Кристофер Прист.

Престиж

Посвящается Элизабет и Саймону

Автор выражает признательность Литературному фонду за оказанную помощь.

Благодарю также Джона Уэйда, Дэвида Лэнгфорда, Ли Кеннеди… и участников интернет-форума alt.magic.

Часть первая.

Эндрю Уэстли

Глава 1

Все началось в поезде, следовавшем на север Англии, но вскоре мне стало ясно, что в действительности эта история тянется уже более ста лет.

Между тем в дороге мои мысли были заняты другим: я ехал в командировку, чтобы проверить полученное редакцией письмо о происшествии в какой-то религиозной секте. У меня на коленях лежала объемистая бандероль, доставленная с утренней почтой, но еще не распечатанная; когда пару дней назад отец позвонил, прежде чем отослать пакет, мне было не до того. Над ухом яростно хлопала дверь спальни: Зельда решила со мной расстаться и собирала вещи. «Хорошо, отец, – сказал я, глядя, как она проносится мимо с коробкой моих компакт-дисков. – Отправь по почте, я взгляну».

Купив у разносчика бутерброд и растворимый кофе в пластиковой чашке, я прочел утренний выпуск «Кроникл» и только после этого вскрыл присланную бандероль. В пакете оказалась внушительная книга в мягкой обложке, между страниц которой лежала записка, и отдельно – сложенный пополам использованный конверт. В записке было сказано:

«Дорогой Энди, вот книга, о которой я говорил. Похоже, ее прислала именно та женщина, что мне звонила. Она выспрашивала, как тебя найти. Посылаю также конверт, в котором доставили книгу. Штемпель нечеткий, но разобрать можно. Мама ждет не дождется, когда ты к нам заедешь. Может, в ближайшие выходные?

С любовью,

папа»

Я не сразу вспомнил подробности нашего телефонного разговора. Отец тогда сказал, что на мое имя пришел какой-то пакет, а затем предположил, что отправительницей движут родственные чувства, поскольку она завела речь о моей прежней семье. Жаль, что я невнимательно его слушал.

Так или иначе, книга все-таки попала ко мне. Она называлась «Тайны сценической магии», и написал ее некто Альфред Борден. Судя по всему, в ней содержались описания различных манипуляций, карточных фокусов, трюков с шелковыми платками и так далее. Единственное показалось мне любопытным: недавно вышедшая книга выглядела как факсимильное воспроизведение старинного издания, что подтверждали очертания шрифта, иллюстрации и колонтитулы, вкупе с тяжеловесным стилем.

Я так и не понял, что именно должно было меня заинтересовать в этой книге, разве что имя автора – Борден; под этой фамилией я появился на свет, но в раннем детстве меня усыновила другая семья, и с тех пор я ношу фамилию приемных родителей. Теперь меня зовут Эндрю Уэстли – это мое официальное имя. Хотя из моего усыновления никто не делал тайны, я всегда считал Дункана и Джиллиан Уэстли своими настоящими родителями, относился к ним с любовью и вел себя как их сын. В наших отношениях и по сей день ничего не изменилось. К своим биологическим родителям я не питаю ровным счетом никаких чувств. Мне безразлично, что это были за люди и почему они от меня отказались; даже став взрослым, я не испытываю ни малейшего желания наводить о них справки. Что было, то прошло; они для меня ничего не значат.

Правда, с моим прошлым связан один вопрос, который грозит превратиться в навязчивую идею.

Я уверен – точнее говоря, почти уверен, – что у меня был брат-близнец, с которым нас разлучили при усыновлении. Не могу представить, какие на то были причины и куда судьба могла занести моего брата, но меня не покидает уверенность, что его усыновили одновременно со мной. Мысль о его существовании зародилась у меня лет в двенадцать-тринадцать. Как-то мне попалась книжка – кстати, приключенческая, – в которой говорилось, что близнецов нередко соединяет необъяснимая и явно мистическая связь. Даже если такие близнецы живут за сотни миль друг от друга или в разных странах, они разделяют ощущения боли, удивления, счастья, подавленности. Когда я это прочел, меня словно озарило.

Сколько я себя помню, меня не покидает смутное чувство, будто моя жизнь принадлежит не только мне. В детстве я не придавал этому особого значения и считал, в силу ограниченности своего житейского опыта, что так бывает у всех. Позднее, убедившись, что никому из моих приятелей такое не свойственно, я стал мучиться этой загадкой. Но книжка облегчила мое существование: казалось, все встало на свои места. Где-то у меня есть брат-близнец.

Наше с ним чувство единения определить довольно трудно – вроде бы ты кому-то небезразличен, даже ощущаешь на себе чей-то взгляд, – но иногда оно становится более отчетливым. В общем и целом, это некий постоянный фон, сквозь который лишь изредка проникают вполне различимые «послания», внятные и точные, хотя и не облеченные в словесную форму.

Время от времени – например, когда случается выпить лишнего, – я осознаю, как во мне зреет беспокойство моего брата, страх, что со мной случится какая-нибудь неприятность. Однажды я допоздна задержался в гостях и уже собирался сесть за руль, чтобы ехать домой, но тут меня обожгла вспышка тревоги, настолько сильная, что хмель как рукой сняло! Когда я попытался рассказать об этом приятелям, оказавшимся рядом, они только посмеялись. Тем не менее в ту ночь я ехал домой необъяснимо трезвым.

В свою очередь, и мне доводилось тревожиться и переживать за брата-близнеца, а то и улавливать надвигающуюся опасность, и я «посылал» ему ободрение, сочувствие, уверенность. Я использую этот парапсихологический механизм, совершенно его не понимая. Насколько мне известно, он еще не получил удовлетворительного объяснения, хотя такие случаи не единичны и достоверно зафиксированы.

Однако мой случай представляется особенно загадочным.

Ни разу в жизни мне не удавалось напасть на след родного брата: если верить документам, у меня вообще не было братьев – что уж говорить о близнецах. Попав к приемным родителям в возрасте трех лет, я все же сохранил отрывочные воспоминания о прежней жизни – но не могу припомнить, чтобы у меня был брат. Отец с матерью ничего не знают; они говорят, что при усыновлении даже и речи не заходило ни о каких братьях.

У приемного ребенка есть определенные права. Главное из них – защита от биологических родителей: им запрещены любые официальные контакты с сыном или дочерью. Другое положение гласит, что по достижении совершеннолетия человек может ознакомиться с некоторыми обстоятельствами своего усыновления. К примеру, он вправе узнать имена своих биологических родителей, а также местонахождение суда, где было вынесено решение об усыновлении и сделаны соответствующие записи; ему не возбраняется их изучить.

Всеми этими правами я и воспользовался по достижении восемнадцати лет. Мне не терпелось отыскать сведения о брате. Из агентства по усыновлению меня направили в суд графства Илинг, где хранились документы, и я узнал, что в приемную семью меня отдавал отец, которого звали Клайв Александр Борден. Моя мать, Диана Рут Борден (в девичестве Эллингтон) умерла вскоре после моего рождения. Сперва я подумал, что из-за этого от меня и отказались, но выходило, что между ее кончиной и моим усыновлением прошло более двух лет и в течение этого срока отец растил меня в одиночку. При рождении мне было дано имя Николас Джулиус Борден. В документах ни слова не говорилось о другом ребенке – усыновленном или каком-то еще.

Впоследствии я ознакомился с актами регистрации рождений в архиве лондонской больницы Св. Екатерины, но в них утверждалось, что у четы Борденов других детей не было.

Однако, несмотря ни на что, моя духовная связь с братом-близнецом не прервалась и существует по сей день.

Книга, выпущенная американским издательством «Доувер пабликейшнз», была оформлена броско и со знанием дела. На мягкой глянцевой обложке красовался фокусник в смокинге, выразительно протягивающий руки к деревянному ящику, из которого, сверкая ослепительной улыбкой, выходила юная девушка; ее сценический костюм по тем временам считался, надо думать, весьма откровенным. Строчкой ниже имени автора было написано: «Под общей редакцией и с комментариями лорда Колдердейла». По нижнему краю обложки шла четкая, выразительная надпись крупными белыми буквами: «Знаменитое собрание секретов, защищенных клятвой». Текст на задней стороне обложки был гораздо содержательнее:

Эта книга, первоначально опубликованная в Лондоне в 1905 г. чрезвычайно малым тиражом, распространялась исключительно среди профессиональных фокусников, которые соглашались принести клятву о неразглашении ее содержания. Экземпляры первого издания, ставшие библиографической редкостью, сегодня практически недоступны широкому читателю.

Текст данной книги, впервые выходящей массовым тиражом, воспроизводится без сокращений и сопровождается всеми оригинальными иллюстрациями. Книга снабжена комментарием и примечаниями графа Колдердейла, известного в свое время знатока сценической магии.

Автор книги, Альфред Борден, прославился как изобретатель легендарного трюка «Новая транспортация человека». Он выступал под псевдонимом Le Professeur de la Magie [[1]] и был ведущим иллюзионистом начала XX века. На заре своей сценической карьеры Борден снискал похвалу Джона Генри Андерсона и благосклонность Невила Маскелайна; его современниками были Гудини, Дэвид Девант, Чун Лин-Су и Бюатье де Кольта. Он жил в Лондоне, но часто гастролировал в Соединенных Штатах и Европе.

В строгом смысле слова его книгу нельзя считать учебным пособием, однако содержащиеся в ней обширные сведения о приемах сценических фокусов привлекут как любителей, так и профессионалов – всех, кому интересен опыт выдающегося мастера иллюзионного жанра.

Забавно, что среди моих предков оказался иллюзионист, только мне от этого было ни жарко, ни холодно. Фокусы, в особенности карточные, да и многие другие, навевают на меня тоску. По телевидению нередко показывают грандиозные шоу, но меня никогда не тянуло узнать, как достигаются все эти эффекты. Помню, кто-то при мне высказал такую мысль: чем ревностнее охраняет фокусник свои секреты, тем тривиальнее оказывается их сущность.

В книгу Альфреда Бордена входила пространная глава о карточных фокусах; в другой главе, такой же затянутой, говорилось о фокусах с папиросами и монетами. Все это сопровождалось инструкциями и пояснительными схемами. Последняя глава посвящалась сценическим трюкам; на многочисленных рисунках были изображены кабинеты с потайными отсеками, ящики с двойным дном, столы с подъемным механизмом, спрятанным за кулисами, и прочий реквизит. Я бегло пролистал несколько десятков страниц.

В первой половине книги иллюстраций не было вообще: там излагались подробности жизни автора и общие сведения о жанре иллюзии. Эта часть начиналась так:

Начато в 1901 году.

Мое имя – мое настоящее имя – Альфред Борден. История моей жизни – это история тайн, на которых зиждется моя жизнь. На этих страницах они будут описаны в первый и последний раз; другой рукописи не существует.

Я появился на свет восьмого дня мая месяца 1856 года в приморском городе Гастингсе, рос крепышом и непоседой. Отец мой был известным на всю округу бондарем и колесных дел мастером. Наш дом…

На мгновение я вообразил, как автор этой книги садится писать мемуары. Почему-то мне виделся темноволосый неулыбчивый бородач, который, слегка ссутулившись и нацепив на нос узкие очки, зажигает у локтя яркую настольную лампу. Все домашние удаляются в благоговейном молчании, чтобы хозяин мог без помех взяться за перо. Скорее всего, эта картина не имела ничего общего с действительностью, но перечеркнуть наши стереотипные представления о предках довольно трудно.

Потом я задумался о степени нашего родства. Если я прямой потомок Альфреда Бордена, то он, вероятно, приходился мне прадедом, а то и прапрадедом. Учитывая, что он родился в 1856 году, во время написания этой книги ему было лет сорок пять; стало быть, моему отцу он едва ли приходился отцом – вероятно, их разделяло не одно поколение.

Предисловие было написано практически в том же духе, что и авторский текст; оно изобиловало длинными экскурсами в историю создания книги. Как выяснилось, в основе повествования лежали дневниковые записи Бордена, не предназначавшиеся для публикации. Колдердейл существенно расширил эти заметки, добавил разъяснения непонятных мест и ввел описания большинства трюков. Дополнительных сведений о жизни Бордена в предисловии не оказалось, но я рассчитывал найти их в тексте книги.

Впрочем, вряд ли из этого опуса можно было почерпнуть сведения о моем брате. А никто другой из кровных родственников меня не интересовал.

Эти размышления очень скоро были прерваны писком моего мобильного телефона. Я ответил почти мгновенно, чтобы не раздражать других пассажиров. Звонила Соня, секретарша моего редактора. Не иначе как сам Лен Уикем и велел ей набрать номер – удостовериться, что я уже в дороге.

– Энди, с машиной планы поменялись, – проворковала Соня. – Тормоза отказали. Эрик Ламберт отогнал ее в автосервис.

Она продиктовала мне адрес станции техобслуживания. Понадеявшись на этот рыдван – видавший виды «форд», вечно требующий ремонта, – я не поехал в Шеффилд на своем собственном автомобиле. Лен ни за что не утвердил бы мои расходы при наличии служебной машины.

– Больше дядюшка ничего не хочет мне передать?

– Например?

– Отбоя тревоги не было?

– Нет.

– А что говорят правоохранительные органы?

– Пришел факс из тюрьмы штата Калифорния. Франклин как сидел, так и сидит.

– Ясно.

Мы закончили разговор. Я тут же набрал номер родителей и поговорил с отцом. Сказал, что направляюсь в Шеффилд, оттуда поеду в Скалистый край и могу, если они не против (конечно же, они не против), завернуть к ним переночевать. Отец обрадовался. Они с Джиллиан по-прежнему обитали в Уилмслоу, в графстве Чешир, а я теперь работал в Лондоне и выбирался к ним довольно редко.

Я сказал, что получил переправленную им бандероль.

– Как по-твоему, зачем тебе прислали эту книжку? – спросил отец.

– Понятия не имею.

– Читать-то ее собираешься?

– Чтиво, откровенно говоря, не в моем вкусе. Ну, полистаю как-нибудь на досуге.

– Мне бросилась в глаза фамилия автора: Борден.

– Мне тоже. Та женщина что-нибудь об этом говорила?

– Вроде бы нет.

Когда мы распрощались, я положил книгу поверх кейса, лежавшего у меня на коленях, и стал разглядывать проплывающую за окном местность. Небо заволокло свинцовыми тучами, по стеклу барабанил дождь. Мне требовалось сосредоточиться на деле, из-за которого я и отправился в эту командировку. В газете «Кроникл» я числился литературным сотрудником отдела новостей, но такое громкое название должности ровным счетом ничего не значило. Дело в том, что мой отец тоже был журналистом и в свое время состоял в штате манчестерской «Ивнинг пост», принадлежавшей тому же конгломерату, что и «Кроникл». Он гордился, что его сына взяли на работу в Лондоне, хотя, как я подозреваю, здесь не обошлось без его личных связей. Не могу сказать, что у меня бойкое перо, да и за время стажировки я никак себя не проявил. Меня давно гнетет мысль о том, что в один прекрасный день придется объяснять отцу, почему я оставил престижное, по его понятиям, место в редакции одной из крупнейших британских газет.

Но пока я тяну свою лямку. Нынешняя поездка стала, можно сказать, следствием материала, написанного мною пару месяцев назад – о группе энтузиастов-уфологов. С тех пор редактор Лен Уикем, под началом которого я работаю, поручает мне освещать шабаши ведьм, случаи левитации, самовозгорания, возникновения выдавленных кругов среди посевов и прочие паранормальные явления. При ближайшем рассмотрении, как я убедился, такие эпизоды не стоят выеденного яйца, и мои материалы в большинстве своем так и не попадали на газетную полосу. Тем не менее Уикем раз за разом отправляет меня в командировки для выяснения подобных обстоятельств.

Впрочем, на этот раз дело обстояло не совсем так, как обычно. Уикем с тайным злорадством сообщил, что ему звонили представители секты, которые спрашивали, собирается ли «Кроникл» освещать недавнее происшествие, а услышав положительный ответ, настояли, чтобы это задание было поручено мне и только мне. Они читали мои предыдущие материалы и нашли, что в них присутствует необходимая доля здорового скептицизма, а это давало им повод надеяться на объективное изложение фактов. Несмотря на это – или вследствие этого, – история на поверку грозила обернуться очередной пустышкой.

Итак, в большом загородном особняке где-то в Дербишире обосновалась калифорнийская секта, называющая себя «Церковь ликования во имя Христа Иисуса». С неделю назад одна из прихожанок умерла естественной смертью, что засвидетельствовали лечащий врач и дочка покойной. Перед самой ее кончиной, когда она лежала без движения, в комнате появился неизвестный. Он встал у кровати и начал делать успокоительные пассы. Как только больная отошла в мир иной, незнакомец исчез, не сказав ни слова. Больше его не видели. Однако дочь покойницы и еще двое прихожан, которые зашли в комнату, когда он стоял у постели, опознали в нем основателя секты, священника по имени Патрик Франклин. Ему удалось привлечь в секту немало людей, поскольку он якобы обладал способностью к билокации, то есть мог находиться сразу в двух местах.

Происшествие заслуживало внимания по двум причинам. Во-первых, это был единственный случай, когда билокацию Франклина подтвердили лица, не входящие в его секту, причем среди этих свидетелей оказалась весьма образованная дама, известная в округе. Во-вторых, местонахождение Франклина в тот знаменательный день можно было установить с полной достоверностью: он отбывал срок в тюрьме штата Калифорния и, как только что сообщила мне на трубку Соня, не покидал пределов своей камеры.

Глава 2

Секта обосновалась на границе Скалистого края, в деревне Колдлоу, которая некогда процветала благодаря добыче сланца, а теперь жила только за счет экскурсантов. В центре деревни находились местные достопримечательности – старинная лавка, взятая под охрану государства, клуб конного туризма, несколько сувенирных магазинчиков и гостиница. Моросящий осенний дождь не позволил мне разглядеть горные хребты, обступившие долину.

Я задержался в деревне, чтобы выпить чашку чаю и, если повезет, разузнать у кого-нибудь из местных жителей про «Церковь ликования», но в кафе не было ни души, а буфетчица, как оказалось, приезжала сюда на работу из Честерфилда.

Пока я сидел за столиком и раздумывал, не заказать ли чего-нибудь посытнее, мой брат неожиданно установил со мной контакт. Я ощутил это столь явственно, столь отчетливо, что даже обернулся, словно на чей-то зов. Потом, опустив голову и прикрыв глаза, стал прислушиваться.

Ни слова. Ни знака. Не на что ответить, нечего записать или хотя бы облечь в слова. Только какое-то предчувствие, восторг, радостное волнение, прилив сил.

Я попытался спросить: что это значит? Почему ты так радуешься моему приезду? К чему меня подталкиваешь? Не связано ли это с общиной сектантов?

Прекрасно зная, что такие контакты не перерастают в диалог и вопросы всегда остаются без ответа, я все же решил подождать, не придет ли от него еще какой-нибудь сигнал. Всеми мыслями я устремился к нему, предполагая, что он хочет вызвать меня на связь и что-то услышать, – но в этом смысле попытка не удалась.

Видимо, у меня на лице отразилось смятение, потому что буфетчица уставилась на меня с нескрываемым любопытством. Мне ничего не оставалось, как торопливо допить чай, с вежливой улыбкой отнести чашку с блюдцем на стойку и удалиться. Сев за руль и захлопнув дверцу автомобиля, я получил еще одно сообщение от брата. Оно ничем не отличалось от первого – настойчивый зов: приезжай, будь со мной. Как и прежде, выразить это словами я не мог.

Чтобы попасть к «Церкви ликования», нужно было свернуть с главной дороги и ехать в гору. Путь преграждали кованые чугунные ворота; по одну сторону от них виднелась сторожевая будка, а по другую – калитка с надписью «Вход воспрещен». Между двумя входами было достаточно места, чтобы припарковать машину. Я подошел к сторожке, остановился у крыльца и увидел вполне современную кнопку звонка, а под ней объявление, напечатанное на лазерном принтере:

Церковь ликования

во имя Христа Иисуса

Добро пожаловать

Прием по предварительной записи

Запись по телефону: Колдлоу 393960

Торговых представителей и др.

просим давать 2 звонка

Иисус вас любит

Я дважды нажал на кнопку, но ничего не услышал.

На полуоткрытом стенде стояли какие-то брошюры, а под ними – запертый металлический ящичек с прорезью для монет, крепко-накрепко привинченный к стене. Взяв одну из брошюр, я опустил в щель пятьдесят пенсов, вернулся к машине и, опершись на крыло, приступил к чтению. На первой странице излагалась краткая история секты, сопровождаемая портретом отца Франклина. Остальные три страницы занимали библейские цитаты.

Когда я в очередной раз бросил взгляд на ворота, их створки бесшумно ползли в стороны, подчиняясь дистанционному управлению; сев за руль, я повел машину по крутой гравиевой дорожке, которая опоясывала холм с округлым, слегка выпуклым газоном на склоне. Редко посаженные декоративные деревья и кустарники уныло опустили ветви в туманной завесе дождя. С нижней стороны дорожки темнели густые купы рододендронов. Посмотрев в зеркало заднего вида, я успел заметить, что ворота уже закрылись. Вскоре показалось главное здание – огромная несуразная постройка в несколько этажей с черной шиферной кровлей и массивными стенами из угрюмо-темного кирпича и камня. В узких, вытянутых окнах смутно отражалось свинцовое небо. Меня пробрал зловещий холод, но, достигнув стоянки, устроенной в конце подъездного пути, я нутром ощутил присутствие брата: он настаивал, чтобы я двигался дальше.

По стрелке-указателю «Вход для посетителей» я ступил на фунтовую дорожку и двинулся вдоль здания, где мне пришлось уворачиваться от капель, падающих с веток дикого винограда, густо увившего главный фасад. Толкнув какую-то дверь, я вошел в узкий, пропахший пылью и старой древесиной коридор, сразу напомнивший мне о школе, где я учился. В этом здании витал тот же дух казенного учреждения, но, в отличие от школы, здесь царила полная тишина.

У таблички «Приемная» я остановился и постучал. Не получив ответа, просунул голову в дверь комнаты, но там никого не оказалось. Мое внимание привлекли два допотопных металлических стола, на одном из которых робко примостился компьютер.

Заслышав шаги, я ретировался в коридор и вскоре увидел на верхней площадке лестницы сухопарую даму средних лет, которая несла под мышкой несколько канцелярских папок. Ее каблуки стучали по голым деревянным ступеням. При виде меня она изобразила удивление.

– Я ищу миссис Холлоуэй, – сказал я. – Наверно, это вы и есть?

– Да, это я. Чем обязана?

Вопреки ожиданиям, я не услышал в ее речи американского акцента.

– Разрешите представиться: Эндрю Уэстли, газета «Кроникл». – Мое журналистское удостоверение не вызвало ни малейшего интереса. – Не могли бы вы ответить на несколько вопросов касательно отца Франклина?

– Отец Франклин сейчас в Калифорнии.

– Я понимаю, но на прошлой неделе произошел случай…

– Какой именно? – перебила миссис Холлоуэй.

– Насколько я понимаю, отца Франклина видели здесь.

Загораживая спиной дверь в свой кабинет, она медленно покачала головой.

– Полагаю, это какая-то ошибка, мистер Уэстли.

– А вы сами видели отца Франклина, когда он тут появился? – спросил я.

– Нет, не видела. Потому что его здесь не было. – Она явно хотела от меня избавиться, чего я никак не ожидал. – Вы обращались в нашу пресс-службу?

– Это здесь же?

– Это в Лондоне – там наш офис. По поводу интервью – пожалуйста, в пресс-службу.

– Но мне сказали явиться прямо сюда.

– Кто именно? Наш пресс-секретарь?

– Нет… Насколько я понимаю, просьба поступила в редакцию «Кроникл» после явления отца Франклина. Значит, вы отрицаете этот факт?

– Отрицаю ли я факт обращения в вашу газету? Никакой просьбы от нас не поступало. Если же вас интересует явление отца Франклина, этот факт я также отрицаю.

Мы в упор смотрели друг на друга. Я испытывал двойственное чувство: злость на нее и досаду на себя. Когда у меня что-то не получается, я виню в этом только себя самого – за неопытность и робость. Ни один из наших журналистов, наверно, не спасовал бы перед конторской крысой вроде миссис Холлоуэй.

– Нельзя ли позвать кого-нибудь из начальства? – сделал я очередную попытку.

– Главный администратор здесь я. Все остальные – преподавательский состав.

Теряя последнюю надежду, я спросил:

– Неужели мое имя вам ничего не говорит?

– Почему оно должно мне что-то говорить?

– Да потому, что оно фигурирует в обращении в редакцию.

– Возможно, обращение направили из пресс-службы; мы к этому отношения не имели.

– Одну минутку, – сказал я.

Материалы, накануне полученные мною от Уикема, остались в машине. Когда я вернулся, неся их с собой, миссис Холлоуэй стояла у лестницы в той же позе, только успела избавиться от канцелярских папок.

Подойдя к ней, я развернул листок с сообщением, которое Уикем получил по факсу. В нем говорилось:

Мистеру Уикему,

редактору отдела новостей газеты «Кроникл».

В ответ на ваш запрос сообщаем следующее. «Церковь ликования во имя Христа Иисуса». Деревня Колдлоу, графство Дербишир. Полмили к северу от дер. Колдлоу по шоссе А-623. Место для стоянки автотранспорта – у главных ворот или на территории. Администратор, миссис Холлоуэй, сообщит необходимые сведения вашему сотруднику Эндрю Уэстли.

К. Энджер

– К нам это не имеет никакого отношения, – процедила миссис Холлоуэй. – Так что извините.

– А кто это – «К. Энджер»? – спросил я. – Мужчина? Женщина?

– Она занимает восточный флигель, но никак не связана с Церковью. Благодарю за посещение.

Ее пальцы легли на мой локоть и вежливо направили меня к выходу. Она объяснила, что в конце грунтовой дорожки, огибающей здание, будет калитка, а за ней – вход в восточное крыло.

– Извините за недоразумение, – произнес я. – Не понимаю, как такое могло случиться.

– Если вам понадобится дополнительная информация о Церкви, советую обращаться в нашу пресс-службу. Она для того и существует.

– Разумеется. – Дождь усилился, а я был без плаща. – Позвольте задать вам самый последний вопрос. Сейчас в доме есть кто-нибудь, кроме вас?

– Да, у нас все в сборе. На этой неделе здесь обучаются более двухсот человек.

– А кажется, будто здание пустует.

– Мы ликуем молча. При свете дня только мне одной дозволено разговаривать. Всего наилучшего.

Она скользнула через порог и плотно закрыла дверь.

Когда стало ясно, что сенсация, за которой меня командировали, не состоится, я решил сообщить об этом редактору. Остановившись под мокрыми плетями дикого винограда и наблюдая, как ветер гонит по долине непроглядную пелену дождя, я с тягостным чувством набрал прямой номер Лена Уикема. Он ответил не сразу. Я рассказал ему о неувязке.

– А того, кто нам писал, ты нашел? – спросил Лен. – Некоего Энджера?

– Как раз стою под дверью, – ответил я и объяснил, какой тут расклад. – Здесь, похоже, ловить нечего. Думаю, это просто склока между соседями. Сам понимаешь: то одно им не так, то другое. – Вот только на шум не жалуются, добавил я про себя.

Повисла тяжелая пауза.

Наконец Лен Уикем сказал:

– Сходи к этой Энджер и, если что-нибудь откопаешь, перезвони. А если нет – сразу возвращайся, и чтобы вечером был в Лондоне.

– Но сегодня пятница, – возразил я. – Я собирался проведать родителей.

В ответ Уикем бросил трубку.

Глава 3

У главного входа во флигель меня встретила женщина преклонных лет, к которой я обратился «миссис Энджер»; она только спросила мое имя, внимательно изучила редакционное удостоверение, провела меня в ближайшую комнату. В этих апартаментах, обставленных просто, но привлекательно – индийские ковры, старомодные стулья и полированный стол, – я почувствовал себя как бродяга: мой костюм изрядно помялся в дороге, а потом еще и промок. Минут через пять женщина вернулась и произнесла фразу, от которой я похолодел:

– Леди [[2]] Кэтрин готова вас принять.

Последовав за ней на второй этаж, я оказался в просторной, уютной гостиной с видом на долину и островерхие скалы, которые сейчас едва угадывались за пеленой дождя.

У камина, где полыхали и дымились поленья, стояла, протягивая мне руку, молодая женщина. Известие о том, что хозяйка дома принадлежит к аристократическому роду, застало меня врасплох, но она держалась без тени высокомерия. Меня приятно поразила ее внешность: высокий рост, широкие скулы, волевой подбородок. Темные волосы, уложенные с таким расчетом, чтобы смягчить резковатые черты лица. Широко раскрытые глаза. Выражение нервической сосредоточенности – словно она беспокоилась, как бы я не сказал или не подумал чего-нибудь неподобающего.

Ее приветствие прозвучало суховато, но стоило прислуге оставить нас одних, как манеры хозяйки переменилась. Она представилась мне как Кейт Энджер, а не леди Кэтрин, и попросила обходиться без титула, о котором, по ее словам, вспоминала редко. Ей хотелось удостовериться, что меня в самом деле зовут Эндрю Уэстли. Я это подтвердил.

– Наверно, вы побывали в главном здании?

– В «Церкви ликования»? Дальше двери меня не пустили.

– Боюсь, это моя вина. Я предупредила о вашем возможном приезде, но миссис Холлоуэй не выказала особой радости.

– Значит, это вы прислали письмо в нашу газету?

– Мне нужно было с вами встретиться.

– Я так и понял. Но откуда вам обо мне известно?

– Непременно расскажу. Только я еще не обедала. А вы?

Я признался, что сделал остановку в деревне, но вообще-то с утра ничего не ел. Мы спустились на первый этаж, где хлопотала экономка – леди Кэтрин называла ее миссис Мэйкин; она готовила незамысловатый ленч – ломтики холодного мяса, сыр и салат. Когда мы сели за стол, я спросил Кейт Энджер, зачем ей понадобилось вызывать меня из Лондона в такую даль, да еще под надуманным предлогом.

– По-моему, предлог не надуманный, – ответила она.

– Мне нужно за сегодняшний вечер подготовить репортаж.

– Ну, это будет затруднительно. Вы едите мясо, мистер Уэстли?

Она передала мне тарелку с ломтиками говядины. За едой мы поддерживали вежливую беседу, Кейт задавала вопросы о газете, о моей карьере, о том, где я живу, и так далее. Меня все еще немного отпугивал ее титул, он создавал между нами невидимую преграду, но чем дальше, тем непринужденнее становилось наше общение. В ее поведении сквозила настороженность, почти нервозность, и, слушая меня, она то и дело отводила глаза и оглядывалась. Я решил, что это не признак отсутствия интереса, а просто свойство ее натуры. У нее, например, дрожали руки, когда она брала что-нибудь со стола. Выждав немного для приличия, я попросил ее рассказать о себе, и она поведала, что этот дом принадлежит их роду более трех столетий. Почти вся долина входит в состав поместья, а земля сдается в аренду фермерам. Ее отец носит графский титул, но обосновался за пределами Англии. Мать умерла, из близкой родни осталась только старшая сестра, которая с мужем и детьми проживает в Бристоле.

Вплоть до Второй мировой войны в доме держали немногочисленную прислугу и сохраняли семейный уклад. Потом министерство обороны реквизировало большую часть комнат и разместило в них региональный штаб транспортного управления Королевских военно-воздушных сил. Тогда-то семья и переместилась в восточный флигель, который так или иначе всегда был самой любимой частью дома. После войны Королевские ВВС отбыли восвояси, и освободившиеся помещения занял Совет графства Дербишир. Что же касается нынешних арендаторов (как называла их Кейт), то они вселились сюда в 1980 году. Поначалу ее родители были обеспокоены соседством американской религиозной секты – о сектантах чего только не говорят, – но семья нуждалась в средствах, да и устроилось все наилучшим образом. Занятия в Церкви проходили без всякого шума, сектанты оказались людьми вежливыми и приятными в общении, так что в последнее время ни Кейт, ни жители деревни не задумывались о том, чего можно ожидать – или опасаться – от новых соседей.

Мы закончили ленч, и миссис Мэйкин подала кофе. Тут я решился:

– Значит, билокация священника, ради которой я сюда приехал, – не более чем выдумка?

– И да, и нет. Служители этого культа не скрывают, что в основе их учения лежат слова духовного лидера. Отец Франклин – стигматик, к тому же считается, что у него есть способность к билокации, но этого не разу не подтвердили сторонние наблюдатели – во всяком случае, в контролируемых условиях.

– И все-таки: это выдумка или нет?

– Даже не знаю. Свидетельницей последнего эпизода стала одна женщина, местный врач, которая зачем-то дала интервью дешевой газетенке, и журналисты раздули целую историю. Я узнала об этом буквально на днях, когда ходила в деревню. Не понимаю, как можно этому верить, ведь глава секты отбывает срок заключения в Америке, верно?

– Но если такой случай действительно имел место, это тем более любопытно.

– Это, скорее, подозрительно. Ну, например, откуда доктору Эллис известно, как выглядит священник? Выходит, она поверила на слово одной из сектанток.

– Но из вашего письма следовало, что это чистая правда.

– Я же сказала: мне важно было встретиться с вами. А то, что он питает страсть к билокации, – грех не воспользоваться таким совпадением.

Она рассмеялась – так обычно смеются, когда ожидают, что собеседник оценит удачную шутку. Я понятия не имел, к чему она клонит.

– Разве нельзя было просто позвонить в редакцию? – спросил я. – Или написать мне лично?

– Почему же нельзя?.. Просто у меня не было уверенности, что вы – тот, кто мне нужен. Для начала требовалось с вами познакомиться.

– Не могу понять, почему вы связали мою персону с каким-то религиозным фанатиком, а тем более – склонным к билокации?

– Так уж совпало. Ну, понимаете, эта полемика о природе магии и прочее. – Она выжидающе смотрела мне в лицо.

– По-моему, вы меня с кем-то перепутали.

– Нет. Вы сын Клайва Бордена. Верно?

Она старалась не отводить взгляда, но ее глаза, словно повинуясь неодолимой силе, опять стрельнули в сторону. Из-за того что она ерзала и уходила от прямых ответов, между нами возникло напряжение – ничем другим, казалось бы, не обусловленное. На столе все еще стояли тарелки с остатками холодных закусок.

– Человек по имени Клайв Борден был моим биологическим отцом, – подтвердил я. – Но в возрасте трех лет меня усыновила другая семья.

– Так. Значит, я была права. Мы с вами уже встречались – давным-давно, в раннем детстве. В то время вас называли Ники.

– Не помню, – бросил я. – Видимо, был слишком мал. Где же мы встречались?

– Здесь, в этом самом доме. Вы действительно ничего не помните?

– Нет.

– Может, у вас от тех времен сохранились какие-нибудь другие воспоминания?

– Только обрывочные. Но этот дом я совершенно не помню. Хотя он способен поразить детское воображение, правда?

– Безусловно. Вы не первый это говорите. Моя сестра – она терпеть не может этот дом – только и ждала случая отсюда уехать. – Отвернувшись, Кейт взяла с подставки небольшой колокольчик и дважды позвонила. – На десерт люблю что-нибудь согревающее. Составите мне компанию?

– С удовольствием.

Вскоре на пороге появилась миссис Мэйкин, и леди Кэтрин поднялась из-за стола.

– Мы с мистером Уэстли перейдем в гостиную, миссис Мэйкин.

Шагая по широким ступеням, я испытал внезапное желание сбежать, унести ноги из этого дома. Его хозяйка знала обо мне больше, чем я сам, причем именно о том времени, которое я вовсе не жаждал восстанавливать в памяти. По-видимому, настал тот день, когда мне суждено было вновь превратиться в Бордена, хочу я этого или нет. Сначала его книга, а теперь и это. Все было как-то взаимосвязано, но интриги, которые плела Кейт, меня не касались. Какое мне дело до человека, который меня бросил, и до всей его родни?

Мы вернулись в ту комнату, где я впервые увидел Кейт, и она решительно закрыла за нами дверь. Можно было подумать, она угадала мое желание уехать и хотела удержать меня как можно дольше. На низком столике между креслами и длинным канапе красовался серебряный поднос, а на нем – несколько бутылок, стаканы и ведерко со льдом. Один стакан был наполнен какой-то янтарной смесью – не иначе как ее приготовила миссис Мэйкин. Кейт жестом пригласила меня садиться и спросила:

– Что вы будете пить?

По правде говоря, я бы предпочел пиво, но на подносе стояли только крепкие напитки.

– То же, что и вы, – ответил я.

– Это американское виски с содовой. Не возражаете?

Я не возражал, и она у меня на глазах смешала такую же порцию.

Потом Кейт устроилась на диване-канапе, поджав под себя ноги, и разом опрокинула в себя полстакана.

– Сколько у вас есть времени? – спросила она.

– Наверно, как раз успею допить виски.

– Мне нужно с вами побеседовать. И задать множество вопросов.

– С чем это связано?

– С событиями нашего детства.

– Боюсь, от меня будет мало толку, – сказал я. Теперь она почти успокоилась, и я смог оценить ее внешность более объективно: не лишенная привлекательности женщина, примерно моего возраста. Судя по всему, она знала толк в спиртных напитках и пить умела. Уже одно это примиряло меня с действительностью – по выходным я и сам частенько выпивал с приятелями. Однако под ее взглядом мне по-прежнему было не по себе: она то сверлила меня глазами, то косилась в сторону, и от этого создавалось впечатление, будто у меня за спиной, вне поля зрения, расхаживает кто-то неведомый.

– Короткий ответ на простой вопрос может сберечь уйму времени, – изрекла она.

– Согласен.

– У вас есть брат-близнец? Или когда-то был, но умер в раннем детстве?

От неожиданности я вздрогнул и пролил виски на брюки. Пришлось поставить стакан на стол и промокнуть жидкость салфеткой.

– Почему вы спрашиваете? – вырвалось у меня.

– Так есть? Или был?

– Толком не знаю. Думаю, что был, но не могу напасть на его след. В том смысле, что… Короче, я не уверен.

– Пожалуй, такой ответ я и ожидала услышать, – произнесла Кейт. – Хотя надеялась на другой.

– Если речь идет о семействе Борденов, – сказал я, – должен сразу предупредить: мне ничего не известно. Понимаете?

– Понимаю. Но ведь вы – один из них.

– Был одним из них; для меня это имя – пустой звук. – Передо мной вдруг промелькнула история ее семьи, уходящая на три столетия назад непрерывной чередой поколений: общая фамилия, общий дом, общее прошлое. А моя собственная семейная история ведется лишь с трехлетнего возраста. – Мне кажется, вы плохо представляете, что значит быть приемным ребенком. Когда я был совсем крохой, трех лет от роду, отец вышвырнул меня из своей жизни. Но если бы я на этом зациклился, ни на что другое меня бы не хватило. Эту тему я закрыл давным-давно, потому что иначе нельзя. Моими родителями стали совершенно другие люди.

– Но ваш брат по-прежнему носит фамилию Борден. При каждом упоминании о брате я чувствовал укол совести, тревоги и любопытства. Похоже, Кейт этим пользовалась, чтобы сокрушить мою линию обороны. Существование брата всегда оставалось моей сокровенной убежденностью, частью меня самого, закрытой для других. Но сейчас передо мною сидела совершенно посторонняя женщина, которая запросто рассуждала о моем брате.

– Почему вас это занимает? – спросил я.

– Когда вы впервые услышали мою фамилию, она не вызвала у вас никаких ассоциаций?

– Нет.

– Вам что-нибудь говорит имя Руперт Энджер?

– Нет.

– А Великий Дантон, фокусник?

– Нет. Если моя прежняя семья и представляет для меня какой-то интерес, то лишь потому, что через нее я, возможно, когда-нибудь сумею разыскать брата.

За разговором Кейт часто прикладывалась к стакану, который вскоре опустел. Она подалась вперед, чтобы смешать очередную порцию, а потом решила добавить виски и мне. Памятуя о том, что ближе к вечеру надо будет садиться за руль, я поспешил отвести руку со стаканом, прежде чем она наполнила его до краев.

– Мне кажется, – проговорила она, – судьба вашего брата связана с событиями столетней давности. Точнее, с Рупертом Энджером, одним из моих предков. Вы утверждаете, что никогда о нем не слышали, и это неудивительно, но в конце прошлого века он прославился под псевдонимом Великий Дантон. В то время все фокусники брали себе звучные сценические имена. Он подвергался злобным нападкам другого иллюзиониста, которого звали Альфред Борден. Это был ваш прадед. Хотите сказать, вам и об этом ничего не известно?

– Только то, что он написал книгу. Полагаю, прислали ее именно вы.

Она кивнула.

– Их непримиримая вражда тянулась долгие годы. Каждый не упускал случая навредить другому, и нередко – прямо на сцене. История этой вражды описана в книге Бордена – разумеется, с его позиций. Вы успели ее прочесть?

– Нет, не успел: бандероль доставили только сегодня утром…

– Я подумала, вам это будет небезразлично.

У меня снова возник тот же вопрос: к чему ворошить прошлое? Бордены остались где-то далеко, мне о них почти ничего не известно. Весь этот разговор представлял интерес для Кейт, но не для меня. Я слушал ее только из вежливости; она и не подозревала, что наткнулась на невидимое сопротивление, на тот защитный механизм, который безотчетно вырабатывает в себе брошенный ребенок. Чтобы освоиться в новой семье, мне пришлось забыть прошлое. Ну сколько можно повторять?

Кейт объявила, что хочет мне кое-что показать, поставила стакан и направилась к письменному столу, стоявшему у стены как раз позади меня. Когда она нагнулась, чтобы выдвинуть нижний ящик, открытый ворот ее платья чуть отстал от шеи; украдкой приглядевшись, я заметил в вырезе белоснежную бретельку и красиво очерченную грудь, поддерживаемую кружевной чашечкой бюстгальтера. Просовывая руку в глубь ящика, она вынуждена была отвернуться, и я разглядел изящную линию спины, все те же бретельки, обозначившиеся под тонкой материей, и струящиеся пряди волос. Она собиралась вовлечь меня во что-то неведомое, а я тем временем беззастенчиво оценивал ее достоинства, лениво прикидывая, какова она в постели. Захотелось потискать титул – так бы выразились доморощенные остряки у нас в редакции. Как бы то ни было, моя собственная жизнь рисовалась мне интереснее и сложнее, чем замшелые истории про каких-то фокусников. Кейт поинтересовалась, в каком районе Лондона я живу, но не спросила с кем, поэтому я ни словом не обмолвился про Зельду. Восхитительная и возмутительная Зельда: стрижка ежиком, серьга в ноздре, сапоги с заклепками и сказочная фигура. Три дня назад она объявила, что ей нужны свободные отношения, и ушла в половине двенадцатого ночи, прихватив изрядную долю моих книг и почти все музыкальные компакт-диски. С тех пор она как в воду канула, и я уже начал беспокоиться, хотя она выкидывала такие номера и прежде. Я бы с удовольствием побеседовал о Зельде с этой аристократкой – не потому, что меня интересовало ее мнение, а потому, что Зельда – это моя реальность. Не скажете ли, как, по-вашему, можно ее вернуть? Или вот еще что: как бы мне уйти из газеты, не обидев отца? Куда податься, если Зельда и вправду меня бросит, – ведь я обретаюсь в квартире ее родителей? На что я буду жить, оставшись без работы? И если у меня действительно есть брат, где и как его искать?

Каждый из этих вопросов занимал меня куда больше, нежели вражда между прадедами, о которых я слыхом не слыхивал. Правда, один из них написал книгу. Об этом и то интереснее было бы услышать.

– Сто лет до них не дотрагивалась. – Кейт рылась в столе, и голос ее звучал приглушенно. Она вытащила какие-то семейные альбомы, сложила их стопкой на полу и полезла в дальний угол ящика. – Вот, нашла.

Она сжимала в руке кое-как сложенную пачку бумаг разной величины, выцветших и обтрепавшихся. Положив их на канапе рядом с собой, Кейт потянулась за стаканом и только после этого начала перебирать листы.

– Мой прадед отличался патологической аккуратностью, – сообщила она. – Он никогда ничего не выбрасывал; более того, наклеивал ярлычки, составлял списки, для каждой мелочи отводил место в особом шкафу. Когда я была маленькой, родители говорили: «Это дедушкины вещи». К ним никто не прикасался, нам даже не позволяли их рассматривать. Но искушение было слишком велико, и мы с Розали тайком нарушали запрет. Когда она вышла замуж и уехала, я осталась одна и в конце концов решила заняться этим имуществом. Кое-что из реквизита и костюмов удалось продать, причем за хорошую цену. А вот эти афиши я нашла в его бывшем кабинете.

Рассказывая, она перебирала афиши и наконец протянула мне ветхий, пожелтевший лист. Афиша протерлась на сгибах и готова была вот-вот рассыпаться. Она возвещала о представлении в «Театре Императрицы» на Эверингроуд в Сток-Ньюингтоне. Над списком исполнителей было напечатано, что число представлений ограничено, а даваться они будут в дневное и вечернее время с 14-го по 21-е апреля («Следите за объявлениями»). Гвоздем программы был ирландский тенор Деннис О’Канаган («Открой свое сердце Ирландии милой»), чье имя было напечатано красным. Также выступали сестры Макки («Трио прелестных певуний»), Сэмми Ренальдо («Боитесь щекотки, ваше высочество?»), Роберт и Роберта Франк («Декламация»). В середине списка – склонившись ко мне, Кейт указала пальцем – обнаружился Великий Дантон («Величайший в мире иллюзионист»).

– На самом деле до таких высот ему было еще далеко, – объяснила она. – Большую часть жизни он прожил весьма скромно и лишь за несколько лет до смерти узнал настоящую славу. Эта афиша датирована тысяча восемьсот восемьдесят первым годом, когда он только-только начал пользоваться известностью.

– А это что за пометки? – спросил я, разглядывая аккуратно выведенную чернилами колонку цифр на полях афиши. Такие же колонки виднелись на обороте.

– Это Учетно-маниакальная Система Великого Дантона, – ответила Кейт. Она переместилась с дивана на ковер и непринужденно устроилась на коленях рядом с моим креслом. Склонившись к афише, которую я держал в руках, она продолжила: – Я еще не полностью в ней разобралась, но первая цифра обозначает ангажемент. Где-то должен быть его гроссбух с полным перечнем всех его гастролей. Ниже записано, сколько у него было выходов, сколько из них дневных и сколько вечерних. Далее следуют порядковые номера фокусов, имевшихся в его репертуаре. Помимо этого, у него в кабинете остался добрый десяток записных книжек с описаниями всех его трюков. Пара таких книжек лежит здесь; можно посмотреть, какие фокусы он показывал в Сток-Ньюингтоне. Но и это еще не все: для большинства фокусов разработаны варианты, и на каждый имеются перекрестные ссылки. А вот здесь проставлено «10 г» – видимо, его гонорар за выступление: десять гиней.

– Это приличная ставка?

– Если за один выход – то просто великолепная. Но подозреваю, что это за неделю, – тогда сумма весьма средняя. Думаю, театрик был скромный.

Я потянулся за остальными афишами – как и сказала Кейт, на каждой имелся замысловатый цифровой код.

– У него и реквизит был помечен ярлычками, – сообщила она. – Ума не приложу, как он находил время общаться с внешним миром, да еще зарабатывать на жизнь! Но, расчищая подвал, я обнаружила, что каждая мелочь пронумерована, занесена в реестр и снабжена отсылками к записным книжкам.

– Может быть, он поручил учет кому-то другому.

– Нет, почерк всюду один.

– В каком году он умер? – спросил я.

– Как ни странно, на этот счет есть некоторые сомнения. В газетах называют тысяча девятьсот третий год, «Тайме» даже поместила некролог, однако в деревне утверждают, что годом позже он еще жил в этом доме. Но что самое удивительное – этот некролог я обнаружила в альбоме с газетными вырезками: наклеенный, пронумерованный и внесенный в реестр, как и все прочие материалы.

– И как вы это объясняете?

– Никак. Альфред Борден упоминает об этом в своей книге. Собственно, оттуда мне и стало об этом известно, а уж потом я попыталась выяснить, что же между ними произошло.

– А еще что-нибудь интересное после него осталось?

Она потянулась за альбомами с вырезками, а я плеснул себе новую порцию американского виски – я такого еще не пробовал, но этот сорт начинал мне нравиться. А еще мне нравилось, что Кейт сидит у моих ног, посматривает на меня снизу вверх и время от времени наклоняется ко мне, а я при этом получаю возможность заглянуть – не исключено, что с ее полного ведома, – в вырез ее платья. В этом была какая-то странность: не вполне отдавая себе отчет в происходящем, я беседовал о всяких фокусниках и встречах в далеком детстве, вместо того чтобы писать репортаж, как того требовал служебный долг, или ехать в гости к родителям, как планировалось.

Впрочем, часть моего сознания, подвластная брату, прониклась спокойствием, какого он мне еще никогда не посылал. Он убеждал меня остаться.

За окном смеркалось, а над Пеннинскими горами по-прежнему лил холодный дождь. Из окна тянуло ледяным сквозняком. Кейт подбросила очередное полено в горящий камин.

Часть вторая.

Альфред Борден

Глава 1

Начато в 1901 году.

Мое имя – мое настоящее имя – Альфред Борден. История моей жизни – это история тайн, на которых зиждется моя жизнь. На этих страницах они будут описаны в первый и последний раз; другой рукописи не существует.

Я появился на свет восьмого дня мая 1856 года в приморском городе Гастингсе, рос крепышом и непоседой. Отец мой был известным на всю округу бондарем и колесных дел мастером. Наш дом номер 105 по Мэнор-Роуд находился в ряду других домов вдоль извилистой улицы, прилепившейся к склону одного из холмов, на которых стоит Гастингс. За домом круто уходил вниз безлюдный склон, где в летние месяцы пасли скотину, а перед окнами тот же самый холм, но уже застроенный домами, вздымался вверх, заслоняя от нас море. Жители этих домов, а также окрестные землевладельцы и промышленники исправно обеспечивали моего отца работой.

Наш дом выделялся шириной и высотой среди всех прочих, потому что его прорезала арка ворот, которые вели на задний двор, к мастерским и сараям. Моя комната, выходящая окном на улицу, располагалась прямо над въездом, отделяемая от него лишь дощатым полом и тонким слоем штукатурки, поэтому в ней круглый год стоял грохот, к которому зимой добавлялся немилосердный холод. В этой комнате я рос и взрослел, становясь из мальчика мужчиной.

Теперь этот мужчина – Le Professeur de la Magie, а я – мастер иллюзий.

Хотя рассказ только-только начался, сейчас придется сделать небольшое отступление, ибо я не намерен сводить эту рукопись к простому жизнеописанию, как принято среди тех, кто берется повествовать о себе. Она, повторюсь, будет рассказывать о тайнах моей жизни. Таинственность – самая суть моего ремесла.

Позвольте для начала представить и пояснить избранный мною способ изложения. Раскрытие собственных тайн может быть истолковано как саморазоблачение, однако необходимо иметь в виду следующее: как иллюзионист, я позволю вам увидеть только то, что сам захочу показать. Но в этом показе будет незримо присутствовать загадка.

Поэтому для начала необходимо уточнить два взаимосвязанных понятия: тайна и восприятие тайны.

Рассмотрим такой пример.

Во время каждого выступления обычно настает момент, когда зрителям кажется, будто фокусник делает паузу. Приблизившись к рампе, он останавливается в сиянии огней лицом к залу. Он говорит (или, если номер без слов, дает понять): «Смотрите, у меня в руках ничего нет». Чтобы все в этом удостоверились, он показывает ладони залу и разводит пальцы, словно подтверждая, что ничего в них не припрятал. Затем он поворачивает ладони тыльной стороной, и все окончательно убеждаются, что его руки пусты. Ну и чтобы развеять последние сомнения, фокусник может слегка потеребить манжеты и поддернуть их на пару дюймов вверх, дабы показать, что и там ничего нет. Затем он выполняет свой трюк, в ходе которого, спустя считанные секунды после того как неопровержимо было доказано, что в руках у него ничего нет, из этих самых рук откуда ни возьмись появляются веер, живой голубь или кролик, букет искусственных цветов, а то и горящая свеча. Парадоксально! Невероятно! Публика в восторге от такого чуда, стены зада сотрясает шквал аплодисментов.

Как такое возможно?

Фокусник и его зрители заключают между собой особое соглашение, которое я называю Конвенцией о мистификации. Ни одна из сторон не формулирует ее открытым текстом; более того, зрители, как правило, даже не подозревают, что стали участниками этой Конвенции, но дело обстоит именно так.

Разумеется, на сцену выходит не чудодей, а просто артист, который играет роль чудодея и хочет, чтобы зрители уверовали, хотя бы ненадолго, в его связь с потусторонними силами. Зрители, в свою очередь, прекрасно знают, что им показывают ненастоящие чудеса, но гонят от себя эту мысль и охотно идут на поводу у фокусника. Чем искуснее артист поддерживает иллюзию чуда, тем выше оценивается его мастерство.

Демонстрация пустых рук и незамедлительное опровержение этой пустоты предписаны Конвенцией о мистификации. Конвенция диктует определенные правила. Например, в повседневном общении было бы нелепо демонстрировать пустые руки, правда? А теперь представьте: фокусник ни с того ни с сего извлекает откуда-то вазу с цветами, не убедив перед этим зрителей в полной невозможности такого действа. Публика даже не поймет, что это был фокус. Оваций не последует.

Эти примеры иллюстрируют выбранный мною способ повествования.

Итак, позвольте перейти к моей Конвенции о мистификации, руководствуясь которой я пишу эти строки. Пусть читатель поймет: перед ним не чудо, а иллюзия чуда.

Первым делом я, образно говоря, предъявляю вам пустые ладони, развожу пальцы и провозглашаю (запомните хорошенько): «Эти записки правдиво изображают меня на сцене и в жизни, точны в деталях и продиктованы честными побуждениями».

Теперь я поворачиваю к вам ладони тыльной стороной и продолжаю: «Многое из того, что здесь написано, подтверждается беспристрастными источниками. О моих выступлениях писали газеты, мое имя внесено в биографические справочники».

Наконец, я поддергиваю манжеты, обнажаю запястья, и спрашиваю: «Подумайте сами, зачем мне говорить неправду, если эти записки предназначены только для меня; ну, может быть, еще для моих близких и для потомков, которых я никогда не увижу?»

В самом деле, зачем?

Но раз уж я показал, что выхожу к вам с пустыми руками, вы должны не просто ожидать обмана – вы должны ожидать, что будете обманываться с полной готовностью!

Таким образом, нигде не погрешив против истины, я уже начал мистификацию, которая составляет всю мою жизнь. Вымысел заключен в каждом слове, начиная с самого первого. Ткань этой истории сплетается из вымысла, который нигде себя не обнаружит.

Я отвлек ваше внимание рассуждениями о правдивости, о беспристрастных источниках и высоких мотивах. Как и при демонстрации пустых рук, я утаил главное, и теперь вы смотрите совсем в другую сторону.

Как известно каждому фокуснику, во время представления кое-кто из зрителей ничего не поймет, иные сочтут, что их одурачили, третьи притворятся, будто знают каждую уловку, зато остальные – счастливое большинство – приготовятся увидеть чудо, получат удовольствие и славно проведут вечер.

Впрочем, всегда найдутся один-два человека, которые запомнят мистификацию и долго будут ломать над ней голову, но ни на шаг не приблизятся к разгадке.

Прежде чем вернуться к событиям своей жизни, расскажу одну историю, которая проливает свет на выбранный мною способ повествования.

В годы моей молодости на эстрадных подмостках царила мода на восточные фокусы. Чаще всего с такими номерами выступали европейцы или американцы, одетые и загримированные под китайцев, но изредка в Европе появлялись и настоящие китайцы. Одним из них – и, полагаю, величайшим из всех – был выходец из Шанхая по имени Цзи Линьхуа, известный под сценическим именем Цзин Линь-Фу.

Мне довелось увидеть его выступление всего один раз; это было несколько лет назад в театре «Адельфи» на Лестер-Сквер. Когда дали занавес, я поспешил к служебному входу и упросил привратника отнести артисту мою визитную карточку. Мне тут же было передано любезное приглашение подняться в гримерную. Иллюзионист не заговаривал о своих трюках, но мне в глаза бросился самый знаменитый предмет его реквизита: на подставке у него за спиной виднелся большой аквариум с золотыми рыбками, который в кульминационный момент программы чудесным образом возникал буквально из воздуха. Мне было предложено осмотреть эту вещь, и я не обнаружил в ней никакого подвоха. В обыкновенной воде, за обыкновенным стеклом плавало с десяток живых декоративных рыбок. Зная технику соответствующего трюка, я попробовал приподнять аквариум – и поразился его тяжести.

Цзин заметил мои потуги, но промолчал. Он не мог знать наверняка, известен ли мне секрет его номера, и не собирался им делиться даже с собратом по профессии. Я же ломал голову, как бы поделикатнее намекнуть, что для меня этот трюк не составляет тайны, но в конце концов счел за лучшее промолчать. Мы провели вместе четверть часа; все это время он не поднимался со стула и только вежливо кивал, пока я рассыпался в похвалах. Перед моим приходом он успел переодеться в темные брюки и полосатую рубашку синих тонов, но еще не снял грим. Когда я собрался уходить, он встал со своего места перед зеркалом, чтобы проводить меня до дверей. При ходьбе Цзин не поднимал головы, его руки безвольно свисали вдоль туловища, а ноги волочились по полу, словно каждый шаг причинял ему нестерпимую боль.

С тех пор прошло много лет, его уже нет в живых, и я вправе предать гласности его заветную тайну, немыслимые масштабы которой волею случая открылись мне в тот вечер.

Пресловутый аквариум в течение всего номера находился на сцене, под рукой у фокусника, готовый к внезапному и загадочному появлению из воздуха. Однако сей предмет был искусно спрятан от глаз публики. Под развевающимся китайским плащом иллюзионист таскал аквариум по сцене, сжимая его коленями, чтобы в нужный момент создать для публики иллюзию чуда. Никому в зале не приходило в голову, как это делается, хотя к разгадке можно было прийти путем несложных логических рассуждений.

Но логика магическим образом вступала в противоречие сама с собой! Плащ был единственным атрибутом, способным укрыть громоздкий аквариум; тем не менее здравый смысл противился такому объяснению. Зрители видели на сцене дряхлого старца, едва передвигающего ноги. Выходя на поклоны, Цзин Линь-Фу опирался на локоть ассистента; со сцены артиста уводили под руки.

При этом истинная картина была совершенно иной. Цзин отличался недюжинной физической силой, что вполне позволяло ему носить по сцене аквариум описанным способом. Передвигаясь с грузом такого внушительного размера и неудобной формы, он волей-неволей начинал шаркать, как старый китайский вельможа. Такая походка ставила под угрозу секрет всего номера, и тогда, желая сохранить профессиональную тайну, артист взял за правило при ходьбе старчески волочить ноги. Этой привычке он не изменял до самой смерти. Ни под каким видом – ни дома, ни на улице, ни днем, ни ночью – он не позволял себе двигаться естественным шагом.

Такова сущность человека, который играет роль волшебника.

Зрители прекрасно знают, что иллюзия репетируется годами, что каждое представление готовится самым тщательным образом, но мало кто сознает, до каких пределов доходит страсть фокусника к мистификации, какое наваждение довлеет над ним всю жизнь, требуя вновь и вновь бросать мнимый вызов законам обыденного.

Жертвой такого наваждения и стал Цзин Линь-Фу; прочитав эту историю, вы, наверно, догадались, что мне самому тоже присуща одержимость. Страсть к мистификации правит моей жизнью, диктует решения, определяет каждый мой шаг. Даже сейчас, при написании этих заметок, она подсказывает, о чем можно поведать, а о чем следует умолчать. Я уподобил свой метод изложения показу якобы пустых ладоней, но, если выразиться точнее, за каждой фразой стоит здоровяк, играющий роль дряхлого старца.

Глава 2

Поскольку отцовская мастерская приносила немалый доход, родители смогли определить меня в академическую гимназию «Пэлем» – попросту говоря, в начальную школу, которую возглавляли две старые девы, барышни Пэлем. Гимназия располагалась у развалин средневековой городской стены на Истборн-стрит, неподалеку от гавани. Под сварливый гвалт чаек, среди неистребимого запаха тухлой рыбы, который витал над пристанью и над всем побережьем, я постигал премудрости грамоты и счета, а также начатки истории, географии и устрашающей французской грамматики. Все полученные знания пригодились мне в дальнейшем, а неравная борьба с французским по иронии судьбы закончилась тем, что я стал выходить на эстрадные подмостки в образе профессора-француза.

Мой путь в школу и обратно лежал через возвышенность Уэст-Хилл, которую успели застроить только в непосредственной близости от нашего дома. Узкие тропы вели меня сквозь душистые заросли тамариска, заполонившие в Гастингсе все открытое пространство. В те времена город переживал эпоху подъема, во множестве строились новые дома и курортные гостиницы. По молодости лет я этого почти не замечал, поскольку школа находилась в старом городе, а курорт начинался за Белой скалой. Этот островерхий утес взорвали – громыхнуло на славу, – чтобы расчистить место для широкого променада вдоль набережной. Невзирая на все эти новшества, жизнь в старинном городке Гастингсе шла своим чередом, как и сотни лет назад.

Я мог бы немало рассказать о своем отце, и хорошего, и дурного, но, чтобы не отступать от своей собственной истории, ограничусь только хорошим. Отца я любил и вдобавок научился у него столярному делу, чем, как ни странно, обеспечил себе имя и состояние. Могу заверить: мой родитель вел трезвый образ жизни, был трудолюбив, честен, сметлив и по-своему великодушен. С работниками обходился по справедливости. Не отличаясь набожностью, он избегал захаживать в церковь, но своих домашних приучал к гражданской добродетели, которая не допускает никакого действия или бездействия во вред ближнему. Он был талантливым краснодеревщиком и умелым тележным мастером. Если у нас дома случались скандалы (а без них не обходилось), то, как я с годами понял, причиной тому был мучивший отца душевный разлад, хотя истоки и подробности такого внутреннего конфликта были мне неведомы. Хотя отец никогда не вымещал на мне свою злость, я его побаивался, даже выйдя из детского возраста, но и любил его всей душой.

Мою матушку звали Бетси Мэй Борден (в девичестве Робертсон), а отца – Джозеф Эндрю Борден. У меня было семеро братьев и сестер, но двое умерли в младенчестве, до моего появления на свет. Я не был ни старшим, ни младшим из детей; мать с отцом меня особо не выделяли. С братьями и сестрами (впрочем, не со всеми) мы кое-как ладили.

В возрасте двенадцати лет меня забрали из школы и пристроили к делу в колесной мастерской. Так началась моя взрослая жизнь, в том смысле, что теперь я проводил больше времени среди взрослых, чем среди сверстников, а главное – мое собственное будущее стало принимать реальные контуры.

Два момента повлияли на меня кардинальным образом.

Во-первых, я просто-напросто научился работе с деревом. Его вид и запах были мне привычны с рождения, но прежде я не догадывался, какие ощущения возникают у человека, который поднимает с земли брус, вонзает в него топор или орудует пилой. Стоило мне всерьез заняться столярным делом, как я проникся уважением к дереву и понял, чего можно достичь с его помощью. Правильно высушенное и умело распиленное дерево обнаруживает свою естественную фактуру; это красивый, долговечный и податливый материал. Дереву придается любая форма; оно сочетается практически с любыми другими материалами. Его можно красить, бейцевать, обесцвечивать, гнуть. Оно необыкновенно и вместе с тем заурядно; любой предмет, изготовленный из дерева, воспринимается как надежный и привычный, а потому не бросается в глаза.

Иными словами, это идеальный материал с точки зрения иллюзиониста.

В мастерской мне, хозяйскому сыну, не давали никаких поблажек. В первый же день меня поставили на самую тяжелую и неблагодарную работу – вместе со вторым подмастерьем отправили на распилку бревен. Мы ежедневно брались за дело в шесть утра и не разгибали спины до восьми вечера; нам полагалось только три кратких перерыва, чтобы утолить голод. Не знаю, какое занятие могло бы натренировать мое тело лучше, чем двенадцатичасовой рабочий день в мастерской; это же ремесло внушило мне опасливое, но благоговейное отношение к древесине. После этого многомесячного посвящения в ремесло меня перевели на менее тяжелую и более ответственную работу: я учился отмерять, обтачивать и шлифовать дерево для колесных спиц и ободов. Теперь я постоянно находился среди тележных и прочих мастеров, что работали на моего отца, и реже виделся с приятелями-подмастерьями.

В один прекрасный день, примерно год спустя после того как меня забрали из школы, в мастерской объявился новый работник по имени Роберт Нунэн; его подрядили восстановить разрушенную ураганом заднюю стену двора, которая давно требовала ремонта. Появление Нунэна и стало вторым обстоятельством, определившим мое будущее.

Погруженный в работу, я не обратил на него никакого внимания, но в час дня, когда наступил перерыв, Нунэн присел вместе со всеми за верстак, служивший нам обеденным столом, достал из-за пазухи колоду карт и предложил любому желающему «угадать дамочку». Старики, подняв его на смех, советовали нам не попадаться на эту удочку, но кое-кто все же решил посмотреть, что будет. Из рук в руки начали переходить скромные суммы денег; у меня-то в карманах гулял ветер, но нашлось двое-трое любопытных, которые были не прочь рискнуть парой монет.

Больше всего меня поразило, сколь непринужденно и ловко Нунэн обращался с картами. Как уверенны и точны были движения! Он все время что-то негромко приговаривал, словно увещевая нас, зрителей, а сам демонстрировал три карты разного достоинства, потом быстрым, но плавным движением опускал их рубашкой кверху на лежавший перед ним ящичек и начинал передвигать их своими длинными пальцами, после чего делал паузу и предлагал нам угадать даму. Мастеровые не отличались особой зоркостью; им намного реже, чем мне, удавалось проследить за перемещением нужной карты (хотя и я ошибался чаще, чем угадывал правильно).

Потом я спросил у Нунэна:

– Как у тебя так ловко получается? Можешь меня научить?

Сперва он отнекивался, повторяя, что это сущая безделица, но от меня не так-то просто было отвязаться.

– Мне нужно понять, как это выходит! – твердил я. – Дама кладется посредине, ты передвигаешь карты всего два раза, и она оказывается совсем не там, где ждешь. В чем тут секрет?

И вот однажды, дождавшись перерыва, он, вместо того чтобы облапошивать мастеровых, позвал меня в пустующий угол тележного сарая и показал, как нужно манипулировать тремя картами, чтобы движения обманывали глаз. Две карты – даму и любую другую – требовалось легко держать, одну поверх другой, между большим и средним пальцами левой руки, а третью карту – в правой. Раскладывая карты на столе, он делал перекрестное движение руками, его пальцы едва заметно касались столешницы и на мгновение замирали, отчего создавалось впечатление, будто первой выкладывается именно дама. Но в действительности почти каждый раз на стол незаметно соскальзывала совсем другая карта. Это классический карточный фокус, который так и называется – «три карты».

Когда до меня дошла эта хитрость, Нунэн продемонстрировал еще несколько трюков. Он показал, как задерживать карту в ладони, как делать перехлест, как снимать, чтобы задуманная карта сдавалась первой или последней, и как заставить доверчивого зрителя из сложенных веером карт выбрать задуманную. Все это Нунэн проделывал небрежно, желая скорее порисоваться перед мальцом, нежели поделиться своим умением; ему, видно, было невдомек, с какой жадностью впитывал я его науку. Когда он закончил, я попытался проделать фокус с дамой, но карты разлетелись по полу. Я сделал еще одну попытку, потом еще и еще. Нунэн давно потерял ко мне всякий интерес и вернулся к работе. Ближе к ночи, перед сном, я все-таки освоил «три карты» и принялся разучивать другие фокусы, которые видел лишь мимолетно.

Настал день, когда Нунэн, докрасив восстановленную стену, ушел восвояси и, стало быть, исчез из моей жизни. Больше я его никогда не видел. Но он разбередил мальчишескую душу. Я дал себе зарок во что бы то ни стало овладеть искусством ловкости рук, которое (как я узнал из книжки, незамедлительно взятой в библиотеке) называется манипуляцией, а по-ученому – престидижитацией.

Глава 3

Вот что определило ход моей жизни в течение последующих трех лет. Во-первых, я быстро взрослел и превращался из подростка в мужчину. Во-вторых, отец очень скоро понял, что я уже выучился на плотника и способен на большее. Наконец, в-третьих, я неустанно тренировал руки, чтобы показывать фокусы.

Эти приметы моего существования переплетались друг с другом, как волокна каната. И отцу, и мне самому нужно было зарабатывать на жизнь, поэтому меня никто не освобождал от изготовления бочек, тележных осей и колес, но когда выпадала свободная минута, либо сам отец, либо кто-нибудь из десятников посвящал меня в тонкое ремесло краснодеревщика. Отец хотел направить меня по своим стопам. Если бы я не обманул его ожиданий, то по завершении моего ученичества он бы купил для меня мебельную мастерскую, чтобы я поставил в ней дело по своему усмотрению. Он мечтал, что в старости уйдет на покой и будет мне помогать. Иначе говоря, отец раскрыл передо мной собственные несбывшиеся надежды. Мои успехи в работе по дереву напомнили ему о честолюбивых помыслах его юности.

Между тем я добился заметных успехов и в другом ремесле, которое считал своим главным призванием. Все мое свободное время посвящалось разучиванию фокусов. Например, я старался довести до совершенства все известные виды манипуляций с картами. Я считал, что основу любых фокусов составляет ловкость рук, точно так же, как простая тоническая гамма составляет основу сложнейшей симфонии. Разыскать соответствующие учебные пособия было неимоверно трудно, но какие-то руководства для фокусников все же выходили в свет, и при большом желании их можно было разыскать. По ночам я раз за разом становился перед большим зеркалом в своей холодной комнате над аркой ворот и учился придерживать карты ладонью, выдавливать их из колоды, тасовать и сдавать, раскладывать на столе и складывать веером, передергивать и снимать всякими хитроумными способами. Я узнал, как играть на людских привычках, каким образом можно отвлечь внимание зрителей и что скорее собьет их с толку – железная клетка для птиц (кто заподозрит, что у клеток бывают складные прутья?), или мяч, на вид слишком большой, чтобы поместиться в рукаве, или стальной кинжал, который якобы немыслимо согнуть. На овладение приемами сценической магии уходило не так уж много времени; но, разучив какой-нибудь фокус, я доводил его до автоматизма, затем, после некоторого перерыва, обращался к нему вновь, исправляя малейшие погрешности, а потом еще и еще – и так добивался совершенства. Эти занятия не прекращались ни на день.

Залогом моих успехов стала ловкость и сила рук.

Сейчас я ненадолго отступлю от этой истории, чтобы переключиться на свои руки. Я опускаю перо и кладу ладони перед собой, поворачиваю их под рожком газовой лампы и, пытаясь отрешиться от повседневности, смотрю на них взглядом стороннего наблюдателя. Удлиненные, тонкие кисти; аккуратно подстриженные ногти, все одинаковой длины; нельзя сказать, что это руки художника, но это и не руки чернорабочего, и уж тем более не руки хирурга; это руки мастера-краснодеревщика, посвятившего себя престидижитации. Когда я поворачиваю их ладонями кверху, кожа выглядит совсем бледной, почти прозрачной; на ее фоне темнеют сгибы между фалангами пальцев. Подушечки крепких больших пальцев мягкие и округлые, но, когда я напрягаю мышцы, на ладонях возникают твердые бугорки. Поворачивая кисти тыльной стороной, я снова разглядываю тонкую кожу, припорошенную светлыми волосками. Эти руки привлекают женщин; кое-кто даже говорит, что за такие руки можно полюбить.

Даже теперь, в пору зрелости, руки я тренирую ежедневно. В них достаточно силы, чтобы раздавить каучуковый теннисный мяч. Я сгибаю пальцами стальные гвозди, раскалываю доску ребром ладони. С другой стороны, та же самая рука, удерживая монету в один фартинг кончиками среднего и безымянного пальцев, одновременно работает со сценической аппаратурой, пишет на грифельной доске или отвечает на рукопожатие добровольца из публики; по завершении этих маневров фартинг чудесным образом появляется словно ниоткуда.

На левой ладони у меня небольшой шрам – напоминание о том времени, когда я еще не научился оберегать ладони. Уже тогда упражнения с колодой карт, с монетой, с тонким шелковым платком и разным другим реквизитом, которым я мало-помалу обзаводился, убедили меня в том, что человеческая рука – в высшей степени тонкий инструмент, деликатный, мощный и чувствительный. Но столярное ремесло губительно для рук – эта неприятная истина открылась мне во время работы в мастерской. Зазевавшись при изготовлении обода, я сделал одно неверное движение резцом – и мою левую руку рассек глубокий порез. Помню, я остолбенел при виде темной крови, толчками выбрасываемой из раны и стекающей по запястью до самого локтя. Сведенные судорогой пальцы сделались похожими на когти ястреба. Бывалых работников, оказавшихся рядом, такая травма не испугала; сохраняя присутствие духа, они споро наложили мне жгут и снарядили телегу, чтобы отправить меня в больницу. Две недели я ходил с повязкой. Но страшнее, чем кровь, боль и временная утрата легкости движений, было другое: меня обуял страх, что рука, даже после заживления раны, так и останется безнадежно искалеченной и ни на что не годной. Со временем стало ясно, что эта опасность миновала. Я испытал немало треволнений, пока рука плохо гнулась и почти не слушалась, но сухожилия и мышцы в конце концов разработались, края раны срослись как положено, и через два месяца я вернулся к прежней жизни.

Однако этот случай стал мне уроком. В те годы престидижитация была для меня всего лишь увлечением. Я еще не выступал перед публикой и даже не развлекал мастеровых, как это делал Роберт Нунэн. Все мое искусство сводилось к монотонным упражнениям перед высоким, в человеческий рост, зеркалом. Но это увлечение захватило меня целиком, переросло в страсть и грозило сделаться наваждением. Мог ли я подвергать себя риску получить травму?

Вот так и вышло, что рассеченная ладонь стала еще одной вехой моей жизни, потому что она определила для меня главенствующие цели. Прежде я был подмастерьем, который в свободное время баловался фокусами, а после того случая стал начинающим фокусником, для которого нет преград. Кому-то это могло показаться пустой забавой, но удержать в ладони спрятанную карту, исподволь выудить из фетрового мешочка бильярдный шар или незаметно сунуть одолженную у зрителя пятифунтовую банкноту в заготовленный апельсин стало для меня важнее, чем смастерить тележное колесо по заказу трактирщика.

В этом я себе не признавался! Как же так? Не рискую ли я зайти слишком далеко? Больше не напишу ни слова, пока не уточню!

Ну вот, мы посоветовались и приняли решение не останавливаться. Стало быть, продолжаю? Договорились. Я могу писать то, что сочту нужным, а я могу добавлять к этому все, что сочту нужным. В мои планы не входило писать ничего такого, на что я не дал бы согласия; именно то, что не вызывает разногласий, я и буду подробно описывать, а я потом перечту. Прошу прощения, если я думал, что я меня обманывал; так выходило без злого умысла.

Несколько раз перечел эти записки и, смею предположить, разобрался, к чему веду речь. Моя реакция была вызвана крайним удивлением. Теперь я немного успокоился и вижу, что пока еще не вышел за пределы допустимого.

Но сколь многое осталось без внимания! Полагаю, далее нужно поведать о встрече с Джоном Генри Андерсоном, потому что не кто иной, как он, рекомендовал меня Маскелайнам.

Почему бы не перейти прямо к этим событиям?

Либо мне нужно начать прямо сейчас, либо оставить мне памятку на видном месте. Чтобы мне почаще чередоваться!

Обязательно вкл. в рассказ след. моменты:

1. Как я узнал, чем занимается Энджер, и как я с ним поступил.

2. Олив Уэнском (NB: я тут ни при чем).

3. Сара? Дети?

Ибо Конвенция распространяется даже на эти пункты, верно? Так я ее истолковываю. В этом случае либо нужно многое вычеркнуть, либо много чего добавить.

Сам удивляюсь, сколько страниц я уже исписал.

Глава 4

В 1872 году, когда мне было шестнадцать лет, на гастроли в Гастингс приехал Джон Генри Андерсон; целую неделю он выступал в театре «Гэйети» на Куинс-Роуд со своим «Передвижным иллюзионом». Я не пропустил ни одного вечера, причем старался, насколько позволяли средства, покупать билеты как можно ближе к сцене. О том, чтобы хоть раз остаться дома, не могло быть и речи. Самый знаменитый иллюзионист своего времени, он прославился изобретением ряда невероятных трюков; мало этого – говорили, что он покровительствует начинающим фокусникам.

Каждый вечер Андерсон включал в программу номер, известный среди профессионалов как «чудо-ящик». По ходу дела на сцену приглашалась небольшая группа добровольцев-ассистентов (из публики вызывались исключительно мужчины). Сначала они помогали выкатывать из-за кулис высокий деревянный ящик на колесах, возвышающийся над подмостками ровно настолько, чтобы зрители могли убедиться: потайного люка под ним нет. Затем волонтерам предлагалось удостовериться, что ящик пуст, повернуть его кругом и даже отрядить кого-нибудь одного, чтобы тот зашел внутрь и подтвердил, что спрятаться там негде. Наконец, они собственноручно запирали дверь на внушительные замки. Добровольцы так и оставались на сцене, а мистер Андерсон снова поворачивал ящик, демонстрируя залу надежность запоров, и вдруг стремительным движением сбивал замки, распахивал дверцу, и… перед публикой возникала прелестная юная ассистентка в пышном платье и широкополой шляпке.

Всякий раз, когда мистер Андерсон отбирал добровольцев, я стремительно вскакивал с места, но он неизменно проходил мимо. Как я жаждал попасть в число избранных! Мне не терпелось узнать, что испытывает человек, стоящий перед зрителями на сцене в лучах софитов. Я сгорал от желания оказаться рядом с мистером Андерсоном во время исполнения этого номера. Но больше всего мне хотелось разглядеть устройство шкафчика. Конечно, «чудо-ящик» не составлял для меня тайны, ибо к тому времени я успел докопаться или дойти своим умом до техники выполнения всех трюков, которые пользовались популярностью в те годы; но мне было важно не упустить редкую возможность осмотреть вблизи сценическую аппаратуру крупнейшего иллюзиониста. Ведь секрет этого номера кроется в конструкции ящика. Увы, моим мечтам не суждено было сбыться.

Когда закончилось последнее представление, я собрался с духом и направился к служебному входу, чтобы подкараулить Андерсона. Однако не прошло и минуты, как из-за конторки появился привратник и, склонив голову набок, смерил меня любопытным взглядом.

– Прошу прощения, сэр, – заговорил он, – но мистер Андерсон приказал, коли вы появитесь, немедленно пропустить вас к нему.

Нужно ли говорить, как это меня поразило!

– А вы уверены, что речь шла именно обо мне?

– Да, сэр, вне всякого сомнения.

Совершенно сбитый с толку, но охваченный радостным волнением, я, следуя объяснению привратника, заспешил по узким коридорам и лестницам, чтобы наконец оказаться в гримерной моего кумира. И там…

Там состоялась короткая, но волнующая беседа с мистером Андерсоном. Мне не хочется пересказывать ее в подробностях, отчасти потому, что прошло уже много времени и кое-какие детали, естественно, стерлись из памяти; но отчасти также и потому, что времени все-таки прошло недостаточно для того, чтобы избавиться от стыда за свои юношеские излияния. Целую неделю я наблюдал за мистером Андерсоном из партера и окончательно убедился, что он незаурядный артист, одинаково владеющий словом и жестом, безупречно выполняющий иллюзионные трюки. Увидев его наедине, я совсем растерялся, но, когда ко мне вернулся дар речи, из меня лавиной хлынули восторженные дифирамбы.

Впрочем, разговор коснулся двух моментов, которые здесь могут оказаться небезынтересными.

Прежде всего, мистер Андерсон объяснил, почему так и не выбрал меня в ассистенты. Оказывается, во время первого представления он чуть было не пригласил меня на сцену, видя мою ретивость, но что-то его удержало. Впоследствии, заприметив мое лицо, он догадался, что перед ним собрат по профессии (как у меня затрепетало сердце от такого признания!), и поостерегся иметь со мною дело. Он не знал – да и откуда ему было знать? – что у меня на уме. Многие фокусники, особенно молодые и тщеславные, не гнушаются присваивать находки именитых предшественников, так что опасения Андерсона были вполне понятны. Однако теперь он извинился за свое недоверие.

Второй существенный момент был следствием первого; мистер Андерсон понял, что я делаю первые шаги в постижении профессии, и черкнул для меня короткое рекомендательное письмо, с которым надлежало поехать в Лондон и явиться в Сент-Джордж-Холл – к самому Невилу Маскелайну.

Тут у меня от избытка чувств и открылся фонтан красноречия, о котором до сих пор стыдно вспоминать.

Полгода спустя после той незабываемой встречи я действительно отправился в Лондон и разыскал мистера Маскелайна; тогда-то и началась моя сценическая карьера. Такова вкратце история моего знакомства с Андерсоном, а затем и с Маскелайном. Не стану подробно описывать каждый свой шаг на пути к успеху и обретению мастерства; остановлюсь лишь на эпизодах, которые имеют непосредственное отношение к этому повествованию. В моей жизни был затяжной период, когда я выходил на сцену только для того, чтобы отточить свое искусство, и мои выступления были весьма далеки от идеала. Рассказывать о тех временах мне не хочется.

Так или иначе, встреча с Андерсоном стала для меня переломной. Помимо Андерсона и Маскелайна, у меня не было больше знакомых иллюзионистов вплоть до того времени, пока моя Конвенция не приняла нынешнюю форму; таким образом, из всех собратьев по ремеслу только они и знают секрет моего номера. Мистер Андерсон, к сожалению, ушел в мир иной, а вот Маскелайны, включая самого Невила Маскелайна, по-прежнему выступают на эстраде. Я знаю, что могу рассчитывать на их молчание; вернее сказать, ничего другого мне не остается. Мои секреты иногда оказывались под угрозой разглашения, но я не намерен возлагать вину за это на мистера Маскелайна. Скажу больше: истинный виновник мне хорошо известен.

Теперь вернусь к главной линии моего сюжета, что, собственно, и собирался сделать, пока я меня не перебил.

Глава 5

Несколько лет назад в газетах промелькнуло высказывание кого-то из фокусников (кажется, это был Дэвид Девант): «Иллюзионисты охраняют свои секреты не потому, что эти секреты значительны и оригинальны, а потому, что они незначительны и тривиальны. Поразительные сценические эффекты зачастую достигаются в результате таких смехотворных уловок, что фокуснику просто стыдно признаться, как он это делает».

Именно так в сжатом виде звучит парадокс сценической магии.

Не только фокусники, но и зрители привыкли считать, что номер будет безнадежно «испорчен», если тайна его исполнения станет явной. Людям по душе атмосфера загадочности, которая царит на представлении; они вовсе не жаждут ее нарушить, хотя все не прочь узнать, что именно было проделано у них на глазах.

Фокусник, естественно, хочет сохранить свои тайны, чтобы и дальше безбедно существовать за счет кассовых сборов, и этого тоже никто не оспаривает. Однако артист, таким образом, становится жертвой собственной скрытности. Чем дольше номер держится в репертуаре, чем чаще исполняется, чем большее число людей с необходимостью вводит в заблуждение, тем важнее хранить его секрет.

Со временем известность растет. Ширится зрительская аудитория, конкуренты наступают на пятки, а то и перенимают весь номер целиком, и артист пускается во все тяжкие, чтобы не стоять на месте, чтобы проверенный иллюзион с годами казался все более сложным и таинственным. Но суть его не меняется. Секрет остается мелким и тривиальным, а вместе с ростом популярности растет и угроза разоблачения. Таинственность превращается в манию.

Итак, ближе к делу.

Чтобы сохранить свою тайну, я всю жизнь имитировал некий физический дефект (конечно, не в буквальном смысле – это лишь образная дань памяти Цзин Линь-Фу). Теперь я достиг того возраста и, не скрою, того уровня благосостояния, когда сцена уже перестала быть золоченой приманкой. Спрашивается, должен ли я, фигурально говоря, «прихрамывать» до конца своих дней, чтобы сохранить тайну, о которой мало кто знает и почти никто не задумывается? Не вижу в том особого смысла; по этой причине я и решил, вопреки своему обыкновению, описать «Новую транспортацию человека». Так называется иллюзион, который сделал меня всемирно знаменитым и, по мнению знатоков, до сих пор остается непревзойденным образцом искусства сценической магии.

Сначала будет описано то, что видно из зала.

Затем последует Развенчание Тайны.

С этой целью и начато мое повествование. А теперь, как договорились, я откладываю перо в сторону.

Вот уже три недели, как я не возвращался к своим записям. Не стану вдаваться в объяснения и не стану выслушивать объяснений. Тайна «Новой транспортации человека» принадлежит не мне одному, и тчк. Что за безумие меня преследует?

Тайна, много лет служившая мне верой и правдой, выдержала нешуточные покушения и т.п. Я охранял ее всю жизнь. Разве не этому служит моя Конвенция?

Почему же сейчас я пишу, что все подобные секреты тривиальны? Тривиальны! Выходит, я посвятил свою жизнь тривиальностям?

Две трети моего трехнедельного молчания прошли в мучительных раздумьях на эту тему.

Эти записки (дневник, рассказ или как их называть?) сами по себе стали, как я уже говорил, результатом моей Конвенции. Хорошо ли я обдумал последствия?

Конвенция требует, чтобы я принимал на себя ответственность за любое свое высказывание, пусть даже опрометчивое или вырвавшееся по неосторожности. Так я и поступаю – словно произнес эти слова сам. Точно так же я поступаю и в тех случаях, когда роли меняются; по крайней мере, хочется думать, что я веду себя именно так. Конвенция требует единства целей, действий, высказываний.

Поэтому я не стану добиваться, чтобы я вернулся к началу и вычеркнул строки, кот-е сулят раскрытие тайны. (По этой же причине я не смогу впоследствии вычеркнуть то, что я пишу сейчас.)

Но раскрыть мою тайну не представляется возможным; этот вопр. вообще не подлежит обсуждению. Придется еще какое-то время имитировать «хромоту».

Не хочется даже думать, что Руперт Энджер и ныне ходит по земле! Иногда мне и вправду удается о нем забыть, погрузить этого злокозненного негодяя в пучину забвения, но он до сих пор коптит небо. Пока он жив, я не могу быть спокоен за свою тайну.

Говорят, он до сих пор выступает со своей версией «Новой транспортации человека», да еще позволяет себе бросать в зал возмутительные реплики, как-то: «Этот номер многие хотят повторить, но никто не способен покорить». У меня сердце кровью обливается от таких инсинуаций; не меньше досаждают мне и др. сообщения, кот-е поступают от сведущих лиц. Энджер нашел новый способ транспортации, и ходят слухи, будто номер смотрится неплохо. Правда, у Энджера есть большой недостаток: медлительность. Как он ни пыжится, ему не удается превзойти меня в скорости! Представляю, как он лезет вон из кожи, пытаясь выведать мою тайну!

Конвенция должна остаться в силе. Никаких признаний!

Раз уж здесь всплыло имя Энджера, придется рассказать, как он вверг меня в серьезные неприятности и как началась наша вражда. Не собираюсь скрывать – это и без того вскоре станет ясно, – что первый камень бросил именно я.

Впрочем, меня сбила с толку приверженность высоким, как мне казалось, принципам, а когда мне открылось содеянное, я попытался искупить свою вину. Вот как это было.

Вокруг профессии иллюзиониста подвизаются отдельные личности, которые рассматривают престидижитацию как крючок, на который ловится и ротозей, и богатей. Они используют ту же бутафорию и технику, что и настоящие иллюзионисты, но делают вид, что воистину творят «чудо».

Кто-то может подумать: невелика разница между таким вот ловкачом и профессиональным иллюзионистом, играющим роль волшебника. Однако их разделяет глубокая пропасть.

Я, например, в начале представления иногда показываю номер, который называется «Китайские кольца». Небрежно держа в руках эти самые кольца, выхожу на середину освещенной сцены. Ни слова не говорю о том, что собираюсь делать. Зрители видят (или полагают, что видят; или же согласны полагать, что видят) десяток блестящих металлических колец. Несколько человек из зала получают возможность потрогать и осмотреть каждое кольцо в отдельности, а потом объявить всем присутствующим, что оно цельнолитое, без прорезей и сочленений. После этого я забираю у добровольных помощников все кольца и, к вящему изумлению публики, мгновенно соединяю их в цепь, которую поднимаю над головой для всеобщего обозрения. Позволив кому-нибудь из зрителей ткнуть пальцем в любое место цепи, я соединяю и разъединяю звенья, причем именно в том месте, которое мне указано. Составляю из нескольких колец какую-нибудь фигуру и так же быстро ее разбираю, нанизываю их себе на руку или на шею. В конце номера зрители видят (или полагают, что видят… см. выше) у меня в руках десяток целехоньких, разрозненных колец.

Как это достигается? Отвечаю: за счет многолетней практики. Здесь, конечно, есть свой секрет, и, поскольку номер по-прежнему широко исполняется, я не вправе вот так, походя, раскрывать его технику. Это трюк, видимость, иллюзия, где ценится не тайна, якобы мистическая, а мастерство, блеск и артистизм исполнения.

А теперь возьмем другого фокусника. Владея той же техникой, он выполняет тот же самый трюк, но во всеуслышание клянется, что соединяет и разъединяет кольца при помощи волшебных чар. Разве к его выступлению станут подходить с теми же мерками? От него будут ждать не мастерства, а связей с потусторонними силами. Публика увидит перед собой не артиста, а чародея, над которым не властны законы природы.

Если в зале окажется профессиональный иллюзионист, такой, как я, он непременно скажет зрителям: «Да это же обыкновенный фокус! Просто кольца не такие, какими кажутся с виду. Вы видели совсем не то, что подумали».

На что чудотворец ответит (притворно): «Зрители увидели сверхъестественное. Если вы считаете, что я просто показал фокус, то потрудитесь в открытую объяснить, как это делается».

И тут я приду в замешательство. Профессиональная честь не позволит мне разгласить секреты трюка.

Так что в глазах публики чудо останется чудом.

Когда я делал первые шаги на эстраде, в моду вошло общение с духами, или «спиритизм». Иногда сеансы устраивались прямо в театрах, при большом скоплении публики, но чаще – негласно, в артистических студиях или частных домах. Все эти священнодействия объединяло нечто общее. Они якобы давали надежду престарелым и скорбящим, внушая им мысль о существовании загробной жизни. За такое внушение люди выкладывали немалые деньги.

С точки зрения иллюзиониста-профессионала, спиритические сеансы отличались двумя существенными особенностями. Во-первых, спиритисты использовали шаблонные сценические приемы. Во-вторых, они неизменно вещали о сверхъестественной природе своего действа. Иными словами, во время сеансов звучали ложные заявления о «потусторонних силах».

Это больше всего действовало мне на нервы. Поскольку такие трюки мог бы с легкостью исполнить любой иллюзионист, мне было по меньшей мере досадно слышать, что их относят к паранормальным явлениям, которые «доказывают», что загробный мир существует, что духи способны являться живым, что мертвые способны говорить и тому подобное. Все это ложь, но ее трудно опровергнуть.

Так вот, в 1874 году я приехал в Лондон. При содействии Джона-Генри Андерсона и под покровительством Невила Маскелайна я начал искать работу в эстрадных театрах и мюзик-холлах, которыми богат столичный город. Иллюзионные номера пользовались большим спросом, но и фокусников-профессионалов было в избытке, поэтому пробиться в их ряды оказалось нелегко. Подписав ряд скромных контрактов, я занял какое-никакое место в мире иллюзиона. Хотя публика всегда хорошо принимала мои номера, путь к вершине был долгим. До воплощения «Новой транспортации человека» было еще далеко, но, признаться честно, задумал я этот уникальный номер еще в Гастингсе, когда стучал молотком в отцовских мастерских.

Фокусники-спириты того времени обычно рекламировали свои услуги в газетах и журналах, и зачастую их деятельность получала широкий отклик. Спиритизм преподносился как более захватывающая, сильная и действенная форма магии по сравнению со сценической. Если артист достаточно искушен, чтобы ввести молодую женщину в транс и заставить ее парить в воздухе, читалось между строк, то почему бы не использовать эти умения с большей пользой – для общения с умершими? И правда, почему?

Глава 6

Имя Руперта Энджера было мне знакомо и прежде. Откуда-то из Северного Лондона он присылал самоуверенные и многоречивые письма в профессиональные журналы по иллюзионному искусству. Обычно он ставил своей целью заклеймить презрением «законодателей мод» (как он выражался) старой закваски, чью таинственность и куртуазность он занудно критиковал как пережиток ушедшей эпохи. Хотя я и сам выступал именно в такой манере, мне совершенно не хотелось с ним полемизировать, но некоторые мои собратья по артистическому цеху не устояли перед его провокациями.

Одна из его теорий, если взять весьма типичный пример, гласила: иллюзионист, во всеуслышание заявляющий о своем мастерстве, должен быть готов «выйти в круг». Иначе говоря, фокусник будет со всех сторон окружен зрителями и, следовательно, лишится защиты просцениума, который отделяет его от зала. Кто-то из моих именитых коллег в ответ деликатно указал на тот очевидный факт, что даже при самой тщательной подготовке номера среди зрителей всегда найдутся такие, кто раскусит секрет фокусника. Энджер обрушился на этого корреспондента с насмешками. Во-первых, писал он, сценический эффект только усиливается, если фокусника видно со всех сторон. Во-вторых, если горстка зрителей все равно разгадывает секрет, даже когда фокусника не видно со всех сторон, то их можно просто сбросить со счетов. Коль скоро удается заинтриговать пять сотен зрителей, говорил он, пятеро умников погоды не делают.

Профессионалы расценивали такие теории чуть ли не как ересь, но не потому, что считали сценические секреты неприкосновенными (именно на это намекал Энджер), а потому, что воззрения Энджера были слишком радикальными и безответственными с точки зрения устоявшихся традиций.

Вот таким способом Руперт Энджер добился известности, но, наверно, не самой желанной. Мне частенько доводилось слышать насмешливо-недоуменный вопрос: почему он сам крайне редко дает публичные представления и лишает коллег удовольствия лицезреть его новаторскую и, без сомнения, блестящую технику трюка?

Как уже говорилось, я не стал ввязываться в полемику и не проявлял особого интереса к Энджеру. Однако тут вмешалось само Провидение.

Случилось так, что одна из моих теток по отцовской линии, которая жила в Лондоне, потеряла мужа и решила от безысходности обратиться к спириту. Она вознамерилась устроить сеанс у себя дома. Мне стало об этом известно из письма матери, которая постоянно держала меня в курсе домашних дел, но на этот раз ее сообщение вызвало у меня профессиональное любопытство. Я тут же связался с тетушкой, принес ей запоздалые соболезнования и вызвался быть рядом с ней, когда она будет искать утешения.

В условленный день она пригласила меня к обеду, что оказалось большой удачей, потому что спиритист приехал на целый час раньше назначенного срока. В доме началась паника. По-видимому, он заранее спланировал такой эффект, чтобы под шумок совершить необходимые приготовления в комнате, отведенной для сеанса. С ним явились двое помощников, молодой человек и девушка; они сообща задрапировали окна черными шторами, сдвинули к стене лишнюю мебель, а на освободившееся место поставили ту, что привезли с собой; скатали ковер, обнажив половицы, и внесли деревянный ящик, вид и размеры которого недвусмысленно свидетельствовали о подготовке обычного сценического трюка. Я старался не попадаться на глаза спиритисту, чтобы тот не заподозрил неладное и, неровен час, меня не узнал. Всего неделю назад в газетах появилась пара благосклонных рецензий на мои выступления.

Спиритист был отнюдь не старым человеком, примерно моего возраста, и не отличался могучим телосложением; узкий лоб закрывали темные волосы. У него был настороженный взгляд, точно у зверя, идущего по следу. Движения его рук были точны, как у всякого опытного престидижитатора. Его ассистентку отличали стройность и грация (из-за ее внешних данных я решил – но, как выяснилось, ошибочно, – что она выступает с ним на сцене), а также волевое, привлекательное лицо. Она была одета в темное платье и почти все время молчала. Второй ассистент, совсем еще молодой, но атлетически сложенный парень, с копной соломенных волос и мрачной физиономией, без умолку чертыхался и брюзжал, ворочая громоздкую мебель.

К тому времени, когда все приглашенные были в сборе (тетка позвала человек восемь-девять знакомых – как я полагаю, для того, чтобы хоть немного облегчить бремя расходов), спиритист уже завершил подготовительную работу и вместе с помощниками молча сидел в той же комнате. У меня не было никакой возможности осмотреть их реквизит.

Сеанс в общей сложности – с преамбулой и драматическими паузами – длился более часа; он состоял из трех иллюзионных частей, тщательно рассчитанных на создание напряжения, нагнетание нервозности и повышение внушаемости.

Вначале спиритист устроил целый спектакль с вращением стола; означенный стол крутился сам по себе, а потом пугающе завалился набок, отчего почти все присутствующие оказались на голых половицах. Гостей затрясло – они уже были готовы ко всему. Тогда с помощью молодой сообщницы спиритист изобразил гипнотический транс. Ассистенты завязали ему глаза, заткнули рот кляпом и, стянув веревками по рукам и ногам, поместили его, совершенно беспомощного, в деревянный ящик, откуда вскоре начали исходить потусторонние сигналы, жуткие и необъяснимые: ослепительные вспышки света, вой трубы, звон цимбал и стук кастаньет. Наконец из недр ящика вырвалась зловещая «эктоплазменная материя», которая поплыла по комнате, озаряя все вокруг таинственным светом.

Освободившись от пут и выбравшись из ящика (впрочем, когда дверцы открыли, все веревки и узлы по-прежнему были у него на руках и ногах), непостижимым образом стряхнув с себя гипнотический транс, медиум приступил к своему главному делу. После краткой, но цветистой речи об опасностях сношений с миром духов он намекнул, что результат того стоит, и опять впал в транс, чтобы установить контакт с потусторонними силами. Прошло совсем немного времени, и он возвестил присутствующим о появлении духов умерших родственников; от одной стороны к другой были переданы слова утешения.

Как же молодой спиритист достиг такого эффекта? Я уже говорил, что меня сдерживают соображения профессиональной этики. В тот момент я раскрыл лишь самые общие черты этих явлений (и сейчас не смогу сказать большего), которые на поверку оказались иллюзионными трюками.

Вращение стола – даже не трюк (хотя при необходимости – как в том случае – и выполняется фокусниками). Существует малоизвестное физическое явление: десять-двенадцать человек, собравшись за круглым деревянным столом, тяжестью ладоней давят на столешницу; если им внушить, что стол вот-вот начнет вращаться, он через пару минут и впрямь станет подрагивать! Стоит людям ощутить это движение, как стол неизбежно накреняется то в одну сторону, то в другую. Остается только уловить момент, когда ножка стола оторвется от пола, умело подтолкнуть ее носком туфли – и стол с устрашающим грохотом завалится набок. Если повезет, он увлечет за собой едва ли не всех участников, что вызовет всеобщее смятение, но увечий не причинит.

Само собой разумеется, стол, находившийся в тетушкиной комнате, доставили в дом вместе с другим реквизитом. Там, где его ножки соединялись с центральной опорой, снизу был предусмотрительно оставлен небольшой зазор.

Работу с ящиком обрисую лишь в самых общих чертах: опытный иллюзионист без труда избавляется от пут, которые с виду кажутся прочными, особенно если узлы завязаны его же ассистентами. Оказавшись внутри ящика, он в считанные секунды ослабит веревку и начнет подавать самые замысловатые потусторонние сигналы.

Что же касается «загробных» контактов, ради которых и был устроен сеанс, то здесь также существуют стандартные приемы, доступные любому уважающему себя фокуснику.

Я напросился в дом к тетушке, чтобы удовлетворить профессиональное любопытство, но вместо этого, к своему стыду и разочарованию, ушел оттуда в праведном гневе. Весьма заурядные иллюзионные трюки были пущены в ход для обмана несчастных, обезумевших от горя людей. Хозяйка дома уверовала, что любимый муж послал ей слова ободрения из загробного мира; она сызнова пережила свою потерю и так разнервничалась, что вынуждена была удалиться к себе в спальню. Не меньшее потрясение испытал и кое-кто из родни, заслышав голоса покойных близких. Но я-то знал – остальные, конечно, не догадывались, – что это просто обман.

Меня согревала лишь одна мысль: теперь можно и нужно разоблачить этого шарлатана, дабы он прекратил сеять зло. У меня было сильное искушение поставить его на место еще во время сеанса, но я растерялся от его напористой манеры. Пока они вдвоем с помощницей собирали реквизит, мне удалось перекинуться парой слов с мрачным ассистентом и выманить у него визитную карточку спиритиста.

Так я узнал имя и методы работы человека, который впоследствии не упускал возможности отравить мне жизнь:

Руперт Энджер

Ясновидящий, медиум

Спиритические сеансы

Гарантия полной конфиденциальности

Сев. Лондон, Идмистон-Виллас, дом 45

По молодости лет я был неопытен, слепо верил в высокие, как мне грезилось, идеалы (о чем по прошествии времени горько пожалел) и поэтому не сознавал, насколько лицемерна моя позиция. Я решил устроить засаду на мистера Энджера, чтобы разоблачить его мошенничество. Вскоре мне стало известно – не буду уточнять, каким именно образом, – где и когда назначен его следующий спиритический сеанс.

Как и в прошлый раз, сборище намечалось в частном доме на окраине Лондона, но теперь мне пришлось исхитриться, чтобы войти в доверие к родственникам (умершая была матерью семейства). Придя к ним накануне сеанса, я назвался компаньоном Энджера и представил дело так, будто «медиум» не сможет обойтись без моей помощи. Убитые горем домочадцы ничего не заподозрили.

На другой день, загодя притаившись вблизи их дома, я убедился, что досрочное прибытие Энджера, как и в день визита к моей тетушке, было не случайным; можно сказать, оно составляло важнейший предварительный этап. Я исподтишка наблюдал, как спиритист и его помощники выгружали из повозки реквизит и перетаскивали его в дом. Примерно через час, когда до сеанса оставалось совсем немного времени, вошел и я. В комнате царил полумрак; вся бутафория уже стояла на своих местах.

Сеанс, как и прежде, начался с вращения стола; волею судьбы я оказался рядом с Энджером, когда он готовился приступить к делу.

– Мы с вами, часом, не знакомы, сэр? – прошептал он с укоризной.

– Не припоминаю, – ответил я с напускным равнодушием.

– Повадились ходить на сеансы?

– Как и вы, – отрезал я.

Ответом мне стал испепеляющий взгляд, но, поскольку все уже были в сборе, ему ничего не оставалось, кроме как начать действо. Полагаю, он сразу догадался, что я намерен его разоблачить, но надо отдать ему должное: он работал с прежним блеском.

Я выжидал. Обнародовать секрет вращения стола было бы слишком мелко, но вот когда из ящика стали доноситься мистические сигналы, у меня возникло сильное искушение вскочить с места, распахнуть дверцу и показать, кто на самом деле издает эти звуки. Вне сомнения, всем бы стало ясно: мошенник, ослабив путы, сам дудит в трубу и стучит кастаньетами. Но спешить не следовало. Я рассудил, что лучше будет дождаться кульминации эмоционального напряжения, которая наступала в момент обмена так называемыми духовными посланиями. Энджер использовал клочки бумаги, свернутые шариками. Члены семьи заранее написали на них имена, названия предметов, семейные тайны и прочее; прижимая бумажные комочки ко лбу, он делал вид, будто читает эти «духовные послания».

Тут настал мой черед. Вскочив из-за стола, я разорвал цепь рук, которая призвана была создавать психическое поле, и сдернул драпировку с ближайшего окна. В комнату хлынул солнечный свет.

– Какого черта?.. – начал было Энджер.

– Дамы и господа! – вскричал я. – Он самозванец!

– А ну, сядьте на место, сэр! – Ко мне метнулся его помощник.

– Это не более чем ловкость пальцев! – с пафосом продолжал я. – Смотрите: у него одна рука под столом! Оттуда он и вытаскивает послания, которые вам читает!

Меня скрутил здоровяк-ассистент, но я успел заметить, как Энджер дернулся и виновато спрятал приготовленную для трюка бумажку. Тогда отец семейства тоже вскочил из-за стола и с перекошенным от горя и злобы лицом принялся честить меня на все лады. Кто-то из детей поднял рев, и к нему тут же присоединились остальные.

Пытаясь вырваться, я услышал жалобный голос старшего мальчика:

– Где же мама? Она ведь была тут! Она была тут!

– Это шарлатан, мошенник и лжец! – выкрикнул я от самой двери.

Меня выталкивали за порог спиной вперед. Краем глаза я видел, как девушка-ассистентка побежала к окну, чтобы водрузить на место драпировку. Неистово орудуя локтями, я чудом вырвался из железных ручищ, ринулся ей наперерез, грубо схватил ее за плечи и оттолкнул в сторону. Она растянулась на полу.

– Он не умеет говорить с усопшими! – закричал я. – Вашей матушки здесь нет!

В комнате начался бедлам.

– Задержите его! – вопль Энджера перекрыл все остальные голоса.

Верзила опять скрутил мне руки и развернул лицом к присутствующим. Девушка так и не смогла подняться; она смотрела на меня снизу вверх, не помня себя от злости. Энджер не отходил от стола; он держался прямо, уничтожая меня взглядом, но внешне сохранял присутствие духа.

– Я вас знаю, любезный, – отчеканил он. – Знаю даже ваше имя, будь оно проклято. Отныне я буду очень внимательно следить за вашими выступлениями. – Тут он обратился к своему помощнику. – Вышвырнуть его!

Не успел я опомниться, как вылетел за дверь и распластался на тротуаре. Пытаясь по возможности сохранять достоинство, я отряхнул костюм и под любопытными взглядами прохожих быстро зашагал прочь.

В течение нескольких дней меня согревало чувство собственной правоты: как-никак, у безутешных родственников хотели обманом вытянуть деньги, а искусство иллюзиониста использовали в неблаговидных целях. Впрочем, очень скоро в мою душу закрались неизбежные сомнения.

Мне пришло в голову, что на сеансах Энджера люди и вправду получали утешение, каковы бы ни были его истоки. У меня перед глазами всплывали невинные детские лица, на краткий миг озарившиеся верой, что покойная матушка шлет им слова ободрения. Я не мог забыть их улыбки и счастливые взгляды.

Так ли уж это отличалось от желанной мистификации, ради которой публика устремляется в мюзик-холл на выступления иллюзиониста? Если и отличалось, то в лучшую сторону. Разве честнее брать деньги за эстрадное представление, чем за такой вот номер?

С месяц я терзался чувством вины, и в конце концов меня так замучила совесть, что я решил действовать: написал покаянное письмо Энджеру, принеся ему нижайшие извинения.

Ответ не заставил себя ждать – мое собственное письмо вернулось ко мне изорванным в клочки; в конверте также лежала язвительная записка, предлагавшая соединить эти обрывки магическими средствами, подвластными только моей персоне.

Прошло всего два дня, и во время моего выступления в «Льюишем-Эмпайр» он вскочил с места в первом ряду бельэтажа и гаркнул на весь зал:

– Его ассистентка прячется за кулисой, слева от ящика!

Разумеется, так оно и было. У меня оставался выбор: либо дать занавес и ретироваться со сцены, либо продолжить номер, с помпой явить публике ассистентку и услышать жидкие хлопки. В первом ряду бельэтажа зияло пустое кресло, будто щербина от вырванного зуба.

Так началась вражда, которой не видно конца.

Оправданием мне могли служить только горячность молодости, ложно понятая профессиональная честь и незнание светских приличий. Но Энджер тоже не без греха: мои извинения, хотя и слегка запоздалые, были совершенно искренними, отвергнуть их мог только завзятый склочник. Впрочем, Энджер и сам был еще молод. Трудно разобраться в событиях того времени, тем более что наше противостояние длится уже много лет и принимает самые уродливые формы.

Если я тогда поступил опрометчиво, то сразу сделал и примирительный шаг, а вот Энджер все эти годы только разжигает вражду. Сколько раз, устав от его происков, я собирался заново начать и жизнь, и карьеру, но не тут-то было: Энджер каким-то образом добирается до моего реквизита, и номер идет наперекосяк. Однажды вода, которая у меня превращается в красное вино, так и осталась водой, в другой раз вместо гирлянды флажков я театральным жестом извлек из цилиндра голую веревку, а в третий – ассистентка, которой надлежало взмыть в воздух, так и осталась, к моему ужасу, бревном лежать на кушетке.

Был еще случай, когда у входа в театр на всех моих афишах намалевали: «У него меч из картона», «Он достанет из колоды даму пик», «Фокус с зеркалом: следите за его левой рукой» и что-то еще в том же духе. Зрители шли на представление мимо таких вот глумливых надписей.

Возможно, это следовало расценивать даже не как выпады, а как простые розыгрыши, но они могли нанести серьезный ущерб моей сценической репутации, о чем Энджер прекрасно знал.

Откуда мне известно, что это было делом его рук? Иногда он и сам обнаруживал свою причастность: когда мне срывали номер, Энджер неизменно оказывался в зале. При малейшей заминке он вскакивал с места, издавая негодующий возглас. Но главное в другом: провокатор исповедовал тот же взгляд на иллюзионное искусство, что и Энджер. Как мне стало известно, он ставил во главу угла секрет фокуса, или «обманку». Если для выполнения номера требовалась какая-нибудь потайная полочка, укрытая за рабочим столом фокусника, то Энджер сосредоточивался исключительно на ней, даже не допуская, что изобретательный артист может использовать реквизит как угодно. Каковы бы ни были истоки нашей взаимной неприязни, в основе всех разногласий лежало порочное и ограниченное понимание техники трюка, присущее Энджеру. Чудо заключается не в технике, а в искусстве фокусника.

По этой причине «Новая транспортация человека» осталась единственным номером, против которого Энджер ни разу не совершил публичного выпада. Эта иллюзия оказалась ему не по зубам. Он просто-напросто не понимал, как достигается такой эффект, отчасти потому, что я бережно хранил свою тайну, но главным образом из-за моей манеры исполнения.

Глава 7

Каждый номер состоит из трех этапов.

Первый этап – подготовка: зрителю намекают, объясняют, внушают, что ему предстоит увидеть. Реквизит уже стоит на сцене. Иногда в помощь артисту приглашаются добровольцы из публики. Во время подготовки фокусник всеми средствами отвлекает внимание зрителей.

Затем исполнение – сплав многолетнего опыта и артистического таланта фокусника.

Наконец, третий этап, так называемый «эффект», или «престиж», – это продукт магии. Если из шляпы достают кролика, которого раньше как бы не существовало в природе, то он и будет «престижем» этого фокуса.

Среди иллюзионных номеров «Новая транспортация человека» стоит особняком, потому что зрителей, критиков и моих собратьев по профессии интригуют в первую очередь подготовка и исполнение, тогда как меня, иллюзиониста, более всего занимает престиж.

Иллюзионные номера делятся на разные категории, или типы, и таких категорий всего шесть (не считая гипноза – это особая, специализированная область). Любой фокус, который когда-либо исполнялся, подпадает под одну или более из следующих категорий.

1. Возникновение: магическое сотворение предмета или живого существа из ничего.

2. Исчезновение: магическое обращение предмета или живого существа в ничто.

3. Трансформация: кажущееся превращение одного предмета в другой.

4. Перемещение: кажущееся изменение местонахождения двух или более предметов.

5. Опровержение физических законов: например, иллюзорное преодоление гравитации, продевание одного твердого тела через другое, извлечение большого числа предметов или людей из слишком малого на вид объема.

6. Скрытая движущая сила: создание иллюзии самостоятельного движения предметов, например, когда загаданная карта мистическим образом выдвигается из колоды.

Даже с этой точки зрения «Новая транспортация человека» – не очень типичная иллюзия, потому что подпадает по меньшей мере под четыре из вышеназванных категорий, тогда как большинство номеров принадлежит к одной или двум. Правда, в Европе мне довелось видеть замысловатый трюк, совмещавший в себе признаки целых пяти категорий.

Наконец, в арсенале фокусника есть еще различные иллюзионные приемы.

Их классифицировать труднее: когда дело доходит до техники, опытный иллюзионист не брезгует ничем. Техника трюка может быть совершенно примитивной: например, размещение одного предмета позади другого с целью сокрытия его от глаз публики; а может быть и чрезвычайно сложной, требующей предварительной подготовки сцены и участия целой команды ассистентов и «подсадных».

Некоторые приемы давно стали традиционными. Можно использовать «заряженную» колоду, из которой выдвигается одна или несколько нужных карт, или пестрый задник, на фоне которого незаметно проводятся многие манипуляции, или черный стол, который трудно разглядеть из зала; в ход идут и «куклы», и дублеры, и подсадки, и подмены, и обманки. А фокусник с богатой фантазией обязательно придумает что-нибудь оригинальное. Любое техническое изобретение, любое открытие, даже увиденная в магазине незнакомая игрушка обязательно рождают у него вопрос: «Может ли это пригодиться для нового фокуса?» Так, в последние годы для постановки номеров использовались поршневой двигатель, телефон, электричество, а также игрушечная дымовая шашка доктора Уорбла, с помощью которой был достигнут весьма памятный эффект.

Для фокусника магия не составляет тайны. Мы применяем варианты стандартных методов. Номер, который завораживает публику новизной, рассматривается профессионалами только с точки зрения техники. Если кто-то разработал новаторский иллюзион, его непременно переймут другие – это всего лишь вопрос времени.

Любая иллюзия объяснима: для ее достижения используется потайной отсек, умело развернутое зеркало, подсадка ассистента и выбор его в качестве «добровольца», а то и простой отвлекающий маневр.

А теперь я поднимаю руки – пальцы разведены веером, между ними явно ничего не спрятано – и говорю: иллюзион «Новая транспортация человека» похож на любой другой, его тоже можно объяснить. Однако, благодаря сочетанию простого, но тщательно охраняемого секрета, многолетнего опыта и пары отвлекающих маневров вкупе с традиционными приемами, этот номер стал краеугольным камнем моего искусства и всей сценической карьеры. А Энджер, как ни бился, не сумел его раскусить, о чем я и собираюсь поведать дальше.

Мы с Сарой и ребятишками немного отдохнули на Юж. побережье; я брал с собою эту тетрадь.

Сначала заехали в г. Гастингс, где я очень давно не бывал, но долго там не задержались. Город приходит в упадок; боюсь, этот процесс уже необратим. Мастерская отца, проданная после его смерти, опять сменила владельца. Теперь там пекарня. В долине за нашим домом выросло множество новых домов, а вскоре здесь пройдет ж./д. ветка на Эшфорд.

Из Гастингса поехали в Бексхилл. Потом в Истборн. Оттуда – в Брайтон. Наконец, в Богнор.

Первое, что я хочу сказать по поводу этих записей: это я пытался посрамить Энджера, а я был им посрамлен. Помимо этой детали, которая, по большому счету, несущественна, мой рассказ вроде бы точен, даже в иных деталях.

Я подробно комментирую свой секрет, тем самым придавая ему особое значение. В этом мне видится некоторая ирония – после всех моих рассуждений о тривиальности большинства иллюзионных секретов.

Однако мой секрет, как я считаю, отнюдь не тривиален. Разгадать его, м.б., несложно, и Энджеру это, скорее всего, удалось, вопреки всему, что тут написал я. Да и нек. другие, возможно, поняли.

Видимо, любой, кто читает эту историю [[3]], тоже сумеет додуматься.

Зато никто не догадается, как этот секрет влияет на мой престиж. В том-то и кроется истинная причина, по которой Энджер никогда не узнает всей тайны, если только я сам не подскажу ответ. Ему не дано представить, до какой степени вся моя жизнь определяется сохранением тайны. Вот в чем суть.

Поскольку процесс создания этих записей пока находится под моим контролем, я расскажу, каким видится этот иллюзион из зрительного зала.

«Новая транспортация» с годами видоизменяется, но техника трюка остается прежней.

Вначале я использовал два ящика, затем два шкафа, два стола и, наконец, две скамьи. Один предмет ставится на авансцене, второй – у задника. Точность их расположения роли не играет, на разных площадках реквизит устанавливается по-разному, в зависимости от формы и размеров сцены. Непреложно только одно: расстояние между этими парными предметами должно быть максимальным. Весь реквизит ярко освещен и хорошо просматривается из зала с первой минуты номера до последней.

Опишу первоначальный и, соответственно, самый простой вариант, когда я еще использовал закрытые ящики. В то время иллюзион назывался просто «Транспортация человека».

Как и ныне, этот номер был гвоздем всей программы; изменились только незначительные подробности. Поэтому рассказывать буду так, словно до сих пор показываю на сцене этот ранний вариант.

Либо униформисты, либо ассистенты, а то и волонтеры из публики выкатывают на сцену оба ящика и показывают, что они пусты. Волонтерам разрешается пройти сквозь них, открыв не только дверцы, но и задние стенки, которые крепятся на петлях, а также заглянуть снизу под днище. После этого каждый ящик устанавливается на свое место и закрывается.

После краткой шутливой преамбулы (излагаемой с моим коронным французским акцентом) о том, что иногда весьма желательно быть в двух местах одновременно, я подхожу к ближайшему ящику – будем считать его первым – и открываю дверцу.

Разумеется, внутри все так же пусто. Я беру со стола цветастый надувной мяч и пару раз стучу им об пол, чтобы продемонстрировать его прыгучесть. Вхожу в первый ящик и временно оставляю дверцу открытой.

Бросаю мяч об пол в сторону второго ящика.

Изнутри захлопываю дверцу первого ящика.

Изнутри распахиваю дверцу второго ящика, выхожу оттуда на сцену и ловлю прыгающий в мою сторону мяч.

Как только мяч оказывается у меня в руках, первый ящик эффектно раскрывается створками наружу и оседает на пол; все видят, что он пуст.

С мячом в руках я выхожу к рампе на поклоны.

Глава 8

Позвольте мне кратко суммировать историю моей жизни и карьеры вплоть до последних лет прошлого века.

К восемнадцати годам я стал жить самостоятельно, выступая с фокусами в мюзик-холлах. Но даже при содействии мистера Маскелайна найти работу было нелегко; прошло уже несколько лет, а я так и не добился ни славы, ни богатства, ни упоминания в афишах. В основном ассистировал другим фокусникам, а за квартиру расплачивался из тех денег, которые зарабатывал изготовлением ящиков и другого иллюзионного реквизита. Отцовские уроки столярного дела не пропали даром. Среди иллюзионистов я прослыл безотказным изобретателем и конструктором.

В 1879 году умерла моя матушка, а годом позже не стало и отца.

К концу 1880-х годов, когда мне было слегка за тридцать, я взял себе сценический псевдоним Le Professeur de la Magie и поставил собственную программу, включив в нее «Транспортацию человека» – один из ранних вариантов.

Хотя исполнение самого аттракциона давалось без труда, меня долгое время не удовлетворяли сценические эффекты. Мне не давало покоя, что закрытые ящики лишены таинственности: они не создают у публики ощущения опасности и непостижимости происходящего. Для целей иллюзии такой антураж слишком банален. Шаг за шагом я совершенствовал этот номер: сначала стал использовать шкафчики меньшего размера, в которые едва мог втиснуться; потом столы с маскирующими откидными досками; наконец, в период триумфального шествия «открытой» магии, которую всячески приветствовали в профессиональных кругах, задействовал плоские скамьи, откуда мое тело было хорошо видно из зала вплоть до момента трансформации.

Но в 1892 году у меня созрело решение, которое я столь долго искал. Оно пришло исподволь и словно посеяло семена, из которых впоследствии пробились долгожданные всходы.

В феврале означенного года в Лондон приехал уроженец какого-то балканского государства, изобретатель по имени Николай Тесла; он собирался представить общественности новые эффекты, открытые им в ходе изучения электричества. Не то серб, не то хорват по национальности, Тесла, по сообщениям прессы, говорил с чудовищным акцентом, но тем не менее готовился прочесть цикл лекций для представителей научных кругов. В Лондоне такие мероприятия – не редкость; как правило, они не привлекают моего внимания. Но тут оказалось, что в Америке господина Теслу считали весьма неоднозначной фигурой; без него не обходился ни один научный диспут о природе и использовании электричества, о чем охотно сообщали газеты. Из них-то я и почерпнул кое-какие идеи.

Моим выступлениям всегда недоставало зрелищных сценических эффектов, которые могли бы, с одной стороны, усилить впечатление от «Транспортации человека», а с другой – затушевать технику трюка. Как сообщалось в колонках новостей, Тесла умел генерировать высокое напряжение, которое давало безопасные искры и вспышки, не вызывающие ожогов.

Тесла уже вернулся в Соединенные Штаты, но его лекции оставили по себе заметный след. Очень скоро в Лондоне, а затем и в других городах состоятельные люди начали понемногу использовать электричество. Тогда оно еще было в диковинку и часто упоминалось в новостях: где-то с его помощью была решена некая задача, где-то выполнена определенная работа и так далее. Вскоре до меня дошли слухи, что Энджер пытается перенять мою «Транспортацию человека», и тогда я решил в очередной раз обновить аттракцион. Надумав использовать для этой цели электричество, я стал присматриваться к содержимому дальних полок в лондонских лавках механических товаров. Мой конструктор Томми Элборн в конце концов помог мне разработать аппаратуру. Потом мы ее долго совершенствовали, дополняя иллюзию новыми деталями, но так или иначе в 1896 году невиданный доселе эффект прочно вошел в программу, получившую название «Новая транспортация человека». Она произвела настоящий фурор, взвинтила кассовые сборы и породила множество бесплодных догадок по поводу моего секрета. Иллюзион сопровождался ослепительной электрической вспышкой.

Вернусь немного назад. В октябре 1891 года я женился на Саре Хендерсон, с которой познакомился на благотворительном вечере в ночлежке Армии Спасения. Эта девушка оказалась в числе добровольных помощниц, и в антракте по-свойски зашла ко мне на чашечку чаю. Ей запомнились карточные фокусы, которые я показывал в первом отделении, и она стала шутливо упрашивать меня повторить их для нее одной, надеясь разглядеть, как это делается. Она была так молода и хороша собой, что я уступил, а потом и сам получил огромное удовольствие от ее неподдельного изумления.

Тогда я показывал ей фокусы в первый и последний раз. Наше чувство крепло и затмевало собою мои карточные манипуляции. Мы стали встречаться регулярно и вскоре признались друг другу в любви. Сара прежде не имела никакого отношения ни к мюзик-холлу, ни к варьете; вообще говоря, она происходит из весьма благородного семейства. Ее преданность мне безгранична; когда отец стал грозить, что лишит ее наследства (и, разумеется, осуществил свои угрозы), она осталась со мною несмотря ни на что.

После свадьбы мы сняли меблированные комнаты в Бейсуотере, и вскоре ко мне пришел успех. В 1893 году мы купили просторный дом в Сент-Джонс-Вуд, где живем по сей день. Тогда же у нас родилась двойня, Грэм и Элена.

Я взял за правило не смешивать работу и семейную жизнь. В то время, о котором идет рассказ, я вел свои дела из конторы и мастерской на Элджин-авеню и никогда не брал Сару на гастроли. Когда же я выступал в Лондоне или готовил новую программу, мы жили вместе с нею дома, в тиши и покое.

Нужно особо ценить благодать домашнего очага в свете того, что случилось позже.

Мне продолжать?

Думаю, да; непременно. Полагаю, для меня не секрет, что я имею в виду.

Я дал в театральные журналы объявление о найме ассистентки, потому что моя постоянная помощница, Джорджина Харрис, собралась замуж. Мне всегда внушали ужас те перипетии, которые связаны с приходом нового члена труппы, тем более такого незаменимого, как сценический ассистент. Получив по почте заявление от Олив Уэнском, я не составил определенного мнения насчет ее способностей и поэтому не торопился с ответом.

В письме говорилось, что ей двадцать шесть лет; мне же хотелось нанять девушку помоложе. Далее она писала, что вначале работала профессиональной танцовщицей, а потом перешла в иллюзион. Известно, что многие иллюзионисты охотно берут в ассистентки танцовщиц, гибких и тренированных; что до меня, я всегда старался выбирать девушек, уже имеющих опыт иллюзионных выступлений, а не тех, кто уцепился за случайно подвернувшуюся работу. Так или иначе, письмо Олив Уэнском пришло в такой момент, когда найти подготовленную ассистентку было нелегко, и в конце концов я пригласил ее на просмотр.

Отнюдь не всякая девушка может стать ассистенткой иллюзиониста. Для этого необходимы определенные физические данные. Само собой разумеется, она должна быть молода; если она не наделена природной красотой, то, по крайней мере, в гриме ее лицо должно выглядеть привлекательным. Кроме того, у нее обязательно должно быть стройное, гибкое и сильное тело. Ей придется подолгу замирать без движения, сидеть на корточках, стоять на коленях или лежать скрючившись в тесном ящике, а при появлении на сцене выглядеть совершенно непринужденно и естественно. Но самое главное, от нее требуется беспрекословное повиновение самым причудливым требованиям и невероятным приказам своего патрона, который воплощает задуманную иллюзию.

Как было заведено, просмотр состоялся у меня в студии на Элджин-авеню. Здесь, среди распахнутых шкафчиков, зеркальных кубов и задрапированных ящиков, неизбежно выплывали на свет некоторые секреты моей профессии. Никогда не вдаваясь в объяснения того или иного трюка (разве что этого требовали особенности номера), я все же внушал своим помощникам, что для всего есть разумное обоснование и каждое мое действие вполне целесообразно. Во время исполнения некоторых иллюзий, в том числе и входивших в мой репертуар, использовались ножи, кинжалы или огнестрельное оружие; из зала это выглядело рискованно. К примеру, «Новая транспортация человека», сопровождаемая электрическими вспышками и клубами дыма, до смерти пугает зрителей первых шести рядов! Вместе с тем мои ассистенты должны были чувствовать себя в полной безопасности. Единственным номером, который держался в строжайшем секрете, оставалась «Новая транспортация человека»; даже ассистентка, находившаяся вместе со мною на сцене в начале номера, не была посвящена в тайну этой иллюзии.

Отсюда можно заключить, что я работаю не в одиночку; то же можно сказать и обо всех других современных фокусниках. Кроме сценических ассистентов у меня работал Томас Элборн, мой незаменимый конструктор, а также двое нанятых им юных подмастерьев, которые помогали изготавливать и содержать в порядке реквизит. Томас был со мной практически с самого начала. До этого он работал у Маскелайна в Египетском театре.

(Томас Элборн знал мой самый потаенный секрет; иначе он не смог бы работать. Но я ему доверял; иначе я не смог бы работать. Я умышленно выбираю однозначные слова – так легче передать мое однозначное доверие. Томас всю жизнь состоял при фокусниках и уже давно ничему не удивлялся. Всеми своими знаниями из области магии я так или иначе обязан ему. Но при этом за долгие годы нашего сотрудничества, прекратившегося только теперь, с его уходом на покой, он не выдал ни единого чужого секрета – ни мне, ни другим. Только умалишенный мог бы усомниться в его преданности. Томас был уроженцем Лондона – он появился на свет в Тоттенхеме. Состоял в браке, однако детей не нажил. По летам он годился мне в отцы, но я так и не узнал, какова же между нами разница в возрасте. Когда со мною начала выступать Олив Уэнском, ему, видимо, стукнуло семьдесят.)

Решение принять на работу Олив Уэнском созрело практически сразу. У нее была прелестная, точеная фигурка – не долговязая, не широкая в кости. Горделивая посадка головы подчеркивала правильный овал лица. Американка по происхождению, она так и не избавилась от акцента, типичного, по ее словам, для жителей Восточного побережья, хотя уже не первый год работала в Лондоне. Стараясь держаться как можно проще, я представил ее Томасу Элборну и Джорджине Харрис, а затем спросил, может ли она предъявить какие-нибудь рекомендации. При найме персонала это немаловажный момент; рекомендательное письмо от известного иллюзиониста почти всегда играло для меня решающую роль. Олив предъявила две рекомендации: одну дал неизвестный мне фокусник, выступавший на курортах Суссекса и Гемпшира, зато вторую – сам Жозеф Бюатье де Кольта, один из виднейших иллюзионистов того времени. Не скрою, это произвело на меня должное впечатление. Я передал рекомендацию де Кольта Томасу Элборну, чтобы посмотреть на его реакцию.

– И долго вы работали у мсье де Кольта? – спросил я.

– Всего пять месяцев, – ответила она. – У меня был контракт только на период гастролей по Европе.

– Так-так.

После этого вопрос о найме стал чистой формальностью, но мне все равно полагалось проверить ее навыки. Именно для этой цели на просмотр явилась Джорджина: было бы недопустимо требовать, чтобы претендентка, даже такая опытная, как Олив Уэнском, демонстрировала свои таланты в отсутствие «дуэньи».

– Вы принесли с собою балетное трико? – спросил я.

– Конечно, сэр.

– Тогда будьте любезны…

Через несколько минут Олив Уэнском, переодевшись в облегающее трико, подошла в сопровождении Томаса к нашему реквизиту, где ей предстояло показать, на что она способна. Появление цветущей девушки из якобы пустого шкафчика – это один из стандартных иллюзионных трюков. Ассистентка должна втиснуться в потайной отсек: чем меньше пространство, тем поразительнее результат. Для вящего эффекта девушку непременно облачают в пышное, яркое платье, расшитое блестками, которые сверкают в огнях рампы. Нам всем сразу стало ясно, что Олив прекрасно знает, что к чему. Сначала Томас подвел ее к «Паланкину» (от которого мы к тому времени практически отказались, ибо трюк получил слишком широкую известность), и нам даже не пришлось ей показывать, где расположен потайной отсек, – она с ходу забралась внутрь.

После этого мы с Томасом решили посмотреть, как она выполняет «Ярмарку тщеславия» – это иллюзия прохождения сквозь зеркало, трюк сам по себе несложный, но требующий от ассистентки значительной ловкости и координации движений. Олив сказала, что ей не доводилось исполнять его на сцене, но стоило нам продемонстрировать ей механизм, как она, ловко изогнувшись, прошла насквозь с похвальной быстротой.

Оставалось только проверить соответствие ее физических данных нашему основному трюку; впрочем, окажись она слишком рослой, мы с Томасом уже были готовы решиться на подгонку части аппаратуры. Но оказалось, что беспокоиться не о чем. Томас поместил ее внутрь ящика, который у нас использовался для номера «Казнь принцессы» (доставляющего массу неприятностей ассистентке, вынужденной надолго застывать без движения в крайне неудобной позе). Она входила и выходила без сучка без задоринки, заверив нас, что готова сидеть скорчившись, сколько потребуется.

Излишне говорить, что Олив Уэнском с честью выдержала и все остальные испытания, по окончании которых я объявил о своем решении и положил ей обычное в таких случаях жалованье. За одну неделю мы с ней отрепетировали все номера программы, которые требовали ее участия. Вскоре Джорджина, выйдя замуж, взяла расчет, и Олив стала моей постоянной ассистенткой.

Как гладко все выходит на бумаге, как бесстрастно и профессионально! Вот я изложил официальную версию, а теперь слово возьму я; согласно нашей Конвенции добавлю к этому, если позволите, пару непреложных истин, которые до сих пор скрывал от своих близких. Еще немного – и Олив сделала бы из меня полного идиота; т. обр., будет только справедливо, если я открою правду.

Разумеется, Джорджина не присутствовала при этих испытаниях. И я тоже. В студии был Томми Элборн, но он, как обычно, держался в сторонке. Мы с Олив сидели наедине у меня в кабинете.

Я спр., есть ли у нее с собою балетное трико, и она отв., что нет. Глядя на меня в упор, она держала красноречивую паузу, пока я соображал, к чему бы это и что у нее на уме. Все претендентки знают, что их будут обмерять и подвергать всяческим проверкам. Никто не приходит на просмотр без трикотажного костюма.

Ну, для Олив закон был не писан. Помолчав, она произнесла:

– Трико – это лишнее, милый мой.

– Но с нами нет дуэньи, дорогуша, – ответил я.

– Вот и славно!

Она проворно сбросила платье и предстала в таком виде, кот-й уместен только в будуаре: ее нижнее белье было весьма нескромным и никак не подходило для работы с аппаратурой. Я подвел ее к «Паланкину», и она, прекрасно зная, что именно от нее требуется и в каком отсеке ей положено спрятаться, попросила меня ее подсадить. Т. е., мне нужно было коснуться руками ее полуобнаж-го тела! Точно то же самое повторилось и при знакомстве с реквизитом для «Ярмарки тщеславия». Более того, выходя из потайной дверцы, она сделала вид, будто споткнулась, и упала прямо ко мне в объятья. Просмотр завершился на оттоманке в дальнем углу мастерской. Томми Элборн деликатно удалился; мы этого даже не заметили. Во всяком случае, потом его там не оказалось.

А в остальном события описаны верно. Я принял ее на работу, и она оч. хор. научилась управляться со всей аппаратурой, которая требовала ее участия.

Глава 9

Мои выступления традиционно открывал фокус с китайскими кольцами. Это несложный номер, исполнять его – одно удовольствие, да и зрителям нравится, даже если они видели его раньше. Кольца сверкают в огнях прожекторов, мелодично позвякивают; руки иллюзиониста совершают ритмичные движения, соединяя и разъединяя цепь; публика смотрит, как загипнотизированная. Этот трюк разгадать невозможно – разве что подойти к артисту на расстояние вытянутой руки и выхватить у него кольца. Такое зрелище неизменно завораживает, электризует зал, создает ощущение тайны и чуда.

После этого я выкатываю вперед ящик-модерн, который дожидался своей очереди в глубине сцены. Приблизительно в метре от рампы я его поворачиваю, чтобы из зала были видны боковые стенки и задняя панель. На глазах у всех я обхожу его кругом – мои ноги все время виднеются между сценой и днищем. Зрители уже убедились, что сзади никто не прячется; теперь они могут удостовериться, что и внизу тоже никого нет. Тогда я демонстрирую всем, что ящик пуст, захожу и отодвигаю засов, чтобы распахнулась задняя панель – ящик просматривается насквозь. Публика видит, как я прохожу туда-обратно и снова запираю заднюю панель. Дверца все время остается открытой; пока я вожусь с задней панелью, зрители вольны разглядывать ящик изнутри. Впрочем, там они не увидят ничего интересного: ящик, как ему и полагается, пуст. Затем я резко захлопываю дверцу, вращаю ящик на роликах и снова распахиваю дверцу. Внутри оказывается сияющая улыбкой девушка в пышном наряде; едва умещаясь в тесном ящике, она шлет публике воздушные поцелуи, выходит на авансцену, кланяется и удаляется под гром оваций.

Я откатываю ящик в сторону, и Томас Элборн без лишнего шума увозит его за кулисы.

Объявляется следующий номер. Он не такой зрелищный, но зато в нем участвуют два-три добровольца из публики. В каждой программе хоть раз да используется колода карт. Фокусник обязан продемонстрировать ловкость рук, иначе собратья по профессии могут объявить, что он только и способен нажимать на кнопки. Я подхожу к рампе; у меня за спиной опускается занавес. Это необходимо, с одной стороны, для создания более доверительной обстановки, которая требуется при показе карточных фокусов, а с другой – для того, чтобы Томас подготовил аппаратуру для «Новой транспортации человека».

Когда с карточными фокусами покончено, следует нарушить атмосферу сосредоточенности зала; для этого я быстро показываю целую серию захватывающих манипуляций. Флажки, гирлянды, веера, воздушные шары, шелковые платки – все это безостановочно мелькает у меня в руках, извлекается из-под манжет, из карманов и создает вокруг меня яркий, стремительный калейдоскоп.

Между тем у меня за спиной проходит ассистентка; зрителям кажется, будто она собирает гирлянды, а на самом деле я незаметно получаю от нее спрессованные материалы для продолжения номера. Дело кончается тем, что я стою по колено в цветных лоскутах бумаги и шелка. Зал аплодирует; я раскланиваюсь.

Под несмолкающие аплодисменты у меня за спиной поднимается занавес, и за ним в полумраке виднеется аппаратура для «Новой транспортации человека». Ассистенты, стремительно появившиеся из-за кулис, ловко подбирают цветные лоскуты.

Выйдя на авансцену, я заговариваю с публикой, прибегая к своему коронному французскому акценту. Я объясняю, что следующий номер сделался возможным только благодаря открытию электричества. Иллюзион черпает энергию из недр Земли; на него работают невообразимые силы, которые мне и самому не до конца понятны. Я сообщаю зрителям, что у них на глазах свершится настоящее чудо, в котором у жизни и смерти шансы равны – как бывало в истории, когда мои предки бросали жребий, чтобы решить, кому отправляться на гильотину.

В ходе этого монолога сценическое освещение делается все ярче, огни рампы отражаются в начищенных до блеска металлических опорах, в золотистых витках проводов, в сверкающих стеклянных сферах. Аппаратура – это воплощенная красота, но красота тревожная, ибо в наши дни всем известны опасности, которые таит в себе электричество. В газетах не раз описывались страшные ожоги, а то и смертельные случаи, вызванные этой невиданной силой, которая уже прижилась в больших городах.

Декорации сконструированы таким образом, чтобы еще раз напомнить об этих ужасах. Они светятся множеством мерцающих лампочек, которые поочередно вспыхивают во время монолога. Сбоку закреплен огромный стеклянный шар, внутри которого потрескивает и брызжет искрами электрическая дуга. Из зала кажется, что самое главное в этом нагромождении – длинная деревянная скамья, поднятая на три фута над сценой. Пространство сзади, по бокам и снизу хорошо просматривается. На одном краю сцены, возле шара с электрической дугой, имеется небольшой помост, грозно ощетинившийся голыми проводами. Над ним красуется расцвеченный огнями балдахин. На другом краю, в удалении от зала, блестит металлический конус, обвитый спиралью мерцающих огоньков. Он крепится на шарнирах, что позволяет ему вращаться в разных плоскостях. Вокруг скамьи, на стеллажах и в нишах, затаились оголенные клеммы. От этого устройства исходит гул, который наводит на мысль о колоссальной энергии, таящейся внутри.

Я сообщаю зрителям, что с радостью пригласил бы кого-нибудь из них на сцену для осмотра аппаратуры, не будь это сопряжено с огромным риском для жизни. Даю понять, что прежде имели место трагические случаи. Во избежание этого, говорю я, мне пришлось изобрести пару безобидных способов продемонстрировать мощность этого аппарата. Я сыплю щепотку магния на оголенные контакты, и зрителей в первых рядах на мгновение ослепляет ярчайшая белая вспышка! К потолку поднимаются клубы дыма, а я тем временем беру лист бумаги и опускаю его на полускрытую часть аппарата; бумагу тут же охватывает пламя, и дым от нее также устремляется вверх, к колосникам. Гул нарастает. Создается впечатление, что аппарат, словно живое существо, едва сдерживает грозные потаенные силы.

Из левой кулисы появляется моя ассистентка, толкающая перед собой ящик на колесах. Он сколочен из толстых досок, но легко поворачивается вокруг своей оси. Передняя дверца и боковые стенки распахиваются, и все видят, что внутри пусто.

Сделав скорбную мину, я подаю знак ассистентке; она выносит пару огромных коричневых перчаток, которые не отличить от кожаных. Я сую в них руки, девушка подводит меня к помосту и ставит так, чтобы я оказался позади него. Из зала хорошо виден мой торс; все убеждаются, что поблизости нет ни зеркала, ни ширмы. Мои руки в перчатках опускаются на помост, гул становится еще громче, а потом вспыхивает яркий электрический разряд. Я отшатываюсь, будто до смерти напуган.

Ассистентка в ужасе пятится назад. Прерывая свой монолог, я прошу ее в целях безопасности удалиться со сцены. Для виду она упрямится, но потом с явным облегчением убегает за кулисы.

Я приближаюсь к металлическому конусу, берусь за него руками в перчатках и с величайшей осторожностью поворачиваю верхушкой прямо в направлении ящика.

Близится кульминационный момент. Из оркестровой ямы звучит барабанная дробь. Я еще раз опускаю ладони на помост, и от моего прикосновения чудесным образом вспыхивают те лампы, которые дотоле ждали своего часа. Зловещий гул усиливается. Тогда я присаживаюсь на край помоста, поворачиваюсь боком, отрываю ноги от пола и, наконец, медленно растягиваюсь во весь рост посреди зримого неистовства электрических сил.

Подняв кверху сначала одну руку, затем другую, я плавно стягиваю перчатки. Потом руки опускаются вдоль туловища и свешиваются по бокам помоста. С той стороны, которая обращена к зрительному залу, пальцы словно невзначай попадают в углубление, где только что воспламенилась бумага. Вспыхивает слепящий свет, и тут же все огни вокруг моего помоста гаснут.

В этот миг… я исчезаю.

Тотчас распахиваются дверцы ящика – и за ними обнаруживается ваш покорный слуга, скрючившийся в три погибели.

Я неловко вываливаюсь из открытого ящика прямо на планшет сцены. Под лучами прожекторов мало-помалу прихожу в себя. Встаю, жмурясь от слепящих огней. Смотрю в зрительный зал. Поворачиваюсь к помосту, жестом напоминая публике, где только что находился. Поворачиваюсь к ящику, оставшемуся у меня за спиной, и жестом напоминаю публике, откуда появился.

Раскланиваюсь.

У всех на виду свершилось невероятное. Сила электричества перенесла меня из одного конца сцены в другой. Десять футов сквозь пустоту. А то бывает футов двадцать или даже тридцать – в зависимости от размеров сцены.

Это и есть транспортация человека. Чудо, непостижимость, иллюзия.

На сцене вновь появляется ассистентка. Опираясь на ее руку, я улыбаюсь и снова раскланиваюсь. Занавес опускается под бурю оваций.

Если ничего более я не скажу, все это будет приемлемо. Я больше вмешиваться не стану. А я могу спокойно рассказывать дальше, до самого конца.

Глава 10

Снятая мною квартира в Хорнси (это в северной части Лондона, на расстоянии нескольких миль от Сент-Джонс-Вуд) оставляла желать много лучшего. Я выбрал ее лишь потому, что этот заурядный доходный дом середины нынешнего века располагался в тихом безвестном переулке, и это меня вполне устраивало. Моя квартира была угловой и выходила окнами в небольшой дворик; с общей лестницы в нее вела неприметная дверь третьего этажа.

Не успел я там обосноваться, как пожалел о своем решении. Почти все квартиры (в общей сложности их насчитывалось десять) занимали люди скромного достатка, жившие сообразно своим доходам; у всех были дети; вдобавок по дому то и дело шныряла какая-то прислуга. Мое холостяцкое существование, да еще в такой просторной квартире, возбуждало всеобщее любопытство. Как я ни старался держаться особняком, какие-то соприкосновения были неизбежны, и вскоре я почувствовал, что сделался предметом досужих толков. Поначалу я даже собирался съехать, но успокаивал себя тем, что нашел пристанище для отдыха между выступлениями; да и кто бы мог поручиться, что в другом месте сплетницы оставят меня в покое? Соблюдая вежливый нейтралитет, я приходил и уходил без лишнего шума, чтобы избежать ненужных встреч, но вместе с тем не прятаться от соседей. Они же, по-видимому, вскоре утратили ко мне интерес. Англичане всегда проявляли терпимость к разного рода чудакам, поэтому мои возвращения заполночь, уединенный образ жизни, отсутствие слуг и тайные источники доходов не внушали опасения квартирантам, а потом и вовсе перестали их занимать.

Впрочем, здесь мне еще долго жилось крайне неуютно. Квартира сдавалась без мебели; на первых порах я смог приобрести лишь кое-что из дешевых мелочей, ибо все мои заработки уходили на содержание нашего семейного дома в Сент-Джонс-Вуд. Для обогрева мне служила дровяная печь; поленья приходилось таскать со двора. От топки веяло нестерпимым жаром, однако чуть поодаль никакого тепла не ощущалось вовсе. Ковры если и были, то лучше о них не вспоминать.

Но все же эта квартира служила мне прибежищем, и, бывало, подолгу; волей-неволей нужно было думать о создании хоть какого-то комфорта и сносных условий для отдыха.

Бытовые неудобства, конечно же, отступали по мере того, как росли мои заработки, что позволило обзавестись предметами первой необходимости; но меня по-прежнему угнетало бремя одиночества и разлуки с родными. Ни тогда, ни теперь никто еще не придумал лекарства от тоски. На первых порах, когда вдали от меня оставалась только, Сара, я и то не находил себе места, а уж после рождения двойняшек, Грэма и Элены, меня просто снедала тревога, особенно когда кто-нибудь из малышей болел. Я убеждал себя, что моя семья хорошо обеспечена и окружена заботой, что слуги добросовестны и надежны, что в случае болезни мы сможем позволить себе услуги лучших врачей, но это было мне слабым утешением, хотя и придавало некоторую долю уверенности.

Когда я еще только обдумывал «Новое чудо транспортации» и его современную версию, а также свою артистическую карьеру в целом, мне и в голову не приходило, что семейная жизнь может поставить под угрозу все остальное.

Желание бросить эстраду, никогда больше не исполнять этот номер и вообще отказаться от сценической магии посещало меня не раз и не два, причем именно в такие минуты, когда семейный долг, привязанность к милой жене и горячая любовь к детям ощущались наиболее остро.

Бесконечно тоскливые дни, проведенные в этой квартире, а иногда и целые недели театрального межсезонья оставляли мне предостаточно времени для размышлений.

Самое главное – это меня не сломило.

Я выдержал трудности первых лет. Выдержал бремя славы и богатства. Держусь по сей день, хотя от моего знаменитого иллюзиона только и осталось, что неразгаданная тайна.

Впрочем, теперь стало гораздо легче. Приняв на работу Олив Уэнском, я через пару недель случайно узнал, что она снимает комнату в какой-то заштатной привокзальной гостинице – адрес более чем сомнительный. Когда я призвал ее к ответу, она объяснила, что бывший работодатель из Гемпшира обеспечивал ей жилье, которое, естественно, пришлось освободить по расторжении контракта. К этому времени мы с Олив уже привычно пользовались оттоманкой в углу мастерской, и до меня дошло, что мне тоже нелишне было бы предложить ей квартиру.

Все решения такого рода диктовались Конвенцией, но в данном случае это было простой формальностью. Олив не замедлила перебраться ко мне в Хорнси. Там она и осталась, там живет и поныне.

До ее признания, которому суждено было изменить всю мою жизнь, оставались считанные недели.

В конце 1898 года у меня сорвался один ангажемент, поэтому между представлениями «Нового чуда транспортации» возник недельный перерыв. Я лишь однажды наведался в мастерскую, а все остальное время провел вместе с Олив в Хорнси, наслаждаясь домашним уютом и чувственными радостями. Мы начали отделывать квартиру и купили кое-что из хорошей мебели, благо успешные выступления в престижном мюзик-холле «Иллирия» принесли ощутимый доход.

Накануне окончания этого безоблачного отрезка жизни – через день нас ожидал эстрадный театр «Ипподром» в Брайтоне – Олив сообщила мне убийственную весть. Это произошло поздно ночью, когда мы умиротворенно лежали рядом, готовясь отойти ко сну.

– Послушай, милый, – заговорила она, – я вот о чем думаю: нужно тебе подыскать другую ассистентку.

У меня отнялся язык. До той минуты мне казалось, что жизнь наконец-то достигла желанного равновесия. Я обзавелся семьей. Обзавелся любовницей. С женою жил в доме, с любовницей – в квартире. Я не мог нарадоваться на детей, обожал жену, пылал страстью к любовнице. Моя жизнь разделилась на две части, которые никоим образом не пересекались; одна сторона не подозревала о существовании другой. Кроме всего прочего, моя возлюбленная работала у меня ассистенткой и была в этой роли совершенно прелестна и обворожительна. Она безупречно справлялась со своими сценическими обязанностями, а благодаря ее эффектной внешности мои представления, несомненно, приобрели еще большую популярность. Я, как говорится, своего не упускал. И вот одна-единственная фраза грозила перечеркнуть все достигнутое, ввергнув меня в бездну отчаяния.

Заметив мое состояние, Олив сказала:

– Мне давно пора снять камень с души. Но дело не так плохо, как тебе кажется.

– Думаю, хуже некуда.

– Ну, если ты услышишь только первую половину, то согласишься, что бывает и хуже, а если наберешься терпения и выслушаешь меня до конца, тебе сразу станет легче.

Вглядевшись в ее лицо, я упрекнул себя за невнимательность: Олив выглядела странно взволнованной. Дело явно принимало серьезный оборот.

Ее рассказ обрушился на меня лавиной и очень скоро подтвердил мои наихудшие опасения. От услышанного я похолодел.

Олив начала с того, что хочет уйти со сцены по двум причинам. Во-первых, она работала на подмостках не один год и просто-напросто устала. По ее словам, ей хотелось сидеть дома, оставаться моей возлюбленной и радоваться моим успехам со стороны. Она обещала повременить, покуда я не найду ей подходящую замену. Это еще полбеды. Но, как она предупреждала, имелась также вторая причина. И заключалась она в том, что Олив подослал ко мне некто, задумавший вызнать мои профессиональные тайны. Это был…

– Энджер! – вскричал я. – Тебя подослал Руперт Энджер?

Она не стала отпираться, но, увидев мою ярость, поспешно отодвинулась на безопасное расстояние, а потом разрыдалась. Я лихорадочно пытался вспомнить, о чем рассказывал ей сам, какую аппаратуру она видела за кулисами и на сцене, какие секреты могла вызнать или разгадать и что успела сообщить моему врагу.

На какое-то время я перестал воспринимать ее слова и утратил способность к объективному, логическому мышлению. Впрочем, Олив только всхлипывала и умоляла выслушать ее до конца.

Этот бессмысленный, удручающий разговор длился часа два, если не три. К полуночи мы окончательно зашли в тупик и нестерпимо захотели спать. Выключив свет, мы опустились на подушку рядом друг с другом; даже это страшное откровение не смогло в одночасье переломить наших привычек.

Но сон не приходил; лежа в темноте, я пытался найти решение, однако мысли бешено метались по замкнутому кругу. Потом из темноты прозвучал голос Олив, тихий, но настойчивый:

– Неужели ты не понимаешь, что, будь я шпионкой Руперта Энджера, ты бы не услышал от меня ни слова? Да, мы с ним были близки, но он мне осточертел, да еще начал ухлестывать за какой-то девицей, и это меня доконало. У него навязчивая идея – как бы тебе насолить; мне стало невтерпеж, и я сама затеяла всю эту историю. Но когда я познакомилась с тобой… все мои представления перевернулись. Ты совсем не такой, как Руперт. Дальше тебе известно; ведь у нас с тобой все было всерьез, правда? Руперт по-прежнему надеется, что я за тобой шпионю; правда, теперь до него наверняка дошло, что по доброй воле я не стану на тебя доносить. Но пока я работаю с тобой, он не оставит меня в покое. Поэтому я и хочу уйти со сцены, спокойно жить в этой квартире, жить с тобой, Альфред. Знаешь, я чувствую, что полюбила тебя…

И так далее, до утра.

Когда за окном сквозь унылый дождик забрезжил гнетущий серый рассвет, я сказал:

– Мое решение таково. Ты отправишься к Энджеру с отчетом. Я научу тебя, что ему сообщить, и ты повторишь все слово в слово. Скажешь, что это и есть тайна, которую он хотел выведать. Наговори ему чего угодно, лишь бы только он поверил, что ты выкрала мой секрет. А после этого, если ты вернешься сюда, если поклянешься, что никогда не будешь иметь никаких дел с Энджером, и если – только если – я тебе поверю, мы сможем попробовать начать все с начала. Ты на это готова?

– Сегодня же сделаю, как ты сказал, – пообещала она. – Я хочу раз и навсегда вычеркнуть Энджера из своей жизни!

– Прежде я должен сходить в мастерскую. Надо решить, что именно можно сообщить Энджеру без ущерба для дела.

Не вдаваясь в дальнейшие объяснения, я оставил Олив дома, а сам вышел, вскочил на омнибус и поехал на Элджин-авеню. Заняв место наверху, я курил трубку и раздумывал, не ослеп ли я от любви и не пойдет ли прахом все, что у меня есть.

В мастерской эти вопросы подверглись серьезному обсуждению. Хотя дело приняло скверный оборот, в условиях многолетнего существования Конвенции такое случается; вот и на этот раз у меня не создалось ощущения, будто на моем пути возникла небывалая или непреодолимая трудность. Да, мне пришлось нелегко, но Конвенция не была нарушена – она осталась моим надежным оплотом. Более того, в качестве подтверждения безграничной веры в Конвенцию могу записать, что остался-то в мастерской именно я, тогда как я вернулся в квартиру.

Олив под мою диктовку написала своим почерком то, что нужно. Она явно нервничала, но все же намеревалась по мере сил выполнить эту миссию. Чтобы направить Энджера по ложному пути, сообщение должно было звучать правдоподобно и содержать нечто такое, до чего он бы сам не додумался.

В 14.25 Олив уехала из Хорнси, взяв с собой эту записку, а вернулась только в 23.00.

– Дело сделано! – воскликнула она с порога. – Он клюнул на эту удочку. Все идет к тому, что я его больше не увижу и, конечно, никому – включая его самого – не скажу о нем доброго слова.

Я никогда не спрашивал, что произошло за восемь с половиной часов ее отсутствия и почему ей понадобилось столько времени, чтобы всего лишь отвезти записку. Как рассказала сама Олив – возможно, это и правда, хотя бы потому, что без затей, – она, проехав через весь Лондон на омнибусе, не застала Энджера дома, зато узнала, что он выступает на другом конце города, – где уж тут было управиться быстрее. Но в тот вечер, вплоть до ее возвращения, меня час за часом одолевали убийственные мысли о том, что бывают двойные агенты, которые при встрече с бывшим хозяином позволяют еще раз себя перевербовать, а потом либо исчезают, либо возвращаются с новым подрывным заданием.

Впрочем, та история произошла в конце 1898 года, а эти строки пишутся в знаменательное время: сейчас январь 1901. (Не могу отрешиться от событий внешнего мира. Накануне того дня, когда я взялся за перо, наконец-то упокоилась душа ее величества королевы Виктории, и теперь страна выходит из траура.) Тогда, более двух лет тому назад, Олив сдержала слово и вернулась ко мне; она остается со мною до сих пор, послушная моим желаниям. Моя карьера складывается вполне удачно, я занимаю прочное положение на эстраде и не нуждаюсь в средствах, благополучно существуя на два дома. Руперт Энджер после получения ложных сведений, которые сообщила ему Олив, не совершил против меня ни единого выпада. Все вокруг спокойно; после бурно прожитых лет моя жизнь вошла в мирное русло.

Глава 11

Без всякой охоты пишу эти строки в 1903 году. Я не собирался больше открывать дневник, но жизнь спутала все мои планы.

Руперт Энджер внезапно скончался в возрасте сорока шести лет. Он был на год младше меня. По сообщению «Тайме», смерть наступила в результате осложнений после увечья, полученного в ходе выступления на сцене какого-то театра в Суффолке. Я зачитал до дыр сначала эту заметку, а потом еще одну, более скупую, напечатанную в «Морнинг Пост», пытаясь напоследок откопать хоть что-то доселе неизвестное, однако не нашел для себя ничего нового.

Я давно догадывался о его болезни. Когда я в последний раз видел его собственной персоной, он был совсем плох; похоже, его подтачивал какой-то хронический недуг.

Могу подытожить то, что говорилось в двух опубликованных некрологах – они сейчас лежат передо мной. Энджер родился в 1857 году в графстве Дербишир, но в юности перебрался в Лондон, где обосновался на долгие годы и достиг значительных творческих успехов. Объездил с гастролями всю Великобританию, а также Европу, трижды побывал в Новом Свете, причем в последний раз – в начале нынешнего года. Ему принадлежит идея создания нескольких иллюзионных номеров (среди них «Утренний свет», в ходе которого из якобы запаянного сосуда на глазах у публики появлялась девушка-ассистентка – этот номер переняли многие иллюзионисты). Последним его достижением стала иллюзия под названием «Яркий миг», которую он исполнял в тот роковой день. Репутация блестящего фокусника обеспечила ему большой успех среди устроителей домашних вечеров и небольших собраний. У него остались жена, сын и две дочери; с ними он жил в Лондоне до конца своих дней. Он регулярно выступал перед публикой, пока не стал жертвой несчастного случая.

Глава 12

О смерти Энджера я пишу без всякого злорадства. Она стала трагической развязкой целой череды событий, растянувшихся более чем на два года. Заносить их в дневник я не счел нужным, ибо, как ни прискорбно, они грозили возобновлением нашей вражды.

Как уже говорилось, моя жизнь, личная и артистическая, вошла в спокойное и приятное русло; о большем я и не мечтал. У меня сложилось искреннее убеждение, что в случае очередной нападки или каверзы Энджера я смогу просто отмахнуться от него, как от мухи. Более того, направив его – с помощью записки, которую отвезла Олив – по ложному следу, я с полным основанием считал, что сделал завершающий ход. Я рассчитывал сбить его с толку, заставив искать отгадку несуществующей тайны. Поскольку он исчез с моего горизонта на целых два года, естественно было предположить, что план удался.

Однако не успел я завершить первую часть этого повествования, как на глаза мне попался журнальный обзор представления, которое шло на подмостках театра «Эмпайр» в Финсбери-Парк. Там упоминалось имя Руперта Энджера, причем, судя по всему, его номер вовсе не считался гвоздем программы. В журнале вскользь говорилось: «…отрадно, что его талант не померк». Одно это наводило на мысль, что в карьере Энджера наступил затяжной кризис.

Но через пару месяцев положение резко изменилось. В одном из профессиональных изданий, посвященных иллюзионному жанру, было помещено интервью с Энджером, а рядом – его фотография. Какая-то ежедневная газета в редакционной колонке упомянула «возрождение искусства престидижитации», отметив, что выступления фокусников снова обеспечивают полные сборы в мюзик-холлах. Среди немногих, кого назвали поименно, был и Руперт Энджер.

А еще через небольшой промежуток времени, который потребовался для подготовки материала, один из специализированных журналов, распространяемый только по подписке, подробно рассказал о творчестве Энджера. Его нынешнюю программу назвали триумфальным достижением в области сценической магии. Критик особо выделил новую иллюзию под названием «Яркий миг». В рецензии говорилось, что уровень артистической техники здесь поднят на недосягаемую высоту и в обозримом будущем никто не сможет повторить этот номер, если господин Энджер сам не раскроет своих секретов. Далее было сказано, что «Яркий миг» выгодно отличается от «прежних опытов» в области иллюзии перемещения – при этом в уничижительном ключе упоминалось не только «Новое чудо транспортации», но и мое собственное имя.

Я старался, честно старался не придавать значения подобным уколам, но эта рецензия оказалась далеко не последней. Бесспорно, Руперт Энджер вознесся к вершинам профессии.

Естественно, я не мог с этим мириться. В последние месяцы я много ездил по стране, не чураясь малоизвестных клубов и провинциальных площадок. Теперь у меня созрело решение вновь заявить о себе в столице, продемонстрировать свое мастерство на какой-нибудь известной лондонской сцене в разгар театрального сезона. В то время сценическая магия вызывала огромный интерес, поэтому мой импресарио с легкостью устроил мне ангажемент, суливший шумный успех. Местом недельных выступлений был выбран «Лирик-театр» на Стрэнде; мое имя, выделенное среди прочих аршинными буквами, красовалось на афишах эстрадного ревю, намеченного на сентябрь 1902 года.

В день премьеры нас встретил полупустой зал; упоминания в прессе можно было пересчитать по пальцам. Мое имя появилось лишь в трех газетах, и, что самое неприятное, меня назвали «приверженцем такого стиля эстрадной магии, который не столько поражает новизной, сколько вызывает ностальгические чувства». На двух последующих выступлениях публика практически отсутствовала, и ангажемент пришлось отменить.

Я решил своими глазами увидеть новый иллюзион Энджера. Когда стало известно, что в конце октября он будет две недели выступать в мюзик-холле «Хэкни Эмпайр», я преспокойно купил билет в партер. Этот зал вытянут в длину, проходы узкие и неудобные, во время представлений зрительские места освещены слабо – все это меня вполне устраивало. Мне было прекрасно видно сцену, но в то же время я сидел не настолько близко, чтобы Руперт Энджер мог меня узнать.

Основная часть программы не вызвала у меня никаких нареканий: он чисто отработал стандартный набор фокусов. Его отличали забавные репризы и элегантная сценическая манера, а профессиональное мастерство превосходило средний уровень. Ему ассистировала миловидная девушка. Фрак Энджера был неплохо подогнан по фигуре, а напомаженные волосы уложены по последней моде. Однако я сразу отметил, что у него землистое лицо: какая-то хворь подтачивала его изнутри. Он держался неестественно прямо и вдобавок щадил левую руку, будто она была слабее правой.

После претендующего на остроумие номера, когда Энджер попросил кого-то из зала написать записку, а потом извлек ее из запечатанного конверта, настало время заключительной иллюзии. Ей предшествовала выспренняя речь, которую я сумел записать в блокнот. Вот что было сказано со сцены:

Дамы и господа! Наступивший век стремительно шагает по земле, принося с собою новые открытия, которые уверенно входят в нашу жизнь. Изо дня в день множатся чудеса науки. Какое же достижение будет признано самым значительным, когда нынешнее столетие подойдет к концу? Немногие из нас доживут до этого времени, однако можно представить, что люди научатся летать, переговариваться через океан, совершать путешествия по просторам Вселенной. Но любые чудеса науки меркнут перед самым удивительным чудом… имя которому – человеческий разум и человеческое тело.

Сегодня, дамы и господа, я попытаюсь исполнить магический номер, в котором соединились достижения науки и достижения человеческого разума. Ни один артист в мире не способен повторить то, что сейчас произойдет на ваших глазах.

С этими словами он театральным жестом вскинул здоровую руку, давая сигнал к открытию занавеса. На сцене, в свете прожекторов, стоял аппарат, интерес к которому, собственно, и привел меня на это выступление.

Я не ожидал увидеть такую громаду. Обычно иллюзионисты стараются использовать как можно более компактную аппаратуру, чтобы принцип ее работы остался для зрителя загадкой; а здесь аппаратура занимала чуть ли не всю сцену.

В центре размещалась металлическая тренога, а над ней – блестящий металлический шар, диаметром около полутора футов, поднятый на высоту человеческого роста. Между вершиной треноги и этим шаром крепилось какое-то хитрое цилиндрическое приспособление из металла и дерева. Сам цилиндр был изготовлен из деревянных дощечек, меж которых виднелись просветы; его опоясывали сотни витков тонкой проволоки. Глядя на этот цилиндр со своего места, я прикинул, что его высота, равно как и диаметр, составляет не менее четырех футов. Он медленно вращался вокруг своей оси, бросая в зал яркие отблески света. По стенам хищно ползли слепящие блики.

В радиусе десяти футов или около того треногу с цилиндром огораживало кольцо из восьми обмотанных проводами железных пластин, которые крепились прямо к планшету сцены через равные и довольно значительные промежутки, не заслоняя от зрителей центральную часть агрегата.

Моему изумлению не было предела: я ожидал увидеть очередной иллюзионный ящик стандартного размера, наподобие тех, какими пользовался сам. Аппаратура Энджера оказалась столь громоздкой, что на сцене просто не оставалось места для второго ящика, где можно было бы спрятаться.

У меня в уме замелькали догадки относительно содержания этого номера, тайных принципов, лежащих в его основе, и отличий от моего собственного. Впечатление первое: внушительные габариты аппаратуры. Впечатление второе: полное отсутствие внешних эффектов. Если не считать вращающегося цилиндра, укрепленного на треноге, здесь не было отвлекающих источников света, ярких или, наоборот, затемненных участков. В конструкции преимущественно использовалось неполированное дерево и тусклый металл. В разные стороны тянулись электрические кабели и провода. Впечатление третье: отсутствие каких бы то ни было намеков на предстоящее чудо. Не берусь утверждать, что именно так и было задумано, но фокусники часто придают аппаратуре заурядный вид, чтобы она не привлекала внимания. Например, ее маскируют под обыкновенный стол, дорожный кофр или тумбу со ступеньками; однако Энджер не снизошел до этих банальных уловок.

Итак, представление началось.

Зеркал на сцене, судя по всему, не было. Каждая деталь реквизита хорошо просматривалась. На стадии подготовки Энджер мерил шагами сцену, проходя в каждый зазор между железными пластинами, нигде не замедляя ход и не исчезая из поля зрения. Я внимательно следил за его ногами: когда иллюзионист приближается к своей аппаратуре и особенно когда он обходит ее сзади, любое неестественное движение ног может выдать наличие зеркала или какого-то другого приспособления. Походка Энджера оставалась непринужденной и естественной. Я нигде не заметил ни люка, ни дверцы. Дощатый пол устилало сплошное резиновое покрытие, сквозь которое весьма затруднительно было бы спуститься в трюм под сценой.

Но, что самое любопытное, оборудование не давало ни намека на предстоящую иллюзию. Магическая аппаратура обычно проектируется с таким расчетом, чтобы привлечь или, наоборот, отвлечь внимание зала. Это может быть ящик – заведомо слишком маленький, чтобы в него мог втиснуться человек (который тем не менее там помещается), стальной лист, сквозь который никак нельзя пройти, или же запертый сундук, откуда невозможно выбраться. В любом случае иллюзионист опровергает именно те предположения, которые возникли у зрителей при взгляде на сцену. Аппаратура Энджера не вызывала никаких ассоциаций; ее внешний вид ровным счетом ничего не говорил о ее назначении.

Между тем Энджер все так же ходил взад-вперед, распинаясь о тайнах науки и жизни.

В очередной раз оказавшись посреди сцены, он остановился лицом к залу:

– Милостивые дамы и господа, мне нужен добровольный помощник. Бояться не надо. Все, что от него потребуется, – это поставить, а затем проверить несложные метки.

Он застыл в свете рампы, призывно подавшись всем корпусом к первым рядам партера. Мне стоило немалых трудов побороть в себе инстинктивное желание вскочить с кресла и предложить свои услуги, чтобы рассмотреть агрегат с близкого расстояния, но я понимал, что Энджер сразу меня узнает и, чего доброго, прекратит выступление.

Через пару минут обычного в таких случаях нервного замешательства один из зрителей встал с места и поднялся на сцену по боковым ступеням. Тогда из-за кулис появилась ассистентка, держа в руках поднос с какими-то предметами, назначение которых вскоре стало понятным: это были средства для маркировки и последующей проверки. Среди них оказалось несколько пузырьков с разноцветными чернилами, плошка с мешочком муки, а также мел и куски угля. Энджер предложил волонтеру любое из этих средств на выбор и, когда тот указал на плошку, повернулся спиной к залу, распорядившись пометить мукой свой фрак. Зритель так и сделал; в огнях сцены живописно взвилось белое облачко.

Энджер снова повернулся лицом к публике и попросил своего добровольного помощника выбрать какие-нибудь чернила. Тот предпочел красные. Энджер вытянул припорошенные мукой руки, и на них были незамедлительно поставлены чернильные кляксы.

Сочтя такие метки достаточными, Энджер отпустил волонтера. Огни рампы стали тускнеть; их сменил мощный луч прожектора.

Вдруг раздался адский треск, будто пространство раскололось вдребезги, и, к моему изумлению, из сверкающего шара вырвалась бело-голубая дуга электрического разряда. Она с бешеной скоростью заплясала по арене, обнесенной железными пластинами, и тогда в этот круг ступил Энджер. Электрическая молния потрескивала и полыхала, словно ожившая злая сила.

Внезапно дуга разделилась на две, потом на три, а вокруг зазмеились новые разряды, обшаривая замкнутую арену. Один из них нащупал Энджера и обвился вокруг его туловища, да так, что голубоватое сияние не только окутало человеческую фигуру, но и пронзило ее насквозь. Энджер, казалось, только этого и ждал: он поднял здоровую руку и закружился на месте, подчиняясь воле огненной змеи, которая с шипением сжимала вокруг него свои кольца.

Кругом в бешеной пляске дергались новые и новые электрические дуги, но он не сдавался; они пикировали на него, как растревоженные пчелы; одна отскакивала, будто кнут после удара, а на ее месте появлялось сразу несколько других, которые обжигали и секли его кручеными огненными хлыстами.

Очень скоро от этих разрядов по зрительному залу поплыл какой-то потусторонний запах. Я втягивал его вместе со всеми и содрогался от мысли о его происхождении. В воздухе веяло первозданной стихией, словно на свободу вырвалась безудержная мощь доселе запретной энергии.

В живом клубке огненных спиралей Энджер двинулся в самый центр этого ада, к металлической треноге, находившейся прямо под источником разрядов. Казалось, там он нашел укрытие. То ли от бессилия, то ли для разнообразия слепящие змеи оставили его в покое и свирепо набросились на металлическую ограду. Силы уравнялись: над каждой пластиной билась одна-единственная дуга, которая злобно шипела и неистово плевалась искрами, но цепко держалась за свое место.

Эти восемь сверкающих лент образовали подобие шатра над тем местом, где стояла одинокая фигура. Огни рампы давно погасли, а теперь отключился и прожектор. Энджера освещали только электрические разряды. Он застыл в неподвижности, подняв руку и едва не касаясь головой металлического цилиндра, из которого вырывалось электричество. С его губ слетали какие-то тирады, обращенные к залу, но из-за шума и треска я не мог разобрать ни слова.

Опустив руки, он две-три секунды простоял в молчании, будто смирившись с тем, что явил публике жуткое зрелище.

А потом исчез.

Только что на сцене был человек – и вдруг пропал без следа. Агрегат издал душераздирающий, пронзительный скрип и, как мне показалось, заходил ходуном, но в отсутствие Энджера всполохи энергии быстро утихли. Напоследок стайка огненных спиралей с шипением и треском взметнулась кверху, словно прощальный фейерверк. Сцена погрузилась в темноту.

Я сам не заметил, как вскочил с места. Другие зрители, охваченные ужасом, тоже не усидели в креслах. У всех на виду бесследно растворился человек.

За моей спиной в проходе возникла какая-то сумятица, и я вместе со всеми обернулся посмотреть, что там происходит. Головы и спины заслоняли от меня происходящее, я почти ничего не видел, но во мраке уловил какое-то движение! К счастью, в зале зажглись люстры, да к тому же осветитель направил вниз мощный прожектор.

Там стоял Энджер!

К нему бросились служители, а за ними и кое-кто из зрителей, но он их оттолкнул и удержался на ногах без посторонней помощи.

Едва передвигая ноги и пошатываясь, он двинулся по центральному проходу к сцене.

Оправившись от первого потрясения, я наскоро сделал в уме кое-какие подсчеты. Между исчезновением Энджера со сцены и появлением в другом месте прошло секунды полторы-две. Я попытался на глаз определить расстояние, которое он преодолел. От моего кресла до просцениума было не менее шестидесяти футов, а ведь Энджер возник в самом конце прохода, у двери, ведущей в фойе. До этой точки оставалось еще футов сорок.

Реально ли под покровом темноты преодолеть сто футов за одну секунду?

Вопрос сугубо риторический. Конечно же, нереально, если только на помощь не придут методы сценической магии.

Спрашивается: какие?

Спускаясь по ступеням амфитеатра к сцене, Энджер на миг поравнялся со мной и споткнулся. Я понимал, что он меня не заметил – совершенно очевидно, ему было не до зрителей. По его виду нетрудно было догадаться: каждое движение причиняло ему боль. На лице отражалось мучение, каждый шаг давался с трудом. Энджер волочил ноги, как пьяный или больной, а может, как старик, бесконечно уставший от жизни. От меня не укрылось, что левая рука, которую он щадил, бессильно повисла вдоль туловища, мучная метка на ней потемнела, а красная чернильная клякса расплылась в бурое пятно. Фрак хранил все те же причудливые следы мучной пыли, которые оставил приглашенный из публики доброволец считанные секунды назад, в сотне футов отсюда.

Под гром наших аплодисментов, крики «браво» и одобрительный свист Энджер устало поднялся на сцену, сопровождаемый лучом второго прожектора, и только здесь, насколько можно было судить по его виду, немного пришел в себя. При полном свете рампы он раскланялся, послал в зал несколько воздушных поцелуев и расцвел в торжествующей улыбке. Как и все остальные, я испытал неподдельное восхищение.

За спиной Энджера как-то незаметно опустился занавес, спрятав его аппаратуру.

Я не мог понять, как это делается! А ведь я видел представление собственными глазами, с пристрастием наблюдал за исполнением номера, наметанным взглядом искал отвлекающие приемы. На выходе из мюзик-холла «Эмпайр» меня охватила жгучая зло; ба. Я негодовал, что кто-то скопировал мой коронный номер; я был в ярости, что меня обошли. Но убило меня другое – я не мог взять в толк, как это делается.

Передо мною был один и тот же человек. Он находился в определенном месте. И тут же возник в другом. У него не было ни дублера, ни подсадного ассистента; но так же верно и то, что невозможно с такой скоростью переместиться из одного места в другое.

От зависти я злился еще сильнее. «Яркий миг» – так Энджер в расчете на невзыскательную публику окрестил свою версию, усовершенствованную, черт бы его побрал, версию «Новой транспортации человека» – стал выдающимся событием, которое подняло наше искусство, часто страдающее от непонимания и насмешек, на совершенно иной уровень. За это нужно отдать ему должное, как бы я к нему ни относился. Точно так же, как, наверно, и большинство зрителей, я получил истинное удовольствие, наблюдая за его работой. Выйдя из здания мюзик-холла, я пересек узкую дорожку, которая вела к служебному подъезду, и подумал, что хорошо бы послать Энджеру мою визитную карточку, чтобы затем наведаться к нему лично и поздравить с успехом.

Впрочем, я тут же подавил это желание. Если он чисто исполнил одну-единственную иллюзию – это еще не повод перед ним заискивать после стольких лет непримиримой вражды.

По возвращении в Хорнси – в то время я проживал именно там – мне предстояла бессонная ночь. До рассвета я метался и ворочался рядом с Олив.

Наутро я принялся всерьез обдумывать увиденное, пытаясь вникнуть в самую суть.

Вынужден еще раз повторить: ума не приложу, как Энджер это делал. Сидя в зале во время представления, я так и не смог догадаться, в чем заключается его секрет; даже поразмыслив и примерив к его исполнению все известные мне принципы магии, я нисколько не приблизился к разгадке.

В основе его номера лежали три – ну, может быть, четыре фундаментальных типа сценической иллюзии: сначала он продемонстрировал собственное исчезновение, затем возникновение в другом месте, с элементами перемещения – и все это сводилось к опровержению физических законов.

Выступать на сцене с иллюзией исчезновения относительно просто: надо соответствующим образом расположить зеркала или полузеркала, выставить свет, подготовить атрибуты сценической «черной магии» или обманки, применить отвлекающие приемы, использовать опускные двери и так далее. Для показа этой иллюзии вне сцены обычно требуется заранее расположить в нужном месте конкретный предмет или его точную копию… если же речь идет о человеке, то организовать не вызывающую сомнений подсадку. Сочетание этих двух типов иллюзии порождает видимость третьего: изумленная публика пребывает в полной уверенности, что засвидетельствовала опровержение физических законов.

Вот и у меня создалось впечатление, что тогда в Хэкни я видел опровержение физических законов.

Мое обращение к традиционным принципам иллюзионизма оказалось безуспешным; как я ни бился, как ни ломал голову, сколько-нибудь удовлетворительного объяснения этой тайны найти так и не удалось.

Меня преследовала мысль, что секрет, лежащий в основе этой блистательной иллюзии, до обидного прост. Главное правило магии непреложно: то, что видится, и то, что делается, – это разные вещи.

Тайна от меня ускользала. Я нашел для себя только два весьма слабых утешения.

Во-первых, при всем своем блеске Энджер пока еще оставался в неведении относительно моего собственного секрета. Он работал номер не так, как я, – до меня ему далеко.

Во-вторых, Энджер, при всех своих тайнах, проигрывал мне в скорости. Его иллюзия исполнялась в более медленном темпе. Мое тело перемещается из одного ящика в другой практически мгновенно. Необходимо подчеркнуть: не перемещение происходит мгновенно, а иллюзия перемещения создается мгновенно. Без малейшей заминки. У Энджера выходит куда медленнее. В тот вечер, по моим расчетам, ему потребовалось две секунды, ну, пусть одна, а это означало, что он отстает от меня на секунду, а то и на целых две.

Пытаясь в очередной раз приблизиться к разгадке, я стал восстанавливать в памяти время и расстояние. В театре все мои подсчеты делались на глаз, потому что я был застигнут врасплох и не имел при себе измерительных приборов.

Такова неотъемлемая часть иллюзионного метода: использовать эффект неожиданности, чтобы замести следы. Большинство публики не сможет произвести точные подсчеты и затруднится ответить, сколько времени заняла сама иллюзия. Существует немало трюков, которые основаны именно на этом принципе: иллюзионист совершает свои манипуляции настолько быстро, что неискушенные зрители потом клянутся: ничего такого не происходило, ведь для этого просто не было времени.

Памятуя об этом, я заставил себя мысленно вернуться к увиденному, прокрутить в памяти всю иллюзию целиком и попытаться оценить, сколько же времени прошло на самом деле между, скажем так, исчезновением Энджера и его материализацией в другом месте. В конце концов я пришел к выводу, что на это потребовалось даже не одна-две секунды, а как минимум пять. За пять секунд неожиданной темноты опытный фокусник может выполнить огромное количество невидимых манипуляций!

Этот временной отрезок явно служил ключом к разгадке тайны, но все равно за считанные секунды Энджер никак не успел бы промчаться через весь партер.

Двумя неделями позже я договорился со старшим капельдинером мюзик-холла, что приеду в Хэкни и произведу некоторые замеры – под тем предлогом, что репетирую новую программу. Фокусники так поступают довольно часто, потому что при подготовке номеров приходится учитывать особенности каждого зала. Ввиду этого моя просьба не вызвала подозрений, и помощник старшего капельдинера, учтиво поклонившись, оказал мне помощь в измерениях.

Я нашел кресло, где сидел во время представления, и установил, что от него до сцены чуть более пятидесяти футов. Отыскать в партере точку, где материализовался Энджер, было труднее; я мог полагаться только на собственную память. Остановившись у своего кресла, я произвел триангуляцию, для чего пришлось вспомнить, под каким углом я повернул голову, чтобы его увидеть. В результате я отвел ему место на последнем отрезке длинного ступенчатого прохода; от ближнего края до сцены оставалось не менее семидесяти футов, от дальнего – даже не сто футов, а куда больше.

Остановившись в центре сцены, примерно там, где раньше находилась тренога, я пробежал глазами всю длину центрального прохода и задал себе вопрос: а что бы сделал я сам, задумав перенестись из одной точки в другую, в кромешной тьме, при большом скоплении публики, менее чем за пять секунд?

Я поехал к Томми Элборну, который отошел от дел и по-стариковски жил в Уокинге. Описав виденную мной иллюзию, я спросил, как, по его мнению, достигается подобный результат.

– Мне бы самому взглянуть, сэр, – ответил он после мучительных раздумий и уточняющих вопросов.

Тогда я решил зайти с другой стороны и намекнул, что не прочь приспособить этот номер для себя. В прежние времена мы частенько действовали следующим образом: я излагал задуманный эффект, и мы с Томми, так сказать, прорабатывали все этапы в обратном порядке.

– Вам-то это раз плюнуть, мистер Борден, верно?

– Да ведь я – не он! Хорошо, поставим вопрос иначе: как бы мы с тобой скопировали этот номер для другого фокусника?

– Почем я знаю, – ответил он. – Тут двойник нужен: посадить его в зале – и дело с концом, да только вы говорите…

– У Энджера не так. Он работает в одиночку.

– Ну, извините, сэр.

Я вынашивал новые и новые планы. Например, в течение следующего сезона ходить на все выступления Энджера, пока тайное не станет явным. Брать с собой Томми Элборна. До последнего сохранять свое достоинство, но, если представится возможность похитить секрет, не вызвав подозрений, это будет идеальным вариантом. Если же до конца сезона тайна останется нераскрытой, я забуду вражду и соперничество прежних лет и обращусь к нему напрямую, чтобы, раз уж без этого не обойтись, вымолить хоть какой-то намек на объяснение. Иначе я просто сойду с ума.

Пишу об этом без тени смущения. Тайны – это хлеб иллюзиониста, и я считал делом чести выяснить, как исполняется эта иллюзия. Если ради этого придется пойти на унижения, на открытое признание превосходства Энджера – так тому и быть.

Однако судьба распорядилась иначе. После затянувшихся рождественских праздников Энджер в конце января отправился на гастроли в Америку, оставив меня терзаться от досады.

В апреле, через неделю после его возвращения (о котором даже писала «Тайме»), я отправился к нему домой, в сторону Хайгейт-Филдс, с твердым намерением заключить мир, но из этого ничего не вышло. Его дом, большой, но в меру скромный, сжатый с боков двумя другими, был заперт и наглухо закрыт ставнями. Расспросив соседей, я понял, что о хозяевах им ничего не известно. По-видимому, Энджер старательно прятал свою жизнь от посторонних глаз – так же, как и я.

Разыскав его агента, Хескета Анвина, я опять потерпел неудачу. Анвин обещал передать Энджеру из рук в руки записку с просьбой безотлагательно со мною связаться, но ответа не последовало.

Тогда я, уже без посредников, отправил Энджеру письмо с предложением забыть вражду и старые обиды и выразил готовность принести ему извинения в любой приемлемой для него форме или же каким-то иным способом содействовать нашему примирению.

Он не ответил, и тут я наконец осознал, что надо действовать другими методами.

Желая наказать его за упрямство, я, увы, преступил черту.

Глава 13

В двадцатых числах мая поезд увез меня в Лоустофт, рыболовецкий порт и курортный городок в графстве Суффолк, где у Энджера был недельный ангажемент. Я отправился туда из Лондона с единственной целью – пробраться за кулисы и вызнать секрет его номера.

Как правило, доступ в служебные помещения театра ограничен; за этим следит персонал, специально нанятый дирекцией, но любой, кто не чужд театрального мира или знаком с определенной сценой, всегда найдет способ проникнуть внутрь. Энджер давал представления в театре «Павильон», внушительном и хорошо оборудованном здании на морской набережной, где мне и самому доводилось выступать в прошлые годы. Я не предвидел никаких затруднений.

Но не тут-то было. О том, чтобы пройти через актерский подъезд, не могло быть и речи: у дверей, на самом видном месте, висело рукописное объявление, которое гласило, что впуск посетителей осуществляется через проходную, причем только по предварительной записи и при наличии пропуска. Чтобы не привлекать внимания, пришлось ретироваться без лишнего шума.

Не повезло мне и на складе декораций. Как уже было сказано, у сведущего человека есть немало способов проникнуть за сцену, но Энджер, как я вскоре убедился, принял все меры предосторожности.

В дальнем углу одного из цехов мне попался паренек-рабочий, который возился с задником какой-то декорации. Моя визитная карточка вызвала у него вполне уважительное отношение. Перекинувшись с ним парой общих фраз, я перешел к делу:

– Очень бы хотелось посмотреть это представление вблизи.

– Нам и самим страсть как охота!

– Может, как-нибудь проведешь меня за кулисы?

– Нет, сэр, даже не надейтесь; да и без толку это. Главный-то наш, который эту неделю выступает, взял да и поставил загородку. Ничего не видать, ей-богу!

– И что ты по этому поводу скажешь?

– Мое дело маленькое, а за работу он меня отблагодарил…

Я опять остался ни с чем. Возводить вокруг сцены коробку – это крайняя мера, на которую идут отдельные фокусники, боясь, как бы машинисты сцены и рабочие постановочных цехов не прознали их секреты. У обслуживающего персонала это, как правило, вызывает досаду и заметно усложняет отношения артиста с теми, от кого зависит выступление; помочь делу могут только щедрые чаевые. Уже одно то, что Энджер пошел на такой шаг, лишний раз доказывало, как ревностно он хранил свою тайну.

Оставалось только три способа проникнуть в театр, и каждый был сопряжен с трудностями.

Во-первых, можно было пробраться в зрительный зал и оттуда проскользнуть за кулисы через служебный ход в партере. (Но в «Павильоне» все двери, ведущие в зрительный зал из фойе, запирались на ключ, а служители неусыпно следили за каждым посторонним.)

Во-вторых, можно было попробовать наняться в театр на временную работу. (Но в течение той недели вакансий не предвиделось.)

В-третьих, можно было прийти на представление, смешаться с толпой и попробовать каким-то образом подняться на сцену. Поскольку другие варианты отпали, я пошел в кассу и взял по одному билету в партер на те дни, которые еще были доступны. (Кроме всего прочего, меня страшно уязвило, что на выступлениях Энджера почти всегда был аншлаг, что желающие записывались в очередь, надеясь на возврат билетов, и что в кассе, конечно же, оставались только самые дорогие места.)

На втором представлении, которое я посетил, у меня оказалось кресло в первом ряду. Вскоре после выхода на сцену Энджер скользнул по мне взглядом, но я искусно замаскировался и был уверен, что ему меня не узнать. Как свидетельствовал мой опыт, чутье артиста нередко подсказывает, кто из зрителей вызовется быть добровольным ассистентом, поэтому фокусники исподволь разглядывают публику в первых рядах партера. Когда Энджер приступил к стандартным карточным фокусам и обратился к помощи зада, я поднялся со своего места, изобразив неуверенность, – и, конечно же, был приглашен на сцену. Подойдя к Энджеру, я сразу ощутил, как он нервничает; пока мы демонстрировали занимательный процесс угадывания и нахождения спрятанных карт, он едва удостоил меня взгляда. Я честно отработал свою роль; в мои планы не входило срывать его представление.

Как только эта часть программы завершилась, сзади подбежала девушка-ассистентка, которая вежливо, но твердо взяла меня под руку и повела в сторону кулис. В прошлый раз доброволец сам спустился по боковому пандусу, тогда как ассистентка поспешила возвратиться на середину сцены, так как была занята в следующем номере.

Памятуя об этом, я не мог упустить такой случай. Не дожидаясь, пока умолкнут аплодисменты, я сказал ей с простонародным говорком:

– Не трудись, голубушка. Дальше я сам.

Она с благодарной улыбкой похлопала меня по руке и вернулась к Энджеру. В этот момент он как раз выдвигал столик для реквизита; овация стихла. Ни фокусник, ни его ассистентка не посмотрели в мою сторону. Взгляды зрителей были прикованы к Энджеру.

Я сделал шаг назад и скользнул в кулису. Там пришлось протискиваться в узкую щель под откидным клапаном из тяжелого брезента, обтягивающего сцену-коробку.

Выросший как из-под земли рабочий преградил мне путь.

– Постойте, сэр, – сказал он в полный голос. – За кулисы нельзя.

В нескольких метрах от меня Энджер приступил к исполнению очередного номера. Начни я препираться, он бы сразу это услышал и догадался, что дело неладно. Вдохновленный первой удачей, я сорвал с головы шляпу и парик, в которых явился на представление.

– Так задумано, болван! – вполголоса отрезал я, переходя при этом на свою обычную манеру речи. – Прочь с дороги!

Рабочий в замешательстве пробормотал извинение и отступил. Я проскочил мимо него. Меня давно мучил вопрос, где следует искать ключ к разгадке. Поскольку сцена была обнесена загородкой, мне подумалось, что интересующие меня предметы находятся уровнем ниже. Пройдя по небольшому коридору, я оказался у лестницы, ведущей в трюм под сценой.

Наряду со складом оборудования и колосниками, трюм представляет собой средоточие технического оснащения театра; здесь я увидел несколько люков и подъемно-опускных площадок, а также лебедки, приводящие в движение декорации. В разобранном виде тут хранилось несколько больших задников – видимо, для будущего спектакля. Я торопливо ступил в проход между какими-то механизмами. Когда в театре идет драматическая постановка, требующая частой смены картин и декораций, в трюме снуют машинисты сцены; что же касается эстрадного иллюзиона, тут все необходимое обеспечивает сам фокусник, а его технические требования, как правило, касаются только занавеса и освещения. Поэтому я ничуть не удивился, а лишь испытал облегчение от того, что под сценой не было ни души.

В дальнем конце трюма я нашел то, что искал, но не сразу это понял. Мне на глаза попадись два больших, крепко сколоченных контейнера с множеством скоб для переноски и кантовки; на каждом читалась отчетливая надпись: «Великий Дантон. Личное имущество». Рядом высился громоздкий трансформатор неизвестного мне образца. В моем собственном иллюзионе подобное устройство приводило в действие «электрическую скамью», но размерами оно было куда скромнее и не отличалось особой сложностью. От трансформатора, принадлежавшего Дантону, веяло необузданной мощью. Вблизи чувствовалось исходившее от него тепло, а откуда-то из его недр доносился низкий гул.

Я нагнулся, чтобы определить принцип его действия. Над головой раздавались шаги Энджера и звучал его громкий, хорошо поставленный голос. Нетрудно было представить, как он расхаживает по сцене и вещает о чудесах науки.

Внезапно из трансформатора вырвался громкий стук, а потом, к моему беспокойству, из какой-то решетки на верхней панели поплыл едкий голубоватый дым. Гудение усилилось. Я было отскочил назад, но растущее чувство тревоги заставило меня снова подойти ближе.

Сверху по-прежнему доносились размеренные шаги Энджера, который явно не подозревал, что происходит под сценой.

Стук возобновился с новой силой, а затем раздался дикий скрежет, будто внутри пилили металл. Дым повалил еще гуще; обойдя прибор с другой стороны, я обнаружил, что несколько металлических проводов раскалилось докрасна.

Вокруг, как всегда бывает в трюме сцены, царил хаос. Здесь во множестве громоздились сухие доски, обильно смазанные подъемники, мотки каната, обрывки бумаги и горы старого картона, а также огромные задники декораций, расписанные масляными красками. Внутри этой пороховой бочки вот-вот могло вспыхнуть пламя. Терзаясь сомнениями, я пытался сообразить: известно ли Энджеру или его ассистентам, что творится внизу?

Трансформатор опять заскрежетал, изрыгая клубы удушливого дыма. Я заметался в поисках пожарного шланга.

Только теперь мне на глаза попался толстый изолированный кабель, который тянулся от трансформатора к большому распределительному щиту, укрепленному на дальней стене. Бросившись туда, я нашел аварийный рубильник и что есть мочи рванул его вниз.

Адские силы, клокотавшие внутри трансформатора, мгновенно присмирели. Только едкий голубоватый дымок все еще выбивался из-под решетки, но и он редел на глазах.

Над головой послышался глухой стук падения чего-то тяжелого, а потом наступила тишина.

Я тут же пожалел о содеянном и застыл на месте, глядя наверх – туда, где находился планшет сцены.

До меня донесся гневный возглас Энджера и бешеный топот. Публика тоже зашумела, но ни аплодисментов, ни криков «браво» я не услышал. Испуганные вопли и торопливые шаги становились все громче. Своими действиями я помешал Энджеру довести номер до конца.

В тот вечер я пришел в театр, чтобы найти разгадку тайны, а вовсе не для того, чтобы сорвать представление; первого я так и не добился, зато невольно преуспел во втором. Попутно обнаружилось, что трансформатор Энджера не в пример мощнее моего, но чрезвычайно пожароопасен.

Сознавая, что меня вот-вот обнаружат, я устремился к выходу, прочь от быстро остывающего трансформатора. В груди жгло от дыма, голова кружилась. Наверху – как на сцене, так и за кулисами – слышалась беготня множества людей. Сумятица была мне только на руку. Где-то неподалеку раздавались душераздирающие вопли. Нужно было уносить ноги, пользуясь этой паникой.

Перепрыгивая через две ступеньки, я твердо решил не останавливаться несмотря ни на что, но какое зрелище открылось моему взору!

Наверно, у меня затуманился разум – то ли от угара, то ли от напряжения, а скорее, от страха быть пойманным. Я плохо соображал, что происходит. На верхней площадке лестницы, гневно воздев руки, меня караулил Энджер. Однако мне померещилось, что он явился в обличье призрака! Сзади горели огни, которые почему-то просвечивали сквозь его туловище. Меня осенила вереница догадок: это особый костюм для исполнения номера! Ткань с какой-то пропиткой! Светопроницаемый состав! Микстура невидимости! Не в этом ли кроется тайна?

Разогнавшись, я не сумел вовремя остановиться и налетел прямо на него; мы оба рухнули на пол. Он старался пригвоздить меня к месту, но маслянистое зелье, покрывавшее его с ног до головы, не давало ему возможности вцепиться в меня покрепче. Мне удалось вырваться и откатиться в сторону.

– Борден! – прохрипел он, задыхаясь от злости. – Тебе не уйти!

– Я не виноват! – вырвалось у меня. – Не подходи!

Вскочив на ноги, я ринулся прочь, а он так и остался лежать на полу. Мои шаги эхом отдавались от голых кирпичных стен; я пробежал по коридору, свернул за угол, слетел вниз по ступенькам, преодолел еще один коридор с голыми стенами и пронесся мимо конторки привратника. Тот удивленно проводил меня глазами, но задержать не успел.

Пулей выскочив из служебного подъезда, я торопливо зашагал по тускло освещенной аллее в сторону набережной.

Чтобы перевести дух, я остановился лицом к морю и нагнулся, упершись руками в колени. Мне хотелось проветрить легкие: кашель болью отдавался в груди. Стоял безоблачный и теплый вечер в преддверии лета. Только что зашло солнце, и вдоль набережной зажигались гирлянды цветных огней. Волны прилива мягко набегали на гранитную стену.

Зрители с недовольным видом покидали театр «Павильон»: вечер был испорчен. Смешавшись с толпой, я дошел до главной торговой улицы, свернул за угол и направился в сторону вокзала.

Когда я переступил порог своего лондонского дома, было уже далеко за полночь. Дети спали, Сара прильнула ко мне, и я долго лежал в темноте, размышляя, чем же закончился минувший вечер.

А через полтора месяца Руперт Энджер скончался. Сказать, что я чувствовал за собой вину, было бы слишком мягко, тем более что в обеих газетах, поместивших некрологи, его смерть связывалась с «увечьями», полученными в ходе выступления. В газетах не упоминалось, когда именно произошел несчастный случай, но я-то знал почти наверняка, что по времени он совпал с моей поездкой в Лоустофт.

Я установил, что Энджер тогда отменил оставшиеся представления в «Павильоне» и, по моим сведениям, после того случая вообще прекратил выходить на эстраду – ума не приложу почему.

Теперь стало ясно, что как раз в тот вечер он и получил смертельную травму. Но кое-что я так до конца и не понял: после моей нечаянной диверсии не прошло и минуты, как мы с Энджером столкнулись у лестницы. Он вовсе не производил впечатления смертельно раненного или хотя бы пострадавшего. Напротив, он был полон сил, поскольку не задумываясь ринулся в драку. Мы с ним сцепились и катались по полу, пока я не вырвался. Единственное показалось мне странным – это маслянистое зелье, которым был вымазан то ли он сам, то ли его костюм; я еще подумал, что это связано с исполнением его иллюзии или с подготовкой к исчезновению. Вот в чем была настоящая загадка; отдышавшись после угара, я точно восстановил в памяти все, что вместили в себя те считанные секунды. В какое-то мгновение я увидел Энджера «насквозь», как будто отдельные части его тела сделались совсем прозрачными, а может, все тело целиком стало отчасти прозрачным.

У этой загадки была и другая сторона: во время драки на меня не попало ни капли того маслянистого вещества. Руки Энджера сомкнулись у меня на запястьях, я не мог забыть ощущения чего-то склизкого, но никаких следов не осталось. Помню, в вагоне лондонского поезда, по пути домой, я поднял руку к свету, думая увидеть ее «насквозь».

Невзирая на определенные сомнения, я терзался угрызениями совести. Более того, ощутив трагичность этой потери, я понял, что не смогу жить спокойно, пока хоть как-то не искуплю свою вину.

К сожалению, газетные некрологи увидели свет не сразу, а лишь через несколько дней после похорон. Поэтому я упустил случай начать примирение с его родными и близкими. Траурный венок, а то и просто лист почтовой бумаги с выражениями соболезнования мог бы сослужить мне хорошую службу, но время было упущено.

После долгих раздумий я решил обратиться непосредственно к вдове и написал ей прочувствованное письмо.

В нем объяснялось, кто я такой и как вышло, что в молодые годы мы с ее мужем, к моему великому сожалению, повздорили. Далее говорилось, что меня поразила и опечалила весть о его безвременной кончине и что наше профессиональное сообщество долго не сможет оправиться от этой потери. Я отдал должное его исполнительскому мастерству и отметил созданные им выдающиеся иллюзионные номера.

Наконец я приступил к главному, ради чего и задумал письмо с соболезнованиями, но понадеялся, что вдова расценит нижесказанное как внезапный душевный порыв. В случае кончины иллюзиониста, писал я, его собратья по артистическому цеху обычно предлагают семье покойного, что приобретут оставшийся после него реквизит, который простаивает без дела. Я добавил, что ввиду многолетних и подчас непростых отношений, которые связывали нас при жизни Руперта, считаю своим долгом сделать его семье такое предложение, не считаясь с затратами.

Отправив это письмо и предвидя, что вдова вряд ли захочет пойти мне навстречу, я навел кое-какие справки через знакомых артистов. Здесь тоже требовалось быть начеку, потому что коллеги-иллюзионисты могли сами положить глаз на оборудование Энджера. Да и то сказать, многие, наверно, к нему уже присматривались – трудно вообразить, чтобы профессионалы оставили без внимания такой незаурядный иллюзион. На всякий случай я осторожно дал понять, что распродажа имущества Энджера может представлять для меня некоторый интерес.

Через две недели мне пришел ответ – это было письмо из какой-то адвокатской конторы на Чансери-лейн. Воспроизвожу его дословно.

Дело о наследстве:

Руперт Дэвид Энджер, эсквайр.

Многоуважаемый сэр,

В ответ на Ваш запрос, направленный в адрес нашего клиента, довожу до Вашего сведения, что все необходимые распоряжения, касающиеся движимого и недвижимого имущества покойного Руперта Дэвида Энджера, были сделаны своевременно, вследствие чего просим Вас не трудиться наводить справки о назначении указанного имущества и о пользовании правом собственности на оное.

В настоящее время мы ожидаем поручения от наследников нашего бывшего клиента в связи с предстоящей распродажей некоторых второстепенных предметов, находившихся в его собственности. Распродажа произойдет в форме открытого аукциона, о месте и времени проведения которого будет объявлено в газетах.

Засим остаемся, сэр, Ваши покорные слуги,

Кендал, Кендал и Оуэн

(адвокаты и присяжные поверенные)

Глава 14

Я делаю шаг вперед и в слепящем свете огней рампы останавливаюсь к вам лицом.

Я говорю:

– Посмотрите на мои руки. В них ничего нет.

Я поднимаю ладони кверху, чтобы вам было лучше видно, и развожу пальцы в стороны, показывая, что между ними ничего не припрятано. Теперь я выполняю последний фокус: у меня в руках, которые, как вам известно, пусты, возникает поблекший букет бумажных цветов.

Глава 15

Сегодня, 1 сентября 1903 года, я заявляю, что моя карьера фактически завершилась со смертью Энджера. Не будучи стесненным в средствах, я содержал семью и вел достаточно беспорядочную жизнь, что требует немалых расходов. Связанный определенными обязательствами, я вынужден был соглашаться на любой ангажемент. В этом смысле я еще не полностью отошел от дел, но честолюбие молодости, желание поражать и удивлять, удовольствие придумывать невозможное – все это ушло. Мои пальцы не утратили ловкости, я не растерял профессиональные навыки и в отсутствие Энджера снова сделался единственным исполнителем «Новой транспортации человека», но этого мне было мало.

Меня охватило неизбывное одиночество, о котором Конвенция пока не позволяет рассказывать подробно; могу только сказать, что я был единственным другом, которого для себя желал. Но при этом я, конечно же, был единственным другом, с которым не мог встретиться.

Моя жизнь полна секретов и противоречий, которые я никогда не смогу раскрыть.

За кого вышла замуж Сара? За меня или же за меня? У меня двое детей, которых я обожаю. Это мои любимые дети, и только мои… действительно мои? Каким образом мне это узнать, кроме как полагаясь на привязанность и чутье? И если уж на то пошло, которого из двоих – меня или меня – полюбила Олив, с кем она жила в квартире, снятой в Хорнси? Не я первым лег с нею в постель, не я привел ее в ту квартиру, но я пользовался ее присутствием, зная, что и я делаю то же самое.

Кто из двоих – я или я – пытался разоблачить Энджера? Кто из двоих впервые разработал «Новую транспортацию человека» и кто впервые подвергся транспортации?

Даже мне самому начинает казаться, что эти речи бессвязны, но нет, каждое написанное здесь слово связано с другими и точно отражает смысл. Вот в чем главная дилемма моего существования.

Вчера я выступал в Бэлеме, что в юго-западной части Лондона. Между дневным и вечерним представлениями у меня был двухчасовой перерыв. Как обычно, я заперся у себя в гримерной, включил ночник, задернул шторы, прилег на кушетку и заснул.

Когда я проснулся…

Или не проснулся? Может, мне это померещилось? Или приснилось?

Когда я проснулся, передо мной стоял призрак Руперта Энджера с длинным кинжалом в руках. Не успел я пошевелиться или позвать на помощь, как он метнулся ко мне, очутился на краю кушетки и через мгновение уже сидел на мне верхом. Занеся кинжал, он направил лезвие прямо мне в сердце.

– Готовься к смерти, Борден, – прохрипел он свирепым шепотом.

Во время этой адской сцены мне показалось, что он ничего не весит, что его можно запросто стряхнуть на пол, но я обессилел от ужаса. Схватив его за предплечья, чтобы не дать ему проткнуть меня кинжалом, я с изумлением обнаружил, что он покрыт все тем же маслянистым зельем. Чем яростнее было мое сопротивление, тем быстрее выскальзывала из-под моих пальцев его омерзительная плоть. На меня веяло зловонным дыханием, затхлостью, мертвечиной.

Я в ужасе ахнул, ощутив острое лезвие.

– Ну! Признавайся, Борден! Ты кто? Который из двоих?

Меня душил страх, что кинжал в любую секунду пронзит мне грудь и вопьется в сердце.

– Говори правду, или тебе не будет пощады! – Острие жалило все сильнее.

– Мне нечего сказать, Энджер! Теперь я и сам не знаю!

Все завершилось так же внезапно, как и началось. Его лицо было в нескольких дюймах от моего, я видел перед собою злобный оскал, ощущал тошнотворное дыхание. Острие кинжала уже вспороло мне кожу! Страх за свою жизнь придал мне храбрости. Размахнувшись, я ударил его по лицу, потом еще и еще. Не жалея кулаков, я молотил его до тех пор, пока он не откинулся назад. Дьявольская сила, давившая мне на сердце, ослабла. Почувствовав свой перевес, я сцепил руки в замок и что есть мочи ткнул куда попало. Враг с воплем отпрянул, и кинжал взметнулся в воздух. Однако Энджер все еще сидел на мне верхом. Тогда я вложил в удар всю свою силу и при этом дернулся, чтобы враг потерял равновесие. К моему несказанному облегчению, маневр удался. Смертоносный клинок, отскочив от стены, упал на пол, а призрак откатился в сторону.

Тем не менее он проворно вскочил, но держался поодаль и не сводил с меня настороженного взгляда, опасаясь новой атаки. Я сел, не спуская ног, и приготовился держать удар. Передо мной маячил фантом ужаса, дух злейшего врага всей моей жизни.

Сквозь его полупрозрачное туловище просвечивал огонек ночника.

– Убирайся, – прохрипел я. – Ты мертвец! Тебе со мной нечего делить!

– Равно как и тебе со мной, Борден! Но я не стану тебя убивать: моя месть будет куда страшнее. Ты будешь вечно жалеть о содеянном! Вечно!

Призрак Руперта Энджера шагнул к запертой двери и легко прошел ее насквозь. Теперь о нем не напоминало ничто, кроме отвратительного трупного зловония.

Это наваждение сковало меня страхом; я так и остался неподвижно сидеть на кушетке, пока не услышал гонг к началу представления. Вскоре явился мой костюмер, который обнаружил, что дверь заперта; его настойчивый стук вывел меня из оцепенения.

Кинжал Энджера я нашел на полу в гримерной; он хранится у меня по сей день. Это настоящий кинжал. Он побывал в руках призрака.

Все потеряло смысл. Больно дышать, больно двигаться; я до сих пор чувствую, как острие клинка упирается мне в сердце. Я сижу в своей квартире и не знаю, что делать и кто же я такой.

Каждое написанное здесь слово истинно, в каждом – правда моей жизни. Мои руки пусты, я честным взглядом смотрю вам в глаза. Вот так я живу, но это ни о чем не говорит.

В одиночку я пойду до конца.

Часть третья.

Кейт Энджер

Глава 1

В то время мне было всего пять лет, но я ничуть не сомневаюсь, что эти события произошли на самом деле. Знаю, что детская память может сыграть злую шутку, особенно ночью, после ужасного потрясения. Знаю: люди нередко составляют мозаику воспоминаний из фрагментов реальности, из собственных впечатлений или из рассказов других, нередко выдавая желаемое за действительное. В этом смысле я такая же, как все, поэтому мне понадобились долгие годы, чтобы восстановить истинную картину происшедшего.

А произошло нечто жестокое, необъяснимое – почти наверняка это был преступный акт. Он поломал судьбы большинства из тех, кто был к нему причастен. Мне самой он тоже разбил жизнь.

Сейчас я готова описать те события, которые видела своими глазами, но это будет взгляд с расстояния прожитых лет.

Мой отец – лорд Колдердейл в шестнадцатом поколении. Это титул, а по фамилии мы – Энджеры. Моего отца звали Виктор Эдмунд; он был сыном Эдварда, единственного сына Руперта Энджера. Таким образом, Руперт Энджер, он же Великий Дантон, он же 14-й граф Колдердейл, приходится мне прадедом.

Моя мать носила имя Дженнифер, хотя дома отец всегда называл ее Дженни. Они познакомились, когда он работал в министерстве иностранных дел, где провел все годы Второй мировой войны. Отец не был профессиональным дипломатом: когда началась война, он по состоянию здоровья пошел не в армию, а на гражданскую службу. В университете он изучал немецкую литературу, а в тридцатые годы жил какое-то время в Лейпциге, поэтому британское правительство сочло его знания полезными для военного времени. В его обязанности, очевидно, входил, среди прочего, перевод добытых разведкой приказов верховного командования Германии. Родители познакомились в 1946 году, когда ехали поездом из Берлина в Лондон. Молодому дипломату приглянулась медсестра, которая возвращалась в Англию по окончании срока службы в западной зоне оккупации в столице Германии.

Поженились они в 1947 году, и примерно в то же время отец был освобожден от работы в Форин-офисе. Они осели здесь, в Колдлоу, где впоследствии родились и мы с сестрой. Мне почти ничего не известно о том отрезке времени, что предшествовал нашему рождению, равно как и о причинах, по которым они так долго не обзаводились детьми. Родители много путешествовали, но двигало ими, мне кажется, не столько похвальное желание увидеть мир, сколько стремление избежать скуки. Их брак оказался далеко не безоблачным. Мама на какое-то непродолжительное время уходила от отца в конце 50-х годов; я об этом узнала много лет спустя, ненароком подслушав ее разговор с Каролиной, моей тетушкой по материнской линии. Моя сестра Розали появилась на свет в 1962 году, а я – следом за ней, в 1965-м. Отцу тогда было почти пятьдесят, а матери под сорок.

Как и большинство людей, я плохо помню свое раннее детство. Память подсказывает, что в доме у нас всегда было холодно: на постели могла лежать целая кипа одеял, а под ними – горячая грелка, но я вечно мерзла. Может быть, мне припоминается только одна зима или один месяц, а то и неделя одной зимы, но даже сейчас кажется, что так было всегда. Зимой наш дом протопить невозможно; ветер гуляет по долине с октября до середины апреля. Снег не сходит по три месяца кряду. Мы всегда сжигали много поленьев; на дрова пускали деревья, растущие в поместье. То же самое делаем и сейчас, хотя дрова, в отличие от угля или электричества, – топливо малоэффективное. Жили мы в обособленном небольшом флигеле, так что в детстве я не догадывалась об истинных размерах дома.

Восьми лет от роду меня отправили в школу-интернат для девочек неподалеку от Конглтона, но раннее детство я провела дома, с матерью. В четыре года меня стали водить в детский сад, расположенный в прилегающей к поместью деревне Колдлоу, а позже определили в начальную школу в соседней деревне под названием Болдон, что по дороге в Чепэл. В школу и обратно меня возили в черном отцовском «стандарте», которым с предельной осторожностью управлял мистер Стимпсон. Он сам да его жена составляли всю нашу прислугу. В довоенное время родители держали многочисленную челядь, но с войной все переменилось. С 1939 по 1940 год в имении разместили беженцев из Манчестера, Шеффилда и Лидса, а также устроили школу для их детей. В 1941 году главная часть здания была реквизирована Королевскими ВВС, и с тех пор наша семья там не живет. Сейчас я занимаю в доме лишь один флигель – тот, в котором прошло мое детство.

Если к этому посещению и велась какая-то подготовка, то мы с Розали об этом не догадывались; но вот у главных ворот остановился незнакомый автомобиль, и Стимпсон пошел вниз, чтобы впустить визитеров. Это было в те времена, когда в доме размещался Совет графства Дербишир; по его требованию, на субботу и воскресенье ворота запирались.

К дому подъехала машина «мини». Краска ее кузова утратила блеск, передний бампер пострадал от какого-то столкновения, а вокруг окон желтела ржавчина. Непривычно было видеть такое транспортное средство на въезде в наш дом. Видимо, круг знакомств моих родителей составляли люди со средствами или с положением, хотя в то время для нашей семьи настали довольно трудные времена.

Сидевший за рулем мужчина обернулся и взял на руки маленького мальчика, который спал на заднем сиденье, а когда тот проснулся, прижал его к плечу. Мы с Розали видели, как Стимпсон вернулся к машине за их багажом, но тут нам велели спуститься из детской и поздороваться. Все собрались в главной гостиной. Родители наши были нарядно одеты, как будто по торжественному случаю, а приехавшие выглядели куда скромнее.

Нас представили официальным образом; в нашей семье светским манерам придавалось большое значение, и мы с сестрой были воспитаны в соответствующем духе. Посетителя звали Клайв Борден, а его маленького сына – Николас, или Ники. Ребенку было года два; иными словами, он оказался на три года младше меня и на пять лет младше моей сестры. Похоже, матери у него не было; во всяком случае, отсутствие миссис Борден с нами не обсуждалось.

В результате собственных розысков я впоследствии узнала кое-какие подробности об этой семье. Так, например, мне стало известно, что жена Клайва Бордена умерла вскоре после рождения сына. В девичестве ее звали Диана Руфь Эллингтон, она происходила из Хэтфилда в графстве Хартфордшир. Николас был ее единственным ребенком. Сам Клайв Борден был сыном Грэма, а тот – сыном известного иллюзиониста Альфреда Бордена. Следовательно, Клайв Борден приходился внуком злейшему врагу Руперта Энджера, а Ники, почти мой ровесник, ему же приходился правнуком.

Естественно, в то время мы с сестрой ничего об этом не знали; через несколько минут мама предложила, чтобы мы отвели Ники в детскую и показали ему наши игрушки. Мы смиренно подчинились, как диктовало наше воспитание; при этом безотказная миссис Стимпсон неотступно находилась рядом и держала нас под присмотром.

Что происходило в это время между взрослыми, можно только гадать, но они были чем-то заняты до самого вечера. Клайв Борден приехал вскоре после ленча, а мы, дети, играли втроем, не прерываясь, чуть ли не до темноты. Миссис Стимпсон без устали нас занимала: поощряла к совместным играм, пока нам было интересно, а когда игры надоедали, читала вслух книжки или придумывала новые забавы. Она отводила нас в туалет, давала что-то перекусить и попить. Мы с сестрой росли в окружении дорогих игрушек; при всей детской неопытности, нам было ясно, что Ники не привык к таким роскошествам. Сейчас, оглядываясь назад, я понимаю, что игрушки девочек были не так уж интересны двухлетнему мальчугану. Так или иначе, длинный день мы благополучно скоротали, и, насколько мне помнится, ни разу не повздорили.

О чем же шел разговор внизу?

Полагаю, эта встреча была задумана как очередная попытка обеих семей уладить вражду, начатую нашими предками. Не знаю, почему они, то есть мы, никак не могли похоронить прошлое, но похоже, в плоть и кровь обеих сторон глубоко вошла привычка устраивать возню вокруг той давней склоки. Разве хоть когда-нибудь – теперь или прежде – кому-то было дело до двух иллюзионистов, готовых вцепиться друг другу в глотки? Сколь ни сильна была взаимная злоба, ненависть и зависть этих двух стариков, какое это могло иметь отношение к их потомкам, живущим совсем другими заботами, совсем иной жизнью? Наверно, с точки зрения здравого смысла, ответ ясен, но кровавые и кровные страсти не подчиняются законам разума.

Что же касается Клайва Бордена, следование законам здравого смысла, похоже, не было его отличительной чертой, вне зависимости от судеб его предков. Мне с трудом удалось собрать о нем хоть какие-то сведения. Я установила, что он родился в западной части Лондона. Детство у него было совершенно заурядное, если не считать спортивных успехов. После школы он поступил в колледж в Лоуборо, но бросил учебу после первого курса. В последующие десять лет он зачастую не имел крыши над головой и жил, по-видимому, у родственников и знакомых. Несколько раз в нетрезвом виде задерживался полицией за нарушение общественного порядка, но ухитрился ни разу не попасть под суд. Причисляя себя к актерам, перебивался, как мог, скудными заработками на киносъемках, но не поднимался выше статиста или дублера, а в промежутках сидел на пособии по безработице. В его жизни был только один непродолжительный период душевного и физического спокойствия, когда он познакомился с Дианой Эллингтон и женился на ней. Они поселились в Твикенхэме, в графстве Миддлсекс, но брак оказался трагически коротким. После смерти Дианы Клайв Борден не стал менять квартиру и сумел заручиться помощью своей замужней сестры, жившей неподалеку, в воспитании маленького сына. Он продолжал работать в кино и вернулся к безалаберному существованию, но его ребенок, судя по всему, не голодал. Таковы, в общем и целом, были обстоятельства его жизни во время визита к моим родителям.

(После этого визита он съехал с квартиры в Твикенхэме и, очевидно, опять перебрался в центр Лондона, а зимой 1971 года уехал за границу. Вначале его путь лежал в США, но потом он отправился то ли в Канаду, то ли в Австралию. По словам его сестры, он сменил фамилию и сознательно порвал все связи с прошлым. Мои посильные розыски не дали ничего: не удалось даже установить, жив ли он или нет.)

Теперь я вернусь к визиту Клайва Бордена в Колдлоу-Хаус и попытаюсь восстановить картину того, что происходило в гостиной, пока мы, дети, играли наверху.

Скорее всего, отец всячески старался выказать гостеприимство: откупорил по такому поводу бутылку редкого вина и наполнил бокалы. Закуски, надо думать, были обильными. Потом он вежливо осведомился у мистера Бордена, как прошла его поездка на автомобиле, спросил мнение гостя по поводу текущих событий или просто осведомился, как у того идут дела. Именно так вел себя наш отец в тех ситуациях, исход которых был либо непредсказуем, либо неподконтролен. Это была фальшиво-приятная видимость, которую создавал благонравный английский джентльмен, видимость, которая не таила ничего дурного, но в данном случае оказалась совершенно неуместной. Как мне представляется, она лишь осложняла любые попытки примирения.

Мама между тем играла более утонченную роль. Она гораздо лучше, чем любой из двоих мужчин, понимала напряженность в отношениях обеих сторон, но ее сдерживало то, что в этом деле она, в общем-то, лицо постороннее. Думаю, она больше помалкивала – по крайней мере, в течение первого часа, но сознавала, что нужно сосредоточиться на том единственном предмете, который касался их всех. Скорее всего, она пыталась тонко и ненавязчиво направлять разговор в определенное русло.

Мне труднее говорить о Клайве Бордене, так как его я совсем не знала, но он, возможно, выступил инициатором этой встречи. Уверена, мои родители не стали бы этим заниматься. Не исключено, что визиту предшествовал обмен письмами, результатом которого и стало приглашение Бордена в наш дом. Учитывая известное мне теперь его финансовое положение, можно допустить, что в результате примирения он надеялся поправить свои дела. Или, скажем, разыскал какие-нибудь фамильные мемуары, объясняющие или оправдывающие поведение Альфреда Бордена. (Книга Бордена в то время, конечно, уже была опубликована, но о ней едва ли было известно людям, не причастным к миру магии.) С другой стороны, он, возможно, узнал о существовании личного дневника Руперта Энджера; естественно было предположить – в силу его маниакальной привычки фиксировать все даты, цифры и подробности, – что он и вправду вел дневник, но либо спрятал, либо уничтожил его перед смертью.

Не сомневаюсь, что мотивом встречи, кто бы ее ни предложил, было желание прекратить распри. Судя по тому, что я тогда увидела и помню сейчас, атмосфера была достаточно теплой, по крайней мере вначале. Ведь это была встреча лицом к лицу – их собственные родители, несмотря на все старания, до этого так и не дошли.

Как бы то ни было, за встречей стояла какая-то старая вражда. Ни один другой предмет не сближал наши семьи столь тесно и не разделял их с такой неизбежностью. Любезность моего отца, равно как и нервозность Бордена, в конце концов должна была сойти на нет. Один из них, по-видимому, произнес: ну, что нового вы можете сказать о случившемся?

Когда я обращаюсь мыслями к прошлому, идиотизм этой безвыходной ситуации меня просто удручает. Любая профессиональная тайна, сдерживавшая когда-то наших прадедов, должна была кануть в небытие вместе с ними. Никто из их потомков не стал фокусником и не обнаружил никаких склонностей к магии. Если кто-то проявил хоть малейший интерес к данному предмету, то это я – да и то лишь по необходимости, в результате некоторых попыток разобраться в происшедшем. Я прочла кое-какие книги по иллюзионному искусству и несколько биографий знаменитых фокусников. По большей части это были публикации нашего времени, а самая старая книга из всех, мною прочитанных, написана Альфредом Борденом. Как я узнала, с конца прошлого века искусство магии продвинулось далеко вперед, тогдашние популярные фокусы давно вышли из моды, а им на смену пришел более современный иллюзионизм. Например, во времена наших прадедов еще не был известен трюк с распиливанием человека. Этот знакомый всем фокус был изобретен лишь в двадцатых годах нашего века, когда ни Дантона, ни Профессора уже давно не было в живых. Магия и держится на том, чтобы иллюзионисты придумывали все более загадочные способы осуществления своих фокусов. Сейчас выступления Профессора показались бы странными, неостроумными, затянутыми, а главное – лишенными загадочности. Принесший ему известность и богатство трюк выглядел бы музейной реликвией, и любой уважающий себя соперник смог бы без труда воспроизвести этот номер и придать ему еще большую загадочность.

Несмотря на это, вражда продолжается почти сто лет.

В день визита Клайва Бордена нас, детей, в конце концов привели из детской в столовую и усадили за стол со взрослыми. Ники нам понравился, и мы обрадовались, что нам позволили сидеть рядком по одну сторону стола. Мне хорошо запомнился этот ужин, но лишь потому, что с нами был Ники. Мы с сестрой думали, что он дурачится, чтобы нас посмешить, но теперь я понимаю, что он прежде не видел накрытого по всем правилам стола и за едой ему никто никогда не прислуживал. Он просто не знал, как себя вести. Его отец время от времени одергивал мальчика, делая ему замечания или пытаясь утихомирить, но мы с Розали подначивали малыша. Отец и мать нам ничего не говорили, потому что это было не принято. Дисциплина, основанная на родительском диктате, не была в чести у нас дома; родителям и в голову не приходило ругать нас в присутствии посторонних.

Сами того не сознавая, мы своим шумным озорством, несомненно, провоцировали растущую напряженность между взрослыми. В громком голосе Клайва Бордена зазвучали повелительные и вздорные нотки, которые резали мне слух. Наши родители отвечали ему неприязненно, отбросив всякую видимость любезности. Вспыхнул какой-то спор, и отец заговорил таким тоном, которым при нас в ресторанах отчитывал официантов за нерасторопность. Когда ужин подошел к концу, отец был полупьян, полувзбешен, мать бледна и молчалива, а Клайв Борден (очевидно, тоже далеко не трезвый) без конца сетовал на свои беды. Миссис Стимпсон увела нас троих в соседнюю комнату, нашу гостиную.

Ники почему-то заплакал и стал проситься домой. Стоило нам с Розали начать его успокаивать, как он внезапно набросился на нас, колотя руками и ногами.

Что же до нашего отца, нам случалось видеть его в таком настроении и раньше.

– Мне страшно, – сказала я сестре.

– Мне тоже, – ответила Розали.

Мы стали прислушиваться. Из-за двойных дверей, отделяющих столовую от гостиной, доносились громкие голоса, прерываемые длительными паузами. Отец расхаживал по комнате, и каблуки его нетерпеливо щелкали по натертому паркету.

Глава 2

Существовала одна часть дома, куда нам, детям, ходить запрещалось. В нее вела неказистая, выкрашенная в коричневый цвет дверь, прорубленная в треугольнике стены под лестницей черного хода. Дверь эта была всегда заперта, и до приезда Клайва Бордена я ни разу не видела, чтобы туда входил хоть кто-нибудь из домашних, будь то прислуга или члены семьи.

Розали когда-то сказала, что за дверью живут привидения. Она выдумывала устрашающие образы, а потом описывала их мне или оставляла дорисовывать моему воображению. В ее рассказах присутствовали изувеченные жертвы, заточенные в подземелье, треск, грохот и скрежет при попытках бегства, безутешные заблудшие души, не находящие умиротворения, лапы и когти, готовые сцапать нас в темноте, если мы пройдем слишком близко от двери; не забывала она и о призраках, замышляющих страшную месть всем, кто живет наверху при свете солнца. У Розали было преимущество – три года разницы в возрасте, и она знала, чем меня напугать.

В детстве я постоянно испытывала страх. Наш дом – не для слабонервных. Тихими зимними вечерами усадьбу обволакивает странное безмолвие. Иногда его нарушают едва слышные, необъяснимые звуки: какие-то звери и птицы вдруг начинают двигаться, чтобы согреться; деревья и кусты шуршат ветвями; отдаленные голоса усиливаются и искажаются в узкой долине; вдоль дороги, огибающей наше поместье, тянутся жители ближней деревни. Иной раз по долине проносится северный ветер, который шелестит на вересковой пустоши, воет в скалах и заброшенных выгонах, свистит в прорезях ставней и карнизов. А дом уже очень стар, он хранит память о множестве судеб и несет на себе шрамы множества смертей. Неподходящее место для впечатлительного ребенка.

Внутри дома все вызывало у меня гнетущее чувство тревоги: мрачные коридоры и лестничные колодцы, потайные закутки и ниши, темные настенные украшения и суровые старинные портреты. В наших жилых комнатах стояла современная мебель, горел яркий свет, но за пределами их уютного мирка повсюду витали мрачные напоминания о глухих сумерках, усопших предках и древних трагедиях. Я научилась проходить по некоторым закоулкам, ускорив шаг и глядя прямо перед собой, чтобы не видеть теней этого жуткого прошлого, карауливших меня днем и ночью. Одним из таких мест был нижний коридор, рядом с лестницей черного хода, где находилась та самая выкрашенная коричневым дверь. Иногда я невольно замечала, что она слегка смещается, как будто изнутри на нее что-то давит. Происходило это, должно быть, из-за сквозняков, но, если мне случалось уловить такое движение, я непременно представляла себе коварное чудище, не оставлявшее тайных попыток открыть эту дверь.

Все свое детство – и до, и после приезда Клайва Бордена – я старалась побыстрее миновать эту дверь в дальнем конце коридора и не глядела в ее сторону, разве что случайно. У меня никогда не возникало желания остановиться и прислушаться к доносящимся оттуда звукам. Я лишь ускоряла шаги, стараясь полностью от нее отрешиться и сделать вид, будто ее не существует вовсе.

Нас троих, Розали, меня и маленького Ники Бордена, оставили сидеть в гостиной, через стену от столовой, где взрослые все еще были заняты своими непонятными нам раздорами. Обе эти комнаты выходили в коридор, где находилась коричневая дверь.

Голоса опять зазвучали громче. За кем-то хлопнула дверь. Я услышала голос матери – похоже, она была расстроена.

Потом через гостиную торопливо прошагал Стимпсон, который тут же скрылся в столовой. Он открыл и закрыл дверь очень быстро, но мы успели заметить всех троих взрослых; они еще не отошли от стола, однако уже поднялись со своих мест. Мелькнувшее передо мной лицо матери было искажено страданием и гневом. Симпсон мгновенно захлопнул дверь, не дав нам прошмыгнуть следом, и, видимо, прислонился к ней с другой стороны, чтобы мы, чего доброго, не вошли в столовую.

Зазвучал властный голос отца. Такой тон всегда сулил неприятности. Потом что-то произнес Клайв Борден, и отец ответил ему раздраженно и громко, так что до нас донеслось каждое слово.

– Непременно сможете, мистер Борден! – выкрикнул он, и от волнения голос его зазвучал фальцетом. – Уж теперь-то сможете! Сможете, черт побери!

Мы услышали, как открывается дверь из столовой в коридор. Борден опять что-то возразил, но все так же невнятно.

И тут Розали шепнула мне на ухо:

– По-моему, папа сейчас откроет коричневую дверь!

Мы обе затаили дыхание, и я в панике прижалась к Розали. Заразившись нашими страхами, Ники зашелся воплем. Я и сама взвыла, чтобы не слышать, что делают взрослые.

Розали на меня шикнула:

– Тише ты!

– Не хочу, чтобы они открывали эту дверь! – закричала я.

Вдруг из коридора в гостиную влетел Клайв Борден, высокий и стремительный, и увидел нас троих, сжавшихся от страха. Не берусь гадать, как он воспринял эту сцену, но на него тоже каким-то образом подействовал тот ужас, символом которого была коричневая дверь. Шагнув к нам, Борден нагнулся и подхватил Ники на руки.

Он пробормотал что-то мальчику на ухо, но это не были слова утешения. Я же была слишком поглощена собственными страхами, чтобы прислушиваться. Так и не знаю, что он сказал. Из гостиной в другом конце коридора был виден зияющий четырехугольник – на месте коричневой двери. Где-то рядом горел свет, и я заметила две ступени, ведущие вниз, а за ними поворот и опять ступеньки.

Борден уносил Ники из комнаты. Мальчик обхватил отца за шею, глядя назад, а отец прикрыл рукой голову малыша, чтобы тот не ударился о притолоку, потом шагнул через порог и стал спускаться по ступеням.

Мы с Розали остались перед трудным выбором. Можно было и дальше сидеть в уюте нашей гостиной, а можно было прокрасться следом за взрослыми. Я прижалась к старшей сестре, обхватив ее обеими руками за ногу. Миссис Стимпсон куда-то подевалась.

– Пойдешь с ними? – спросила Розали.

– Нет! Иди ты! Посмотришь, что они будут делать, а потом мне расскажешь.

– Я возвращаюсь в детскую, – заявила она.

– Не бросай меня! – крикнула я. – Мне тут страшно. Не уходи!

– Тогда иди со мной.

– Нет. Что они хотят сделать с Ники?

Но Розали стала вырываться, с размаху шлепнула меня по плечу и оттолкнула. Она побледнела и сощурилась. Ее била дрожь.

– Делай, как знаешь! – выкрикнула она и, хотя я попыталась снова в нее вцепиться, ускользнула и выбежала из комнаты. Она пронеслась вперед по страшному коридору, мимо открытой двери, затем свернула на каменные плиты у подножия лестницы и стремглав бросилась наверх. В то время я думала, что она презирает меня за трусость, но теперь, с позиций взрослого человека, подозреваю, что она запугала саму себя еще сильнее, чем меня.

Как бы то ни было, я осталась в полном одиночестве, но принять следующее решение оказалось легче, так как оно было навязано сестрой. На меня снизошло равнодушие, сковавшее мое воображение. Это была просто иная форма страха, но она не лишила меня способности двигаться. Я чувствовала, что не смогу сидеть в гостиной одна, но понимала, что у меня не хватит духу добежать до лестницы и подняться вслед за Розали. Оставалось только одно. Я преодолела небольшое расстояние до открытой коричневой двери и поглядела на ступеньки, ведущие вниз.

В потолке горели две лампочки, освещавшие путь, а внизу, где сбоку виднелась еще одна дверь, ступени заливал еще более яркий свет. Лестница была самая обыкновенная, без ковровой дорожки, на удивление чистая и совсем не страшная; ничто не предвещало загробной или какой бы то ни было другой опасности. Снизу доносились голоса.

Я начала крадучись спускаться по ступенькам, опасаясь, как бы меня не заметили, но, дойдя до самого низа и заглянув в подвал, поняла, что таиться нет нужды. Взрослые были поглощены своим делом.

Будучи достаточно большой девочкой, я понимала почти все, что происходит, но сейчас не смогу дословно воспроизвести речи взрослых. Когда я ступила с лестницы на пол, наш отец и Клайв Борден опять спорили, причем на этот раз говорил в основном Борден. Мама стояла в стороне, как и дворецкий Стимпсон. Ники все еще был на руках у своего отца.

Подвал изумил меня своими размерами и чистотой. Я и не догадывалась, что под нашей частью дома находится такое гигантское подземелье. На мой детский взгляд, своды казались очень высокими; они простирались во все стороны к побеленным стенам, а стены эти были где-то совсем далеко. (Хотя взрослый человек может здесь выпрямиться в полный рост, потолок в подвале далеко не такой высокий, как в жилых комнатах наверху, а размеры этого подземелья не больше площади первого этажа.)

Значительная часть подвала была заполнена вещами, перенесенными сюда на хранение: здесь еще со времен войны стояла старая мебель, закрытая от пыли белыми чехлами. К одной из стен были прислонены картины в рамах, изображениями внутрь. Рядом с лестницей, за кирпичной перегородкой, располагался винный погреб. В дальнем конце подвала, который был плохо виден с того места, где я стояла, громоздился огромный штабель аккуратно сложенных ящиков и коробок.

В целом это место давало ощущение простора, чистоты и прохлады. Подвал служил хозяйственным целям и при этом содержался в полном порядке. Впрочем, такие подробности были мне невдомек. Мой нынешний рассказ преломляется через призму памяти и основывается на том, что я теперь знаю из опыта.

Но в тот день, когда я впервые спустилась в подвал, меня захватило совсем другое – непонятное устройство в середине подземелья.

Первой моей мыслью было то, что передо мной какая-то невысокая клетка: мне бросился в глаза круг из восьми крепких деревянных досок. Потом я поняла, что сооружение утоплено в пол. Чтобы в него войти, нужно было шагнуть вниз, значит, на самом деле оно было куда больше, чем казалось. Наш отец, спустившийся в центр круга, был виден лишь выше пояса. Сверху нависали провода, а по центральной оси вращался предмет непонятной формы, сверкавший и блестевший при свете ламп. Отец углубился в какое-то занятие: по-видимому, ниже моей линии зрения находилась некая рукоять, и он, взявшись за нее, раскачивался, будто качал воду насосом.

Мать стояла чуть поодаль, напряженно следя за отцом, а Стимпсон замер подле нее. Они молчали.

Клайв Борден замер у одной из деревянных планок. Ники сидел у него на руках и, как мог извернувшись, тоже смотрел вниз. Борден твердил что-то свое, тогда как отец, не переставая раскачиваться над невидимой помпой, отзывался в резком тоне, а то и просто отмахивался, разрубая воздух свободной рукой. Кто-кто, а мы с сестрой слишком хорошо знали: такой жест сулит беду. Когда мы не проявляли должного послушания, отец всякий раз начинал нам доказывать свое, распалялся и давал волю рукам.

Мне было ясно, что Борден его злит, и, может быть, даже намеренно. Я шагнула вперед, но не к кому-то из взрослых, а к Ники. Этот малыш оказался в водовороте совершенно непонятных ему событий, и моим инстинктивным желанием было броситься к нему, взять за руку и увести подальше от этой опасной игры взрослых.

Никем не замеченная, я была уже на полпути к ним, когда отец вдруг выкрикнул:

– Все назад!

Мама и Стимпсон, знавшие, очевидно, что произойдет, тут же отступили на несколько шагов. Странно громким для нее голосом мама произнесла какую-то фразу, утонувшую в неожиданном шуме: устройство грозно взвыло и зашипело. Клайв Борден не сдвинулся с места, оставаясь в паре футов от края ямы. Меня так никто и не заметил.

Вдруг из верхней части аппарата раздалось несколько хлопков, каждый из которых сопровождался белым электрическим разрядом в виде длинного, изломанного бича. При каждом хлопке он плотоядно извивался, как щупальце осьминога. Шум стоял такой, что хотелось заткнуть уши; рождение каждого волокна неукротимой энергии сопровождалось вспышкой, шипением и оглушительным треском. Отец посмотрел на Бордена снизу вверх, и я увидела на его лице знакомое победное выражение.

– Теперь видите? – гаркнул отец.

– Отключи, Виктор! – взмолилась мама.

– Мистер Борден сам этого хотел! Вот, полюбуйтесь, мистер Борден. Удостоверились?

Борден все так же неподвижно стоял в двух шагах от извивающегося электрического разряда. Мальчик по-прежнему был у него на руках. Я видела искаженное гримасой лицо Ники и знала, что он напуган не меньше меня.

– Это ничего не доказывает! – выкрикнул Борден.

В ответ отец дернул большой железный рубильник, прикрепленный к стойке внутри агрегата. Электрические щупальца выросли вдвое и с новой силой заплясали вокруг деревянной ограды.

– Спускайтесь ко мне, Борден! – позвал мой отец. – Спускайтесь и убедитесь сами!

К моему изумлению, отец вылез из ямы и шагнул в промежуток между досками. С ужасным шипением к нему мгновенно устремилось несколько сверкающих волокон, которые оцепили его, словно огненные змеи, а может, тонкие языки пламени. Казалось, он слился с электричеством и даже сам начал светиться изнутри, стал похож на жуткого огнедышащего дракона. Сделав еще один шаг, он выбрался из деревянной клетки.

– Да вы никак струсили, Борден? – прохрипел он.

Я находилась так близко от отца, что видела, как волосы у него на голове неестественно торчат вверх и даже выбивающаяся из-под манжет растительность тоже стоит дыбом. Костюм на нем странно вздулся, как рвущийся к небу воздушный шар, а кожа после купания в электричестве излучала – так мне показалось от ужаса – ровное голубое свечение.

– Будьте вы прокляты! – вырвалось у Бордена.

Он повернулся к нашему отцу и сунул ему в руки объятого ужасом ребенка, который понапрасну цеплялся за родительскую одежду. Наш отец без всякого желания принял мальчика в охапку. Ники завизжал и стал вырываться.

– Прыгайте немедленно! – заорал отец Бордену. – Остались считанные секунды!

Борден шагнул вперед и остановился у кромки электрической зоны. Наш отец оказался рядом с ним; ребенок тянулся к своему родителю с истошными криками. Синие змейки разрядов мельтешили в ничтожной доле дюйма от Бордена. Волосы у него взъерошились; кулики сжимались и разжимались. На миг он уронил голову – и тут же одна из змеек бросилась на него, пробежала по шее, плечам и спине, а потом с шипением и треском ушла в пол между его ступнями.

Он в страхе отскочил, и на меня нахлынула жалость.

– Не могу! – простонал он. – Отключите эту чертову штуку!

– Но вы же сами этого добивались, не так ли?

Распалившись, отец ринулся в смертоносную гущу электричества. И его, и маленького Ники тут же обвил десяток щупалец, заряжая обоих мертвенно-голубоватым свечением. Волосы у отца вздыбились, придавая ему дьявольский вид. Таким я его еще не знала.

Он разжал руки – и ребенок полетел в яму.

А наш отец отступил назад от зловещего огненного вала.

Ники отчаянно барахтался в воздухе; он издал последний крик – вопль ужаса. Это был выплеск чистейшего страха, неизбывной муки и полной обреченности.

Прежде чем дитя ударилось о землю, аппарат изрыгнул ослепительную вспышку. Над проводами взвились языки пламени; от грохота у меня заложило уши. Деревянную клетку будто вспучило, и щупальца электрических разрядов, отступая, заскрежетали, словно железом по стеклу.

Все было кончено. Только тяжелый голубой дым лениво расползался под сводами подвала. Аппарат умолк и застыл. Под ним, на бетонном полу, недвижно лежал Ники.

А где-то вдали, слышалось мне, все еще отдавался эхом его душераздирающий крик.

Глава 3

От нестерпимого блеска электрических разрядов у меня перед глазами плыли темные пятна; в ушах звенело от невыносимого грохота; рассудок помутился от шока.

Я устремилась к дымящейся яме. Треск и скрежет умолкли, осталась только затаенная угроза, но меня все равно неотвратимо тянуло к адскому зеву. Вскоре я уже стояла у кромки, рядом с мамой. Рука моя сама собой потянулась вверх и привычно ухватилась за материнские пальцы. Мама тоже безотрывно смотрела вниз, содрогаясь и не веря своим глазам.

Ники был мертв. Смерть заморозила его рот в крике; ручки неестественно выгнулись, будто все еще цеплялись за воздух. Это зрелище представилось мне как фотография, запечатлевшая его последние мгновения. Младенец лежал на спине. Наэлектризованные волосы торчали пучками вокруг окаменевшего личика.

Вне себя от горя, злости и отчаяния, Клайв Борден с нечеловеческим воплем спрыгнул в яму. Он обнял безжизненное тельце сына, попытался осторожно распрямить его крошечные конечности, повернул ладонями голову и прижался лицом к детской щечке, сотрясаясь от безудержных рыданий.

А мама только сейчас опомнилась: сперва развернула меня за плечи, так что я уткнулась лицом в ее юбку, а затем подхватила на руки и быстро понесла к выходу, прочь с места трагедии.

Через ее плечо я смотрела назад; последнее, что я увидела уже от самой лестницы – это лицо моего отца. В его взгляде сверкало такое животное самодовольство, что даже сегодня, двадцать лет спустя, при этих воспоминаниях меня трясет от омерзения.

О грядущей беде отец знал наперед; он ее допустил; он ее подстроил. Выражение его лица и вся его поза словно говорили: я доказал свое.

Мне также было видно, как Стимпсон, наш дворецкий, осел на корточки, оперся руками об пол и бессильно склонил голову.

Я утратила, а может быть, сознательно подавила в себе память о последующих событиях. Помню только, что вскоре пошла в первый класс, а затем сменила несколько школ и вереницу школьных подруг, постепенно вырастая из детства. Словно в порядке стыдливой компенсации за ту страшную трагедию, которая разыгралась у меня на глазах, судьба избавила меня от других потрясений.

Теперь мне даже не припомнить, как от нас ушел отец. Я знаю дату этого события, потому что обнаружила ее в дневнике, который мать стала вести в последние годы жизни, но мои собственные воспоминания об этом времени утрачены. Из того же самого дневника я узнала кое-какие обстоятельства семейного раскола и позицию матери. Со своей стороны, я сохранила общее детское ощущение, что отец у меня все-таки был: вспыльчивый и непредсказуемый человек, который, слава богу, не вмешивался в жизнь своих дочерей. Помню также, как мы стали жить без него; вспоминаю явное ощущение его отсутствия и воцарившуюся атмосферу покоя, которую мы с Розали ценили больше всего и храним по сей день.

Поначалу уход отца из семьи меня нисколько не огорчил. Только став старше, я стала по нему скучать. Думаю, он жив-здоров, иначе нам бы сообщили. Вести дела нашего поместья сложно, и до сих пор за это отвечает отец. Адвокаты из Дерби распоряжаются нашим семейным фондом по управлению имуществом; через них, очевидно, и поддерживаются необходимые связи. Дом, земля и титул по-прежнему остаются за отцом. Многие прямые сборы, такие как налоги, оформляются и оплачиваются через фонд, а мы с сестрой все так же получаем от него деньги.

Наш последний контакт с отцом состоялся лет пять назад, когда он прислал письмо из Южной Африки. Проездом, отметил он, но не пояснил, откуда и куда. Сейчас ему за семьдесят, и он, наверное, коротает время с другими иммигрантами-британцами, не распространяясь о своем прошлом. Этакий безобидный, немного чудаковатый, в чем-то скрытный отставной служака из Форин-офиса. Мне не дано его забыть. По прошествии многих лет я неизменно вспоминаю его как человека с печатью жестокости на лице, который бросил ребенка в электрический зев, не сомневаясь, что мальчик погибнет.

Клайв Борден покинул наш дом в тот же вечер. Не знаю, что сделали с тельцем Ники; впрочем, я всегда полагала, что Борден увез его с собой.

В детстве авторитет родителей был для меня непререкаем, и, когда они мне сказали, что полиция не станет расследовать смерть мальчика, я им поверила. В данном случае они, наверно, оказались правы.

Много лет спустя, когда до меня дошло, насколько это несправедливо, я попыталась расспросить мать, что же все-таки тогда случилось. Этот разговор состоялся уже после того, как от нас ушел отец, года за два до ее смерти.

У меня было чувство, что настало время развеять тайны и отделаться от мрачных призраков прошлого; я казалась себе очень взрослой. Мне хотелось, чтобы мама была во всем откровенна и обращалась со мной как с равной. В начале той недели она, насколько я знала, получила письмо от отца, что и послужило для меня поводом затронуть наболевшую тему.

– Почему полиция так и не приехала? Почему не было расследования? – спросила я, предупредив, что хочу обсудить те далекие события.

Она ответила:

– У нас в доме об этом не говорят, Кэтрин.

– Это ты никогда об этом не говоришь, – поправила я. – А почему папа нас бросил?

– Об этом нужно спросить у него.

– Ты же знаешь, это невозможно, – возразила я. – Но ведь тебе ответ известен. Отец тогда сделал что-то ужасное, но не могу понять, зачем и каким образом. Его разыскивает полиция?

– У нас никогда не было никаких дел с полицией.

– Но почему? – не унималась я. – Разве папа не убил того мальчика? Разве это не преступление?

– Все меры были приняты своевременно. Нам нечего скрывать и не в чем себя винить. Мы дорого заплатили за то, что случилось. Конечно, больше всех пострадал мистер Борден, но подумай, как это переменило и наши судьбы. Я не могу рассказать того, о чем ты спрашиваешь. Ты же видела, что произошло.

– Не может быть, чтобы все на этом закончилось.

– Кэтрин, не задавай лишних вопросов. Ты сама там присутствовала. На тебе лежит такая же вина, как и на всех остальных.

– Да ведь мне было пять лет! – воскликнула я. – Какая на мне может быть вина?

– Если сомневаешься, обратись в полицию.

Эта ледяная неприступность быстро охладила мой пыл. Мистер Стимпсон и его жена все еще работали у нас, и, немного выждав, я обратилась с теми же вопросами к старому дворецкому. Он вежливо, сухо и немногословно заявил, что впервые слышит о таком происшествии.

Глава 4

Мама умерла, когда мне исполнилось восемнадцать лет. Розали и я были почти уверены, что скорбное известие заставит нашего отца вернуться в Англию, но этого не произошло. Оставшись жить в родовом имении, мы постепенно осознали, что теперь оно принадлежит нам. К этому мы с сестрой отнеслись по-разному. Розали все больше отчуждалась от родных стен и в конце концов уехала. Я же застряла здесь, как в ловушке, и все так же обретаюсь в отчем доме. Удерживало меня главным образом неизгладимое чувство вины за ту трагедию. Все сосредоточилось вокруг одной беды, и в конце концов я поняла, что мне необходимо каким-то образом очиститься от скверны.

Как-то раз, собравшись с духом, я спустилась в подвал посмотреть, сохранилось ли там хоть что-нибудь от того происшествия.

Я решила сделать это летним днем, когда у меня гостили друзья из Шеффилда: в доме гремела рок-музыка, звучали шутки и смех. Не посвящая никого в свой план, я просто ускользнула от гостей, болтающих в саду, и вернулась в дом. Для храбрости выпила три бокала вина.

Замок на двери подвала сменили вскоре после визита Бордена, а когда умерла мама, я опять заказала новый, хотя так и не осмелилась войти внутрь. Мистера Стимпсона и его жены давно уже здесь не было, но и они, и те, кто пришел им на смену, использовали подвал в качестве кладовой. Мне страшно было даже подойти к верхним ступеням.

Но в тот день меня ничто не могло удержать. Я мысленно подготовилась к этому шагу. Оказавшись за дверью, я заперла ее изнутри на засов (это одно из моих новшеств), включила свет и спустилась в подвал.

Первым делом я стала искать глазами аппарат, убивший Ники Бордена, но его там уже не было – что, впрочем, неудивительно. Зато в центре сохранилось круглое углубление, и я захотела рассмотреть его повнимательнее. Похоже, оно появилось уже после того, как зацементировали пол, и служило определенной цели, поскольку в цементе виднелись просверленные через равные интервалы отверстия, а в них – металлические опоры, которые, судя по всему, некогда держали деревянные рейки. Прямо над этим углублением к потолку крепился большой распределительный щит. Толстый кабель тянулся от него к стоявшему у стенки трансформатору, но сам щит уже зарос грязью и ржавчиной.

Я заметила, что от щита во все стороны расходятся многочисленные подпалины; кто-то замазал их слоем белой водоэмульсионной краски, и все же они были видны невооруженным глазом.

Но больше ничто не напоминало о том, что здесь когда-либо стоял злополучный аппарат.

Его я обнаружила чуть позже, когда стала обследовать расставленные чуть ли не по всей длине одной из стен ящики, коробки и большие упаковки непонятного назначения. Вскоре мне стало ясно, что здесь хранится иллюзионный реквизит моего прадеда – очевидно, с момента его смерти. Впереди стояли, ничем особенным не выделяясь, два громоздких деревянных ящика, такие тяжелые, что мне оказалось не под силу даже сдвинуть их с места, не говоря уже о том, чтобы вынести из подвала. На одном из них были нанесены черной краской, сильно помутневшей от времени, точки маршрута: Денвер, Чикаго, Бостон, Ливерпуль (Англия). Сбоку все еще держалась таможенная декларация, но такая ветхая, что она осталась у меня в руке, стоило только к ней прикоснуться. Поднеся ее к свету, я увидела выведенное каллиграфическим почерком описание: «Содержимое – научные приборы». По всем сторонам обоих ящиков виднелись кольца и скобы для переноски.

Я попыталась вскрыть ближайший ко мне ящик, шаря руками по его поверхности, как вдруг крышка сама собой легко поднялась под действием какого-то внутреннего механизма. Мне сразу стало ясно, что это и есть составные части электроаппарата, который я видела в тот вечер, но, поскольку он находился в разобранном виде, никакой опасности я не ощутила.

На внутренней стороне крышки были наклеены листы ватмана, даже не пожелтевшие и не покоробившиеся от времени, несмотря на почтенный возраст, а на них четким почерком, правда, мелко и витиевато, были написаны инструкции. Я просмотрела первые строки:

1. Найдите, проверьте и испытайте контур заземления в помещении. При несоответствии нормативам аппаратуру не включать. См. ниже пункт 27, где даны подробные указания по монтажу, проверке и испытанию контура заземления. Необходимо, сверять цвет проводов по прилагаемой схеме.

2. (При использовании за пределами США и Великобритании.) Найдите, проверьте и испытайте местный источник тока. Используйте для этого измерительные приборы, находящиеся в специальном контейнере № 4.5.1, и определите вид тока, напряжение и частоту. Регулировка режима главного трансформатора описана в п. 15.

3. При сборке аппарата проверяйте надежность местного электроснабжения. Запрещается использовать аппарат при отклонении ± 25 В.

4. При обращении с компонентами всегда надевайте защитные перчатки, находящиеся в специальном контейнере № 3.19.1 (запасная пара в № 3.19.2).

И так далее, подробнейшие инструкции по сборке. (Впоследствии мне сделали копию, которую я храню дома.) На последнем листе стояла подпись «Ф. К. Э.».

Под крышкой второго ящика я нашла аналогичный список инструкций по безопасному демонтажу и разборке аппарата, а также по правильной упаковке компонентов в соответствующие контейнеры.

Именно тогда я начала понимать, что за человек был мой прадед. Я имею в виду сущность его занятий, размах дарования, масштабы достижений. До этого он был для меня просто «предок», дедушка, чьи вещи остались храниться в доме. Теперь я впервые осознала его как личность. Эти ящики с тщательно расписанными инструкциями принадлежали ему, да и сами инструкции были написаны им самим или, что еще вероятнее, для него. Я долго стояла неподвижно, воображая, как он со своими помощниками быстро распаковывает аппарат, чтобы успеть собрать его к первому представлению. Почти ничего о нем не зная, я все же составила определенное мнение о его занятиях и в некоторой степени – о его отношении к делу.

(В том же году, но позднее, я разобрала все его вещи, и это тоже помогло мне ощутить его натуру. В бывшем его кабинете хранилась масса подшитых в папки бумаг: корреспонденция, счета, журналы, бланки заказов, дорожные документы, афиши, театральные программы. В этих папках была отражена значительная часть его жизни, но ведь еще кое-что хранилось в подвале, а именно сценические костюмы и реквизит. Большинство костюмов истлело от времени, их пришлось выбросить, зато все оборудование для фокусов было исправно или легко восстановимо, и, поскольку мне нужны были деньги, я продала лучшие экземпляры коллекционерам. Я также избавилась от его собрания книг по магии. От заезжих покупателей я узнала, что материалы Руперта Энджера если и представляют некоторую ценность, то лишь в денежном отношении. С профессиональной же точки зрения, они могут вызвать разве что любопытство. Великий Дантон выполнял преимущественно трюки бытового характера, которыми нынче не удивишь ни специалистов, ни коллекционеров. Электроаппарат я не продала; он до сих пор стоит в упакованном виде у меня в подвале.)

Каким-то незапланированным образом этот спуск в подвал положил конец моим детским страхам. Наверно, за прошедшие с того времени годы я просто повзрослела, а может, причина в том, что в отсутствие родни я, по сути, превратилась в главу дома. Как бы то ни было, заперев за собой старую коричневую дверь, я сбросила какую-то тяжесть, что прежде отравляла мне жизнь.

Однако этого оказалось недостаточно. Как мне думалось, ничто не может оправдать моего присутствия при жестоком детоубийстве, тем более что убийцей был мой родной отец.

Тайна эта, как червь – яблоко, подтачивает мою жизнь, косвенно воздействуя на все мои поступки, порождает всяческие комплексы и затрудняет общение. Я отрезана от мира. Редко завожу новые знакомства, не нуждаюсь в поклонниках, не стремлюсь делать карьеру. С тех пор как Розали вышла замуж и уехала, я живу здесь одна и, подобно моим родителям, ощущаю себя заложницей тех событий.

Я хочу отгородиться от безумия, привнесенного в нашу семью старинной враждой, но с возрастом укрепляюсь в своем намерении во что бы то ни стало узнать правду. Я не смогу жить дальше, пока не дознаюсь, как и почему погиб Ники Борден.

Смерть его не дает мне покоя. Это наваждение не отпустит меня до тех пор, пока я не выясню, что это был за ребенок и что именно произошло с ним в ту ночь. Исследуя прошлое своей семьи, я неизбежно узнавала что-то новое и о семье Борденов. Я разыскала тебя, Эндрю, по той причине, что мы с тобой, как мне кажется, составляем ключ к разгадке: ты единственный оставшийся Борден, а я фактически единственная представительница рода Энджеров.

Вопреки всякой логике, я знаю, что Ники Борден – это был ты, Эндрю, и каким-то чудом ты пережил это испытание.

Глава 5

Дождь перешел в снег, а снег падал и падал в течение всего вечера, пока Эндрю Уэстли и Кейт Энджер сидели у нее в доме, продолжая затянувшийся ужин. Вначале ее рассказ, казалось, не вызвал у него никакой реакции, потому что он лишь спокойно смотрел на свою кофейную чашку и вертел пальцами лежащую на блюдце ложечку. Потом он сказал, что ему нужно размяться. Пройдясь по комнате, он приблизился к окну и стал неотрывно смотреть в сад, сцепив руки на затылке и покачивая головой. За окном царила непроглядная тьма, сквозь которую – Кейт это знала – не было видно ровным счетом ничего. Главная дорога проходила ниже, причем по другую сторону дома; а по эту сторону простиралась лужайка, дальше – лес и холм, и за всем этим высился скалистый утес Кербар-Эдж. Некоторое время Эндрю не менял позы, но Кейт, сидя у него за спиной, чувствовала, что он либо закрыл глаза, либо просто уставился в темноту невидящим взором.

Наконец он сказал:

– Расскажу то, что знаю. Я потерял связь со своим братом-близнецом примерно в том возрасте, о котором вы говорите. Возможно, это объясняется теми событиями. Однако его рождение не было зарегистрировано, так что я не могу доказать его существование. Но я знаю, что он есть. Слышали, наверное, что между близнецами поддерживается некая особая связь? Это и придает мне уверенности в своей правоте. И еще я знаю, что он как-то связан с этим домом. С самой первой минуты я почувствовал здесь его присутствие. Не знаю, каким образом, и объяснить это ощущение не могу.

– Я тоже изучала архивы, – сказала она. – Брата у вас никогда не было.

– А не мог ли кто-нибудь подделать акты гражданского состояния? Такое возможно?

– Об этом я тоже думала. Если мальчик был убит, не подтолкнуло ли кого-нибудь это преступление к подделке документов?

– Не исключено. Единственное, что могу сказать определенно, – у меня не осталось никаких воспоминаний. Полная пустота. Я даже не помню своего отца, Клайва Бордена. Совершенно очевидно, что тот ребенок не имел ко мне никакого отношения. Это невозможно, и нелепо даже думать, что это был я. Должно быть, произошло какое-то недоразумение.

– Но ведь это ваш отец… Ники был его единственным ребенком.

Повернувшись к окну спиной, Эндрю прошел назад к своему стулу, стоявшему напротив ее места, по другую сторону широкого стола.

– Послушайте, – сказал он, – существует не так уж много версий. Например: этот мальчик был я, меня убили, а теперь я воскрес. Это бред, как ни крути. Другой вариант: погибший мальчик был мне братом-близнецом, и его убийца – очевидно, ваш отец – впоследствии сумел подделать официальные записи. Честно говоря, в это тоже верится с трудом. Наконец, вы могли ошибиться: ребенок вовсе не умер, и, возможно, это был я, а может, и нет. Или… все это ваши фантазии.

– Нет. Это не фантазии. Я все видела своими глазами. Кроме того, и моя мать фактически это признала. – Она взяла в руки свой экземпляр книги Бордена и открыла на странице, предусмотрительно заложенной клочком бумаги. – Есть еще одно объяснение, хотя оно столь же нелогично, как и другие. Если в тот вечер вас не убили, то, возможно, там был исполнен какой-то трюк. Штуковина, которую я видела в действии, – это сценическая аппаратура.

Она протянула книгу Эндрю, но он жестом отказался.

– Смех да и только, – заявил он.

– Но я сама это видела.

– Либо вы чего-то недоглядели, либо это произошло с кем-то другим. – Он опять взглянул на окна с незадернутыми шторами, а затем устало посмотрел на часы. – Не возражаете, если я сделаю пару звонков по мобильнику? Нужно предупредить родителей, что я задержусь. Да и в лондонскую квартиру хотелось бы позвонить.

– Мне кажется, вам лучше остаться на ночь. – По его легкой усмешке Кейт поняла, что выразилась неудачно. Ее привлекала его безобидно-грубоватая манера, но, очевидно, он был из тех мужчин, что зациклены на сексе. – Я хочу сказать, миссис Мэйкин приготовит вам гостевую комнату.

– Если потребуется.

Неловкость возникла еще до ужина. Возможно, она налила ему слишком много виски или слишком часто повторяла, что расхождения между их семьями непримиримы. А может, одно наложилось на другое. Поначалу ей было приятно, что он то и дело посматривает на нее с неприкрытым желанием, но полтора часа назад, как раз перед тем, как они сели ужинать, он недвусмысленно показал, что хотел бы достичь какого-то сближения между двумя семьями. В лице представителей последнего поколения. В каком-то смысле ей это было лестно, но она сама имела в виду совсем не то сближение. Тогда с максимальной деликатностью, на какую была способна, Кейт поставила его на место.

– Вы не боитесь садиться за руль в такой снегопад, да еще после выпитого? – спросила она.

– Нисколько.

Но Эндрю даже не поднялся со стула. Тогда она перевернула открытую книгу Бордена и положила ее на стол.

– Чего вы от меня хотите, Кейт?

– Теперь не знаю. Наверно, и раньше не знала. Думаю, когда Клайв Борден приехал к моему отцу, между ними возникла похожая ситуация. Они оба полагали, что должны уладить конфликт, даже внешне пытались что-то сделать, но так и не смогли переступить через старые распри.

– Меня интересует только одно. Мой брат-близнец где-то здесь. В этом доме. Он не идет у меня из головы с того момента, как вы показали мне дедовы записки. Он просит меня не уезжать, подойти поближе, отыскать его. Я никогда так сильно не ощущал его присутствие. Что бы вы ни говорили, что бы ни было записано в документах, я чувствую, что не кто иной, как мой брат, был привезен в этот дом в семидесятом году, и, сдается мне, он все еще здесь.

– Хотя на самом деле его не существует.

– Вот именно. Хотя его не существует. При этом мы оба знаем, что в ту ночь произошло нечто странное. Во всяком случае, так вы утверждаете.

У нее не нашлось ответа: она зашла в тупик. Это было все то же неразрешимое противоречие – несомненная смерть маленького мальчика, который, как потом выяснилось, остался в живых. Встреча с этим мужчиной, в которого вырос погибший мальчик, ничего не изменила. Перед ней сидел он самый, но прежде, в детстве, это был не он.

Она налила себе еще немного бренди, и Эндрю спросил:

– Куда мне можно пойти, чтобы позвонить?

– Оставайтесь здесь. Зимой это самое теплое место в доме. Мне все равно надо кое-что проверить.

Выходя из комнаты, она слышала, как он защелкал кнопками своего мобильного телефона. Она спустилась в главный холл и выглянула из входной двери. Снаружи лежал снежный покров толщиной с ладонь. Здесь, на защищенной деревьями аллее, снег всегда ложился гладко, но дальше, в долине, где проходила главная дорога, уже намело сугробы. Привычных звуков транспорта не было слышно. Она перешла в заднюю часть дома и увидела, что у дровяного сарая образовался снежный занос. Найдя на кухне миссис Мэйкин, Кейт попросила ее приготовить гостевую комнату.

После того как миссис Мэйкин убрала со стола, Кейт и Эндрю остались в столовой; сидя по обе стороны от горящего камина, они беседовали о том о сем: как у Эндрю случилась размолвка с подругой, как у Кейт вышел конфликт с местными властями, которые норовили оттяпать у нее кусок земли под застройку. Впрочем, особого интереса к таким разговорам она не испытывала, да и усталость давала о себе знать. Когда пробило одиннадцать, она предложила прерваться до утра.

Проводив Эндрю в гостевую спальню, она объяснила, где находится его ванная. К некоторому ее удивлению, новых предложений с его стороны не последовало. Он поблагодарил ее за проявленную заботу, пожелал спокойной ночи – и все.

Кейт вернулась в столовую, где оставила кое-какие бумаги прадеда. Они уже были аккуратно сложены в стопку – наверное, сказывалась наследственная черта, не позволяющая ей разбрасывать документы как попало. Нередко ей хотелось сделаться беспечной, небрежно-свободной, но это было противно ее природе.

Подвинув кресло поближе к камину, она подставила ноги ровному теплу и подбросила в огонь еще одно полено. Теперь, когда Эндрю отправился на ночлег, ей почему-то расхотелось спать. Взбудоражил ее не столько сам гость, сколько долгий разговор, перетряхивание всех этих воспоминаний детства. Но, дав им выход, она словно очистилась, выпустила накопившиеся ядовитые пары, и ей стало легче.

Сидя у огня, она думала об этой давней истории и, по многолетней привычке, старалась постичь ее смысл. В душе по-прежнему гнездился страх. Но все заслонял собою тот маленький мальчик, заложник прошлого, которого Эндрю называл своим братом.

Эти размышления прервало появление миссис Мэйкин, и Кейт попросила заварить ей на ночь кофе без кофеина. Потягивая горячий напиток, она прослушала ночные новости на Радио-4, потом передачу Всемирной службы Би-Би-Си. Бессонница не отступала. Гостевая спальня, отведенная Эндрю, располагалась прямо у нее над головой. Ей было слышно, как он беспокойно ворочается на старой кровати. Кейт знала, какой там холод. В детстве это была ее спальня.

Часть четвертая.

Руперт Энджер

21 сентября 1866

История моей жизни

1. Моя Биография: меня зовут РОББИ (Руперт) ДЭВИД ЭНДЖЕР, у меня сегодня день рожденья 9 лет. Мне сказали вести дневник каждый день до самой старости.

2. Мои Предки: у меня много предков, но главные это папа и мама. У меня есть брат ГЕНРИ РИЧАРД ЭНГУС СЕНТ-ДЖОН ЭНДЖЕР, ему 15 лет, он учится в городе, в частной школе.

3. Мой адрес: Колдлоу-Хаус, деревня Колдлоу, графство Дербишир. У меня болит горло, долго непроходит.

4. Наши Домашние: у меня есть Няня, еще есть Грирсон и еще горничная, она вечером меняется с другой горничной, только я не знаю как ее зовут.

5. Все что напишу нужно показать папе. Конец. Подпись Руперт Дэвид Энджер.

22 сентября 1866

История моей жизни

Сегодня опять был доктор, я иду на поправку. Сегодня пришло письмо от Генри это мой брат, он говорит, что мне теперь положено называть его Сэр, потому что он ученик старшего класса и назначен следить за дисциплиной.

2. Папа поехал в Лондон заседать в Палате. Он сказал я остаюсь за старшего. Значит Генри должен говорить мне сэр, только его тут нету.

3. Написал письмо Генри чтобы он знал.

4. Ходил гулять, поговорил с Няней, потом Грирсон стал мне читать книжку и как всегда задремал.

Папе теперь можно не показывать, надо только делать записи.

23 сентября 1866

Горло на много лучше. Сегодня ездил кататься с Грирсоном, он все молчал, а потом сказал, что дом перейдет к Генри и тогда он сразу от него избавится. Нет не так. Дом перейдет к Генри и тогда он сразу избавится от Грирсона. Грирсон сказал, чему быть того не миновать, но до этого еще дожить надо.

Я жду маму, а она не идет.

22 декабря 1867

Вчера вечером у меня была елка, пришли ребята из деревни, их пустили в дом потому что скоро Рождество. Генри был дома но из-за них на елку не пошел. И зря, потому что к нам приезжал фокусник!

Его звали мистер А. Престо и он показывал всякие удивительные фокусы, я таких еще не видел. Сначала он вытаскивал не знаю откуда разные ленты и флажки и зонтики, а потом воздушные шары и гирлянды. Потом он показывал карточные фокусы, мы вытаскивали карты, а он угадывал. У него очень здорово получалось. Он у одного мальчика вынул из носа бильярдный шар, а одну девочку взял за ухо и оттуда посыпались монеты. Еще он разрезал пополам бечевку и она у него срослась, а самое интересное он нам показал пустой стеклянный ларчик, а потом взял да и вытащил из него белую птичку!

Я его очень-очень просил рассказать, как он это делает, но он не сказал. Когда все разошлись, я опять стал просить, но он ни за что.

Утром я придумал, я попросил Грирсона съездить в Шеффилд и купить мне разные наборы для фокусов и еще книжки про фокусы. Грирсон уехал на целый день, но к вечеру привез. Теперь у меня есть особый стеклянный ларчик, в котором можно заранее спрятать птичку, а потом показать фокус. (Там двойное дно, как же я сразу не догадался.) Другие фокусы потруднее, нужно учиться. Но я уже научился показывать такой фокус, когда человек вытаскивает карту, а я угадываю. Я упражняюсь на Грирсоне.

17 февраля 1871

Впервые за много месяцев удалось побеседовать с отцом наедине; выяснилось, что дела обстоят примерно так, как говорит Генри. Похоже, изменить ничего нельзя, придется стиснуть зубы.

Задушил бы Генри своими руками.

31 марта 1873

Сегодня вырвал и уничтожил страницы с записями за последние два года. Это первое, что я сделал, приехав на каникулы.

1 апреля 1873

У меня каникулы. Можно уединиться и продолжить этот дневник.

Три дня назад, 29 марта 1873 года, скончался мой отец, 12-й граф Колдердейл. Мой брат Генри наследует его титул, земли и состояние. Что теперь ожидает нас с мамой и всех домочадцев, от мала до велика, – одному Богу известно. Даже нашему дому будущее не сулит ничего хорошего: Генри не скрывает, что намерен его полностью перестроить. Нам остается только ждать, но пока все заняты приготовлениями к похоронам.

Завтра отец будет погребен в фамильном склепе.

Сегодня я не так мрачно смотрю в будущее. С утра не выхожу из комнаты: репетирую фокусы. Рассказ о моих первых шагах на этом пути безвозвратно утерян при уничтожении вырванных страниц дневника, а ведь я с самого начала вел подробные записи о тренировке ловкости рук… но эти страницы постигла участь всех прочих. Могу сказать, что я, видимо, достиг такого уровня, который требуется для выступлений перед публикой. До этого пока не дошло, но каждый новый фокус я проверяю на своих одноклассниках. Они делают вид, что магия их совершенно не волнует, а кое-кто заявляет, что моим секретам грош цена, но пару раз случались приятные моменты, когда их лица выражали полную растерянность.

Торопиться не следует. Во всех книгах по сценической магии новичкам советуют не спешить и готовиться как можно тщательнее, чтобы добиться не только легкости исполнения, но и эффекта загадочности. Если зрители о тебе ничего не знают, то на сцене вокруг тебя самого и твоего номера создается ореол тайны.

Считается именно так.

У меня есть несбыточное желание, и это единственное мое желание в эти печальные дни: чтобы можно было при помощи магии воскресить отца. Возможно, я эгоист и мне просто хочется, чтобы моя собственная жизнь вернулась на три дня назад; но это совершенно искреннее желание, потому что я очень любил отца; я уже по нему скучаю, не могу поверить, что его больше нет. Ему было сорок девять лет; по-моему, это еще не тот возраст, когда можно ожидать смерти от сердечного приступа.

2 апреля 1873

Сегодня были похороны, и прах моего отца упокоился в мире. После отпевания в часовне его тело отнесли в фамильный склеп, который находится под Восточным пригорком. Все, кто провожал его в последний путь, вереницей дошли до входа, а дальше мы с Генри, распорядитель похорон и нанятые им могильщики понесли гроб в подземелье.

Я был совершенно не готов к тому, что ожидало меня внизу. Склеп, как мне кажется, расположен в природной расщелине, которая уходит далеко в глубь холма, но ее дополнительно расширили, чтобы превратить в фамильную гробницу. Там темно – хоть глаз выколи, под ногами сплошные камни и выбоины, среди них шныряют крысы, воздух затхлый, из стен торчат щербатые уступы и полки, о которые больно стукаешься на ходу. Каждый из нас взял с собою фонарь, но на дне пещеры, куда не проникает дневной свет, от этих фонарей не было никакого проку. Могильщики держались с профессиональным спокойствием, хотя им тоже пришлось нелегко, но для нас с братом этот короткий путь был сущим мучением. Найдя подходящий уступ, мы водрузили на него фоб, распорядитель пробубнил положенные строки из Священного писания, и все поспешили выбраться на свет. Мы отсутствовали совсем недолго; нас встретили все те же яркие лучи весеннего солнца, стайки нарциссов на Восточном лугу, готовые зацвести яблони, но надо мной до самой ночи неотступно витала тень этого жуткого подземелья. Я содрогнулся, когда закрылись тяжелые дубовые двери, и еще долго не мог отделаться от зрелища развалившихся старых гробов, от запахов пыли и гнили, от чувства смертельной безысходности.

Вечером

Примерно час назад завершилась церемония – это слово наиболее точно передает смысл того, что я имею в виду, – церемония, вокруг которой развивались сегодняшние события. Сегодня было оглашено завещание моего отца; похороны оказались лишь вступлением.

Мы собрались в холле под главной лестницей. Поверенный моего отца, сэр Джефри Фьюзел-Хант, призвал к тишине, привычно-неторопливым движением вскрыл плотный желтый конверт, хранивший роковой документ, и вытащил на свет сложенные листы гербовой бумаги. Я обвел глазами присутствующих. На похороны приехали отцовские братья и сестры со своими женами и мужьями, а некоторые еще и с детьми. Поодаль, сбившись в кучку, теснились работники, которые содержали в порядке поместье, берегли от потравы луговые и охотничьи угодья, охраняли фермы и пруды. Другую группу образовали фермеры-арендаторы, с надеждой глядевшие на стряпчего. Родня выстроилась полукругом, в центре которого, через стол от сэра Джефри, стояли мы с мамой, а за нами – домашняя прислуга. Впереди всех, сложив руки на груди, застыл главный персонаж этой сцены: Генри.

Неожиданностей не произошло. Наследником первой очереди, независимо от воли отца, становится Генри; он же наследует титул. Однако, помимо этого, существуют пакеты акций, недвижимость, некоторое количество наличных денег и драгоценностей, но что самое главное – права на проживание и аренду.

Маме предоставлен выбор: она может до конца своих дней проживать либо в главном крыле дома, либо во флигеле у ворот. Мне позволено оставаться в тех комнатах, которые я занимаю в настоящее время, до завершения образования или достижения совершеннолетия; затем моей судьбой распорядится Генри. Личная прислуга останется с нами; другие либо останутся, либо получат расчет, – как распорядится Генри.

В нашей жизни теперь возможны всякие повороты.

Счастливчики из числа любимых слуг отца получили некоторые суммы наличными, но основная часть состояния, конечно, досталась Генри. Когда огласили завещание, он и бровью не повел. Я поцеловал маму, а потом пожал руки кое-кому из работников и фермеров.

Завтра обдумаю, как мне жить дальше, и попытаюсь принять решение, прежде чем за меня это сделает Генри.

3 апреля 1873

Как быть дальше? До отъезда в школу еще неделя с лишним; учиться мне осталось один последний семестр.

3 апреля 1874

Знаменательно, что я возвращаюсь к этому дневнику ровно через год. Как и прежде, я живу в Колдлоу – во-первых, потому, что Генри до моего совершеннолетия остается по закону моим опекуном, а во-вторых, потому, что этого хочет мама.

Мне прислуживает Грирсон. Генри обосновался в Лондоне и, по слухам, ежедневно ходит в Палату лордов. Мама пребывает в добром здравии; по утрам – это для нее лучшее время суток – я наведываюсь к ней во флигель, и мы безрезультатно обсуждаем, что станется со мною по достижении двадцати одного года.

После смерти отца я на какое-то время забросил занятия престидижитацией, но несколько месяцев назад решил к ним вернуться. С тех пор я упражняюсь с удвоенной энергией и регулярно бываю на выступлениях фокусников. Ради них езжу в Шеффилд и Манчестер. Уровень мастерства артистов неодинаков, но мне интересно смотреть самые разные номера иллюзионных жанров. Многие для меня не новы, однако в каждом представлении я непременно нахожу хоть одну оригинальную или непонятную особенность. Вслед за этим начинается поиск разгадки. Мы с Грирсоном давно проторили дорожку к лавкам и складам, где торгуют принадлежностями для сценической магии, и мало-помалу приобретаем все, что требуется.

Грирсон – единственный из немногих оставшихся домочадцев, кому известно о моих занятиях. Когда мама начинает обреченно рассуждать о будущем, у меня не поворачивается язык открыть ей свои планы, но в глубине души я твердо верю, что приобрел неплохую профессию, которой смогу посвятить себя по истечении срока этого полусонного существования в Дербишире. Я подписался сразу на несколько профессиональных журналов и читал о баснословных гонорарах звезд иллюзионного жанра, не говоря уже о славе, которая окружает их имена.

Впрочем, я уже играю роль. Младший брат лорда, не получивший ни наследства, ни титула, не избалованный везеньем, живущий на подачки опекуна, я влачу жалкое существование в дождливом, холмистом Дербишире.

Сейчас я ожидаю за кулисами; но, как только мне стукнет двадцать один год, настанет мой выход!

31 декабря 1876

Идмистон-Виллас, Сев. Лондон

Долго не мог получить багаж – коробки и ящики; Рождество провел в унынии, перебирая свое немудреное имущество, откладывая в одну сторону вещи, которые больше не понадобятся, а в другую – те, что считал потерянными, но, к своей радости, обрел снова. Во второй стопке оказался и этот дневник; решил его полистать.

Помню, когда-то я начал записывать все этапы овладения магией; теперь, когда я взялся за перо, мне захотелось к этому вернуться. Впрочем, восстановить утраченные записи, наверно, уже невозможно. Из дневника вырваны все страницы, касающиеся наших скандалов с Генри, а вместе с ними пропали и рассказы о шагах ученичества. Мне сейчас невмоготу ворошить прошлое, чтобы свести воедино воспоминания о трюках, манипуляциях и движениях, которые я разучивал и тренировал в те дни.

Последняя запись также напомнила, что два с половиной года назад я пребывал в угнетенном бездействии, страшась, что Генри выставит меня из дому, как только настанет день моего совершеннолетия. Впрочем, я не стал этого дожидаться и взял свою судьбу в собственные руки.

Вот так и вышло, что сейчас, в возрасте девятнадцати лет, я снимаю комнаты в респектабельном предместье Лондона; я свободен от прошлого и, по крайней мере еще на два года, – от материальных забот (независимо от моего места жительства, Генри обязан выплачивать мне денежное содержание). Однажды я уже выступал перед зрителями, правда, безвозмездно. (Чем меньше будет сказано о моем позоре, тем лучше.)

Теперь я просто мистер Руперт Энджер, таковым и останусь. В этой новой жизни никто и никогда не узнает правду о моем происхождении.

Завтра, в первый день нового года, я обдумаю свои устремления и, возможно, набросаю некоторые планы.

1 января 1877

С утренней почтой принесли долгожданную бандероль из Нью-Йорка; сегодня просматривал эти книжки, чтобы почерпнуть новые идеи.

Выступления – моя страсть. Я осваиваю законы сцены и законы оригинального жанра, учусь развлекать публику каскадом легких и остроумных ремарок… мечтаю услышать смех, удивленные возгласы и гром оваций. Уверен, что сумею подняться к вершинам профессии исключительно за счет артистизма.

Но у меня есть одно слабое место: я не могу с ходу догадаться, как выполняются магические трюки. Впервые увиденный фокус поражает меня ничуть не меньше, чем рядового зрителя. Мне не хватает профессионального воображения, подчас я не понимаю, как можно использовать широко известные общие принципы для достижения нужного эффекта. Наблюдая за выступлениями лучших иллюзионистов, я любуюсь внешним блеском и досадую от непонимания сути.

Как-то раз в манчестерском мюзик-холле «Ипподром» фокусник продемонстрировал зрителям стеклянный графин, поднес его к лицу, чтобы мы убедились в прозрачности стекла, простукал его металлическим стержнем, чтобы у нас не оставалось сомнений в целости и равномерной толщине сосуда, и, наконец, перевернул его вверх дном, доказав, что внутри пусто. Затем артист вернулся к своему столику, на котором среди прочего реквизита стоял медный кувшин. Из него в стеклянный графин на наших глазах было перелито с пол-пинты обычной воды. После этого фокусник без лишних слов направился к стоявшему где-то сбоку подносу с рюмками и в каждую налил красного вина!

К чему я веду речь: в то время у меня уже имелось приспособление, позволявшее наливать воду в свернутый из газеты фунтик и тут же выливать из него обратно стакан молока (газета, на удивление, оставалась сухой).

Здесь иллюзионист применил тот же самый трюк, но исполнение было другим; я увлекся вторым и потерял из виду первое.

Большая часть моего денежного содержания оседает в театральных лавках, где я приобретаю брошюры и устройства, позволяющие мне методично расширять свой репертуар. Но как чертовски трудно разгадывать секреты, которые не продаются за деньги! Даже когда мне это удается, проблема решается лишь отчасти, потому что конкуренция среди фокусников постоянно возрастает и каждый вынужден придумывать свои собственные трюки. Просмотр очередного иллюзиона приносит мне новые терзания и в то же время подталкивает к соперничеству.

Вот тут-то маги-профессионалы встают плечом к плечу, чтобы новичку было не пробиться в их ряды. Надеюсь, со временем я все-таки войду в эту когорту и сам буду оттеснять новичков, но, пока этого не произошло, меня страшно злят фокусники старой школы, которые ревниво охраняют свои тайны. Сегодня после обеда я даже написал письмо в ежемесячный профессиональный журнал «Иллюзионный вестник», чтобы высказать свое мнение о всеобщей и совершенно нелепой одержимости секретностью.

3 февраля 1877

По будним дням, с 9.00 до полудня, обхожу привычным маршрутом четыре крупнейших театральных агентства, которые специализируются на иллюзионном и оригинальном жанрах. Перед входной дверью я собираюсь с духом, готовясь к неизбежному отказу, а потом напускаю на себя решительный вид, подхожу к администратору и светским тоном осведомляюсь, не поступила ли к ним соответствующая заявка.

До сих пор все ответы неизменно оказывались отрицательными. Администраторы могут пребывать в каком угодно расположении духа, но все же по большей части они со мною любезны, хотя без обиняков произносят «нет».

Понятно, что им сверх всякой меры надоели такие, как я: ведь тем же маршрутом ежедневно тянутся буквально толпы безработных артистов. Во время своих обходов я вижу одни и те же лица и, естественно, кое с кем познакомился. В отличие от многих, мне не приходится сидеть без гроша (как-никак, еще пару лет можно рассчитывать на денежное содержание), поэтому, когда в обеденное время мы сталкиваемся в тавернах Холборна или Сохо, я могу им поставить стаканчик-другой. Тем самым я, конечно, снискал их расположение, но вовсе не тешу себя надеждой, что для этого есть какие-то другие причины. Я ничего не имею против их общества и втайне надеюсь, что через кого-нибудь из своих новых приятелей выйду на делового человека, который составит мне протекцию, а то и предложит работу.

Такое существование не лишено некоторых преимуществ: каждый день у меня остается много времени для постоянных упражнений.

Хватает времени и на письма. Я веду регулярную, причем полемическую, переписку по вопросам магии. Взял за правило писать в каждый номер доступных мне специализированных журналов и стараюсь непременно затрагивать острые, неоднозначные и даже провокационные темы. Мною движет, с одной стороны, искреннее убеждение, что мир магии пора избавить от дешевого мишурного блеска, а с другой – ощущение, что я должен постоянно заявлять о себе, причем таким образом, чтобы мое имя стало узнаваемым.

Письма я подписываю то своей настоящей фамилией, то псевдонимом, который выбрал для эстрадной карьеры: Дантон. Использование двух фамилий позволяет мне более гибко вести дискуссию.

Впрочем, это еще только начало, и мои письма крайне редко появляются на журнальных страницах. Но я надеюсь, что со временем их станут публиковать чаще, и тогда мое имя будет на слуху.

16 апреля 1877

Я официально приговорен к финансовой смерти! Генри – через своих поверенных – сообщил, что выплата денежного содержания будет прекращена в день моего совершеннолетия. За мной сохраняется право жить в Колдлоу-Хаус, но при этом занимать только те комнаты, которые в свое время были мне отведены.

В каком-то смысле я даже рад, что он в конце концов сделал открытое заявление. Теперь не нужно терзаться неопределенностью. У меня в запасе есть время до сентября следующего года. Один год и пять месяцев, чтобы разорвать порочный круг: у меня нет работы, поэтому нет известности, поэтому нет публики, поэтому нет работы.

Я постоянно обиваю пороги театральных агентств, а с завтрашнего дня возьмусь за дело с удвоенной энергией.

13 июня 1877

В начале лета для меня наступила запоздалая весна! Наконец-то мне предложили работу!

Это, конечно, не бог весть что: в одном из лондонских отелей развлекать участников конференции карточными фокусами, причем всего за полгинеи, но это знаменательный день!

Десять шиллингов и шесть пенсов! Квартирная плата более чем за неделю! Настоящее богатство!

19 июня 1877

Как-то я штудировал книгу индийского мага по имени Гупта Гилель. Он дает советы иллюзионисту, у которого не заладился фокус. Гилель предлагает несколько рецептов, большинство из которых сводится к переключению внимания. Но вместе с тем в его рассуждениях присутствует фатализм. Творческий путь фокусника полон разочарований, нужно быть к этому готовым и стоически переносить неудачи.

Стоически описываю начало карьеры Дантона. Первый же фокус (элементарное передергивание карт) не заладился, меня охватила паника, и все выступление пошло насмарку.

Из обещанного гонорара вычли половину, пять шиллингов и три пенса, причем распорядитель советовал мне хорошенько подучиться, прежде чем снова выходить с этим номером. То же самое советует и г-н Гилель.

20 июня 1877

От полной безнадежности принял решение оставить карьеру фокусника.

14 июля 1877

Съездил в Дербишир проведать матушку и вот вернулся в еще более мрачном настроении, чем прежде. Вдобавок ко всему, квартирная плата со следующего месяца повышается до десяти шиллингов в неделю.

Осталось чуть больше года, чтобы научиться зарабатывать на жизнь.

10 октября 1877

Я влюблен! Ее зовут Друзилла Макэвой.

15 октября 1877

Рано радовался! Эта дамочка, Макэвой, – птица не моего полета. Хочу покончить с собой, и, если остальные страницы дневника окажутся пустыми, значит, мне это удалось.

22 декабря 1877

Наконец-то я нашел девушку моей мечты! Никогда еще не был так счастлив. Ее зовут Джулия Фенселл, она всего лишь на два месяца младше меня; ее лицо обрамляют струящиеся каскадом блестящие рыжевато-каштановые волосы. У нее голубые глаза, удлиненный прямой нос, на подбородке маленькая ямочка, губы, с которых не сходит улыбка, и точеные ножки, при виде которых я теряю рассудок от любви и страсти! Мне еще не встречалась такая прелестная девушка; она говорит, что отвечает мне взаимностью.

Просто не могу поверить, что мне выпало такое счастье. Рядом с ней я забываю все свои тревоги, страхи, обиды, поражения и амбиции. Она заполнила всю мою жизнь. Я даже боюсь о ней писать, чтобы снова не спугнуть удачу!

31 декабря 1877

Все еще не могу без душевного трепета писать о Джулии, да и своей жизни в целом. Год подошел к концу, и сегодня вечером, в 23.00, я встречаюсь с Джулией, чтобы вместе с нею отметить наступление Нового года.

Общая сумма дохода за 1877 год: 5 шиллингов и 3 пенса.

3 января 1878

С середины прошлого месяца каждый день встречаюсь с Джулией. Она стала мне самым близким и дорогим другом. Нужно описать ее как можно подробнее, потому что после знакомства с нею мне улыбнулась удача.

Начну с того, что после жуткого провала в отеле на меня вот уже несколько месяцев не поступало ни единой заявки. В какой-то момент я совсем пал духом и даже не сумел изобразить на лице притворный оптимизм, когда совершал привычный обход театральных агентств. В один из таких невеселых дней я и познакомился с Джулией. Она встречалась мне и раньше, как, собственно, и все остальные, кто регулярно ходил этим же маршрутом, но ее поразительная красота меня останавливала. Как-то мы все же разговорились, пока ожидали в приемной агентства на Грейт-Портленд-стрит. Это была нетопленая каморка с голыми дощатыми полами и мрачно-серыми стенами. Всю обстановку составляли грубо сколоченные деревянные скамьи. Оказавшись с нею наедине, я уже не мог притворяться, будто ее не замечаю, набрался храбрости и заговорил. Она представилась как актриса; я представился как иллюзионист. Поскольку спрос на нее, как я узнал чуть позже, оказался совсем невелик, ее, как и меня самого, лишь гипотетически можно было причислить к указанной профессии. Нас позабавила эта взаимная уловка, и мы подружились.

Джулия – первый человек, не считая Грирсона, кому я показывал свои фокусы в домашней обстановке. Но в отличие от Грирсона, который всегда меня хвалил, даже если мое исполнение оказывалось топорным или откровенно неудачным, Джулия высказывала как похвалу, так и критику. Она меня поддерживала, но могла и разнести в пух и прах, если видела слабину. Ни от кого другого я бы не стал терпеть подобных нападок, но когда ее неодобрение становилось сверх меры беспощадным, за ним неизменно следовали слова любви, ободрения или совета.

Я начал с показа простых манипуляций с монетами – это были самые первые трюки, которые я разучил. Затем последовали карточные фокусы, номера с платком, со шляпой, с бильярдными шарами. Меня подстегивал проявленный ею интерес. Постепенно я показал ей весь свой репертуар, вплоть до иллюзий, которые еще полностью не освоил.

Джулия, в свою очередь, иногда декламировала мне стихи и прозу, сочинения великих поэтов и драматургов, которые были для меня внове. Меня поразило, как можно столько выучить наизусть, но она объяснила, что это дело техники. Вот что свойственно Джулии: искусство и техника. Вдохновение и профессионализм.

Вскоре Джулия начала заниматься со мной актерским мастерством, что всегда было близко моему сердцу. Наши отношения сделались еще прочнее.

Во время рождественских праздников, когда весь Лондон предавался веселью, мы с Джулией, уединившись у меня в комнате, целомудренно обучали друг друга артистическим навыкам, которые каждый из нас освоил прежде. Она приходила ко мне утром и оставалась до сумерек, а потом я провожал ее в Килбурн, где она тоже снимала комнату. Вечера и ночи я проводил один, с восторгом думая о ней и перебирая в памяти ее уроки.

Мне кажется, Джулия медленно, но верно пробуждает дремавший во мне талант.

12 января 1878

– Не придумать ли нам с тобой номер для двоих, что-нибудь оригинальное?

С такими словами обратилась ко мне Джулия на следующий день после того, как я сделал предыдущую запись.

Такие простые слова! Такая перемена в моей жизни, замкнувшейся в круге безнадежного отчаянья! Мы начали репетировать мнемонические трюки. Джулия обучает меня технике развития памяти. Я осваиваю мнемонику – приемы, облегчающие запоминание.

Джулия всегда поражала меня необычайным объемом памяти. Вскоре после нашего знакомства, когда я показал ей сложные карточные фокусы, она в ответ предложила мне назвать ряд любых двузначных чисел, в любой последовательности, при этом записывая их так, чтобы ей не было видно. Я испещрил целую страницу записной книжки, и Джулия преспокойно, без запинки повторила все числа… не успел я прийти в себя, как она повторила их еще раз, но уже в обратном порядке!

Я заподозрил, что это черная магия, что Джулия оказала на меня какое-то воздействие, чтобы я назвал числа, которые она выучила заранее; а может быть, она каким-то образом подсмотрела записи, которые я старательно загораживал. Ничего подобного, сказала она. Тут нет никакой хитрости или уловки. В противоположность методу фокусника, она делала именно то, что было очевидно: запоминала цифры!

Теперь она открыла мне этот мнемонический секрет. Я еще не достиг ее уровня, но моя память уже способна на такие достижения, о которых я раньше и не подозревал.

26 января 1878

Мы готовы! Представьте такую картину: я сижу на эстраде с завязанными глазами. Добровольцы из публики проверили повязку и убедились, что сквозь нее ничего не видно. Джулия ходит между рядами и берет у зрителей разные предметы, предъявляя их всему залу.

– Что у меня в руках? – кричит она.

– Мужское портмоне, – отвечаю я. Публика ахает.

– А теперь я держу?.. – говорит Джулия.

– Золотое обручальное кольцо.

– Мужское или женское?

– Женское, – убежденно отзываюсь я.

(Если бы она спросила: «Мужское? Женское?», я бы столь же убежденно ответил: «Мужское».)

– Сейчас я взяла?..

– Мужские часы.

И так далее. Обмен заранее подготовленными вопросами и ответами выполняется с такой непринужденной уверенностью, что публика не успевает опомниться и без тени сомнения полагает, будто наш номер основан на ментальном контакте между двумя артистами.

Принцип очень прост, но освоить его нелегко. Я пока только начинаю овладевать мнемоникой, а она, как и любой вид сценической магии, требует напряженных тренировок.

Пока мы репетируем, можно не думать о самом трудном: как получить ангажемент.

1 февраля 1878

Завтра начинаем! Две недели ушло впустую, пока мы пытались заключить контракт с каким-нибудь театром или мюзик-холлом, но сегодня, когда мы в унынии брели по Хэмпстед-Хит, Джулия сказала, что надо рассчитывать только на самих себя.

Сейчас полночь; я только что вернулся после предварительной рекогносцировки. Мы с Джулией побывали в шести тавернах, переходя пешком из одной в другую, и выбрали, с нашей точки зрения, наиболее подходящую. Это «Агнец и младенец», что на углу Килбурн-Хай-роуд и Милл-лейн. Зал, где находится стойка бара, достаточно просторен, освещение приличное, у стенки имеется небольшая эстрада (сейчас на ней стоит пианино, к которому в нашем присутствии никто так и не подошел). Между столиками есть проходы, так что Джулия сможет легко перемещаться по залу, беседуя со зрителями. Но мы не раскрыли своих намерений ни хозяину, ни официантам. Джулия вернулась к себе; надо и мне отходить ко сну. Завтра весь день будем репетировать, а вечером – в бой!

3 февраля 1878

На двоих у нас 2 фунта 4 шиллинга и 9 пенсов; такую сумму мелочью набросали нам благодарные зрители в «Агнце и младенце». На самом деле было еще больше, но подозреваю, что часть монет у нас выкрали, а часть мы растеряли, когда хозяин, потеряв терпение, вытолкал нас на улицу.

Но мы были на высоте! Да к тому же извлекли полезный опыт: как подготовиться, как себя объявить, как привлечь внимание и даже – что, по-нашему, немаловажно – как подольститься к хозяину.

Сегодня наведаемся в Айлингтон, в «Герб моряка», на достаточном расстоянии от Килбурна, где сделаем вторую попытку. Учитывая опыт субботнего выступления, мы внесли в наш номер кое-какие поправки.

4 февраля 1878

Всего 15 шиллингов 9 пенсов на двоих, но опять же, скромные доходы компенсируются приобретенным опытом.

28 февраля 1878

Подводя итоги прошедшего месяца, могу записать следующее: мнемонический номер принес нам с Джулией в общей сложности 11 фунтов 18 шиллингов 3 пенса; мы падаем с ног от усталости, но успех нас окрылил; мы допустили ряд просчетов и будем учиться на ошибках, и, наконец, ходят слухи (верный признак успеха!), что у нас появились конкуренты: парочка, выступающая в трактирах Южного Лондона.

Более того, 3-го числа следующего месяца нам с Джулией предстоит полноценное выступление в мюзик-холле Хескера в Пондерс-Энд; на афише имя Дантона стоит седьмым, после вокального трио. Мы временно приостановили выступления с мнемоническим трюком, чтобы тщательно отрепетировать предстоящий выход. После треволнений нашего безумного турне по злачным местам Лондона это знаменательное событие уже кажется нам немного пресным, но это настоящая работа в настоящем мюзик-холле – то, к чему я стремился все эти годы.

4 марта 1878

Получено: 3 фунта 3 шиллинга 0 пенсов. Мистер Хескер сказал, что хочет пригласить нас еще раз, в апреле. Фокус с цветными лентами был принят на «ура».

12 июля 1878

Смена курса. Моя жена (я давно не раскрывал дневник, но мы с Джулией обвенчались 11 мая и теперь благополучно живем вместе у меня в Идмистон-Виллас) считает, что нам следует расширить поле деятельности. Я согласен. Наш мнемонический номер, хотя и производит большое впечатление на тех, кто видит его впервые, утомил нас своим однообразием и непредсказуемой реакцией публики. Пока я сижу с завязанными глазами, Джулия расхаживает среди пьяных мужланов; а как-то меня раз обчистили прямо на сцене.

Несмотря на стабильные заработки, мы не сговариваясь решили, что пора идти дальше. Прожить на эти средства все равно нельзя, а уже через два с лишним месяца я лишусь денежного содержания.

С эстрадными ангажементами дело пошло на лад; от сегодняшнего дня до Рождества у меня их намечено целых шесть. Пока позволяют финансы, я решил, с прицелом на будущее, вложить средства в создание крупномасштабного иллюзиона. У меня в студии (приобретенной в прошлом месяце) запасено все необходимое, чтобы за короткий срок подготовить реквизит и аппаратуру для новой оригинальной программы.

Ангажементы, конечно, приносят неплохой доход, но не обеспечивают постоянной занятости. Каждый приводит в тупик. Я исполняю свой номер, выхожу на поклоны, получаю гонорар – но это вовсе не значит, что меня пригласят снова. Упоминания в прессе скупы и небрежны. Например, после выступления в клэпемском мюзик-холле «Эмпайр», которое на сегодняшний день я считаю лучшим, газета «Ивнинг Стар» сообщила: «…вслед за субреткой выступил фокусник Данфорд». Вот так выражается официальное признание, и сквозь эти мелкие шипы я вынужден идти к вершинам профессии!

Мысль об очередной смене курса посетила меня (вернее сказать, Джулию), когда я просматривал какую-то ежедневную газету. В одной из заметок говорилось, что за последнее время найдены дополнительные факты, подтверждающие жизнь, или некую форму жизни, после смерти. Медиумы научились устанавливать контакт с покойными и передавать скорбящим родственникам сообщения из загробного мира. Я прочел это Джулии вслух. Она молча уставилась на меня; у нее, судя по всему, зрела мысль.

– Надеюсь, ты в это не веришь? – спросила она после паузы.

– Это не пустяк, – сказал я. – Сейчас множится число людей, которые вступали в контакт с недавно умершими. Этому есть подтверждения. Нельзя сбрасывать со счетов то, что говорят другие.

– Руперт, ты шутишь! – воскликнула она.

Я упрямо продолжал:

– Спиритические сеансы были исследованы учеными самой высокой пробы.

– Я не ослышалась? И это говоришь ты, профессиональный обманщик?

Только тут до меня стал доходить смысл ее слов, но я не мог отрешиться от свидетельств (взять хотя бы один пример) сэра Энгуса Джонса, чье мнение в поддержку спиритизма было напечатано в газете.

– Ты же сам утверждаешь, – продолжала моя дорогая Джулия, – что легче всего обманывать самых просвещенных зрителей. Их образованность заслоняет от них простоту фокуса.

Мне нечего было возразить.

– Ты хочешь сказать, что спиритические сеансы… это обыкновенные иллюзии?

– Ну разумеется, что же еще? – торжествующе произнесла она. – Это новое поле деятельности, милый мой. Давай-ка его распахивать.

Итак, нас ожидает смена курса в направлении спиритизма. Записывая наш разговор, я прекрасно понимаю, что выгляжу форменным глупцом – так туго доходили до меня слова Джулии, но это иллюстрирует мой извечный недостаток. Мне всегда бывает трудно понять секрет фокуса, пока кто-нибудь его не объяснит.

15 июля 1878

По стечению обстоятельств на этой неделе были опубликованы сразу два письма из числа отправленных мною в профессиональные журналы еще в конце минувшего года. Я слегка обескуражен! За прошедшие месяцы в моей жизни многое изменилось. Помню, одно из тех писем я сочинил на следующий день после разрыва с Друзиллой Макэвой; перечитывая собственные фразы, вспоминаю тот унылый декабрь, холодную квартиру и себя самого, изливающего желчь на безвестного фокусника, который, как загадочно сообщалось в журнале, предложил создать некое подобие банка, где под надежной защитой хранились бы секреты магии. Теперь я понимаю, что это была полушутка, но мое письмо обрушило на беднягу поток занудливых нравоучений.

Второе письмо оказалось ничуть не лучше; даже не могу припомнить смягчающих обстоятельств, которые оправдали бы его написание.

Невольно вспомнилось чувство ожесточенности, которое преследовало меня до тех пор, пока я не встретил мою милую Джулию.

31 августа 1878

Мы побывали на четырех сеансах и выяснили, как они организуются. Обычно это простое мошенничество, причем довольно низкого пошиба. Возможно, заказчики так убиты горем, что верят чему угодно. Как-то раз мы видели поистине жалкое зрелище, которое было рассчитано только на добровольный самообман зрителей.

После долгих обсуждений мы с Джулией решили, что лучшим и, фактически, единственным способом добиться успеха будет высокопрофессиональное исполнение магических трюков. Уже сейчас на поприще спиритизма подвизается масса шарлатанов, и у меня нет ни малейшего желания пополнять их ряды.

Я рассматриваю это предприятие как средство для достижения цели, способ заработать и, возможно, скопить немного денег, чтобы затем посвятить себя эстрадной деятельности.

Иллюзии, необходимые для спиритического сеанса, по сути своей просты, но мы хотим их слегка видоизменить, чтобы создать эффект сверхъестественного. Как показали наши выступления с мнемоническим трюком, учиться надо на собственном опыте. Мы уже составили и оплатили свое первое рекламное объявление, которое будет помещено в одной из лондонских газет. Расценки у нас поначалу весьма скромные – во-первых, для разгона можно это себе позволить, а во-вторых, таким способом мы привлечем клиентуру.

Я уже получил и, естественно, начал тратить последнее денежное содержание. Через три недели стану полностью независимым в средствах; не знаю, радоваться или огорчаться.

9 сентября 1878

Реклама принесла четырнадцать заявок! Поскольку гонорар установлен в размере двух гиней за сеанс, а объявление стоило 3 шиллинга 6 пенсов, мы уже в выигрыше!

Сейчас я раскрыл дневник, а Джулия взялась отвечать на письма – с таким расчетом, чтобы составить более или менее равномерный график выступлений.

Все утро я тренировал прием, известный как «узел Джейкоби». Он состоит в следующем: фокусника привязывают веревкой к простому деревянному креслу, но так, чтобы оставить возможность высвободиться. При минимальном содействии ассистентки (в моем случае это Джулия) добровольцы могут завязывать и затягивать узлы и даже опечатывать их сургучом, но возможность освободиться от пут все равно остается. Артиста помещают в ящик, где он не только выпрастывает руки и вроде как творит чудеса, но и возвращается после этого в первоначальное положение, а добровольцам остается удостоверить неприкосновенность узлов и собственноручно их развязать.

Сегодня я дважды потерпел неудачу при попытке высвободить одну руку. Но случайностям здесь не место; до самого вечера буду тренироваться.

20 сентября 1878

Получили две гинеи; благодарная клиентка рыдала от восторга; скромно замечу, что на непродолжительное время был установлен контакт с загробным миром.

Завтра мне исполняется двадцать один год, начинается самостоятельная жизнь в полном смысле слова; между тем у нас намечен сеанс в Дептфорде, надо еще подготовиться!

Накануне мы допустили промашку: приехали точно в назначенное время. Клиентка и ее знакомые нас ожидали; они смотрели, как мы входим в дом и готовим оборудование. Больше такого допускать нельзя.

Кроме того, нам требуется дополнительная физическая сила. Вчера мы наняли экипаж, но по прибытии на место извозчик наотрез отказался помочь занести реквизит в дом (нам с Джулией пришлось управляться вдвоем, хотя аппаратура у нас тяжелая и громоздкая). По окончании сеанса этот мерзавец, вопреки договоренности, нас не дождался, и я вынужден был стоять на тротуаре и караулить магические принадлежности, пока Джулия ходила искать другой экипаж.

Наконец, мы никогда больше не должны рассчитывать, что в доме клиента окажется именно та мебель, которая требуется для достижения эффекта. Вчера нам повезло: в доме нашелся подходящий стол, но в другой раз лучше не рисковать!

Кое-что из намеченного уже сделано. Сегодня я приобрел фургон и лошадь! (Пока что будем держать ее во дворике позади студии, а со временем найдем в округе конюшню.) Помимо этого, я нанял работника, который будет править фургоном и таскать реквизит. Возможно, мистер Эпплби долго не выдержит (я-то надеялся выбрать кого-нибудь покрепче и помоложе, примерно моего возраста), но лучше уж он, чем вчерашний лодырь и прохиндей, который нас подвел.

Затраты растут. Для мнемонического трюка от нас только и нужно было, что собственное присутствие, две наших головы с тренированной памятью да повязка на глаза, тогда как спиритический сеанс требует приобретений, которые грозят съесть всю будущую прибыль. Вчера я долго лежал без сна, обдумывая эту проблему, и подсчитывал, сколько еще придется потратить.

Взять хотя бы предстоящую поездку в Дептфорд! Добираться туда из нашего района Лондона крайне неудобно – придется сначала тащиться через весь Ист-Энд, а потом еще переправляться на другой берег Темзы. Чтобы прибыть заблаговременно, нужно будет выехать на рассвете. Мы с Джулией договорились впредь ездить только к тем клиентам, которые проживают на приемлемом расстоянии от нас, в противном случае дело неимоверно усложняется, рабочий день оказывается чересчур длинным, а прибыль – несоизмеримой с вынужденными затратами.

2 ноября 1878

У Джулии будет ребенок! Он появится на свет в июне. Мы так разволновались, что отменили несколько сеансов, а завтра поедем в Саутгемптон – порадовать этим известием мать Джулии.

15 ноября 1878

Вчера и третьего дня проводили сеансы; оба раза все прошло гладко, клиенты остались довольны. Однако меня начинает беспокоить, что на Джулию ложится такая нагрузка; для работы мне срочно требуется подыскать ассистентку.

Мистер Эпплби, как я и думал, продержался считанные дни. Вместо него нанят некий Эрнест Наджент, дюжий малый лет тридцати, до прошлого года служивший по контракту в королевской армии. Он хоть и неотесан, но сообразителен, ни на что не жалуется и уже показал себя верным человеком. Два дня назад (мы только-только вернулись из Саутгемптона) я узнал, что на сеансе присутствует репортер, вознамерившийся уличить нас в шарлатанстве. Стоило нам прознать о его истинных намерениях, как мы с Наджентом без промедления (но и без грубостей) помогли ему выйти за порог.

Стало быть, нужна еще одна мера предосторожности: следить, чтобы среди участников сеанса не оказалось ретивых скептиков.

Ведь на самом деле я и есть шарлатан, которого они хотят разоблачить. Да, я не тот, за кого себя выдаю, но мой обман никому не причиняет зла и даже, смею верить, помогает людям в скорбные дни. Что же до моих гонораров, они достаточно умеренны, а качество сеансов до сих пор не вызывало никаких нареканий.

До конца месяца наш график будет очень плотным, зато перед Рождеством наступит затишье. Как мы уже поняли, заказы на спиритический сеанс делаются под воздействием момента и чаще всего не планируются загодя. Поэтому мы постоянно даем объявления и не собираемся отступать от этого правила.

20 ноября 1878

Сегодня мы с Джулией просмотрели пятерых девушек, пробовавшихся на место моей ассистентки.

Всех забраковали.

Уже две недели Джулию постоянно тошнит; правда, она говорит, что теперь ей полегче. Наши дни скрашивает надежда, что скоро у нас будет малыш.

23 ноября 1878

Произошел крайне неприятный инцидент; я до такой степени взбешен, что только сейчас (в 23.25, когда Джулия крепко спит) смог взять себя в руки, чтобы вразумительно описать этот случай.

Мы поехали в Айлингтон по указанному адресу. Нас ожидал господин средних лет, у которого недавно умерла жена, оставив его с тремя малыми детьми, один из которых еще не вышел из пеленок. Этот вдовец, назову его мистер Л., оказался первым клиентом, кто обратился к нам по рекомендации своих знакомых. В связи с этим мы особо тщательно и деликатно готовили предстоящий сеанс, ибо теперь стало ясно, что успех на спиритическом поприще определяется рекомендациями благодарной клиентуры, что позволяет постепенно увеличивать гонорар.

У нас все было готово к началу сеанса, когда явился запоздалый посетитель. Говорю совершенно честно: я сразу почуял неладное. Никто из домочадцев его не признал, и в комнате возникло нервное напряжение. Мне это ощущение хорошо знакомо.

Я подал Джулии условный знак, что в комнате присутствует газетчик, и по ее реакции понял: она заподозрила то же самое. Наджент, стоявший у задрапированного окна, конечно, не знал нашего тайного кода. Нужно было принимать мгновенное решение. Если бы я настоял на выдворении непрошеного гостя, в доме могла возникнуть ненужная сумятица, с чем мы уже сталкивались прежде. С другой стороны, бездействие грозило мне неминуемым разоблачением, а это значило, что я могу лишиться гонорара и отнять у клиента надежду на утешение.

Пытаясь найти выход, я сообразил, что уже видел этого человека. Он присутствовал на одном из сеансов; я его запомнил, потому что он все время сверлил меня взглядом, мешая работать. Могло ли это быть простым совпадением? Неужели он и вправду за столь короткий срок потерял двоих близких? Чем еще можно было объяснить его появление?

Если это, как я и предполагал, не совпадение, то что привело его в дом? Не иначе как он замышлял против меня какой-то выпад, но ведь у него была такая возможность и в прошлый раз. Почему же он ею не воспользовался?

Такие вопросы пронеслись у меня в голове. Мне было трудно собраться с мыслями, потому что я всеми силами старался показать, будто целиком погружен в подготовку к общению с покойницей. Как бы то ни было, оценив ситуацию и взвесив все доводы, я решил продолжать сеанс. Сейчас приходится признать, что это было ошибкой.

Прежде всего, незнакомец без особых усилий практически сорвал мой сеанс. Я так нервничал, что не мог сосредоточиться; в результате, когда Джулия вместе с кем-то из присутствующих завязывала на мне «узел Джейкоби», я позволил им затянуть одну руку туже, чем следовало. Оказавшись внутри ящика, который, слава богу, скрывал меня от сверлящего взгляда, я долго возился, прежде чем сумел высвободить руки.

Когда иллюзия с ящиком была выполнена, враг не стал больше таиться. Он вскочил из-за стола, оттолкнул в сторону беднягу Наджента и сорвал с окна драпировку. Поднялся всеобщий крик, вдовец не сдержал рыданий, дети разревелись. Наджент схватился с неприятелем, а Джулия бросилась к детям, чтобы их успокоить. И тут случилось самое страшное.

Незнакомец в ярости схватил Джулию за плечи, резко развернул в сторону и отшвырнул прочь! Она тяжело упала на дощатый пол, и я в ужасе ринулся к ней. Нападавший оказался между нами.

Наджент, решительно заломив ему руки за спину, гаркнул:

– Что прикажете с ним делать, сэр?

– Выбрось его на улицу! – вскричал я в ответ. – Нет, постой!

Свет из окна падал прямо ему на лицо. За его спиной я увидел, как Джулия, к моему несказанному облегчению, поднимается на ноги. Она дала мне знать, что не пострадала, и я вновь обратился к нападавшему.

– Кто вы такой, сэр? – настоятельно призвал я его к ответу. – Какое вам до меня дело?

– Пусть этот громила меня отпустит, – прохрипел он. – Тогда я уйду.

– Вы уйдете, когда я позволю! – отрезал я и, подойдя ближе, вспомнил, кто он такой. – Да это Борден! Так оно и есть. Борден!

– Ничего подобного!

– Альфред Борден! Сомнений нет! Я видел вас на эстраде. Что вам здесь нужно?

– Отпустите!

– Зачем вы суетесь в мои дела, Борден?

Он не отвечал и только яростно барахтался, пытаясь освободиться от железной хватки Наджента.

– Вышвырнуть его прочь! – приказал я. – Ему место в канаве!

Наджент с похвальной точностью исполнил мое распоряжение. Он выволок негодяя из комнаты и быстро вернулся обратно.

Я обнял и привлек к себе Джулию, стараясь убедить себя, что с ней ничего не случилось после грубого толчка и падения на пол.

– Если он причинил вред тебе или ребенку… – прошептал я.

– У меня ничего не болит, – ответила мне на ухо Джулия. – Кто это такой?

– Сейчас не время, дорогая, – мягко сказал я, понимая, что сеанс безнадежно испорчен, клиент унижен и разгневан, дети в истерике, а четверо взрослых родственников потрясены случившимся.

Собрав все свое достоинство, я произнес:

– Надеюсь, вы понимаете, что я не могу продолжать?

Присутствующие выразили согласие.

Детей увели, а мы с мистером Л. удалились для совещания. Он показал себя порядочным, понимающим человеком, предложил пока оставить все как есть, а через пару дней встретиться и обсудить, что делать дальше. Я с благодарностью согласился. Мы с Наджентом погрузили реквизит в фургон и отправились восвояси. Наджент держал вожжи, а мы с Джулией сидели обнявшись, погруженные в мрачные раздумья.

Смеркалось. Теперь ничто не мешало мне высказать свои подозрения.

– Это был Альфред Борден, – сказал я. – Знаю только, что он фокусник, причем никак себя не проявил. Я все время пытался вспомнить, откуда он мне знаком. Кажется, я видел его на эстраде. Но в нашей профессии это весьма скромная фигура. Возможно, в тот раз он просто вышел на замену кому-то более именитому.

Я скорее размышлял вслух, нежели беседовал с Джулией, стараясь разобраться в побуждениях недруга. Единственный мотив, который пришел мне в голову, – это профессиональная зависть. Что же еще? У нас не было ничего общего, и, если, конечно, я не страдаю потерей памяти, наши пути никогда не пересекались. Но при этом у него был вид человека, одержимого жаждой мести.

В туманных сумерках Джулия теснее прижалась ко мне. Я все время переспрашивал, как она себя чувствует, желая еще и еще раз удостовериться, что падение не причинило ей вреда, но она только твердила, что хочет скорее добраться до дому.

Вскоре мы приехали в Идмистон-Виллас, и я заставил ее немедленно лечь в постель. У нее был изможденный и встревоженный вид, но она повторяла, что ей требуется только покой. Я посидел с нею рядом, пока она не заснула, торопливо проглотил тарелку супа и вышел на улицу, чтобы немного развеяться. Вернувшись, стал записывать в дневник события этого дня.

Дважды прерывался, чтобы взглянуть, как там Джулия, но она мирно спит.

24 ноября 1878

Самый черный день в моей жизни.

27 ноября 1878

Джулия вернулась из больницы. Она спит, а я опять открыл дневник, безуспешно ища хотя бы временного и призрачного успокоения.

Если вкратце, то Джулия проснулась на рассвете 24-го числа. У нее началось обильное кровотечение. Сильнейшие боли накатывались волнами, она вскрикивала и корчилась, потом на время утихала – и все повторялось заново.

Я тут же оделся, разбудил соседей и нижайше попросил миссис Джексон встать с постели и побыть с Джулией. Она безропотно согласилась, а я побежал за помощью. Мне повезло, если это слово применимо к событиям той ночи. По улице грохотал экипаж; извозчик, по всей видимости, уже возвращался домой, но я умолил его поехать, куда я укажу. Час спустя Джулия была доставлена в больницу Св. Марии в Пэддингтоне, и хирурги сделали все, что от них зависело.

Мы потеряли ребенка; я едва не потерял Джулию.

Остаток дня она пролежала в общей палате, там же провела еще двое суток, и только сегодня утром мне разрешили забрать ее домой.

В мою жизнь ворвалось имя, которое я никогда не забуду. Альфред Борден.

3 декабря 1878

Джулия еще очень слаба, но надеется, что через неделю уже сможет помогать мне во время сеансов. До поры до времени я ничего ей не говорю, но про себя твердо решил никогда больше не подвергать ее риску. Я снова дал объявление о вакансии ассистентки. Между тем сегодня вечером мне предстоит выступление на эстраде, и я потратил немало времени, прежде чем нашел в своем репертуаре номер, который исполняется без постороннего участия.

11 декабря 1878

Сегодня мне попалось на глаза имя Бордена. Оно значится в афише брентфордского варьете. Я связался с Хескетом Анвином, который недавно стал моим импресарио, и не без злорадства узнал, что Борден был приглашен в последнюю минуту, чтобы заменить приболевшего иллюзиониста; при этом его выступление отодвинули со второго номера программы гораздо дальше – на первый выход после антракта, что для фокусника хуже смерти!

Поделился этим с Джулией.

31 декабря 1878

Общая сумма дохода от магии за 1878 год: 326 фунтов 19 шиллингов 3 пенса. Отсюда нужно вычесть накладные расходы, включая жалованье Эпплби и Наджента, покупку лошади, аренду конюшни, приобретение костюмов и большого количества реквизита.

12 января 1879

Сегодня состоялся мой первый сеанс в новом году, и впервые мне ассистировала Летиция Суинтон. Летиция прежде была танцовщицей кордебалета в варьете «Александрия»; ей еще предстоит многому научиться, но я надеюсь, что у нее получится. После сеанса я приказал Надженту гнать во весь опор, чтобы поскорее вернуться в Идмистон-Виллас, к Джулии. Рассказал ей, как прошел день.

Дома меня ожидало письмо от мистера Л. Он сообщал, что по зрелом размышлении отказывается от проведения повторного сеанса, но, поскольку срыв произошел не по моей вине, считает необходимым выплатить мне гонорар в полном объеме. Сумма прилагалась.

13 января 1879

Сегодня Джулия заперлась в спальне; я стучался и умолял открыть дверь, но она впустила только горничную, которая подала ей чаю с гренками. У меня нынче свободный день, который я собирался провести в студии, но ввиду странного поведения Джулии остался дома. Она появилась после восьми вечера и даже не объяснила, чем весь день занималась и почему так себя вела. Не знаю, что и думать. По ее словам, у нее ничего не болит, но она наотрез отказывается обсуждать то, что произошло.

15 января 1879

Вечером мы с Наджентом и Летицией Суинтон провели очередной сеанс. Это занятие уже превратилось в рутину; если в нем и присутствует какая-то новизна, то она определяется, во-первых, необходимостью приспосабливаться к новой ассистентке, во-вторых, семейными обстоятельствами каждого клиента и, в-третьих, планировкой комнаты, отведенной для сеанса. Два последних фактора меня не особо волнуют; впрочем, и Летиция показала себя способной ученицей.

На обратном пути я попросил Наджента высадить меня в Вест-Энде и, пройдя пешком до «Театра императрицы», купил билет в один из последних рядов партера.

Борден выступал в первом отделении программы; я внимательно следил за его действиями. Он показал семь разнообразных трюков, три из которых остались для меня необъяснимыми. (К завтрашнему вечеру разгадка будет у меня в руках!) Исполнение вполне приемлемое, трюки выполняются гладко, но почему-то при обращении к залу он неумело имитирует французский акцент. У меня сразу возникло желание заклеймить его как самозванца!

Нет, надо выждать время. Я хочу сполна насладиться отмщением.

Когда я вернулся домой, Джулия со мною почти не разговаривала и, даже услышав, где я был, не смягчилась.

О, Джулия! До того дня ты была совсем другой!

19 января 1879

Мы оба скорбим о потере младенца, которого так и не увидели. Джулия совсем ушла в себя, она так поглощена этой трагедией, что совершенно меня не замечает. Мне тоже невмоготу, но я нахожу утешение в работе. Только это и составляет разницу между нами.

Всю неделю я отрабатывал магические трюки, планируя вернуться к своей первоначальной профессии. С этой целью я также проделал следующее.

Прибрал в студии, выбросил старый хлам, подкрасил и отреставрировал кое-какой реквизит и в целом создал такую обстановку, в которой можно заниматься делами и репетировать.

Осторожно справился в агентстве Хескета Анвина, а также среди знакомых фокусников, нет ли у них на примете конструктора, который мог бы со мной работать. Мне нужна помощь специалиста, в этом нет сомнений.

Составил для себя график репетиций, которого неукоснительно придерживаюсь: два часа утром, два часа после обеда, час вечером (если не занят с Джулией). Даю себе послабление только в дни сеансов.

Заказал нам с Летицией новые костюмы, чтобы придать зрелищу профессиональный лоск.

Наконец, дал себе зарок прекратить занятия спиритизмом, как только скоплю достаточно средств. Но до той поры буду откликаться на все поступающие заказы, потому как это единственный источник доходов. На мне лежат огромные финансовые обязательства. Нужно платить за квартиру, за аренду студии и конюшни, выдавать жалованье Надженту и Летиции, а вскоре к ним добавится еще и конструктор… не говоря уже о том, что нужно вести хозяйство, кормить себя и Джулию.

И все это – за счет простодушных скорбящих!

(Хотя нет, сегодня вечером я выступаю на эстраде.)

31 декабря 1879

Общая сумма дохода от магии за 1879 год: 637 ф. 12 ш. 6 п. Без вычета накладных расходов.

31 декабря 1880

Общая сумма дохода от магии за 1880 год: 1142 ф. 7 ш. 9 п. Без вычета накладных расходов.

31 декабря 1881

Общая сумма дохода от магии за 1881 год: 4777 ф. 10 ш. 0 п. Без вычета накладных расходов.

После 1881 года записи о доходах прекращаю. Истекшие двенадцать месяцев были достаточно плодотворными: я купил дом – тот самый, в котором мы до той поры снимали квартиру. Теперь он целиком принадлежит нам; мы обзавелись штатом домашней прислуги из трех человек. Мятежные чувства, которые преследовали меня в юности, направлены, и небезуспешно, в творческое русло; не скрою, я стал, наверно, самым популярным иллюзионистом Британии. Мой график на следующий год расписан по часам.

2 февраля 1891

Десять лет назад я отложил в сторону свой дневник, решив никогда больше к нему не возвращаться, но отвратительное происшествие в эстрадном театре «Сефтон» (сейчас я как раз возвращаюсь оттуда лондонским поездом) просто невозможно оставить без внимания. Пишу на отдельных листках, поскольку ни тетради, ни тем более картотеки у меня с собою нет.

Мое выступление перевалило за середину; вскоре должен был начаться коронный номер «Побег из пучины», который требует физической силы, готовности к риску и кое-каких магических навыков.

Иллюзион начинается с того, что меня привязывают, с виду крепко-накрепко, к жесткому металлическому креслу. Для этого на сцену приглашаются шестеро добровольцев; все это рядовые зрители, подсадку я не использую, но Эрнест Наджент и мой конструктор Гарри Каттер никогда не пускают дело на самотек.

Собрав на сцене группу добровольцев, я начинаю с ними оживленно перешучиваться, главным образом для того, чтобы отвлечь внимание зала от действий Эллен Тремейн (это моя нынешняя ассистентка; просто я давно не делал записей), которая завязывает «узел Джейкоби».

Но сегодня, уже сидя в кресле, я заметил, что в шестерку затесался Альфред Борден! Под номером шесть! (Мы с Гарри Каттером используем условный код для обозначения и расстановки волонтеров. Номер шесть на предварительном этапе располагается крайним; ему поручается держать один конец веревки.) Так вот, Борден, оказавшийся Номером Шесть, стоял в паре метров от меня! Зрители смотрели во все глаза! Отступать было поздно!

Борден мастерски играл свою роль, изображал смущение, неуклюже топтался на месте. Никому и в голову не могло прийти, что это профессиональный иллюзионист, такой же как я. Каттер, ничтоже сумняшеся, поставил Бордена шестым. Между тем Эллен Тремейн привязывала мои запястья к подлокотникам кресла. Здесь-то и произошел сбой, потому что я отвлекся на Бордена. К тому времени, когда концы веревки дали двум другим добровольцам и попросили как можно туже зафиксировать меня в кресле, было уже поздно. Ослепительные огни рампы светили на мою беспомощную фигуру.

Под барабанную дробь меня шкивом подняли в воздух над стеклянным резервуаром; я болтался и раскручивался на цепи, словно несчастная жертва пыток. По правде говоря, сегодня вечером мое ощущение именно таким и было, хотя к этому моменту я, по идее, уже должен был освободить запястья и придать рукам такое положение, которое позволит их мгновенно выпростать. (Вращение на цепи – удобное прикрытие для быстрых манипуляций, предшествующих освобождению от пут.) Однако мои руки неподвижно застыли под витками веревки, и я с ужасом взирал на зловещую холодную воду.

Через несколько секунд я, как положено, упал в резервуар, выплеснув море брызг. Как только вода поглотила меня с головой, я попытался мимикой сигнализировать Каттеру, что попал в беду, но он уже опускал вокруг резервуара маскировочный полог.

В потемках, связанный по рукам и ногам, перевернувшийся едва ли не вверх тормашками, я оказался в ледяной воде и стал захлебываться…

Оставалось только надеяться, что вода слегка ослабит веревки (это мой секрет, предусмотренный на тот случай, если добровольцы слишком туго затянут вторичные узлы), но я понимал, что этой свободы движений будет недостаточно, чтобы спасти мне жизнь.

Я стал настойчиво дергать за веревки, уже ощущая в груди давление воздуха, который рвался наружу, чтобы впустить в легкие смертоносный приток воды…

Как бы то ни было, сейчас я сижу и пишу эти строки. Следовательно, я сумел освободиться.

Но, по иронии судьбы, я уцелел благодаря вмешательству Бордена. Он перегнул палку, не в силах скрыть свое злорадство.

Хочу восстановить развитие событий на сцене, которую скрывал от меня маскировочный полог.

Когда представление идет своим чередом, публика видит только группу из шести волонтеров, неловко переминающихся с ноги на ногу вокруг скрытого пологом резервуара. И эти добровольные помощники, и другие зрители лишены возможности следить за моими действиями. Оркестр наигрывает веселое попурри, заполняя паузу, а также заглушая звуки, которыми неизбежно сопровождается мое освобождение. Но время идет, и вскоре волонтеры, как и все остальные, начинают проявлять беспокойство.

Оркестрантам тоже не по себе; музыка смолкает. Воцаряется напряженная тишина. Гарри Каттер и Эллен Тремейн с озабоченным видом выбегают на сцену, готовые к решительным действиям; по залу прокатывается тревожный ропот. Призвав на помощь добровольцев, Эллен с Каттером сдергивают полог – и что же? Кресло по-прежнему под водой! Узлы веревки на своих местах! А меня нет!

Публика изумленно ахает, и тут эффектно появляюсь я. Обычно я выхожу из-за кулис, но, если позволяет время, предпочитаю возникнуть в середине зрительного зала. Я легко взбегаю на сцену и кланяюсь, причем так, чтобы все видели: у меня совершенно сухие волосы и костюм…

Но сегодня Борден заявился в театр с намерением разрушить эту иллюзию, а сам – скорее, по случайности – избавил меня от участи утопленника. Не дождавшись окончания номера – и, к счастью, не дождавшись вообще никого развития событий, – он сорвался с места, отведенного ему Каттером, и решительно раздернул полог!

Первое, что я осознал, – это столб света, ударивший мне в глаза. В нечаянной надежде я посмотрел вверх; у меня изо рта поднимались последние пузырьки воздуха, выходившего из легких. В голове пронеслась мысль, что Господь услышал мои молитвы и послал Каттера прервать номер во имя спасения моей жизни. В этот миг все остальное ушло на второй план. И тут, сквозь толщу воды и закаленного стекла, я увидел чудовищно искаженную ухмылку моего заклятого врага! Он весь подался вперед, торжествующе приблизив лицо к резервуару.

Я почувствовал, что теряю сознание, и мысленно распрощался с жизнью.

Далее – пустота. Очнулся я на твердом деревянном полу, трясущийся от холода, с затуманенным взором, в окружении чьих-то лиц, глазеющих на меня сверху вниз. Где-то поблизости играла музыка, которая все сильнее била по барабанным перепонкам, пока у меня из ушей выливалась вода. Пол ходил ходуном. Я лежал в кулисе, ближайшей к сцене. У меня поплыло перед глазами, когда, приподняв голову, я увидел в паре метров от себя ярко освещенные ножки танцовщиц кордебалета, бьющие по дощатому планшету, и корифейку, солирующую под звуки пошлого мотивчика. Застонав от облегчения, я закрыл глаза и снова опустил голову на половицы. Оказалось, Каттер, оттащив меня в безопасное место, сделал мне искусственное дыхание, на чем и завершилось это жалкое зрелище.

Потом меня перенесли в актерское фойе, где я мало-помалу пришел в себя. С полчаса мне было хуже некуда, но вообще-то я держу себя в форме, поэтому, избавившись от воды в легких и перестав задыхаться, я довольно быстро оправился. Времени прошло не так уж много, и меня охватило страстное желание (даже сейчас я уверен, что это было возможно) вернуться к зрителям и реабилитироваться, пока представление еще не закончилось. Но мне не позволили.

Вместо этого мы с Эллен, Каттером и Наджентом собрались у меня в гримерной на тягостные поминки по сорванному номеру. Было решено встретиться через два дня в моей лондонской студии, чтобы усовершенствовать способ освобождения и никогда более не подвергать опасности мою жизнь. Наконец трое моих верных подручных проводили меня на железнодорожную станцию и, удостоверившись, что я вменяем и твердо стою на ногах, вернулись в отель, где мы в этот раз собирались поселиться.

Сейчас я хочу только одного: поскорее вернуться в Лондон, к Джулии и детям. Побывав на волосок от смерти, я особенно остро ощутил, как они мне нужны. Поезд прибудет на вокзал Юстон только к рассвету, но, так или иначе, быстрее не добраться.

По иронии судьбы, дневник я забросил именно потому, что все эти годы наслаждался покоем семейного очага, к которому спешу возвратиться и о котором можно либо написать целые тома, либо (как в моем случае) не писать ничего. Последние десять лет счастье улыбалось мне и в профессиональной, и в личной жизни.

В начале 1884 года Джулия наконец-то снова забеременела и в положенный срок благополучно разрешилась сыном, которого мы назвали Эдвардом. Два года спустя появилась на свет наша первая дочь, Лидия, а в прошлом году – вторая, Флоренс, наше позднее, но желанное дитя.

На этом фоне вражда с Борденом выглядела не более чем досадной мелочью. Конечно, мы совершали взаимные выпады. Конечно, они бывали далеко не безобидными. Конечно, я не уступал ему в изощренности, хотя кичиться здесь нечем. Не случайно я считал, что эти подвиги не достойны попасть в мой дневник.

Однако до сегодняшнего дня наше с Борденом противостояние не создавало угрозу жизни.

Когда-то, многие годы тому назад, Борден стал причиной потери нашего первенца. Хотя моим инстинктивным желанием было отомстить, со временем гнев утих, и я удовлетворялся тем, что изредка, в самые неподходящие моменты, делал из него посмешище или срывал его трюки.

Он, со своей стороны, тоже заставал меня врасплох; впрочем, его выходки, заявляю вполне ответственно, по замыслу не шли ни в какое сравнение с моими.

Но сегодняшний случай перевел нашу вражду в качественно иную плоскость. Он пытался меня убить; это яснее ясного. Ему как фокуснику хорошо известны веревочные узлы, которые дают возможность быстрого и безопасного освобождения.

Я снова жажду мести. Молю Провидение, чтобы время поскорее излечило мои чувства, чтобы вернуло мне рассудительность, здравомыслие и покой, чтобы я не совершил того, что задумал!

4 февраля 1892

Вчера вечером наблюдал нечто из ряда вон выходящее. В Лондоне сейчас находится некий ученый по имени Никола Тесла; у всех на устах его феноменальные заявления. Он рассказывает о настоящих чудесах, а некоторые солидные газеты даже утверждают, что в руках Теслы – будущее всего мира. Из его собственных интервью и написанных о нем статей это отнюдь не очевидно. Все говорят, что его достижения надо видеть своими глазами, чтобы оценить их важность.

Вчера, движимый любопытством, я в многосотенной толпе зрителей протиснулся в двери Института инженеров-электротехников, чтобы увидеть великого человека в действии.

Перед моими глазами прошли волнующие, тревожные и в большинстве своем совершенно непонятные проявления возможностей электричества. Мистер Тесла (у него прекрасный американский выговор, почти не выдающий его европейские корни) сотрудничает с изобретателем Томасом Эдисоном. Современно мыслящих лондонцев уже не удивляет использование электрической энергии для освещения, но Тесла показал, что возможности электричества этим не ограничиваются.

Я наблюдал за его сенсационными опытами без всякой задней мысли; они меня поразили. Многие из его эффектов просто феноменальны, а иные необъяснимо загадочны для профана вроде меня. Тесла вещал, как пророк. Его убежденные слова произвели на меня неизгладимое впечатление, не меньшее, нежели сверкающие, искрящиеся вспышки молнии. Он и впрямь предрекал, что принесет нам следующий век. Всемирную сеть генераторных станций, мощь, подвластную и сильным, и слабым, мгновенную передачу энергии и материи из одной части света в другую, когда сам воздух струит волны эфира!

Из сообщения мистера Теслы я сделал важный вывод. Его шоу (иначе не назовешь) носило черты сходства с выступлением опытного иллюзиониста; публике не нужно было понимать суть, чтобы наслаждаться эффектом. Мистер Тесла вкратце изложил множество научных теорий. Хотя понимание слушателей не шло дальше начального уровня, каждый получил уникальную возможность заглянуть в будущее.

Я отправил письмо по оставленному Теслой адресу и запросил брошюру с текстом его лекции.

14 апреля 1892

Веду приготовления к европейскому турне, которое запланировано на вторую половину лета. Больше ни на что нет времени. В дополнение к последней февральской записи отмечу, что наконец-то получил материалы, присланные Теслой, но в них черт ногу сломит.

15 сентября 1892

В Париже

Мне аплодировали Вена, Рим, Париж, Стамбул, Марсель, Мадрид и Монте-Карло… теперь, когда все это уже позади, мечтаю снова увидеть мою любимую Джулию, Эдварда, Лидию и, конечно же, малютку Флоренс.

Два месяца назад вся семья приезжала ко мне сюда, в Париж, и с той поры я получил всего лишь пару весточек от моих родных. Через два дня, если расписание пароходов не изменится и поезда пойдут без задержек, я уже буду дома и наконец-то смогу отдохнуть.

Нам всем смертельно надоело приспосабливаться к законам европейской сцены, а еще того хуже – бесконечно переезжать с места на место и скитаться по гостиницам. Зато мы произвели настоящий фурор. Собирались вернуться домой еще в середине июля, но с десяток варьете стали соперничать за право продлить с нами контракты, почтя за честь представлять наш иллюзион. Мы этому были только рады, ведь такая волна интереса приносит нам незапланированную прибыль. Не стану записывать размеры своих доходов; прежде нужно подсчитать накладные расходы и выплатить обещанные премиальные моим помощникам, но могу с уверенностью сказать, что впервые в жизни чувствую себя богатым.

21 сентября 1892

В Лондоне

Надеялся, что после турне буду купаться в лучах славы, но по приезде выяснил, что Борден не терял времени даром. Видимо, публика наконец-то оценила его иллюзион столетней давности и теперь валом валит на его представления.

Я несколько раз видел его на сцене и ни разу не заметил, чтобы он попытался изобразить хоть что-то оригинальное. Не отрицаю: возможно, дело в том, что я ни разу не досидел до конца!

Каттер тоже ничего не знает про этот хваленый трюк – по той простой причине, что вместе со мной гастролировал по Европе. Поначалу я сохранял полное равнодушие, но, разбирая почту, скопившуюся за время моего отсутствия, слегка насторожился. Доминик Броутон, один из моих осведомителей, прислал лапидарную записку следующего содержания:

Артист: Альфред Борден (Le Professeur de la Magie). Иллюзион: «Новая транспортация человека». Уровень: самый высокий, заслуживает внимания. Возможность копирования: ничтожно мала, но Борден выполняет свой номер – значит, получится и у вас.

Поделился с Джулией.

Затем показал ей еще одно письмо. Меня приглашают на гастроли в Новый Свет! Если я соглашусь, начинать надо будет в феврале с недельного ангажемента в Чикаго! А потом – турне по десяти крупнейшим американским городам!

Мысль об этой поездке меня и влечет, и терзает.

Джулия сказала:

– Выкинь Бордена из головы. Надо ехать в Штаты.

Я и сам склоняюсь к тому же.

14 октября 1892

Посмотрел новый иллюзион Бордена. Недурно. Чертовски недурно. Тем более что номер очень прост. Досадно, но справедливости ради нужно это признать.

Для начала на сцену выкатывается деревянный ящик стандартного типа, какой используют все фокусники. Высотою он в человеческий рост; три стенки жесткие (задняя и две боковых), а впереди – дверца, которая позволяет видеть, что внутри. Поскольку ящик установлен на колесах, вся конструкция поднята над полом, поэтому через дно нельзя выйти или войти незаметно.

Обычным порядком продемонстрировав, что ящик пуст, Борден закрывает дверцу и откатывает аппарат влево.

Потом он выходит на авансцену и, до умиления неубедительно изображая французский акцент, начинает распространяться об опасностях, которыми чревато исполнение предстоящего номера.

У него за спиной прехорошенькая девушка выкатывает на сцену второй ящик, точно такой же, как первый. Она открывает дверцу и показывает, что этот ящик тоже пуст. Взмахнув черной мантией, Борден поворачивается спиной к залу и решительно заходит в ящик.

Звучит барабанная дробь.

Все остальное исполняется в невообразимом темпе. Чтобы это описать, и то потребуется больше времени.

Барабаны бьют все громче; Борден снимает цилиндр и, отступив в глубь ящика, подбрасывает головной убор высоко в воздух. Ассистентка захлопывает дверцу. В тот же миг изнутри распахивается дверца второго ящика, и зрители, к своему изумлению, видят, что там стоит Борден! Ящик, в который он вошел буквально пару секунд назад, складывается и оседает на пол. Борден задирает голову: сверху планирует цилиндр, который он успевает поймать, водружает на голову и щегольски заламывает… а потом, сияя улыбкой, выходит к рампе на поклоны!

Зал содрогнулся от грома оваций; признаюсь, я и сам не жалел ладоней.

Будь я проклят, если знаю, как он это делает!

16 октября 1892

Вчера ездил с Каттером в Уотерфод-Регаль, а это не ближний свет, на вечернее представление Бордена. Номер с двумя ящиками показан не был.

На обратном пути в Лондон я снова описал Каттеру все, что видел накануне. Он повторил прежний вердикт. Борден использует двойника – так считает Каттер; лет двадцать назад он видел аналогичный трюк в исполнении молодой девушки.

Я в этом далеко не уверен. У меня не создалось такого впечатления. Один и тот же человек вошел в первый ящик и вышел из второго. Готов поручиться.

25 октября 1892

Из-за собственной занятости не мог посещать выступления Бордена каждый вечер, но все-таки мы с Каттером дважды за эту неделю выбрались на его представление. Борден так и не повторил номер с двумя ящиками. Каттер отказывается обсуждать технику этого трюка, пока не увидит его своими глазами, и ворчит, что я попусту трачу его и свое время. Из-за этого между нами возникают трения.

13 ноября 1892

Наконец-то Борден повторил иллюзию с двумя ящиками, и на сей раз со мною был Каттер. Это произошло в льюишемском мюзик-холле «Уорлд» во время самого заурядного эстрадного варьете.

Когда Борден выкатил первый ящик и заведенным порядком показал, что внутри пусто, меня охватило волнующее предчувствие. Каттер, сидя рядом со мной, деловито разглядывал сцену в бинокль. (Скосив глаза, я заметил, что бинокль направлен вовсе не на фокусника. Каттер бегло осматривал все сценическое пространство: кулисы, колосники, задник. Я обругал себя, что сам до этого не додумался, и не стал его отвлекать.)

Что до меня, я не сводил глаз с Бордена. Вроде бы трюк выполнялся точно так же, как в прошлый раз, даже репризы насчет опасностей повторялись слово в слово, с тем же французским акцентом. Впрочем, когда он переместился во второй ящик, можно было заметить мельчайшие отличия от предыдущего выступления. Прежде всего, первый ящик на этот раз стоял далеко в глубине сцены, где нет яркого освещения. (Я снова покосился на Каттера: не обращая никакого внимания на фокусника, он прицельно навел бинокль на дальний ящик).

Была еще одна новая деталь, которая меня заинтересовала и даже развеселила. Когда Борден снял цилиндр и подбросил его в воздух, я весь подался вперед, готовясь увидеть кульминацию. Между тем взмывший вверх цилиндр так и не вернулся обратно! (Понятно, что наверху сидел рабочий сцены, который за небольшую мзду делал то, что требовалось.) Борден повернулся к публике с недоуменной улыбкой и был награжден смехом зала. Тогда он преспокойно вытянул вперед левую руку… и легким, непринужденным движением поймал внезапно упавший с колосников цилиндр. Это было исполнено с великолепным изяществом, и по залу снова прокатился радостный смех.

Не дожидаясь, пока наступит тишина, он с головокружительной скоростью:

Вторично подбросил цилиндр! Хлопнула дверца ближнего ящика! Распахнулся дальний ящик! Борден выскочил из него с непокрытой головой! Второй ящик сложился и упал! Борден скользнул к авансцене, поймал цилиндр и водрузил его на макушку!

Сверкая улыбкой, кланяясь и посылая воздушные поцелуи, он принимал заслуженные аплодисменты. Хлопали даже мы с Каттером.

Когда, наняв экипаж, мы возвращались к себе, в северную часть Лондона, я нетерпеливо спросил Каттера:

– Ну, что скажешь?

– Блеск, мистер Энджер! – отозвался он. – Просто блеск! Нечасто увидишь что-нибудь новенькое!

Не могу сказать, чтобы это восторженное признание меня окрылило.

– Ты понял, как он это делает? – не отставал я.

– Разумеется, понял, сэр, – ответил Каттер. – Да и вы, думаю, тоже.

– Нет, я все еще теряюсь в догадках. Ума не приложу, как можно находиться в двух местах одновременно? Это же невозможно!

– Иногда вы меня просто удивляете, мистер Энджер, – язвительно заметил Каттер. – Это логическая загадка, решаемая логическим рассуждением, и ничем иным. Что произошло у нас на глазах?

– Человек мгновенно переместился из одной части сцены в другую.

– Это мы с вами так подумали; на то и был расчет. А на самом деле?

– Ты по-прежнему считаешь, что он использует двойника?

– А как же еще можно достичь такого эффекта?

– Но ведь мы с тобой видели одно и то же. Двойника не было! Мы ясно разглядели его до и после. Это один и тот же человек! Тот же самый!

Каттер мне подмигнул, а сам отвернулся и стал смотреть в окно, на проплывающие мимо скудно освещенные дома Ватерлоо.

– Ну? – в раздражении выкрикнул я. – Что молчишь?

– А что еще сказать-то, мистер Энджер?

– Я тебе плачу жалованье, чтобы ты объяснял необъяснимое, Каттер! Нечего меня подкалывать! Это вопрос профессиональной чести!

Тут он понял всю серьезность моего отношения, и весьма своевременно, потому что мое ревнивое восхищение иллюзионом Бордена постепенно сменялось отчаянием и злостью.

– Сэр, – веско произнес Каттер. – Неужто вы не слыхали о братьях-близнецах? Вот вам и весь сказ!

– Чушь! – воскликнул я. – Да как же иначе-то?

– Но ведь первый ящик был пуст…

– Это одна видимость, – возразил Каттер.

– А второй ящик сложился, как только он из него вышел…

– Чисто сработано, я тоже заметил.

Мне стало ясно, к чему он клонит: на сцене использовались стандартные трюки с демонстрацией пустой аппаратуры, из которой позднее кто-то должен появиться. У меня самого в репертуаре есть несколько номеров, основанных на таком же обмане. Я опять проявил обычную недогадливость: когда я смотрю иллюзион вместе со зрителями, меня так же легко провести, как любого из них. Но близнецы?.. Об этом я не подумал!

Каттер дал мне обильную пищу для размышлений; я довез его до дому, а сам вернулся сюда и крепко задумался. Подробно описав события этого вечера, я начинаю думать, что с Каттером придется согласиться. Тайны больше нет.

Черт бы побрал этого Бордена! В двух лицах! Чтоб его разорвало!

14 ноября 1892

Поделился с Джулией тем, что сказал Каттер; к моему удивлению, она весело рассмеялась:

– Поразительно! Как же мы сами не догадались?

– Значит, ты тоже не отвергаешь такую возможность?

– Это не просто возможность, мой дорогой… это единственная возможность показать на открытой сцене такой номер.

– Пусть будет так.

Теперь, вопреки здравому смыслу, я разозлился на мою Джулию. Она берется рассуждать о том, чего не видела.

30 ноября 1892

Вчера выслушал чрезвычайно любопытное мнение о Бордене и вдобавок узнал о нем небезынтересные сведения.

Замечу, что всю неделю я не имел возможности открыть дневник, потому что выступал первым номером в лондонском мюзик-холле «Ипподром». Это огромная честь, о чем свидетельствовали не только полные сборы на всех представлениях (кроме одного утренника), но и реакция зала. Еще одно важное следствие заключается в том, что досточтимая пресса соблаговолила уделить мне некоторое внимание; вчера приходил молодой репортер из «Ивнинг стар», чтобы взять у меня интервью. Причем мистер Артур Кениг оказался не только репортером, но еще и неплохим осведомителем!

Во время нашей беседы, состоявшей из вопросов и ответов, он предложил мне высказать свое мнение о магах современности. Я добросовестно перечислил лучшие достижения своих собратьев.

– Вы не упомянули Профессора, – заметил мой собеседник, дав мне высказаться. – Разве у вас не сложилось о нем определенного мнения?

– Так уж вышло: мне недосуг было ознакомиться с его репертуаром, – уклончиво ответил я.

– Обязательно сходите! – воскликнул мистер Кениг. – У него лучший иллюзион в Лондоне!

– Неужели?

– Я ходил несколько раз, – захлебывался репортер. – У него есть один номер, правда, он исполняет его не каждый раз – говорит, это крайне изнурительно, так вот, у него есть такой номер…

– Да, я краем уха слышал, – бросил я с напускным пренебрежением. – Какие-то два ящика.

– Вот именно, мистер Дантон! Он исчезает и появляется одновременно! Никто не знает, как он это делает!

– Точнее сказать, никто, за исключением собратьев-иллюзионистов, – поправил я. – Он использует набор стандартных магических трюков.

– Стало быть, вы знаете, как это делается?

– Конечно знаю, – был мой ответ. – Но не рассчитывайте, что я открою вам точный способ…

Тут, признаюсь, я заколебался. В последние две недели меня не покидала высказанная Каттером мысль о двух близнецах, и я уже убедил себя, что он прав. Сейчас мне представилась возможность обнародовать эту тайну. Передо мной сидел жадный до сенсаций слушатель, журналист одной из крупнейших городских газет, чье любопытство уже пробудила сценическая магия. Из прошлого на меня нахлынула жажда мести, которую я всегда старался заглушить; сколько раз я себе повторял, что это слабость, которой нельзя поддаваться. Кениг, естественно, ничего не знал о моей вражде с Борденом.

Здравый смысл возобладал и на этот раз. Ни один фокусник не будет выдавать секреты другого.

В конце концов я произнес:

– Способы могут быть разными. Фокус – это всегда не то, что кажется. Путем длительных тренировок и репетиций…

При этих словах юный газетчик едва не выпрыгнул из кресла:

– Сэр, неужели вы полагаете, что он использует двойника? Все лондонские иллюзионисты словно сговорились! Я поначалу думал точно так же.

– Да, именно этим он и пользуется. – Я немного успокоился при виде такой непосредственности.

– В таком случае, сэр, – вскричал юноша, – вы заблуждаетесь, как и все остальные! Никакого двойника нет и в помине! Вот что самое поразительное!

– У него есть брат-близнец, – произнес я. – Другие возможности исключены.

– Это не так. У Альфреда Бордена нет ни брата-близнеца, ни двойника, который мог бы сойти за него самого. Я наводил о нем справки и отвечаю за свои слова. Он работает один, если не считать ассистентки, которая выходит с ним на сцену, и техника, который помогает ему в изготовлении аппаратуры. В этом отношении он ничем не отличается от других представителей профессии. У вас ведь тоже…

– Да, разумеется, у меня тоже есть конструктор, – с готовностью подтвердил я. – Однако мне нужны подробности. Ваше сообщение меня очень заинтересовало. У вас надежные источники?

– В высшей степени.

– А доказательства?

– Полагаю, вы согласитесь, сэр, – ответил Кениг, – что нельзя доказать то, чего не существует. Могу сказать одно: я провел журналистское расследование и не нашел ни единого факта в поддержку вашего мнения.

С этими словами он протянул мне тонкую пачку бумаг. Это были сведения о мистере Бордене, которые меня невероятно заинтриговали, и я попросил репортера уступить их мне.

Тут в каждом из нас взыграли профессиональные амбиции. Он твердил, что журналист не имеет права передавать результаты своих расследований третьему лицу. На это я отвечал, что даже при наличии у него полных и абсолютно правдивых сведений о Бордене их все равно не удастся опубликовать при жизни этой персоны.

С другой стороны, говорил я, будь у меня возможность провести свое собственное расследование, я мог бы впоследствии предоставить ему сведения для поистине сенсационного материала.

В результате Кениг согласился дать мне переписать фрагменты своего архива, что я тут же и сделал под его диктовку. Своими выводами он со мной не поделился; впрочем, они, по правде говоря, не представляли для меня никакого интереса. В благодарность я вручил ему пять соверенов.

Когда с этим было покончено, мистер Кениг спросил:

– Можно полюбопытствовать, сэр, какой цели вы надеетесь достичь с помощью этих сведений?

– У меня одна цель: служение магическому искусству, – решительно ответил я.

– Понятно, – кивнул он. – Хотите дослужиться до того, чтобы освоить иллюзион Профессора?

– Уверяю вас, мистер Кениг, – с холодным презрением бросил я, провожая его к выходу, – уверяю вас, что при желании мог бы исполнять этот шутовской трюк хоть каждый вечер!

Репортер ушел.

Сегодня у меня свободный день, поэтому я смог описать эту встречу. Последняя колкость Кенига не дает мне покоя. Во что бы то ни стало нужно разгадать секрет Бордена. Нет мести более сладостной, нежели побить врага его же оружием, обойти по всем статьям, оставить далеко позади.

Благодаря любезности мистера Кенига в мое распоряжение поступили ценнейшие сведения о мистере Бордене, которые мне очень пригодятся. Впрочем, они нуждаются в проверке.

9 декабря 1892

Пока не предпринимал никаких шагов в отношении Бордена. Договоренность об американском турне остается в силе, и мы с Каттером углубились в приготовления. Гастроли продлятся более двух месяцев; невыносимо думать, что все это время я буду в разлуке с Джулией и детьми.

Но отменять поездку нельзя. Она сулит баснословные заработки, а кроме того, я, похоже, самый молодой фокусник в Британии, да и во всей Европе, которого пригласили разделить успех величайших артистов иллюзионного жанра. В Новом Свете родились или обосновались самые блистательные маги современности, и приглашение на гастроли в США – это лучший комплимент для профессионала.

А Бордена в Штаты не зовут!

10 декабря 1892

С нетерпением ждал спокойного домашнего Рождества. Чтобы никаких представлений, никаких репетиций и разъездов. Мне хотелось с толовой уйти в семью, забыть обо всем на свете. Однако после отмены одного ангажемента мне предложили весьма соблазнительный и прибыльный двухнедельный контракт, который ко всему прочему предусматривает проживание вместе с семьей. Мы встретим Рождество в Истборне, в номере «Гранд-Отеля» с видом на море!

11 декабря 1892

Полезное открытие. Сегодня в газете случайно наткнулся на упоминание, что Истборн расположен всего лишь в нескольких милях от Гастингса и что между этими городами есть прямая железнодорожная ветка. Думаю на пару дней съездить в Гастингс. Говорят, приятный городок.

17 января 1893

Внезапно ощутил неимоверное бремя предстоящей поездки. Через два дня отбываю в Саутгемптон, оттуда – в Нью-Йорк, потом в Бостон и далее, в самое сердце Америки. Вся неделя прошла в бешеной суматохе: сборы и приготовления, демонтаж необходимого оборудования, упаковка в контейнеры, заблаговременная отправка. Случайностей быть не должно, ведь без аппаратуры нет иллюзиона. Очень многое зависит от этого трансатлантического рейса!

Но теперь у меня образовалась пара свободных дней; можно психологически настроиться и немного отдохнуть дома. Сегодня ходили с Джулией и детьми в Лондонский зоопарк, но меня уже мучит скорое расставание. Сейчас малыши спят, Джулия читает у себя в комнате, а я сижу в тиши своего кабинета и собираюсь посвятить сумрачный январский вечер изложению той информации о мистере Альфреде Бордене, которая у меня накопилась с легкой руки неутомимого мистера Кенига.

Вот факты, проверенные мною лично.

Он появился на свет 8 мая 1856 года в Королевской больнице графства Суссекс, которая находится в Гастингсе, на Богемия-Роуд. Три дня спустя молодая мать, Бетси Мэри Борден, вернулась с новорожденным домой, по адресу Мэнор-Роуд, дом 105, где также располагалась столярная мастерская его отца. При рождении младенец получил имя Фредерик Эндрю Борден; в реестрах гражданского состояния другие новорожденные в этот день не записаны. У Фредерика Эндрю Бордена не было брата-близнеца; тем более не может быть такового сегодня.

Затем я проверил, нет ли у Фредерика Бордена других братьев, близких ему по возрасту и отмеченных явным семейным сходством. Фредерик родился шестым ребенком. У него было три старшие сестры и двое старших братьев, но один брат оказался старше на целых восемь лет, а второй умер, не прожив и трех недель.

Листая подшивки газеты «Вестник Гастингса и Бексхилла», я нашел упоминание о старшем брате Фредерика, которого звали Джулиус (в заметке рассказывалось, как он получал в школе какую-то награду). Выходило, что в возрасте пятнадцати лет у Джулиуса были прямые соломенные волосы. А Фредерик Борден – брюнет. Тем не менее нельзя было исключать, что Джулиус, перекрасив волосы, сделался его сценическим двойником. Но это направление ни к чему не привело: Джулиус умер от чахотки в 1870 году, когда Фредерику было четырнадцать лет.

Оставался еще младший брат, седьмой ребенок в семье, Альберт Джозеф Борден, родившийся 18 мая 1858 года. (Альберт + Фредерик = Альфред? Не отсюда ли пошло самое первое сценическое имя Фредерика?)

Наличие у Фредерика близкого по возрасту брата снова заставляло вернуться к вопросу о двойнике. В больнице я раскопал медицинскую карту, заполненную при рождении Альберта, но ничего особенного это не дало. Однако вездесущий мистер Кениг подсказал мне сходить на Гастингс-Хай-стрит, в ателье мастера художественной фотографии Чарльза Симпкинса.

Мистер Симпкинс встретил меня приветливо и с готовностью продемонстрировал подборку своих дагерротипов. Среди них, как и говорил мистер Кеннинг, обнаружился студийный портрет Фредерика Бордена с младшим братом. Снимок был сделан в 1874 году, когда Фредерику исполнилось восемнадцать лет, а его брату – шестнадцать.

Между ними определенно есть некоторое сходство. Правда, Фредерик высок ростом, у него, как принято выражаться, «благородные» черты и надменная осанка (я это замечал у него и в жизни), тогда как Альберт выглядит куда скромнее. У него удивленный вид, лицо пухлое, щеки круглые, волосы светлее, чем у брата, и вьются сильнее, да и ростом он дюймов на пять ниже.

Этот портрет убедил меня в правоте Кенига: у Фредерика Бордена нет близкого родственника, который мог бы выступить его двойником.

Впрочем, нельзя исключать, что Борден просто-напросто рыскал по лондонским улицам, пока не встретил человека подходящей наружности, из которого с помощью грима сделал себе двойника. Что бы там ни говорил Каттер, я своими глазами видел трюк Бордена. У большинства иллюзионистов двойники появляются перед публикой лишь на считанные секунды; идентичные костюмы обманывают бдительность зала, и люди принимают копию за оригинал.

Борден после своего перемещения позволяет себя рассмотреть, причем рассмотреть внимательно. Он выходит на авансцену, раскланивается, улыбается, берет за руку ассистентку, снова кланяется, подходит ближе, отступает дальше. Нет ни малейшего сомнения, что из второго ящика появляется тот же самый человек, который скрылся в первом.

Итак, я отбываю на длительные гастроли по Новому Свету со смешанным чувством разочарования и успокоенности.

Я так и не сумел дознаться, как Борден выполняет этот проклятый трюк, но, по крайней мере, убедился, что он работает один.

Мне предстоит поездка в центр мира магии; в течение двух месяцев я буду встречаться, а возможно, и сотрудничать с величайшими иллюзионистами Соединенных Штатов Америки. Наверняка кто-нибудь из них сможет подсказать мне ответ. Я еду в Америку, чтобы укрепить свою репутацию и, конечно же, сколотить приличное состояние, но теперь у меня появилась дополнительная цель.

Клянусь, что по возвращении секрет Бордена будет у меня в руках. Клянусь, что через месяц после приезда домой я начну показывать на лондонской сцене усовершенствованный вариант этого трюка.

21 января 1893

На борту п/х «Сатурния»

Позади ровно сутки ходу из Саутгемптона, штормовая качка в Ла-Манше и короткая стоянка в Шербуре; теперь держим курс на Америку. Судно великолепное: паровая машина работает на угле, три палубы, прекрасные условия для размещения и досуга европейского и американского высшего света. Моя каюта – на второй палубе; в попутчиках у меня оказался некий архитектор из Чичестера. Я не открыл ему свою профессию, невзирая на его деликатные светские расспросы. Я уже соскучился – соскучился по своим родным.

Закрываю глаза и вижу, как они стоят под дождем на причале и машут, машут, машут. В такие моменты мне хочется, чтобы моя магия приобрела силу колдовства: один взмах волшебной палочкой, таинственное заклинание – и вот они все здесь, рядом со мной!

24 января 1893

Все еще на п/х «Сатурния»

Мучаюсь от морской болезни, но все же не так, как мой новый знакомый из Чичестера, которого прошлой ночью омерзительно выворачивало прямо в каюте. Бедняга сгорал со стыда и долго извинялся, но исправить уже ничего не мог. Из-за чувства гадливости мне второй день кусок не идет в горло.

27 января 1893

Пишу эти строки, а на горизонте уже показались очертания Нью-Йорка. Через полчаса встречаюсь с Каттером, чтобы проверить, все ли у него готово к выгрузке. Писать больше нет времени!

Только теперь путешествие начинается по-настоящему!

13 сентября 1893

Ничуть не удивляюсь, что со времени последней записи о событиях моей жизни минуло почти восемь месяцев. Открыв дневник, я испытываю желание (которое посещало меня и прежде) уничтожить его целиком.

Такой поступок был бы символичен, потому что я уничтожил, перечеркнул или отбросил все обстоятельства, которые прежде составляли мою жизнь.

Впрочем, еще сохраняется одна тонкая нить. Когда я начал вести дневник, мною двигало по-детски наивное стремление описать всю мою жизнь, как бы она ни сложилась. Сейчас уже не вспомнить, каким я виделся себе из детства тридцатишестилетним, но такого поворота событий нельзя было и представить.

Джулия с детьми осталась в прошлом. Каттер остался в прошлом. Обеспеченная жизнь осталась в прошлом. Меня охватила апатия, отчего карьера пошла на спад и тоже осталась в прошлом.

Я потерял все.

Зато нашел Оливию Свенсон.

Не стану подробно о ней рассказывать; просматривая записи минувших лет, я вижу, с каким восторгом живописал свои чувства к Джулии, и краснею от неловкости. Я достаточно пожил на этом свете и достаточно далеко заходил в сердечных делах, чтобы не доверяться более своим эмоциям.

Скажу только, что я оставил Джулию ради Оливии, которую встретил и полюбил в начале этого года, во время американских гастролей. Мы познакомились на приеме, устроенном в мою честь в славном городе Бостоне (штат Массачусетс); она подошла ко мне, чтобы выразить свое восхищение, как в последние годы поступало множество женщин (пишу об этом без тени тщеславия). Может, потому, что я был вдали от дома и по иронии судьбы особенно сильно скучал по своей семье, но впервые в жизни меня откровенно подцепили на крючок. Оливия, работавшая танцовщицей, присоединилась к моей труппе. Когда настало время уезжать из Бостона, она отправилась вместе с нами, и дальше мы уже не разлучались. Более того, не прошло и пары недель, как она начала выходить на сцену в качестве моей ассистентки, а впоследствии прибыла вместе со мною в Лондон.

Каттер этого не одобрял; он дождался конца гастролей, но по возвращении мы с ним немедленно расстались.

Равно как и с Джулией, что было неизбежно. Когда я лежу по ночам без сна, меня до сих пор преследуют раздумья о бессмысленности этой жертвы. Когда-то Джулия была для меня всем; можно сказать, именно она помогла мне войти в тот мир, где я существую и поныне. Мои дети, беспомощные и невинные, тоже принесены в жертву. Скажу лишь одно: мое безумие – это безумие страсти; все иные чувства, кроме влечения к Оливии, во мне отмерли.

Поэтому я не могу доверить бумаге (пусть даже оставшись наедине со своим дневником) слова, поступки и страдания последних месяцев. Говорить и действовать досталось мне, а страдать – Джулии.

Теперь я обеспечиваю Джулии жизнь в отдельном доме, где она поселилась под видом вдовы. Дети остались с нею, она избавлена от материальных затруднений и не обязана встречаться со мной, если сама этого не захочет. Кстати сказать, мне и не следует появляться у нее в доме, чтобы не нарушить видимость ее вдовства. Вот так я волей-неволей превратился в покойника. Навещать детей у них дома мне заказано, приходится довольствоваться редкими прогулками. Виню в этом только себя самого.

Встречаясь с детьми, я мимолетно вижу и Джулию; от ее нежной кротости у меня сжимается сердце. Но обратной дороги нет. Что сделано, того не вернуть. Когда я не думаю о потере семьи, мне кажется, что я счастлив. Но я ни у кого не ищу оправдания. Я знаю, что сломал себе жизнь.

У меня всегда было правило – не делать людям зла. Даже оставаясь на ножах с Борденом, я далек от мысли причинить ему боль или подвергнуть опасности; по мне, лучше его вывести из равновесия или осмеять перед публикой. Но теперь я вижу, что причинил страшное зло четверым душам, ближе которых у меня никого не было. Рискуя показаться пустословом, могу только дать зарок, что ничего подобного больше не сотворю.

14 сентября 1893

Моя карьера сызнова начинает обретать устойчивость. Из-за перипетий, последовавших за моим возвращением из Соединенных Штатов, я упустил все ангажементы, которые обеспечил Анвин за время моего отсутствия. Ну, ничего: я вернулся не с пустыми руками и подумал, что могу позволить себе некоторое время не работать.

Сегодня я открыл дневник потому, что почувствовал в себе порыв выбраться из трясины самобичевания и апатии, дабы вернуться на сцену. Я дал распоряжения Анвину, и, возможно, мои дела опять пойдут на лад.

В ознаменование этого решения мы с Оливией сходили в костюмерное ателье, где с нее сняли мерку для пошива выбранного ею сценического наряда.

1 декабря 1893

В моем рабочем графике значится получасовое рождественское выступление в сиротском приюте. Остальные строчки пусты. Не за горами 1894 год, а работы не предвидится. С начала сентября мои доходы составили всего 18 фунтов и 18 шиллингов.

Как говорит Хескет Анвин, обо мне ползут сплетни. Он советует не придавать им значения, полагая, что памятный успех моих американских гастролей вполне мог вызвать чью-то зависть.

Но меня это известие встревожило. Неужели за всем этим стоит Борден?

Мы с Оливией обсуждаем перспективы возвращения к спиритизму: надо же как-то сводить концы с концами; но я на это пойду лишь в самом крайнем случае.

Пока есть возможность, целыми днями упражняюсь и репетирую. Фокусник должен тренироваться как можно больше, потому что каждая минута тренировки повышает артистизм. Поэтому я постоянно занимаюсь в студии – когда один, когда вместе с Оливией – и загоняю себя до изнеможения. Хотя ловкость рук постепенно восстанавливается, временами на меня накатывает такая безысходность, что я перестаю понимать, какой смысл в этих репетициях.

Зато дети-сироты увидят великолепное представление!

14 декабря 1893

К нам поступили заявки на январь и февраль. Не бог весть что, но мы заметно приободрились.

20 декабря 1893

Заявок на январь прибавилось; одна из них, между прочим, возникла из-за отмены выступления некоего Профессора Магии! Буду счастлив забрать себе его гонорар.

23 декабря 1893

Рождество оказалось счастливым! Меня посетила любопытная мысль, которую и спешу записать, пока не передумал. (Как только решение записано черным по белому, оно становится окончательным!) Анвин прислал мне договор на выступление 19 января в театре «Принцесс-Ройял» в Стритэме. Это и есть отмененный ангажемент Бордена. Просматривая текст (в последнее время контракты поступают так редко, что можно подписывать не глядя!), я уперся взглядом в один из последних пунктов. В нем содержалось достаточно распространенное условие, которое ставится при замене артиста: мое выступление должно было соответствовать техническому и художественному уровню отмененного номера.

Первой моей реакцией был саркастический смешок: по иронии судьбы, мне предлагалось равняться на Бордена. Но потом я призадумался. Если мне суждено заменить Бордена, почему бы не выступить с точной копией его же номера? Иными словами, почему бы, в конце концов, не показать Бордену его собственный иллюзион?

Я настолько загорелся этой мыслью, что целый день метался по Лондону в поисках возможного двойника. Правда, время сейчас самое неподходящее: все безработные актеры, которые с утра до ночи обретаются в пивных Вест-Энда, сейчас заняты в рождественских представлениях.

На подготовку остается чуть более трех недель. Завтра приступаю к изготовлению ящиков!

4 января 1894

Осталось две недели; наконец-то сыскался подходящий кандидат! Его зовут Джеральд Уильям Рут, он актер, чтец, исполнитель монологов… а по большому счету, обыкновенный пьяница и дебошир. Мистер Рут остро нуждается в деньгах; я взял с него клятву, что до окончания наших совместных выступлений он не будет в течение дня прикладываться к рюмке, пока не отработает программу. Он лезет вон из кожи, и те гроши, что я в состоянии ему платить, по его меркам выглядят щедрым жалованьем. Можно надеяться, что он меня не подведет.

Мы с ним одного роста и сходного телосложения; осанка тоже примерно одинаковая. Он чуть полнее меня, что, впрочем, несущественно: либо я заставлю его сбросить вес, либо сам воспользуюсь специальными подкладками. Кожа у него бледнее моей, но и эта проблема легко решается – с помощью грима. При том, что глаза у него мутновато-голубые, а у меня, как принято говорить, карие, разница почти незаметна, и, опять же, всегда можно наложить грим, чтобы отвлечь внимание зрителей.

Ни одна из этих деталей не имеет существенного значения. Куда серьезнее стоит вопрос движения: походка у Рута расхлябанная, шаг широкий, носки при ходьбе слегка вывернуты наружу. За дело взялась Оливия; она считает, что его можно довести до ума. Как известно любому актеру, походка и осанка сообщают о персонаже куда больше, нежели мимика, акцент и жестикуляция. Если на сцене мой двойник будет двигаться не так, как я, – пиши пропало. Никого обмануть не удастся. Это уж точно.

Рут, которого пришлось полностью ввести в курс дела, клянется, что все понимает. Стараясь развеять мои опасения, он бахвалится своей профессиональной репутацией, но меня этим не проймешь. Только в том случае, если зрители примут его за меня, можно будет считать, что он не даром ел свой хлеб.

На репетиции остается ровно две недели.

6 января 1894

Рут отрабатывает указанные мною движения, но я не могу отделаться от мысли, что ему чуждо понятие иллюзии. В драматическом театре роли не рассчитаны на обман зрителей: в спектакле участвует явно не Гамлет, а всего-навсего актер, который произносит определенные реплики. Мои же зрители, наоборот, должны уходить из театра обманутыми! Они должны одновременно и верить, и не верить своим глазам!

10 января 1894

Мистер Рут завтра получает выходной; мне нужно многое обдумать. У него ничего не получается, ровным счетом ничего! Оливия тоже считает наш выбор ошибкой и настаивает, чтобы я исключил из программы номер Бордена.

Но Рут – это катастрофа.

12 января 1894

Рут – это чудо! Просто нам обоим требовалось время на размышление. Он заверяет, что провел выходной с друзьями, но, судя по запаху перегара, он провел этот день с бутылкой.

Ничего страшного! Его движения точны, хронометраж почти безупречен, и, когда мы наденем одинаковые костюмы, обман будет совершенно незаметен.

Завтра наведаемся с Рутом и Оливией в Стритэм, осмотрим сцену и завершим последние приготовления.

18 января 1894

Меня не отпускает странная нервозность по поводу завтрашнего выступления, хотя мы с Рутом репетировали до седьмого пота. В безупречном исполнении заключен некий риск: если завтра я выступлю с номером Бордена, и выступлю лучше, чем он сам (что не подлежит сомнению), то слухи об этом дойдут до него за считанные дни.

В этот поздний час, когда Оливия уже спит, в доме царит полная тишина, и меня одолевают разные мысли. Есть одна нелицеприятная истина, о которой я до сих пор не задумывался. Заключается она в следующем: Борден мгновенно догадается, как был выполнен этот трюк, а я до сих пор не понимаю, как его выполняет Борден.

20 января 1894

Это был настоящий триумф! От оваций сотрясалась крыша! Сегодня в заключительном выпуске «Морнинг пост» обо мне сказано: «вероятно, крупнейший из современных иллюзионистов Британии». (Здесь есть две оговорки, которые мне совершенно ни к чему, но такой оценки вполне достаточно, чтобы сокрушить самодовольство мистера Бордена!)

Приятно. Есть только одна неувязка, которую я не предусмотрел! Как же я об этом не подумал? По завершении иллюзиона, в кульминационный момент моей программы, мне приходится сидеть, скорчившись самым позорным образом, между хитроумно складывающимися перегородками моего ящика. Когда по залу прокатывается гром аплодисментов, к рампе выходит не кто иной, как пьянчужка Рут. Он раскланивается, он берет за руку Оливию, он посылает в зал воздушные поцелуи, он призывает зрителей поблагодарить дирижера, он салютует почтенной публике в ложах, он снимает цилиндр и раскланивается снова и снова…

А мне остается ждать, пока на сцене выключат свет и опустится занавес – только тогда я смогу выбраться.

Такое положение необходимо изменить. Нужно сделать так, чтобы из второго ящика появлялся я, так что перед следующим выходом нам с Рутом придется поменяться ролями. Мне еще предстоит хорошенько подумать, как это сделать.

21 января 1894

Вчерашняя заметка в «Морнинг пост» сделала свое дело, и сегодня мой импресарио ответил на несколько предварительных запросов и оформил три ангажемента. Каждый раз заказчики требуют непременного исполнения моего загадочного иллюзиона.

Руту выдана небольшая денежная премия.

30 июня 1895

События двухлетней давности развеялись, как страшный сон. Я возвращаюсь к этому дневнику только лишь для того, чтобы записать: жизнь снова вошла в ровную колею. Мы с Оливией живем душа в душу, и при том что она никогда не сможет, в отличие от Джулии, стать моей движущей силой, ее спокойствие и поддержка служат надежным тылом для моей жизни и карьеры.

Намереваюсь провести очередную беседу с Рутом, поскольку в прошлый раз ничего не добился. Несмотря на его успешные выступления, он служит источником постоянных неприятностей, и еще одной причиной обращения к дневнику стала необходимость записать следующее: нам с ним придется поговорить начистоту.

7 июля 1895

В мире сценической магии существует непреложное правило (а если не существует, то я сейчас его сформулирую), что раздражать ассистентов недопустимо. Они знают слишком много секретов хозяина и приобретают над ним определенную власть.

Если я уволю Рута, я попаду в зависимость от него.

Он мне досаждает, во-первых, пристрастием к алкоголю, а во-вторых, своей наглостью.

Он не раз являлся в театр подвыпившим – и даже сам этого не отрицает. Говорит, ему это не мешает. Но дело в том, что контролировать поведение пьяницы практически невозможно, и я опасаюсь, что когда-нибудь он напьется так, что не сможет выполнить номер. Фокусник не может ничего пускать на самотек, а я, находясь рядом с ним, должен каждый раз полагаться на волю случая, меняясь с ним ролями.

Но что еще хуже – это его наглость. Он убежден, что я без него не смогу обойтись, и всякий раз, когда он оказывается рядом, будь то на репетиции, за кулисами, а то и у меня в студии, мне приходится терпеть нескончаемый поток его советов, основанных только на опыте балаганного шута.

Вчера вечером я провел с ним давно запланированную «беседу», хотя говорил преимущественно он сам. Должен сказать, его речи звучали не просто дерзко, но откровенно угрожающе. Он произнес слова, которые я больше всего боялся услышать: если что, он разоблачит мои секреты и разрушит мою карьеру.

Но это еще не самое страшное. Каким-то образом он прознал о моем романе с Шейлой Макферсон, который я держал в строжайшей тайне. Разумеется, он начал меня шантажировать. Мне без него не обойтись, и он это прекрасно знает. Он имеет надо мной власть, и я это прекрасно знаю.

Дошло до того, что я вынужден был поднять ему гонорар за каждый выход, а ему только это и требовалось.

19 августа 1895

Сегодня вечером я раньше обычного вернулся из студии, потому что забыл дома какую-то мелочь (даже не помню, какую именно). Зайдя к Оливии, я был, мягко говоря, удивлен, застав у нее в гостиной Рута.

Необходимо пояснить, что после покупки дома № 45 по Идмистон-Виллас я сохранил прежнюю планировку – две отдельные квартиры. Пока я был женат на Джулии, мы свободно ходили из одной в другую, но с тех пор, как со мной поселилась Оливия, мы живем порознь, хотя и под одной крышей. Таким образом, мы соблюдаем приличия; но подобный быт также отражает и необязательность наших отношений. Живя на два дома, мы с Оливией, конечно же, без всяких церемоний можем заходить друг к другу когда заблагорассудится.

Еще поднимаясь по лестнице, я услышал смех. Когда я распахнул дверь в ее квартиру и оказался в гостиной, Оливия с Рутом веселились напропалую. При виде меня они сразу замолчали. Оливия разозлилась. Рут попытался встать, но пошатнулся и снова опустился в кресло. К своей величайшей досаде, я заметил на столе початую бутылку джина, а рядом с ней еще одну, уже пустую. И Оливия, и Рут держали в руках наполненные стаканы.

– Что это значит? – потребовал я ответа.

– Да я, собственно, хотел повидаться с вами, мистер Энджер, – отозвался Рут.

– Ты ведь знал, что я репетирую в студии, – вспылил я. – Почему же ты не пришел туда?

– Милый, Джерри просто зашел выпить, – вмешалась Оливия.

– В таком случае, ему тут больше нечего делать!

Я распахнул дверь, указывая Руту на выход, и его как ветром сдуло, хотя он еле держался на ногах. На ходу он обдал меня парами алкоголя.

Последовал крайне неприятный разговор с Оливией, который нет надобности пересказывать в деталях. На том мы расстались, и я взялся за перо, чтобы описать это происшествие. Меня обуревают самые разные чувства, о которых я умалчиваю.

24 августа 1895

Сегодня узнал, что Борден едет со своим иллюзионом на гастроли по странам Европы и Ближнего Востока; в Англию он вернется только в конце года. Любопытно, что он не планирует показывать свою версию иллюзии с двумя ящиками.

Хескет Анвин сообщил мне об этом во время нашей сегодняшней встречи. Я выразил шутливую надежду, что, когда Борден доберется до Парижа, его французский будет звучать чуть более приемлемо!

25 августа 1895

Мне потребовалось ровно двадцать четыре часа, чтобы это осмыслить, но Борден сослужил мне добрую службу! До меня только сейчас дошло, что в его отсутствие можно позволить себе не исполнять этот номер, и я тут же, без малейших угрызений совести, выставил Рута на улицу!

К тому времени, как Борден вернется из-за границы, я либо найду замену мистеру Руту, либо вообще откажусь от показа этого иллюзиона.

14 ноября 1895

Сегодня у нас с Оливией было последнее совместное выступление – в мюзик-холле «Феникс» на Черинг-Кросс-роуд. После этого мы поехали домой, нежно держась за руки на заднем сиденье кеба. С уходом Рута наши отношения заметно улучшились. (С мисс Макферсон я встречаюсь все реже и реже.)

На следующей неделе еду в Рединг: у меня короткий ангажемент в «Ройал-Каунти»; моей новой ассистенткой станет девушка, которую я готовил две недели. Ее зовут Гертруда, у нее от природы прекрасное гибкое тело, а личико и мозги – как у фарфоровой куклы. Она невеста моего столяра и техника, Адама Уилсона. Я им обоим плачу хорошее жалованье, и до сих пор они меня не подводили.

Адам, должен сказать, очень похож на меня, и хотя эту тему я еще не затрагивал, но все больше склоняюсь к тому, чтобы заменить им Рута.

12 февраля 1896

Сегодня понял значение фразы «Кровь стынет в жилах».

В первой половине программы я выполнял обычные карточные фокусы. В таких случаях я, как водится, приглашаю добровольца из публики выбрать любую карту и на виду у всех написать на ней свое имя. Потом я забираю у него карту, рву на части и разбрасываю клочки по сцене. Буквально через секунду я демонстрирую публике металлическую клетку с живым попугайчиком. Когда доброволец принимает у меня клетку, она необъяснимым образом складывается (попугайчик при этом исчезает неизвестно куда), и в руках у него остаются голые прутья, за которыми виднеется одна-единственная игральная карта. Он извлекает ее наружу и читает на ней свое имя, написанное его собственной рукой. На этом фокус заканчивается, и доброволец возвращается на место.

Сегодня, завершая этот трюк, я повернулся к публике с ослепительной улыбкой, ожидая оваций, и вдруг этот тип закричал:

– Постойте, это не моя карта!

Обернувшись к нему, я увидел, что этот болван стоит с остатками клетки в одной руке и с игральной картой – в другой. Он пристально разглядывал надпись.

– Дайте-ка ее сюда, любезнейший! – театрально прогремел я, чувствуя, что при выдавливании карты где-то допустил сбой, и готовясь затушевать эту погрешность внезапным появлением огромного количества цветных лент, которые всегда имеются у меня наготове именно для таких случаев.

Я попытался выхватить у него карту, но не тут-то было. Увернувшись от меня, он торжествующе закричал:

– Глядите-ка, чего-то тут написано!

Он явно играл на публику и был доволен собой: еще бы, он побил фокусника его же оружием. Чтобы спасти положение, мне пришлось выхватить у него карту; я тут же обрушил на него ворох цветных лент, дал знак дирижеру и пригласил публику поаплодировать, а сам проводил этого выскочку на место.

Под гром оркестра и овации зала я прочел надпись на карте и почувствовал, как у меня кровь стынет в жилах.

«Могу назвать адресок, где ты милуешься с Шейлой Макферсон. Шурум-бурум! Альфред Борден».

Карта оказалась тройкой бубен – именно она была выдавлена из колоды и подсунута добровольцу.

Сам не знаю, как мне удалось довести представление до конца, но каким-то образом я выкрутился.

18 февраля 1896

Вчера вечером поехал в Кембридж, где Борден выступал в театре «Эмпайр». Пока он отвлекал публику репризами, а сам готовил обычный трюк со шкафчиком, я встал с места и во всеуслышание разоблачил его манипуляции. Я на весь зал провозгласил, что ассистентка уже спряталась внутри шкафчика. После этого я мгновенно ушел и лишь один раз оглянулся: на сцене поспешно опускали занавес.

Через некоторое время, совершенно неожиданно, я поймал себя на том, что раскаиваюсь в содеянном. На обратном пути, в холодном, пустом вагоне лондонского поезда, меня стали мучить угрызения совести. В те ночные часы у меня было достаточно времени, чтобы поразмышлять и горько пожалеть о своих действиях. Я сам ужаснулся той легкости, с которой сорвал чужой трюк. Магия – это иллюзия, временная приостановка реального хода событий во имя развлечения публики. Какое право я имел (и какое право имел он, когда поступал так же) разрушать эту иллюзию?

Когда-то, много лет назад, после того как Джулия потеряла нашего первенца, Борден прислал мне письмо с извинениями за свой поступок. Глупо, о, как глупо было с моей стороны отвергнуть эту попытку примирения. Теперь настала пора, когда я сам страстно желаю прекращения нашей вражды. Сколько еще могут два взрослых человека прилюдно издеваться друг над другом, сводить счеты, о которых известно только им двоим и которые даже у них уже стираются из памяти? Да, в те далекие времена, когда Джулия едва не умерла от руки этого злодея, сунувшего нос в наши дела, у меня были основания ему мстить. Но с тех пор многое изменилось.

Всю дорогу до станции Ливерпуль-стрит я размышлял, как можно достичь примирения. Сейчас, днем позже, у меня так и нет ответа. Надо сделать над собой усилие, написать ему письмо, призвать к окончанию этой войны и предложить встретиться наедине, чтобы уладить оставшиеся разногласия.

20 февраля 1896

Сегодня, разобрав почту, Оливия пришла ко мне и заявила:

– Выходит, Джерри Рут говорил правду.

Я попросил объяснить, что она имела в виду.

– Ты все еще крутишь роман с Шейлой Макферсон, так ведь?

Позднее она показала мне полученную записку. На конверте значилось: «Идмистон-Виллас, дом 45, квартира „Б“. Хозяйке квартиры». Я узнал почерк Бордена!

27 февраля 1896

Примирился с самим собой, с Оливией и даже с Борденом!

Ограничусь следующей записью: я уверил Оливию, что люблю ее одну, и пообещал ей порвать с мисс Макферсон. (Обещание сдержу.)

Кроме того, я решил никогда больше не совершать никаких выпадов против Альфреда Бордена, как бы он меня ни провоцировал. Я все еще жду от него ответной публичной выходки в отместку за мой проступок в Кембридже, но намереваюсь игнорировать любые его действия.

5 марта 1896

Раньше, чем можно было ожидать, Борден попытался (и небезуспешно) посрамить меня во время моего исполнения хорошо известного, но тем не менее популярного трюка, который называется «Трилби». (Ассистентка лежит на доске между спинками двух стульев, а когда стулья отодвигают – остается парить в воздухе.) Борден непостижимым образом сумел спрятаться за сценой.

Когда я выдвигал второй стул из-под доски, на которой лежала Гертруда, он задрал полог, и все увидели сидящего на корточках Адама Уилсона, дергающего за рукоятки механизма.

Дав занавес, я прервал выступление.

Мстить не собираюсь.

31 марта 1896

Еще одна выходка Бордена. Не слишком ли скоро?

17 мая 1896

Еще одна выходка Бордена.

Она меня озадачила, ведь мне было доподлинно известно, что в тот самый вечер он тоже выступал на эстраде; он ухитрился добраться до отеля «Грейт-Вестерн», что в противоположном конце Лондона, чтобы только сорвать мое представление.

Но и на этот раз я не буду мстить.

16 июля 1896

Больше ни слова о выходках Бордена – ему будет слишком много чести. (Сегодня вечером он опять заявил о себе, но я не помышляю о возмездии.)

4 августа 1896

Вчера вечером показывал сравнительно новый номер; в нем используется вращающаяся грифельная доска, на которой я пишу несложные фразы, подсказанные зрителями. Когда записей набирается достаточно, я резко переворачиваю доску и… каким-то чудом те же фразы оказываются написанными на другой стороне!

Сегодня, перевернув доску, я не обнаружил и следа от написанных мною фраз. На их месте читалось следующее:

ВИЖУ, ТЫ ОТКАЗАЛСЯ ОТ НОМЕРА

С ТРАНСПОРТАЦИЕЙ.

ЗНАЧИТ, ТАК НИЧЕГО И НЕ ПОНЯЛ?

ПРИХОДИ ПОСМОТРЕТЬ РАБОТУ

ПРОФЕССИОНАЛА!

Несмотря ни на что, мстить не собираюсь. Оливия, которая, естественно, знает о нашей вражде, согласна, что лучшим ответом будет молчаливое презрение.

3 февраля 1897

Еще одна выходка Бордена. Уже надоело, открыв дневник, писать одно и то же!

Борден вконец обнаглел. Хотя мы с Адамом внимательно осматриваем весь реквизит до и после каждого представления и вдобавок непосредственно перед началом программы обыскиваем служебные помещения, Борден каким-то образом проник в трюм сцены.

Я выполнял фокус, который называется «Исчезновение девушки». Эту иллюзию приятно и показывать, и смотреть: она не требует сложного реквизита. Моя ассистентка сидит на обыкновенном деревянном стуле в центре сцены; я закутываю ее большим покрывалом. Аккуратно разглаживаю все складки. Фигура девушки все в той же позе рельефно вырисовывается под белой тканью. Особенно четко обозначаются голова и плечи.

Плавным движением я снимаю покрывало… на стуле никого нет! И вообще на сцене только и есть, что этот стул да я сам, с покрывалом в руках.

Сегодня, сняв покрывало, я, к своему изумлению, обнаружил, что Гертруда, оцепеневшая от ужаса, все так же сидит на стуле. Я потерял дар речи.

Но этим дело не ограничилось. Ни с того ни с сего вдруг откинулась крышка люка, и снизу появился человек в черном фраке, шелковом цилиндре, шарфе и мантии. С дьявольским хладнокровием Борден (а это был именно он) снял цилиндр, поклонился публике и с достоинством удалился за кулисы, оставив после себя облачко табачного дыма. Я бросился следом, твердо решив не спускать ему такой подлости, но мое внимание отвлекла сильнейшая вспышка прямо у меня над головой!

Из колосников опускался световой щит; ярко-голубые буквы складывались в слова:

ПРОФЕССОР МАГИИ!

В ЭТОМ ТЕАТРЕ РОВНО ЧЕРЕЗ НЕДЕЛЮ!

Всю сцену залило мертвенным голубоватым светом. Я дал сигнал распорядителю, стоявшему за кулисами, и он наконец-то опустил занавес, скрыв от зала мое смятение, унижение и бешенство.

Придя домой, я рассказал о случившемся Оливии, и она посоветовала:

– Надо ему отомстить, Робби. Такое спускать нельзя!

На этот раз я склонен с нею согласиться.

18 апреля 1897

Сегодня мы с Адамом впервые вынесли на суд публики свой вариант «транспортации». Репетировали более недели; исполнение получилось технически безупречным.

Однако аплодисменты оказались скорее вежливыми, нежели восторженными.

13 мая 1897

После долгих упражнений и репетиций мы с Адамом довели номер с транспортацией до такого уровня, выше которого подняться просто невозможно. Адам, проработав со мною бок о бок полтора года, научился имитировать мои движения и жесты с поразительной точностью. В таком же костюме, как мой, в несложном гриме и (чрезвычайно дорогостоящем) парике он превращается в идеального двойника.

Тем не менее всякий раз, когда мы надеемся на головокружительный успех, публика, судя по весьма прохладному приему, остается равнодушной.

Ума не приложу, как еще можно усовершенствовать этот номер. Два года назад одно лишь обещание включить его в программу увеличивало мои гонорары вдвое. Сегодня он никого не волнует. Мне это не дает покоя.

1 июня 1897

До меня доходили слухи, что Борден «усовершенствовал» свой иллюзион, но до сих пор я оставлял их без внимания. Уже несколько лет я не бывал на его представлениях и тут подумал, что нам с Адамом не мешало бы съездить в Ноттингем, где Борден выступает уже неделю. (Сегодня меня ждут в Шеффилде, но я выехал из Лондона на сутки раньше, чем требовалось, чтобы по пути завернуть на выступление Бордена.)

Надев для маскировки седой парик и ненужные очки, придав пухлость щекам и облачившись в потрепанный сюртук, я занял место в третьем ряду. Сидя в каком-то десятке футов от Бордена, я следил за его манипуляциями.

Мне многое стало ясно! Борден значительно переработал свой номер. Он более не прячется внутри ящиков. Он более не швыряет и не ловит ни мячей, ни цилиндров (сам я этим грешил вплоть до нынешней недели). И не пользуется услугами двойника.

Заявляю со всей уверенностью: Борден не пользуется услугами двойника. Лучше меня в этом вопросе не разбирается никто. Двойника я вижу невооруженным глазом. Вне всякого сомнения, Борден работает один.

Первая часть его номера выполнялась на фоне драпировки, которая загораживала сцену вплоть до кульминации. Когда полог был поднят, зрителям открылись теснящиеся во множестве сосуды, из которых вырывался пар, коробки с проводами, колбы и пробирки, а надо всем этим царил клубок поблескивающих электрических проводов. Зрелище напоминало лабораторию алхимика.

Борден прохаживался среди этого реквизита, изображая французского профессора на все тот же нелепый манер, и разглагольствовал об опасностях работы с электрическим током. В какие-то моменты он соединял концы проводов или опускал их в колбы с газом, и тогда публика видела пугающие вспышки света или слышала подобие взрывов. Вокруг его туловища летали искры, а над головой повисло облачко голубоватого дыма.

Когда приготовления подошли к концу, из оркестра донеслась барабанная дробь. Он схватил два толстых провода и драматическим жестом соединил их концы.

Последовала ослепительная вспышка, во время которой и состоялось перемещение. Прямо у нас на глазах Борден испарился со своего места (два толстых провода зазмеились по полу, с шипением выплевывая искры) и в тот же миг появился на противоположной стороне сцены – не менее чем в семи метрах от прежнего места!

Обычным способом он не смог бы мгновенно преодолеть такое расстояние. Перемещение оказалось слишком стремительным, слишком безупречным. Он появился с согнутыми руками, в которых, как могло показаться, до сих пор сжимал концы проводов, те самые, которые все так же картинно змеились по сцене.

Под гром аплодисментов Борден шагнул вперед, на поклоны. У него за спиной шипел и дымился аппарат, причудливым образом оттеняя заурядность его персоны.

Под нарастающую бурю оваций он сунул руку в нагрудный карман, словно собирался что-то достать. Сдержанно улыбаясь, он всем своим видом призывал зрителей попросить его получше. Разумеется, аплодисменты сделались еще громче, его улыбка стала шире, и рука извлекла из кармана… бумажный цветок ядовито-розового цвета.

Этот трюк отсылал к предыдущему номеру, когда одна из зрительниц выбрала из букета цветок, тут же пропавший неизвестно куда. Теперь, узрев пропавшую розочку, публика пришла в восторг. Борден поднял цветок над головой – вне всякого сомнения, это был тот самый, который выбрала женщина. Дождавшись, чтобы все в этом удостоверились, он повернул бумажный венчик другой стороной к залу и показал, что лепестки частично обуглились, словно опаленные адским пламенем! Бросив многозначительный взгляд в сторону своего аппарата, Борден напоследок низко поклонился и ушел со сцены.

Аплодисменты еще долго не смолкали; признаюсь, я тоже хлопал вместе со всеми.

Ну почему, с какой стати мой собрат-иллюзионист, столь талантливый, столь умелый, профессионал высшей марки, продолжает изводить меня своими каверзами?

5 марта 1898

Много работал; не было времени раскрыть дневник.

Уже не первый раз записи разделяет срок в несколько месяцев. Сегодня (в выходной день) у меня не планируется никаких выступлений, поэтому можно сделать краткие заметки.

Например, о том, что мы с Адамом после поездки в Ноттингем не включали номер с транспортацией в нашу программу.

Но все равно, наш великий иллюзионист без малейшего повода дважды устраивал мне каверзы прямо на сцене. Оба раза моя программа оказывалась под угрозой срыва. В первом случае мне удалось обратить дело в шутку, а во второй раз я пережил несколько крайне неприятных минут, почти смирившись с неминуемым провалом.

В результате мне пришлось сбросить маску молчаливого презрения.

У меня остаются две практически недостижимые цели. Первая – установить хоть какое-то подобие примирения с Джулией и детьми. Знаю, они для меня безвозвратно потеряны, но невыносимо сознавать, что отчуждение столь велико.

Вторая цель менее значительна. Поскольку мое одностороннее перемирие с Борденом окончено, я, конечно же, хотел бы раскрыть тайну его иллюзии, чтобы в очередной раз его обойти.

31 июля 1898

У Оливии созрел план!

Прежде чем его описать, скажу, что в последние месяцы наша с Оливией страсть заметно остыла. У нас не бывает вспышек гнева или ревности, но в нашем доме висит туча безграничного равнодушия. Мы продолжаем мирно сосуществовать под одной крышей, она в своей квартире, я – в своей, подчас мы ведем себя как супружеская пара, но в наших отношениях нет ни любви, ни тепла. И все же что-то удерживает нас вместе.

Первая причина открылась мне сегодня вечером. Мы вместе поужинали у меня в квартире, но под конец она заторопилась к себе, прихватив бутылку джина. Я привык, что она теперь пьет в одиночку, и больше не высказываюсь на эту тему.

Но через несколько минут ко мне поднялась ее горничная, Люси, и попросила ненадолго спуститься вниз.

Я увидел, что Оливия сидит за ломберным столиком, перед нею стоят две или три початые бутылки и пара стаканов, а с другой стороны придвинуто еще одно кресло. Она жестом предложила мне сесть и плеснула в мой стакан джина. Чтобы перебить вкус, я добавил апельсинового сиропа.

– Робби, – заявила она со свойственной ей прямотой, – я хочу от тебя уйти.

В ответ я пробормотал что-то нечленораздельное. Вот уже несколько месяцев я ожидал подобного развития событий, хотя и не представлял, как себя поведу, если такое случится.

– Хочу от тебя уйти, – повторила она, – а потом вернуться. Догадываешься, в чем причина?

Я сказал, что не догадываюсь.

– Есть нечто такое, что влечет тебя сильнее, чем я. Думаю, если мне проникнуть в тот стан и добыть для тебя желаемое, я смогу надеяться на прежнее чувство.

Я ее заверил, что мои чувства нисколько не охладели, но она меня перебила:

– Мне все ясно. Вы с этим Борденом – как парочка влюбленных, которым вместе никак не ужиться. Скажешь, не так?

Сперва я попытался увильнуть от прямого ответа, но, увидев в ее глазах решимость, поспешил согласиться.

– Вот, гляди! – Она помахала свежим номером «Стейдж». – Читай. – Сложив газету пополам, она протянула ее мне. Одно из частных объявлений на первой полосе было обведено чернилами. – Это твой дружок Борден. Видишь, что ему нужно?

Требуется молодая женщина с приятными внешними данными на должность сценической ассистентки. Необходима хореографическая подготовка, физическая тренированность и выносливость. Работа связана с гастролями и сверхурочной занятостью во время выступлений и репетиций. Миловидная внешность обязательна. Также непременным условием является готовность участвовать в необычных и сложных выступлениях при большом стечении публики.

Наличие рекомендаций обязательно. Обращаться по адресу…

Далее следовал адрес студии Бордена.

– Он уже две недели дает объявление о найме ассистентки – видно, никак не может выбрать подходящую. Сдается мне, я ему пригожусь.

– Не хочешь ли ты сказать?..

– Ты же сам говорил, что лучше меня ассистентки не сыскать.

– Неужели ты?.. Собираешься работать на него? – Я сокрушенно покачал головой. – Неужели ты на это способна, Оливия?

– Ты ведь хочешь дознаться, как он выполняет свою иллюзию, правда?

Когда до меня дошел смысл этих слов, я остолбенел и восхищенно уставился на Оливию. Если она сумеет втереться к нему в доверие, поработать вместе с ним во время репетиций и представлений, получить свободный доступ в его студию, то очень скоро секрет Бордена будет у меня в руках.

Вскоре мы перешли к обсуждению деталей.

Я беспокоился, как бы он ее не узнал, но Оливия была на этот счет совершенно спокойна.

– Думаешь, я бы затеяла такое дело, если бы хоть на минуту допускала, что ему известно мое имя? – протянула она и напомнила мне, что на адресованном ей конверте рукою Бордена было написано «Хозяйке квартиры».

Мне подумалось, что самым серьезным препятствием станет отсутствие рекомендаций, ведь Оливия не работала ни у кого, кроме меня, но она сказала, что мне вполне по силам подделать какое угодно письмо.

И все же, признаюсь честно, меня терзали сомнения. Невыносимо было думать, что эта молодая красавица, которая ввергла мою жизнь в водоворот страстей, которая ради меня круто изменила свое собственное бытие, которая долгих пять лет почти во всем пользовалась моим доверием, готовится проникнуть в стан моего злейшего врага.

Два часа пролетели незаметно, пока мы обсуждали ее затею и разрабатывали план действий. Бутылка джина уже опустела, а Оливия все приговаривала:

– Я добуду для тебя его секрет, Робби. Ты ведь сам этого хочешь, правда?

Я не возражал и только повторял, что не хочу с ней расставаться.

Безжалостный Борден незримо присутствовал в комнате. Противоречивые чувства владели мной. С одной стороны, я торжествовал, предвкушая его окончательное поражение, а с другой – меня мучил страх при мысли о том, какой будет его месть, узнай он, что Оливия моя лазутчица. Когда я поделился этими сомнениями с Оливией, она ответила:

– Я вернусь к тебе, Робби, и принесу секрет Бордена…

Вскоре нас обоих охватило приятное возбуждение, игривое веселье и амурное настроение; к себе в квартиру я вернулся только сегодня, после завтрака!

Оливия сейчас у себя, сочиняет письмо Альфреду Бордену с предложением своих услуг. Мне нужно приниматься за подделку рекомендаций. В качестве обратного адреса для корреспонденции до востребования мы договорились указать адрес ее горничной; в целях дальнейшей конспирации Оливия возьмет девичью фамилию матери.

7 августа 1898

Прошла неделя после отправки письма Бордену, но ответа до сих пор нет. В каком-то смысле это неплохо, потому что все это время мы с Оливией воркуем словно голубки, ну совсем как в пору того безумного американского турне. Она несказанно похорошела и отказалась от джина.

14 августа 1898

Пришел ответ от Бордена (если быть точным, ответ пришел от его помощника по фамилии Элборн); просмотр состоится в начале следующей недели.

Я резко воспротивился нашему первоначальному плану, ибо в последние дни обрел новое счастье с Оливией; мне вовсе не улыбается отправлять ее в клешни Бордена… пусть даже эту уловку задумали мы с нею вместе.

Оливия твердо стоит на своем. Я ее отговариваю. Всячески принижаю роль нашей затеи, делаю вид, что вражда с Борденом не так уж страшна, пытаюсь все обратить в шутку.

К сожалению, за прошедшие месяцы и даже годы я давал Оливии слишком много возможностей рассуждать в одиночку.

18 августа 1898

Оливия ходила показываться Бордену; говорит, что дело сделано.

Пока ее не было, я не находил себе места от ужаса и досады. От Бордена можно ожидать чего угодно; я уже начал воображать, что он нарочно дал свое объявление, чтобы только заманить Оливию в капкан. Мне стоило больших трудов удержаться, чтобы не побежать за нею следом. Придя в студию, я занялся упражнениями перед зеркалом, чтобы только чем-то себя занять, но очень скоро вернулся домой и стал мерить шагами гостиную.

Оливия отсутствовала гораздо дольше, чем мы с нею предполагали, и я уже начал всерьез задумываться, что мне следует предпринять, как она вернулась – в радостном волнении, целая и невредимая.

Да, место она получила. Да, Борден прочел мои фальшивки, приняв их за подлинные рекомендации. Нет, он не заподозрил, кто за этим стоит; нет, он не догадывается, что между нами есть какая-то связь.

Она описала мне кое-что из увиденного в студии реквизита, но, к моему разочарованию, все это было достаточно тривиально.

– Вспомни, он ничего не говорил про «Новую транспортацию человека»? – спросил я.

– Ни слова. Сказал только, что некоторые трюки выполняет сам, поскольку помощь там не нужна.

Потом, сославшись на усталость, она отправилась спать, а я снова сижу в одиночестве. Надо себе внушить: просмотр, в любом случае, – дело утомительное.

19 августа 1898

Видимо, Оливия сразу же приступила к работе у Бордена. Сегодня утром, когда я подошел к двери ее квартиры, горничная сказала, что хозяйка уехала очень рано и вернется ближе к вечеру.

20 августа 1898

Вчера Оливия вернулась в 5 часов; она сразу прошла к себе, но, когда я постучался, открыла мне дверь. У нее опять был усталый вид. Я жаждал услышать новости, но она только повторяла, что Борден целый день репетировал с нею трюки, которые требуют ее участия, и что репетиция проходила очень напряженно.

Потом мы вместе поужинали, но она была совершенно без сил и снова отправилась спать на свою половину. Сегодня ушла на рассвете.

21 августа 1898

Сегодня выходной; даже Борден по воскресеньям не работает. Оливия целый день дома, но ни словом не обмолвилась, что видит и чем занимается у него в студии. Это меня озадачивает. Я спросил, не считает ли она себя связанной требованиями профессиональной этики, которая запрещает разглашать методы его работы, но ответ был отрицательный. Мне удалось поймать на ее лице мимолетную тень того настроения, в котором она пребывала две недели назад, но она только рассмеялась и сказала, что, конечно же, понимает, кому должна хранить верность.

Я знаю, что могу ей доверять (хотя это дается мне все труднее), поэтому больше не возвращался к этой теме. Зато сегодня у нас был спокойный, безгрешный день: мы отправились в Хэмпстед-Хит и долго гуляли под ласковым солнцем.

27 августа 1898

Вторая неделя на исходе, а Оливия так ничего и не выяснила. Создается впечатление, что она вообще не склонна это обсуждать.

Сегодня она принесла мне контрамарки в лестер-скверский театр на весь двухнедельный ангажемент Бордена. На афишах его представление значится как «феерическое». Оливия будет ежедневно выходить с ним на сцену.

3 сентября 1898

Оливия не вернулась домой. Не знаю, что и думать. Меня тревожат дурные предчувствия.

4 сентября 1898

Отправил посыльного в студию Бордена – отнести записку, но он вернулся ни с чем: сказал, что двери и ставни заперты и внутри явно никого нет.

6 сентября 1898

Забыв о всякой конспирации, отправился на поиски Оливии. Сначала заехал в студию Бордена, которая заперта, как мне и говорили; потом отправился к его дому в Сент-Джонс-Вуд и нашел поблизости удобно расположенную кофейню, откуда можно следить за парадным входом. Просидел там до полного изнеможения, но так и не был вознагражден ничем существенным. Впрочем, я видел самого Бордена с какой-то женщиной – судя по всему, это его жена. В 14 часов к дому был подан экипаж, а вскоре появились Борден с этой дамой; они поехали в сторону Вест-Энда.

Выждав добрых десять минут, чтобы они отъехали подальше, я, с трудом сдерживая волнение, подошел к двери и позвонил. Мне открыл слуга.

Я без обиняков спросил:

– Мисс Оливия Свенсон здесь?

Ответом мне был недоуменный взгляд:

– Вы ошиблись, сэр. Здесь таких нет.

– Прошу прощения, – спохватился я, вспомнив, что мы решили представить ее под фамилией матери. – Я хотел сказать, мисс Уэнском. Она здесь?

Слуга еще раз вежливо покачал головой:

– Мисс Уэнском здесь не проживает, сэр. Может быть, имеет смысл обратиться в почтовое отделение на Хай-стрит.

– Да, в самом деле, – ответил я и поспешил удалиться, чтобы не привлекать к себе излишнего внимания.

Вернувшись на свой наблюдательный пост в кофейне, я прождал еще час и увидел, как Борден с супругой вернулись домой.

12 сентября 1898

Потеряв надежду на возвращение Оливии, отправился в театр на Лестер-Сквер, предъявил в кассе контрамарку и получил билет на представление Бордена. Я специально попросил место в одном из последних рядов партера, чтобы со сцены мое присутствие оставалось незамеченным.

После традиционного номера с китайскими кольцами Борден энергично и чисто исполнил трюк с появлением девушки из ящика. Конечно, это была моя Оливия, неотразимая, в расшитом блестками платье, которое сверкало и переливалось в свете электрических ламп. Она грациозно удалилась за кулисы и через считанные мгновения появилась вновь, уже в облегающем трикотажном костюме, наподобие гимнастического. От неприкрытой чувственности ее облика у меня перехватило дыхание, несмотря на то, что надо мною довлела отчаянная горечь потери.

Кульминацией выступления Бордена стал иллюзион с электрической транспортацией, выполненный с особым шиком, что меня окончательно удручило. Когда же Оливия вернулась на сцену, чтобы вместе с Борденом выйти на поклоны, я был просто убит. Она так и светилась красотой, счастьем и радостным волнением. В моем воспаленном воображении пронеслась мысль, что Борден слишком нежно держит ее за руку.

Решив довести дело до конца, я поспешил к актерскому подъезду. На моих глазах разошлись все артисты, привратник запер дверь и выключил свет, однако ни Борден, ни Оливия так и не появились из дверей здания.

18 сентября 1898

Сегодня горничная, за которой я до сих пор сохранял место на случай возвращения Оливии, показала мне письмо, полученное ею от бывшей хозяйки.

Я приступил к чтению с душевным трепетом, цепляясь за последнюю надежду хоть что-то прояснить, но в письме содержалось только поручение:

Люси,

Будь добра, упакуй мои вещи и как можно скорее прикажи отвезти их к служебному подъезду театра «Стрэнд».

Не забудь разборчиво надписать мое имя на всех тюках и коробках, а я позабочусь, чтобы их переправили мне.

К сему прилагаю некоторую сумму денег на покрытие расходов; сдачу оставь себе. Если на новом месте у тебя потребуют рекомендацию, мистер Энджер, безусловно, напишет все, что полагается.

Моя благодарность и т. д.

Оливия Свенсон.

Мне пришлось вслух зачесть это письмо растерянной девушке, да еще растолковать, что ей делать с пятифунтовой банкнотой, вложенной в конверт.

4 декабря 1898

В настоящее время у меня сезонный ангажемент в Ричмонде; театр «Плаза» расположен на берегу Темзы. Сегодня, отдохнув у себя в гримерной между дневным и вечерним представлениями, я как раз собирался пойти перекусить вместе с Адамом и Гертрудой, когда в дверь постучали.

Это была Оливия. Я впустил ее, не соображая, что делаю. Она выглядела прелестно, но казалась усталой; сказала, что весь день меня разыскивала.

– Робби, мне удалось добыть сведения, которые тебя интересуют, – сообщила она и показала мне запечатанный конверт. – Они здесь, хотя ты должен понимать, что я к тебе не вернусь. Пообещай мне сию же минуту прекратить вражду с Альфредом. Если дашь слово, получишь этот конверт.

Я напомнил, что с моей стороны вражда давно прекращена.

– В таком случае, зачем тебе его секрет?

– Как будто ты не знаешь, – ответил я.

– Только для того, чтобы продолжать войну!

Она была недалека от истины, однако я сказал:

– Это простая любознательность.

Тут Оливия заторопилась, сказав, что Борден, прождав ее целый день, и так заподозрит неладное. Я не стал ей напоминать, сколько пришлось ждать мне самому.

Я спросил, к чему было писать письмо, если все можно передать на словах. Она ответила, что все это чересчур сложно, чересчур запутанно, и что информация переписана из личного архива Бордена. В конце концов она отдала мне конверт.

Принимая письмо из ее рук, я спросил:

– Здесь и вправду содержится разгадка тайны?

– Да, думаю, так.

Она уже взялась за ручку двери.

– Можно задать тебе последний вопрос, Оливия?

– Ну, что еще?

– Борден – это один человек? Или их двое?

Она улыбнулась, и внутренне я вскипел: так улыбается женщина, думая о своем любовнике.

– Это один человек, можешь мне поверить.

Я вышел с нею в коридор, но там в пределах слышимости сновали техники и рабочие сцены.

– Ты счастлива? – спросил я ее.

– Да, счастлива. Прости, если ранила тебя, Робби.

С этими словами она ушла, не улыбнувшись, не обняв меня на прощание, даже не протянув руки. За минувшие недели мое сердце превратилось в камень, и все же такое расставание отозвалось в нем болью.

Вернувшись в гримерную, я затворил дверь, оперся на нее спиной и нетерпеливо распечатал конверт. В нем оказался жалкий листок бумаги, на котором рукой Оливии было написано одно-единственное слово.

Тесла.

3 июля 1900 года

Где-то в Иллинойсе

В 9.00, точно по расписанию, наш поезд отбыл от вокзала «Юнион-стрит» в Чикаго и какое-то время неторопливо тянулся мимо заваленных шлаком пустырей и унылых заводских построек, окружающих этот город, кипучий и полный жизни. Затем мы набрали скорость и теперь едем на запад, вдоль бескрайних возделанных полей.

Помимо великолепного спального дивана, для меня зарезервировано еще и сидячее место в салоне первого класса. Американские поезда отличаются роскошным убранством, в них предусмотрено все, что нужно для удобства пассажиров. Еда, которую готовят в одном из вагонов, оборудованном как настоящий камбуз, оказалась обильной, сытной и отлично сервированной. Пять недель я езжу поездом по американской «железке», но не припомню лучшего питания и обслуживания. Страшно подумать, как я буду взвешиваться! За окнами вагона проплывают необъятные просторы Америки, и я чувствую, что вполне освоился в грандиозном американском мире комфорта, изобилия и благожелательности.

Все мои попутчики – американцы. С виду это довольно пестрая компания. Ко мне относятся с дружеской симпатией и – в равной мере – с любопытством. Насколько я понимаю, треть из них – коммивояжеры высшего ранга; несколько человек заняты в той или иной сфере бизнеса. Кроме того, здесь присутствуют двое профессиональных картежников, пресвитерианский священник, четверо студентов, возвращающихся в Денвер из чикагского колледжа, несколько преуспевающих фермеров и землевладельцев, а также парочка других личностей, род занятий которых пока определить не удалось. С первой встречи все мы стали называть друг друга по имени, как это принято в Америке. Я давно усвоил, что имя Руперт почему-то забавляет моих здешних собеседников и вызывает шквал бесцеремонных вопросов; поэтому, находясь в Соединенных Штатах, я всегда представляюсь как Боб или Робби.

4 июля 1900 года

Вчера вечером поезд остановился в Гейлсберге, штат Иллинойс. Поскольку сегодня американцы празднуют День независимости, железнодорожная компания предоставила всем пассажирам первого класса выбор: либо остаться в поезде, у себя в купе, либо провести ночь в крупнейшем отеле города. Учитывая, что за последние недели мне в основном приходилось спать в поездах, я предпочел отель. Перед сном успел побродить по городу. Местечко приятное, есть даже здание театра. Как оказалось, всю эту неделю дают какую-то пьесу, но мне сказали, что часто бывают и эстрадные представления, пользующиеся немалой популярностью. Приезжают сюда и маги-иллюзионисты. Я оставил у администратора свою визитную карточку в надежде когда-нибудь получить ангажемент.

Следует упомянуть, что театр, отель и улицы в Гейлсберге освещаются электричеством. В отеле я узнал, что все сколько-нибудь значительные американские города внедряют у себя этот вид благоустройства. Оставшись один у себя в номере, я воспользовался возможностью самостоятельно попрактиковаться во включении и выключении электрической лампы, подвешенной в середине потолка. Полагаю, это новшество быстро войдет в обиход и станет вполне привычным, ведь уже теперь можно видеть, какой яркий, ровный и веселый свет создается электричеством. Я встречал в продаже множество других устройств, где оно применяется: вентиляторы, утюги, обогреватели для помещений и даже щетки для волос, приводимые в действие электрическим двигателем! Как только вернусь в Лондон, сразу же постараюсь разузнать, нельзя ли провести электрический ток ко мне в дом.

5 июля 1900 года

Пересекая Айову

Подолгу гляжу в окно вагона в надежде, что однообразие ландшафта будет хоть чем-нибудь нарушено, но во всех направлениях простираются только равнинные сельскохозяйственные угодья. Ярко-голубое небо слепит глаза, на него невозможно смотреть дольше нескольких секунд. Видно, что где-то на юге от нас сгрудились облака, но кажется, они никогда не меняют ни своего положения, ни очертаний – и так везде.

Один из пассажиров, его зовут мистер Боб Тенхаус, оказался вице-президентом компании, производящей некоторые электрические устройства из числа тех, что привлекли мое внимание. Он подтвердил, что на подступах к двадцатому столетию в мире не существует никаких пределов, никаких преград для тех изменений, которые электричество способно внести в нашу жизнь. Он предсказывает, что люди будут бороздить моря на электрических кораблях, спать на электрических кроватях, летать в электрических аппаратах тяжелее воздуха, есть пищу, приготовленную с помощью электричества… и даже бриться электрическими бритвенными лезвиями! Боб – фантазер и к тому же коммерсант, но он воодушевляет меня великой надеждой. Я верю, что в этом необыкновенном государстве, на заре нового столетия, действительно все возможно или может стать возможным. Моя нынешняя поездка в неведомую глубь этой страны откроет мне тайны, которые захватили мое воображение.

7 июля 1900 года

Денвер, штат Колорадо

Невзирая на роскошные условия путешествия по железной дороге, несомненно одно: настоящая благодать состоит в том, чтобы вообще никуда не ехать. Хочу отдохнуть денек-другой в этом городе, прежде чем продолжить путь. У меня наступил самый долгий перерыв в занятиях магией, который я когда-либо себе позволял: ни выступлений, ни упражнений, ни совещаний с моим конструктором, никаких просмотров и репетиций.

8 июля 1900 года

Денвер, штат Колорадо

К востоку от Денвера раскинулась огромная равнина, часть которой я пересек на пути из Чикаго. Я достаточно нагляделся на Небраску и сыт ею по горло; меня до сих пор угнетают воспоминания об унылых пейзажах тех мест. Вчера целый день дул горячий песчаный ветер с юго-востока. Служащие отеля сетуют, что этот ветер доносится сюда из соседних засушливых штатов, таких как Оклахома; так или иначе, эта напасть, независимо от ее источника, отравила мне знакомство с городом. Впрочем, перед тем как вернуться в отель, я отметил для себя величественное зрелище на западных окраинах Денвера: зазубренную громаду Скалистых гор. Позднее, когда мгла рассеялась и в воздухе стало немного прохладнее, я вышел на балкон своего гостиничного номера и наблюдал, как солнце уходит за эти сказочные вершины. По-моему, сумерки тянутся здесь на полчаса дольше, чем в других местах, из-за гигантской тени, отбрасываемой Скалистыми горами.

10 июля 1900 года

Колорадо-Спрингс, штат Колорадо

Этот город расположен милях в семидесяти к югу от Денвера, но запряженный лошадьми омнибус тащился туда целый день. В пути делались частые остановки, чтобы принять одних пассажиров и высадить других, сменить лошадей, сменить кучеров. Ехать было неудобно и утомительно; я чувствовал себя не в своей тарелке. Судя по тому, как на меня глазели попутчики – это все была публика с окрестных ферм, – выглядел я белой вороной. Однако я прибыл целым и невредимым и сразу ощутил очарование здешних мест. Конечно, Колорадо-Спрингс несравненно меньше Денвера, однако его ухоженность в полной мере свидетельствует о заботливом и любовном отношении американцев к маленьким городкам. Я нашел скромный, но уютный отель, отвечающий моим требованиям; мне сразу понравился предложенный номер, и я снял его на неделю, оговорив возможность продлить срок проживания.

Из окна моего номера видны две примечательные особенности Колорадо-Спрингс – две из трех, которые привели меня сюда. После захода солнца городок словно танцует в огнях электрического света. На улицах горят высоко подвешенные фонари; в каждом доме ярко лучатся окна, а в «даунтауне» – деловой части города, на которую, собственно, и выходят мои окна, – многие магазины, конторы и рестораны выделяются великолепными рекламными вывесками, которые вспыхивают и сверкают в теплой ночи.

Кроме того, за городской чертой на фоне ночного неба виднеется черная громада знаменитой горы Пайкс-Пик, высотой около 15 тысяч футов.

Завтра я совершу восхождение на первые подступы к вершине Пайкс-Пика и постараюсь отыскать третью достопримечательность, которая привела меня в этот городок.

12 июля 1900 года

Вчера вечером я слишком утомился, чтобы делать записи, а нынче, в силу сложившихся обстоятельств, буду коротать время в одиночестве, не покидая пределов города. Пользуясь этим удобным случаем, могу без всякой спешки описать события минувшего дня.

Проснувшись рано утром, я позавтракал в отеле и быстро дошел до центральной площади, где меня должна была ожидать коляска. Я отдал это распоряжение письмом перед отъездом из Лондона и, хотя получил подтверждение, был далеко не уверен, что меня встретят. К моему величайшему изумлению, меня ждали в назначенное время и в назначенном месте.

Как водится в Америке, мы быстро стали закадычными друзьями. Его зовут Ральф Д. Гилпин; он коренной житель Колорадо. Я зову его Рэнди, а он меня – Робби. Это низкорослый толстячок с пышными седыми бакенбардами, обрамляющими жизнерадостное лицо. У него голубые глаза и загорелая кожа цвета красной охры, а седая (как и бакенбарды) шевелюра отливает сталью. Он носит кожаную шляпу и невообразимо засаленные штаны. На левой руке у него не хватает одного пальца. Под облучком коляски он возит ружье, причем, как сам утверждает, заряженное. При всей своей услужливости и бьющей через край доброжелательности, Рэнди относится ко мне с некоторым подозрением, которое я сумел распознать только потому, что не одну неделю провел в Штатах. Большую часть времени, которое занял подъем на Пайкс-Пик, я потратил на то, чтобы уяснить возможную причину такого недоверия.

По-видимому, оно возникло в результате стечения обстоятельств. Из моего письма Рэнди вынес впечатление, что я, подобно многим приезжим, собираюсь искать в этих краях золото (отсюда я заключил, что в горах немало богатых золотых жил). Однако потом он несколько разоткровенничался и сообщил, что приметил меня, когда я только переходил через площадь, но поначалу, глядя на мою одежду и манеру держаться, принял меня за священника. Золото – это понятно; церковнослужитель тоже вписывался в его картину мира, но сочетание того и другого не умещалось у него в голове. А когда этот странный британец потребовал, чтобы его отвезли в высокогорную лабораторию, пользующуюся дурной славой, дело приняло и вовсе непонятный оборот.

Так и получилось, что Рэнди стал относиться ко мне с опаской, и у меня не было возможности его успокоить: ведь моя истинная профессия, как и цель поездки, тоже лежит за пределами его понимания!

Дорога к лаборатории Никола Теслы представляет собой череду крутых и пологих подъемов на восточном склоне гигантской горы; сразу за чертой города начинается густой лес, который расступается примерно через милю, открывая взору скалистый пейзаж с редко разбросанными высоченными елями. К востоку тянулись необъятные просторы, но местность с этой стороны оказалась настолько плоской и однообразно возделанной, что не давала, в сущности, никаких поводов для восхищения.

Часа через полтора мы достигли безлесного плато на северо-восточном склоне. Я заметил немало свежих пней, свидетельствующих о том, что все здешние деревья недавно пошли под топор.

В центре этого неприметного плато – совсем не такого обширного, как я ожидал, – находилась лаборатория Теслы.

– Ты сюда по делам, Робби? – спросил Рэнди. – Ну, смотри, держи ухо востро. Люди поговаривают, тут нечисто.

– Опасности меня не страшат, – твердо заявил я.

Мы быстро сторговались насчет обратной дороги. Я понятия не имел, как поступает сам Тесла, когда ему нужно съездить в город, и хотел быть уверенным, что смогу беспрепятственно вернуться к себе в отель. Заверив меня, что у него тоже есть поблизости дело, Рэнди обещал подъехать к лаборатории во второй половине дня и дождаться моего появления.

Коляску он остановил поодаль от здания: мне пришлось идти пешком добрых четыреста-пятьсот ярдов.

Лаборатория представляла собой сооружение из голых некрашеных досок, которое несло на себе многочисленные приметы скоропалительных решений. Создавалось впечатление, будто разнообразные мелкие пристройки с двускатными крышами добавлялись от случая к случаю, уже после возведения главного корпуса: крыши имели разный наклон и сходились на стыках под самыми причудливыми углами. Крыша главного корпуса поддерживала (или пропускала снизу) массивную деревянную вышку для подъема тяжестей, а над одной из боковых крыш виднелся другой подъемник, размером поменьше.

В середине здания вертикально вверх поднимался металлический шест, диаметр которого плавно уменьшался с высотой; можно было бы сказать, что шест сходится в точку, если бы на его конце не располагалась большая металлическая сфера. Слегка раскачиваемая легким горным ветерком, она сияла в ярком свете утреннего солнца.

По обе стороны дороги прямо на земле размещалось несколько технических устройств неизвестного мне назначения. В каменистую почву было вбито множество металлических стержней, некоторые из них соединялись между собой изолированными проводами. Возле главного корпуса находилось деревянное строение со стеклянной стенкой, через которую я разглядел измерительные или регистрирующие приборы.

Вдруг я услышал оглушительный треск, и внутри здания ослепительно полыхнула череда устрашающих вспышек: белых, бело-голубых и розовато-белых, повторяющихся беспорядочно, но быстро. Столь могучими были эти взрывы света, что они не только пробивались сквозь пару окон, находившихся в поле моего зрения, но и высвечивали мельчайшие трещинки и отверстия в материале стен.

Должен признаться, в тот момент моя решимость сильно поколебалась, и я даже оглянулся, чтобы посмотреть, остается ли еще Рэнди со своим экипажем в пределах досягаемости. (Как ветром сдуло!) А сделав еще пару шагов, я совсем пал духом, потому что обнаружил перед собой рукописный плакат, укрепленный на стене у главного входа:

ОПАСНО ДЛЯ ЖИЗНИ!

Вход строго воспрещен!

Пока я раздумывал над этой надписью, электрические разряды угасли так же внезапно, как и вспыхнули, и это показалось мне добрым предзнаменованием. Я забарабанил кулаком по двери.

Через несколько секунд дверь открыл Никола Тесла собственной персоной. Всем своим нетерпеливым видом он показывал, что его, занятого человека, бесцеремонно оторвали от важного дела. Это было неудачное начало, но от своих намерений я не отступился.

– Мистер Тесла? – обратился я к нему. – Меня зовут Руперт Энджер. Не припомните ли вы… нашу переписку? Я писал вам из Англии.

– В Англии у меня знакомых нет! – Он уставился куда-то мне за спину, словно прикидывая в уме, сколько еще англичан я привел с собой. – Повторите-ка ваше имя, любезнейший.

– Руперт Энджер. Я присутствовал на вашем выступлении в Лондоне и чрезвычайно заинтересовался…

– Вы – иллюзионист? Тот самый, кем увлекается мистер Элли?

– Совершенно верно, я иллюзионист, – подтвердил я, хотя в тот момент значение второго вопроса от меня ускользнуло.

– Можете войти!

Первых впечатлений при встрече с ним было не перечесть, и конечно же, они только усилились, когда я провел с ним еще несколько часов. А пока я обратил внимание прежде всего на его лицо – худое, умное и не лишенное приятности, с высокими славянскими скулами. Мне запомнились его тонкие усики и жидкие волосы, расчесанные на прямой пробор. Видимо, он не особенно следит за своей внешностью: так выглядит человек, который всего себя отдает работе и ложится спать только под угрозой полнейшего изнеможения.

Тесла наделен незаурядной памятью. Как только я ему представился, он вспомнил не только содержание коротких посланий, которыми мы обменялись сравнительно недавно, но и текст моего письма восьмилетней давности, в котором я запрашивал копию его лекции.

В лаборатории он познакомил меня со своим ассистентом, мистером Элли. Оказывается, в жизни Теслы этот своеобразный человек выступает во множестве ипостасей – от соавтора и единомышленника до слуги и компаньона. Мистер Элли заявил, что восхищается моим творчеством! В 1893 году он побывал на моем выступлении в Канзас-Сити и теперь лаконично, но с полным знанием дела высказал кое-какие суждения о магии. Похоже, кроме них двоих, в лаборатории никого нет. Дружат они только с аппаратурой, коей здесь видимо-невидимо. Я нарочно пишу о ней почти как об одушевленной сущности, потому что Тесла, запросто рассуждая о приборах, словно угадывает их мысли и желания. Вчера я сам слышал, как он говорил, обращаясь к Элли:

– Он чует, что скоро будет гроза.

А потом еще:

– Сдается мне, он хочет, чтобы мы попробовали еще разок.

Мое присутствие, похоже, нисколько не тяготило Теслу; первоначальная враждебность, с которой он встретил меня у входа, развеялась без следа и ни разу не проявилась в нашем дальнейшем общении. Он объявил, что у них с Элли запланирован обеденный перерыв, и мы втроем сели за простой, но сытный ленч, для которого Элли принес все необходимое из какой-то боковой комнаты. Тесла сидел в некотором отдалении от нас, и я отметил его привередливость: он внимательно изучал каждый кусочек, прежде чем отправить его в рот, и отвергал практически каждый второй. Едва проглотив пережеванную пищу, он сразу вытирал руки и прикладывал к губам маленькую салфетку. Прежде чем снова присоединиться к нам с Элли, он вынес остатки своей трапезы в мусорное ведро на улице, потом тщательно вымыл и досуха вытер свою посуду и запер ее в шкафчике.

Затем Тесла подробнейшим образом расспросил меня о применении электричества в Британии: насколько широко оно распространено, каковы долгосрочные планы британского правительства в области выработки и передачи энергии, ожидаемые способы передачи и возможности использования. К счастью, перед отъездом из Англии я выполнил «домашнюю работу» по теме сегодняшнего обсуждения, поскольку готовился к этой встрече с Теслой, и мог поддерживать разговор как достаточно осведомленный собеседник, что он, надо думать, оценил. Ему было особенно приятно узнать, что многие британские предприниматели, в отличие от своих американских собратьев, оказывают предпочтение его многофазной системе.

– В ряде городов до сих пор держатся за систему Эдисона, – проворчал он и пустился в технический разбор изъянов, присущих методам его соперника.

Я чувствовал, что прежде он уже много раз повторял эти рассуждения перед специалистами, которые гораздо лучше меня способны понять его резоны. Суть его недовольства сводилась к тому, что люди, которые не понимают преимуществ его системы переменного тока, теряют массу времени и возможностей. В этом вопросе, а также в нескольких других, имеющих отношение к его работе, он производил впечатление человека малоприятного и скучного, но в другие моменты казался мне обаятельным и остроумным.

В конце концов его вопросы коснулись и моей персоны: они относились к моей карьере, моему интересу к электричеству и моим видам на использование оного.

Перед отъездом из Англии я для себя решил: если Тесла начнет выпытывать секреты моих фокусов, то для него, вероятно, я сделаю исключение и открою все, к чему он проявит интерес. И это будет правильно. Когда я наблюдал за ним во время его лекции в Лондоне, он вел себя так, словно был моим собратом по профессии, который так же ликует, изумляя и мистифицируя зрителей, но, в отличие от иллюзиониста, более чем охотно – и даже радостно – делится с публикой своими тайнами.

Однако он оказался совсем не любопытным. Почувствовав, что углубляться в эту область бесполезно, я предоставил ему самому направлять беседу, и в течение часа, а то и двух он оживленно рассказывал разные истории о конфликтах с Эдисоном, о косности научного сообщества и о своей борьбе с бюрократией; но охотнее всего Тесла говорил о собственных достижениях. Его нынешняя лаборатория существовала в основном на средства, полученные за разработки последних лет. Он установил первый в мире гидрогенератор электричества для целого города; электростанция находилась у Ниагарского водопада, а городом, которому выпала эта удача, стал Буффало. Можно сказать, Тесла сколотил свое состояние именно на Ниагаре, но, подобно многим людям, на которых внезапно свалилось богатство, он теперь задумывался, надолго ли хватит этих средств.

Как можно деликатнее я все время возвращал нашу беседу в русло финансовых дел, ибо это была одна из немногих областей, где наши интересы действительно совпадали. Конечно, он не стал посвящать меня, человека постороннего, в подробности своего материального положения, но было очевидно, что денежные вопросы более всех других занимают его мысли. Несколько раз он упомянул Дж. П. Моргана, своего нынешнего спонсора.

Мы не касались непосредственной цели моего визита, но для этого будет еще предостаточно времени. Вчера мы просто знакомились и непринужденно беседовали.

До сих пор я почти ничего не сказал о главной особенности его лаборатории. На протяжении всего обеда и последующего долгого разговора над нами возвышалась Экспериментальная Катушка. В сущности, вся его лаборатория и ограничивается этой Катушкой, поскольку там ничего другого нет, если не считать записывающих и калибровочных приборов.

Катушка огромна. Тесла сказал, что ее диаметр превышает пятьдесят футов, и этому вполне можно поверить. Из-за того что внутренние помещения лаборатории освещены не слишком ярко, Катушка производит мрачное и таинственное впечатление, – во всяком случае, в то время, когда выключена. Сооруженная вокруг центрального сердечника (каковым служит нижняя часть высокого металлического шеста, проходящего сквозь крышу и увиденного мною с подъездной дороги), Катушка намотана на многочисленные деревянные и металлические рейки, и сложность этой намотки возрастает по мере приближения к сердечнику. Будучи профаном, я не мог усмотреть никакого смысла в этой незнакомой конструкции, весьма напоминавшей какую-то странную клетку. Все остальное, что находилось поблизости от нее, выглядело случайным и ненужным. Например, в лаборатории стояли простые деревянные стулья, и некоторые из них были придвинуты чуть ли не вплотную к Катушке. Вокруг валялось множество посторонних предметов: бумаги, инструменты, засохшие объедки и даже грязный носовой платок. Пока Тесла водил меня вокруг Катушки, я выражал вежливое восхищение, но ровным счетом ничего не мог понять. Мне было ясно одно: она способна использовать или преобразовывать исполинские количества электричества. Необходимая энергия направляется сюда, в гору, из Колорадо-Спрингс; с горожанами Тесла расплатился тем, что за свой счет установил городские генераторы!

– Электричества у меня – хоть отбавляй! – похвалился он в какой-то момент. – И вы, вероятно, не раз в этом убедитесь.

Я спросил, что он имеет в виду.

– Вы заметите, что время от времени городские фонари на мгновение тускнеют, а иногда выключаются вовсе. Это означает, что мы работаем! Позвольте, я вам кое-что покажу.

Из ветхого строения, в котором мы находились, он вывел меня на неровный участок земли под открытым небом и вскоре остановился там, где склон горы обрывался отвесной стеной. Далеко внизу, в душном мареве, как на ладони был виден весь город Колорадо-Спрингс.

– Если вы подниметесь сюда поздно вечером, я вам это продемонстрирую, – пообещал он. – Одним движением я могу погрузить весь город в темноту.

Когда мы двинулись обратно, он повторил:

– Вы непременно должны побывать у меня в ночные часы. Ночь в горах – самое лучшее время. Вы, конечно, уже обратили внимание, что здешние места необъятны, но интересными их не назовешь. С одной стороны – ничего, кроме скалистых пиков, с другой – равнина, плоская как лепешка. Вглядываться вниз или вдаль не имеет смысла. Настоящий интерес… над нами! – Жестом он указал на небо. – Никогда прежде я не видел такого прозрачного воздуха, такого лунного света. А какие здесь грозы! Я и место это выбрал из-за частых гроз. Вот и сейчас, к слову сказать, надвигается гроза.

Я огляделся по сторонам, ожидая увидеть хорошо знакомое зрелище кучевых облаков, зависших вдали, или же набухшую дождем черную тучу, которая застилает небо перед грозой; однако над нами сияла безоблачная голубизна. Воздух также оставался живительно-прозрачным, без малейшего намека на зловещую духоту, которая всегда предшествует ливню.

– Гроза доберется сюда вечером, после семи часов. Чтобы установить более точное время, нужно посмотреть на мой когерер.

Мы вернулись в лабораторию. По пути я увидел, что Рэнди Гилпин уже прибыл, но остановил коляску довольно далеко. Он помахал мне, и я ответил тем же.

Тесла подвел меня к одному из устройств, которые привлекли мое внимание по дороге в лабораторию:

– Согласно показаниям этого прибора, сейчас гроза бушует в районе Сентрал-Сити; это милях в восьмидесяти к северу… Взгляните сюда!

Он указал на ту часть аппарата, которая находилась под увеличительными линзами, и несколько раз постукал пальцем по корпусу. Не сразу, но я все-таки понял, что именно он хотел мне показать: это была крошечная искорка, которая проскакивала между двумя металлическими стержнями.

– Если возникает искра, это значит, что прибор регистрирует вспышку молнии, – объяснил Тесла. – Бывает, я у себя в лаборатории отмечаю разряд, а раскаты грома доносятся сюда только через час с лишним.

Я был близок к тому, чтобы выразить недоверие, но вовремя вспомнил, что этот человек занимается чрезвычайно серьезной работой. Он перешел к другому прибору, рядом с когерером, и записал два-три показания. Я последовал за ним.

– Кстати, – произнес он, – мистер Энджер, будьте добры, сегодня вечером, когда увидите первую вспышку молнии, взгляните на часы и отметьте время. По моим расчетам, это должно произойти в промежутке от семи пятнадцати до семи двадцати.

– Неужели вы добились такой точности?

– Примерно в пределах пяти минут.

– Да ведь на одном этом можно сколотить состояние! – воскликнул я.

Подобная перспектива его не заинтересовала.

– Это не главное, – заявил он. – Ведь я экспериментатор. Для меня важней всего узнать, когда разразится гроза, чтобы потом найти ей достойное применение. – Он взглянул туда, где дожидался Гилпин. – Я вижу, вам подали экипаж. Вы ко мне еще приедете?

– Я прибыл в Колорадо-Спрингс с одной-единственной целью, – признался я. – Хочу обратиться к вам с деловым предложением.

– Мой опыт подсказывает, что деловое предложение – это лучший вид предложения, – без тени иронии отозвался Тесла. – Жду вас послезавтра.

Он пояснил, что завтра целый день будет занят: ему нужно съездить на вокзал, чтобы забрать новое оборудование.

На этом мы расстались, и Гилпин отвез меня в город.

Я обязан записать, что ровно в 19 часов 19 минут в городе была видна молния, за которой очень скоро последовал раскат грома. Затем началась сильнейшая гроза, какой я еще не видел. Рискнув выйти на балкон своего гостиничного номера, я кинул взгляд на вершины Пайкс-Пика в надежде высмотреть лабораторию Теслы, но горы тонули во тьме.

13 июля 1900 года

Сегодня Тесла продемонстрировал мне свою Катушку в действии.

Для начала он спросил, крепкие ли у меня нервы, и я ответил утвердительно. Тогда Тесла дал мне в руки железный брусок, прикованный к полу длинной цепью. Он принес большой стеклянный куполообразный сосуд, заполненный не то дымом, не то газом, и поставил его передо мной на стол. Не выпуская железного бруска из левой руки, по указанию Теслы я положил правую ладонь на стеклянную емкость. Вдруг сосуд озарился яркой вспышкой, и я почувствовал, что каждый волосок у меня на руке встал дыбом. В тревоге я подался назад, и свет тотчас же померк. Заметив добродушную улыбку Теслы, я снова положил руку на стекло и не дрогнул, когда жуткая вспышка повторилась.

За этим последовала целая серия подобных экспериментов; некоторые из них я уже видел, когда Тесла демонстрировал их лондонской публике. Исполненный решимости не выказывать беспокойства, я стоически перенес демонстрацию электрической мощи каждого из приборов. Наконец Тесла спросил, нет ли у меня желания посидеть в электрическом поле Экспериментальной Катушки, когда он будет поднимать ее напряжение до двадцати миллионов вольт!

– А это безопасно? – осведомился я, слегка выдвинув вперед подбородок, будто никакие опасности меня не страшили.

– Даю слово, сэр. Ведь ради таких экспериментов вы ко мне приехали, не так ли?

– Именно так, – подтвердил я.

Тесла жестом приказал мне сесть на один из деревянных стульев, и я повиновался. Тут же подошел и мистер Элли, который придвинул другой стул и уселся рядом со мной. Он протянул мне газету.

– Проверим, сможете ли вы читать при дьявольском свете! – предложил он, и они оба хмыкнули.

Я тоже улыбнулся, и Тесла дернул какую-то железную рукоятку. Полыхнул внезапный электрический разряд, сопровождаемый оглушительным треском. Энергия вырвалась из витков провода у меня над головой, раскрываясь наподобие лепестков исполинской смертоносной хризантемы. В оцепенении я наблюдал, как пульсирующие, искристые, плюющиеся огнем молнии сначала изогнулись вверх и зазмеились вокруг головной части катушки, а потом устремились вниз, ко мне и к Элли, словно нацеливаясь на добычу. Элли сидел неподвижно, поэтому и я приказал себе не шевелиться. И вдруг одна из молний коснулась меня и заметалась вверх-вниз вдоль моего туловища, словно повторяя его очертания. У меня по коже снова побежали мурашки, а глаза на мгновение ослепли от яркого света, но при этом я не ощутил ни боли, ни жжения, ни электрического удара.

Элли указал на газету, которую я все еще судорожно сжимал в руке, и тогда я осознал, что этот электрический свет – куда ярче, нежели требуется для чтения. Стоило мне поднять газетный лист, как по нему побежали две искры, будто кто-то пытался его поджечь. Каким-то чудом лист не загорелся.

Потом Тесла пригласил меня совершить еще одну короткую прогулку и, как только мы вышли за дверь, сказал:

– Позвольте вас поздравить, сэр. Вы не робкого десятка.

– Я просто держал себя в руках, – скромно возразил я.

Тесла поведал мне, что многим посетителям лаборатории было предложено принять участие в таком же эксперименте, но мало кто соглашался подставить себя под электрический разряд, убоявшись его пресловутой разрушительной силы.

– Возможно, им не довелось присутствовать на ваших лекциях? – предположил я. – Я же понимаю, что вы бы не стали рисковать ни собственной жизнью, ни жизнью человека, который приехал к вам из Великобритании с деловым предложением.

– Разумеется, не стал бы, – согласился Тесла. – Кстати, сейчас самое время потолковать о деле. Не соблаговолите ли рассказать, что вы задумали?

– Даже не знаю, как сказать… – начал я и запнулся, пытаясь выразить самую суть.

– Вы желаете вложить средства в мои исследования?

– Нет, сэр, я хочу не этого, – только и мог я вымолвить. – Инвесторов у вас и без меня хватает.

– Да, это верно. Впрочем, некоторые считают, что со мной трудно иметь дело и что мои планы не сулят быстрых прибылей. Кое с кем у меня в прошлом даже случались конфликты.

– И рискну предположить, не только в прошлом? Позавчера, когда мы с вами беседовали, ваши мысли явно обращались к мистеру Моргану.

– Взаимоотношения с мистером Дж. П. Морганом действительно остаются весьма серьезной проблемой.

– Тогда позвольте сказать вам без утайки, мистер Тесла, что я состоятельный человек. И надеюсь, смогу быть вам полезен.

– Но, стало быть, не посредством инвестиций.

– Посредством покупки, – уточнил я. – Мне нужно, чтобы вы изготовили для меня электрическую аппаратуру, и, если мы сумеем сговориться, за ценой я не постою.

Мы прогуливались по краю расчищенного плато, и тут Тесла резко остановился. Он замер в драматической позе, задумчиво разглядывая деревья, которые покрывали склон горы впереди нас.

– Какая именно аппаратура вас интересует? – спросил он. – Вы же видели, что я веду работу теоретическую и экспериментальную. Здесь нет ничего на продажу, а все, что я сейчас использую, для меня бесценно.

– Перед отъездом из Лондона я прочел в «Тайме» о ваших разработках. В статье было сказано, что вы открыли – на теоретическом уровне – возможность передачи электричества по воздуху и в ближайшее время планируете провести демонстрацию этого принципа. – Пока я говорил, Тесла сверлил меня яростным взглядом, но мой интерес был заявлен уже столь недвусмысленно, что мне оставалось лишь продолжать. – Видимо, многие из ваших ученых коллег провозгласили, что такой опыт невозможен, но вы убеждены в своей правоте. Это так?

Я взглянул ему прямо в глаза и увидел разительную перемену. Теперь он преисполнился оживления и уверенности.

– Да, это чистая правда! – воскликнул он и сразу же пустился в бурное и, на мой взгляд, совершенно невразумительное объяснение задуманного.

Остановить его было никакой возможности! Сорвавшись с места, он устремился в ту сторону, куда мы прежде держали путь, но теперь его речь была торопливой и вдохновенной; он ступал широкими шагами, и мне приходилось поспешать, чтобы держаться с ним наравне. Мы огибали лабораторию по широкой дуге, и отовсюду был виден железный шпиль, увенчанный сферой. Тесла то и дело указывал жестом в том направлении.

Суть сказанного им заключалась, насколько можно судить, в следующем. Он давно уже установил, что самый действенный способ передачи многофазного электрического тока состоит в его преобразовании до высоких напряжений и транспортировке по сверхпрочным кабелям. Теперь же он был готов показать, что, если поднять напряжение еще выше, частота тока многократно возрастет, и можно будет обойтись вообще без кабеля. Ток будет излучаться в пространство, пронизывать эфир, а там улавливаться специальными приемниками или детекторами и пускаться в дело.

– Только представьте себе, мистер Энджер, какие тут открываются возможности! – с горячностью доказывал Тесла. – Любые жизненные блага, известные человеку или только воображаемые, будут обеспечиваться с помощью электричества, которое черпается прямо из воздуха!

Невольно припомнив моего железнодорожного попутчика Боба Тенхауса и усмотрев некоторое забавное сходство между ним и Теслой, я был вынужден прослушать настоящий панегирик во славу возможных применений электричества: свет, тепло, горячие ванны, пища, дома, развлечения, автомобили… для всего этого предполагалось какими-то таинственными и невероятными способами использовать электроэнергию.

– У вас уже есть какие-нибудь реальные успехи? – спросил я.

– Конечно, есть! На экспериментальном уровне, как вы понимаете, но и другие при желании сумеют воспроизвести мои опыты в контролируемых условиях. Это не плод фантазии! Через несколько лет я смогу генерировать электроэнергию для всего мира, так же как сегодня – для города Буффало!

Мы сделали два круга, пока изливался этот словесный поток. Решив, что научный экстаз изобретателя должен пройти естественным путем, я просто подстраивался к его стремительной походке. У меня не было сомнений: Тесла, при его необычайном уме, рано или поздно вернется к моему предложению.

Так и случилось.

– Правильно ли я вас понял, мистер Энджер? – осведомился он. – Вы хотите приобрести такое оборудование?

– Нет, сэр, – ответил я. – Меня интересует другая аппаратура.

– Но я полностью занят той работой, о которой вам рассказал!

– Понимаю, мистер Тесла. Но я ищу нечто новое. Скажите мне вот что: если можно передавать на расстояние энергию, то нельзя ли подобным образом транспортировать и материю?

Твердость его ответа меня удивила:

– Энергия и материя – это всего лишь два проявления одной и той же сущности. Вы, конечно, это понимаете?

– Да, сэр, – отчеканил я.

– Тогда вы уже знаете ответ. Хотя, должен сказать, не вполне понимаю, зачем нужно таким способом транспортировать материю.

– Но вы можете изготовить для меня устройство, которое выполнит эту задачу?

– Какова масса, подлежащая переносу? Вес? Размер объекта?

– Не более двухсот фунтов, – сообщил я. – Что касается размера… ну, скажем, ярда два в высоту, не больше.

Взмахом руки он меня остановил:

– Сколько вы можете предложить?

– А сколько вы запросите?

– Мне позарез нужно восемь тысяч долларов, мистер Энджер.

Я не мог удержаться от смеха. Это было больше, чем я предполагал, но не выходило за пределы моих возможностей. Тесла встревожился и слегка отступил назад: видимо, он вообразил, что у меня помутился разум… но уже через несколько секунд мы обнимались на продуваемом всеми ветрами плато, хлопая друг друга по плечам. Как удачно встретились две заветные цели, как удачно нашлись средства!

Стоило нам разомкнуть объятия и в знак достигнутого согласия пожать друг другу руки – где-то в горах послышался удар грома. Множа бесчисленные отголоски эха, он с рокотом прокатился мимо и замер в скалистых теснинах.

14 июля 1900 года

Тесла навязывает мне более жесткие условия сделки, чем я рассчитывал. Он запросил не восемь, а десять тысяч долларов, что при любом раскладе можно считать непомерной суммой. Кажется, он, как простой смертный, сразу стал жалеть, что продешевил, а наутро окончательно утвердился в мысли, что восьми тысяч хватит только на покрытие дефицита, образовавшегося в его бюджете еще до моего приезда. Мой заказ обойдется дороже. Кроме того, он потребовал солидный аванс, причем наличными. Тысячи три у меня наберется; столько же будет в облигациях на предъявителя, но остальную сумму придется высылать из Англии.

Тесла с готовностью согласился на такой порядок оплаты.

Сегодня он дотошно расспрашивал меня о том, что именно мне от него нужно. Его не интересует магический эффект, которого я надеюсь достичь, но зато он крайне озабочен практическими вопросами. Размер оборудования, источник питания, допустимый вес, требования к портативности.

Я восхищаюсь его аналитическим умом. Мне бы никогда не пришло в голову оговаривать портативность, но, конечно, для гастролирующего иллюзиониста этот фактор крайне важен.

Он уже вчерне набросал первые планы и посоветовал мне развеяться пару дней в Колорадо-Спрингс, пока он съездит в Денвер, чтобы купить необходимые детали.

Реакция Теслы на мой замысел развеяла последние сомнения: Борден у него не бывал!

На досуге размышляю о моем давнем недруге. С помощью Оливии он пытался направить меня по ложному следу. В его иллюзионе используются дешевые эффекты, которые неискушенный зритель принимает за проявления электричества, тогда как на самом деле это лишь дешевые эффекты. Он вообразил, что я так и буду гоняться за тенью, но мы с Теслой всерьез взялись за укрощение скрытой энергии как таковой.

Но Тесла работает медленно! Меня беспокоит потеря времени. Я-то наивно полагал, что, если уж мы заключим контракт, то заказанная мною машина будет изготовлена в считанные часы. По его озабоченному лицу, по невнятному бормотанию я понимаю, что инициированный мною процесс изобретения может и не дать практических результатов. (Мистер Элли по секрету подтвердил, что Тесла нередко возится с заказом месяцами.)

На октябрь и ноябрь я назначил выступления в Англии; мне необходимо быть там заблаговременно.

До возвращения Теслы у меня есть два свободных дня, и, пожалуй, за это время надо разузнать график движения поездов и пароходов. Я обнаружил, что Америка – великая страна во многих отношениях – не очень-то исправно снабжает пассажиров подобными сведениями.

21 июля 1900 года

Работа Теслы, по-видимому, не стоит на месте. Мне разрешено посещать его лабораторию каждые два дня; хотя я видел какие-то приборы, об испытаниях пока и нечего и думать. Сегодня я застукал его, когда он отвлекся на свои научные опыты. Он с головой ушел в это занятие, и мой приход вызвал у него раздраженное удивление.

4 августа 1900 года

В течение трех дней вокруг Пайкс-Пика бушевали сильнейшие грозы, повергая меня в уныние и растерянность. Я знаю, что Тесла занимается собственными экспериментами, а не моим заказом.

Время уходит. В конце нынешнего месяца я должен сесть в поезд, отправляющийся из Денвера!

8 августа 1900 года

Стоило мне сегодня утром переступить порог лаборатории, как Тесла сообщил, что аппарат готов для испытаний. Меня охватило радостное волнение. Однако в самый ответственный момент прибор отказал, Тесла у меня на глазах битых три часа возился с какими-то проводами, и мне пришлось вернуться в отель ни с чем.

В Первом Банке штата Колорадо я выяснил, что следующее поступление моих денег ожидается со дня на день. Хочется верить, что это подвигнет Теслу к более энергичным усилиям.

12 августа 1900 года

Сегодня сорвалась еще одна попытка демонстрации аппарата. Я был разочарован таким исходом. Тесла пришел в недоумение и утверждал, что в его расчетах не может быть ошибки.

Вкратце опишу этот неудачный эксперимент. Прототип моего аппарата представляет собой уменьшенную модель Катушки, но с другой системой проводки. После затянувшейся лекции о принципах его действия (из которой я ничего не понял и которую, как я догадался впоследствии, Тесла прочитал, исходя, главным образом, из своих интересов, в виде размышлений вслух) Тесла показал мне металлический стержень, который он сам – а может, мистер Элли – выкрасил суриком. Он поместил эту штуку на помост непосредственно под каким-то конусовидным сооружением из проводов; вершина конуса смотрела точно на стержень.

Когда мистер Элли, следуя указаниям Теслы, повернул большой рычаг, расположенный рядом с основной Катушкой, раздалось громкое, но теперь уже привычное шипение электрического разряда. Почти сразу оранжевый стержень охватило бело-голубое пламя, грозно зазмеившееся сверху вниз. (Для целей моего будущего иллюзиона зрительный эффект, как я отметил про себя, оказался вполне удовлетворительным.) Шипение и сполохи быстро нарастали, и вскоре стало казаться, что на пол брызнули расплавленные частицы самого стержня; но это было не так, судя по виду стержня – он нисколько не пострадал.

Через несколько секунд Тесла театрально взмахнул руками. Мистер Элли резким движением вернул рычаг в прежнее положение, электричество сразу угасло, а стержень так никуда и не делся.

Тесла немедленно углубился в поиски причин этого необъяснимого сбоя и, как уже бывало раньше, перестал меня замечать. Мистер Элли порекомендовал мне в течение нескольких дней воздержаться от посещений лаборатории, но я слишком остро ощущаю, как бежит время. Хотелось бы знать, проникся ли мистер Тесла этим же ощущением?

18 августа 1900 года

Сегодня не так важны подробности провала второй демонстрации, как другое прискорбное происшествие: мы с Теслой сильно повздорили. Стычка началась сразу после того, как отказала его машина; мы оба были взвинчены до предела – я от разочарования, а он от досады.

Когда стержень в очередной раз отказался двинуться с места, Тесла поднял его и дал мне подержать. Всего лишь несколькими секундами раньше тот купался в сияющем свете и во все стороны от него летели искры. Я осторожно принял стержень в руки, ожидая, что он обожжет мне пальцы. Однако металл был холодным. И вот что странно: он оказался не прохладным – не комнатной температуры, а просто ледяным. Я задумчиво взвесил его на ладони.

– Еще несколько таких неудач, мистер Энджер, – невозмутимо произнес Тесла, – и мне придется вручить вам это в качестве сувенира.

– Я его приму, – ответил я. – Хотя предпочел бы увезти с собой то, за что плачу деньги.

– Будь у меня побольше времени, можно было бы горы сдвинуть.

– Времени, простите, дать вам не могу, – парировал я, бросив стержень на пол. – И сдвигать я собираюсь не горы и уж тем более не этот железный штырь.

– Тогда будьте любезны, назовите объект, который для вас более предпочтителен, – саркастически отозвался Тесла. – Им я и займусь.

Не совладав с собой, я дал выход чувствам, которые обуревали меня много дней:

– Мистер Тесла, я терпеливо ожидал результатов ваших манипуляций с какой-то железной палкой, поскольку предполагал, что вам это требуется для экспериментальных целей. Правильно ли я понимаю (хотя надо было поинтересоваться раньше), что вместо нее вы могли бы использовать любой другой предмет?

– В пределах разумного – да.

– Тогда почему бы не сконструировать устройство, способное делать то, что мне нужно?

– Да потому, сэр, что вы нечетко сформулировали свои требования!

– Мне не требуется перемещение железных обрубков, – взорвался я. – Пусть даже ваш агрегат заработает – мне от него никакого толку. Я хочу перемещать живое существо! Человека!

– Значит, вы хотите, чтобы я демонстрировал свои огрехи не на этом несчастном куске железа, а на живом человеке? Кого же вы наметили для участия в этом опасном эксперименте?

– А что в нем опасного? – осведомился я.

– Любой эксперимент опасен.

– Пользоваться этой аппаратурой буду я сам.

– То есть вы предлагаете самого себя? – зловеще расхохотался Тесла. – В таком случае, сэр, прежде чем ставить на вас опыты, я потребую предварительной оплаты в полном объеме!

– Честь имею, – резко бросил я и в негодовании отвернулся, не желая терпеть его издевки.

Не попрощавшись ни с ним, ни с Элли, я выскочил за порог. Рэнди Гилпина поблизости не оказалось, но я не замедлил шаг, твердо решив, если понадобится, пройти пешком хоть весь путь до города.

– Мистер Энджер, сэр! – Тесла стоял в дверях лаборатории. – Давайте не будем горячиться. Мне следовало дать вам более точные объяснения. Если бы я только знал, что вы планируете перемещать живые организмы, я бы не тратил столько сил. Трудно иметь дело с массивными неорганическими объектами. Но живая ткань – это совсем другое дело.

– Не понял. Что вы хотите сказать, профессор? – переспросил я.

– Если вам нужно, чтобы я перемещал живые организмы – приходите завтра. Все будет сделано.

Кивнув в знак согласия, я продолжил путь, шагая по гравиевой дороге, вниз по склону горы. Я надеялся встретить Гилпина, но твердил себе, что пройтись пешком тоже не вредно. Дорога петляла, вилась чередой крутых поворотов, а обочина то и дело обрывалась прямо в пропасть.

Прошагав с полмили, я вдруг заметил в высокой придорожной траве какой-то яркий предмет и остановился, чтобы присмотреться. Это оказался короткий железный стержень, выкрашенный суриком и явно идентичный тому, которым пользовался Тесла. Подумав, что имею полное право взять его как сувенир, я подобрал этот кусок железа и принес к себе в гостиницу.

19 августа 1900 года

Сегодня утром, когда Гилпин высадил меня у лаборатории, я застал Теслу в состоянии полного упадка духа.

– Боюсь, мне придется вас огорчить, – признался он, когда мы подошли к дверям. – Остается еще много работы, а я знаю, что вам нужно срочно возвращаться в Британию.

– В чем же дело? – спросил я, довольный уже тем, что вчерашняя ссора осталась в прошлом.

– Я вообразил, что работа с живыми организмами – это пара пустяков. Ведь их структура настолько проще! Живая материя сама по себе уже содержит мельчайшие количества электричества. Логично было предположить, что нам потребуется всего лишь усилить эту энергию. Ума не приложу: почему это не сработало? Все расчеты сходятся. Зайдите и убедитесь сами.

Войдя в лабораторию, я заметил, что мистер Элли принял стойку, в которой я его даже и вообразить не мог. Он застыл в вызывающей позе, скрестив руки и выпятив подбородок, – ни дать ни взять, боец, готовый к драке. Рядом с ним на скамье стояла небольшая деревянная клетка, в которой мирно спала маленькая черная кошечка с белыми лапками и усами.

Поскольку, войдя в лабораторию, я сразу поймал на себе взгляд ассистента Теслы, мне оставалось только поздороваться:

– Доброе утро, мистер Элли!

– Надеюсь, вы этого не допустите, мистер Энджер? – выкрикнул он. – Это кошечка моих детей, и мне было твердо обещано, что ей не причинят никакого вреда. Иначе я бы ни за что ее сюда не принес. Не далее как вчера вечером мистер Тесла дал мне полную гарантию! Теперь же он вздумал использовать несчастное животное для такого опыта, который ее наверняка убьет!

– Мне это крайне неприятно слышать, – заявил я Тесле.

– Мне тоже. Неужели вы думаете, что я способен замучить такое дивное творение рук Божьих? Подойдите-ка сюда.

Он подвел меня к установке, которая, как я сразу же заметил, была за ночь полностью переделана. Не дойдя до нее пары шагов, я с омерзением отшатнулся. Вокруг валялось с полдюжины огромных усатых тараканов. В жизни не видел таких гадких паразитов.

– Они дохлые, Энджер, – заверил Тесла, увидев мою брезгливость. – Не бойтесь, они не кусаются.

– Вот именно, дохлые! – вмешался Элли. – В том-то и дело! Он хочет, чтобы и с кошечкой стало то же самое.

Я не спускал глаз с мерзких черных насекомых, опасаясь, что они станут проявлять признаки жизни, и снова отпрянул, когда Тесла перевернул одного из них носком ботинка, чтобы мне было лучше видно.

– Похоже, я построил машину для борьбы с тараканами, – удрученно пробормотал Тесла. – А ведь они тоже Божьи твари, и все это меня крайне угнетает. В мои планы вовсе не входило создание аппарата, отнимающего жизнь.

– Где же ошибка? – спросил я у Теслы. – Вчера у вас не было ни тени сомнения!

– Я считал и пересчитывал десятки раз. Элли также проверил все расчеты. Это кошмар, преследующий каждого экспериментатора: необъяснимое расхождение теории и практики. Должен признаться, я зашел в тупик. Прежде со мною такого не случалось.

– Можно мне посмотреть расчеты? – спросил я.

– Конечно, можно, но, если вы не математик, вряд ли они вам много скажут.

Тесла и Элли принесли увесистый гроссбух с отрывными листами, который использовался для математических выкладок, и мы вместе надолго углубились в его изучение. Тесла добросовестно растолковывал мне принципы, положенные в основу расчетов, и пояснял полученные результаты. Я с умным видом кивал головой, но только к концу, когда мы полностью разобрались с расчетами и сосредоточились исключительно на результатах, меня осенило:

– Вы сказали, что так задается дистанция переноса?

– Это переменная величина. Для целей эксперимента я принял ее значение равным сотне метров, но это представляет чисто академический интерес, поскольку, как вы видите, ни один экспериментальный объект вообще не двигается с места.

– А это что за параметр? – Я ткнул пальцем в другую строчку.

– Угол в градусах по отношению к оси энергетической воронки. И снова должен заметить: в данном случае эта величина представляет сугубо академический интерес.

– Угол возвышения вы задаете? – спросил я.

– На данном этапе я его вообще не принимаю в расчет. Пока аппаратура не приведена в полную рабочую готовность, я просто нацеливаюсь в пустоту к востоку от лаборатории. Необходимо только следить, чтобы рематериализация не произошла в точке, которая уже занята другой массой! Даже думать не хочу, чем это грозит.

Я впился взглядом в аккуратно выписанные формулы. Не знаю, как это случилось, но внезапно на меня словно снизошло озарение! Стремительно выскочив из лаборатории, я стал пристально смотреть точно на восток от входа. Как и сказал Тесла, там была пустота. Плато в этом направлении заметно сужалось, и примерно в десяти метрах от тропинки склон круто шел вниз. Быстрыми шагами я подошел к обрыву. Подо мною сквозь листву деревьев мелькала знакомая дорога, сбегающая с горы. Возвратившись в лабораторию, я направился прямо к своей дорожной сумке, вынул из нее железный стержень, найденный вчера вечером, и протянул Тесле.

– Ваш экспериментальный объект, если не ошибаюсь, – предположил я.

– Действительно, он самый.

Я рассказал, где и когда нашел эту штуку. Тогда он поспешил к установке, где, брошенный за ненадобностью (ему предпочли несчастных тараканов), валялся двойник моей находки. Тесла положил оба стержня рядом – и мы с Элли изумились их абсолютной схожести.

– Обратите внимание на эти метки, мистер Энджер! – благоговейно выдохнул Тесла, легкими движениями пальцев ощупывая крестовидную царапину. – Я нанес их специально для идентификации объекта, чтобы можно было доказать, что он был перенесен через эфир. Но…

– Объект сам себя скопировал, – подсказал Элли.

– Повторите, сэр, где именно вы его обнаружили? – обратился ко мне Тесла.

Я вышел с обоими исследователями из лаборатории и дал нужные пояснения, указывая вниз. Тесла замер в глубоком раздумье. Через некоторое время он произнес:

– Я должен осмотреть это место! Отведите меня туда!

Повернувшись к Элли, он потребовал:

– Теодолит и рулетку! Быстро!

С этими словами он направился по круто спускающейся вниз дороге, опираясь на мою руку и заклиная меня ничего не перепутать. Я полагал, что смогу вывести его прямо к цели, однако по мере нашего спуска уверенность меня покидала. Огромные деревья, обломки горной породы под ногами, подлесок из низкорослого кустарника – везде было одно и то же. Вдобавок Тесла бурно жестикулировал у меня перед носом и без умолку бормотал что-то нечленораздельное прямо мне в ухо, мешая сосредоточиться.

В конце концов я остановился у очередного изгиба дороги, где трава была особенно высокой. Вскоре подоспел Элли, который по указаниям Теслы установил теодолит. Скрупулезно выполнив несколько измерений, Тесла решительно отверг это место.

Примерно через полчаса мы сошлись во мнении относительно другого возможного участка, точно к востоку от лаборатории, хотя, конечно, значительно ниже. Учитывая, что горный склон был обрывист, а железный стержень, по всей вероятности, подпрыгивал и перекатывался, ударившись о землю, естественно было предположить, что он остановился именно здесь. Тесла был явно удовлетворен и на обратном пути углубился в раздумья.

Я тоже не терял времени даром и сразу после возвращения в лабораторию спросил:

– Вы позволите мне высказать одно предложение?

– Я уже чрезвычайно обязан вам, сэр, – ответил Тесла. – Говорите все, что пожелаете.

– Поскольку у вас есть возможность калибровать аппаратуру, а не просто посылать объекты в пространство к востоку, нельзя ли переносить их на более короткие расстояния? Скажем, в пределах самой лаборатории или на прилегающий участок?

– У нас с вами мысль работает одинаково, мистер Энджер!

За все время нашего знакомства я ни разу не видел его таким оживленным. Тесла и Элли немедленно принялись за работу, а я, снова оказавшись лишним, молча отошел в дальний угол. Давно уже взяв за правило приносить с собою сухой паек (Тесла и Элли, погруженные в работу, питаются крайне нерегулярно), я и на этот раз перекусил сэндвичами, приготовленными для меня буфетчиком отеля. По прошествии невыразимо долгого срока томительного ожидания Тесла наконец произнес:

– Мистер Энджер, кажется, мы готовы.

Так получилось, что, осматривая аппарат, я выступал в роли зрителя, которого фокусник, как водится, приглашает на сцену для осмотра иллюзионного шкафчика. Потом мы с Теслой вышли из лаборатории и убедились, что на участке, куда нацелен прибор, нет никаких металлических стержней.

После того как Тесла вставил в аппарат экспериментальный стержень и проделал ряд манипуляций с рычагами, раздался долгожданный хлопок, возвестивший об успешном завершении опыта. Мы все втроем выскочили наружу и, к своей несказанной радости, нашли в траве заветный оранжевый стержень.

Вернувшись в лабораторию, мы исследовали «оригинал». Холодный как лед, в остальном он был полностью идентичен двойнику, перенесенному через пространство.

– Завтра, сэр, – обратился ко мне Тесла, – завтра, с согласия моего уважаемого помощника, мы попытаемся столь же безопасно переместить кошку. Если удастся это сделать, вы, полагаю, будете удовлетворены?

– Без сомнения, мистер Тесла, – тепло произнес я. – Без сомнения.

20 августа 1900 года

И действительно, это свершилось. Кошка была перенесена через эфир целой и невредимой!

Но тут обнаружилась мелкая неполадка, и Тесла снова углубился в свою деятельность, а я, в который уже раз, был отослан в отель, где и продолжаю сокрушаться о вынужденном промедлении.

Тесла обещает провести еще одну демонстрацию завтра, уверяя, что на этот раз никаких проблем не возникнет. Чувствую, ему не терпится получить остаток гонорара.

11 октября 1900 года

Калдлоу-Хаус, графство Дербишир.

Вот уж никак не думал, что мне будет суждено делать какие-то записи на этот счет. Нелепый случай оборвал жизнь моего старшего брата Генри, а так как он не оставил потомства, я, в конечном счете, унаследовал титул и земли нашего отца.

Теперь я постоянно живу в родовом имении, поставив крест на карьере мага-иллюзиониста. Мои ежедневные занятия сводятся к управлению поместьем и диктуются необходимостью решать многочисленные проблемы чисто практического свойства, порожденные прихотями, грешками и откровенными финансовыми промахами Генри.

Подписываюсь:

Руперт, 14-й граф Колдердейл.

12 ноября 1900 года

Только что вернулся после краткого посещения дома в Лондоне, где жил до поездки в Америку. Моя цель состояла в том, чтобы освободить жилые комнаты и бывшую студию-мастерскую, а затем продать их с молотка. Поместье Колдлоу находится на грани финансового краха, и мне нужно срочно изыскать средства, чтобы произвести неотложный ремонт отцовского дома и некоторых других построек, доставшихся мне по наследству. Естественно, я ругаю себя последними словами, что оставил в лаборатории Теслы все деньги, накопленные за годы выступлений на сцене. При поспешном отъезде из Колорадо в Англию (после получения известия о смерти Генри) я не нашел ничего лучше, как выплатить ему авансом всю оставшуюся часть гонорара. Мне тогда и в голову не пришло, насколько радикально изменится вся моя жизнь.

Тем не менее возвращение в Идмистон-Виллас подействовало на меня самым неожиданным образом. Дом пробудил множество крайне запутанных воспоминаний, однако прежде всего на память мне пришли первые дни в Лондоне. Я был тогда почти ребенком, не имеющим ни наследства, ни житейского опыта, ни систематического образования, ни ремесла, ни специальности. Однако наперекор всему я преуспел в жизни, сделался вполне состоятельным человеком и достиг широкой известности. Я был и, надеюсь, все еще остаюсь на вершине профессии иллюзиониста. Не имея никакого желания почивать на лаврах, я вложил большую часть своих средств в новейшую иллюзионную аппаратуру, использование которой, без сомнения, могло дать новый толчок моей карьере.

После двух дней тоскливых раздумий я отправил наконец короткое письмецо Джулии. За эти годы я так и не смог ее забыть, потому что, несмотря на наш давний разрыв, она по-прежнему символизирует для меня ранние годы в Лондоне. Все мои юношеские планы и мечты были навеяны любовью к Джулии.

К моему удивлению, но и к безусловной радости, она дала согласие на встречу, и два дня назад я провел полдня с нею и детьми в доме одной из ее подруг.

Встреча с семьей в такой обстановке породила в душе целый вихрь чувств, и все мои планы, касавшиеся различных практических вопросов, были отставлены. Джулия, державшаяся вначале холодно и отчужденно, была заметно тронута моим эмоциональным потрясением (Эдвард так статен и пригож собой, а ведь ему всего шестнадцать лет; Лидия и Флоренс так прелестны и хорошо воспитаны; я просто не мог на них налюбоваться) и вскоре заговорила со мною тепло и доброжелательно.

Затем я поведал ей свои новости. Даже в годы, когда мы были женаты, я не посвящал ее в подробности моего прошлого, поэтому мой рассказ стал для нее тройным сюрпризом. Прежде всего я открыл ей, что в молодости порвал с семьей и домом, о существовании которого она раньше и не подозревала; затем она узнала, что я теперь вернулся в родовое поместье, и, наконец, я признался, что решил отказаться от карьеры иллюзиониста.

Как и следовало ожидать, Джулия приняла мой рассказ невозмутимо (и только услышав, что теперь ее положено называть леди Джулия, на мгновение лишилась самообладания). Чуть позднее она спросила, не поторопился ли я, оставив карьеру фокусника. Я ответил, что у меня нет выбора. Она поведала, что, несмотря на наш разрыв, продолжала с восхищением следить за моей карьерой, сожалея лишь о том, что больше не принимала в ней участия.

Пока мы беседовали, я чувствовал, как во мне нарастает раскаяние или, скорее, беспредельное отчаяние от того, что ради какой-то американки я бросил жену и, что еще более непростительно, своих чудесных детей.

Вчера, перед отъездом из Лондона, я снова попросил Джулию о встрече. На этот раз детей с нею не было.

Я взывал к ее милосердию и умолял о прощении за все зло, которое ей причинил. Просил ее вернуться ко мне и заново начать семейную жизнь. Клялся сделать для нее все, что в моих силах.

Она обещала серьезно обдумать мои слова, но пока ответила отказом. Что ж, поделом мне.

В тот же день я отправился ночным поездом в Шеффилд и не мог думать ни о чем другом, кроме примирения с Джулией.

14 ноября 1900 года

Поскольку на мне лежит ответственность за этот обветшалый дом, я вынужден постоянно думать о деньгах.

Нелепо само положение, когда приходится мириться с безденежьем после огромных и бессмысленных трат, поэтому я написал Тесле и потребовал вернуть все, что было ему уплачено. Прошло уже почти три месяца с тех пор, как я уехал из Колорадо-Спрингс, а от Теслы – ни слуху, ни духу. Вне зависимости от теперешнего состояния его дел, я добьюсь возврата денег, поскольку одновременно написал в нью-йоркскую адвокатскую контору, которая оказывала мне кое-какие услуги во время моих последних гастролей. Я поручил своим поверенным начать судебный процесс против Теслы в первый день следующего месяца. Если он возвратит деньги немедленно по получении моего письма, я отзову свой иск, но если он этого не сделает, пусть пеняет на себя.

15 ноября 1900 года

Собираюсь еще раз съездить в Лондон.

17 ноября 1900 года

Я снова в Дербишире и чувствую, что устал от поездок по железной дороге. Зато от жизни я не устал.

Джулия высказала свои мысли относительно возможности нашего воссоединения. Если вкратце – я должен принять несложное решение.

Она возвратится ко мне, и мы заживем одной семьей, но только при условии, что я продолжу карьеру иллюзиониста. Она хочет, чтобы я оставил Колдлоу-Хаус и вернулся в Идмистон-Виллас. По ее словам, и она сама, и дети не хотят переезжать в далекий и чужой для них Дербишир. Она отчеканила свои требования столь недвусмысленно, что я понял: на компромисс она не пойдет.

Пытаясь убедить меня, что ее предложение послужит на пользу и мне самому, она добавляет еще четыре важных довода.

Во-первых, говорит Джулия, мы оба «отравлены» сценой, и хотя сейчас она видит смысл своей жизни в детях, ей хочется принимать полноценное участие во всех моих будущих сценических начинаниях. (Надо понимать, мне будет запрещено выезжать на заграничные гастроли без нее, чтобы не было риска повстречаться с очередной Оливией Свенсон, которая встанет между нами.)

В начале этого года я находился на вершине своего профессионального мастерства, но из-за моего отсутствия этот подлый Борден, того и гляди, присвоит мои лавры – таков ее следующий аргумент. По-видимому, он продолжает показывать публике свой вариант иллюзиона с подменой.

Далее, Джулия напоминает, что единственный реально доступный мне способ заработать деньги – это магия, а между тем у меня есть обязательства: содержать ее, равно как и семейное поместье, о существовании которого она узнала не далее как на прошлой неделе.

И наконец, она подчеркивает, что мое наследство никуда не денется, если я продолжу работу в Лондоне, а дом, как и все поместье, может и подождать, покуда нам не настанет срок отойти от дел. Управлять неотложными делами (вроде ремонта) из Лондона будет ненамного трудней, чем прямо из дома.

И вот я снова в Дербишире – якобы для того, чтобы заняться здешними делами, но в действительности мне просто нужно побыть одному и поразмыслить.

Я не могу пренебрегать своей ответственностью за Колдлоу-Хаус. Приходится думать о фермерах-арендаторах, о домашней прислуге, обо всех обязательствах, которые моя семья по традиции берет на себя перед деревенским советом, церковью, прихожанами и многими другими. Я серьезно отношусь к подобным вопросам и понимаю, что чувство долга у меня в крови, хотя, возможно, я об этом и не подозревал. Но много ли от меня будет пользы, если со дня на день я окажусь банкротом?

19 ноября 1900 года

Единственное мое горячее желание – снова быть с моей семьей, но для этого нужно принять условия Джулии. Переезд в Лондон не сулит особых трудностей, но все во мне восстает против возвращения на подмостки.

Перерыв в моих выступлениях продолжался всего лишь несколько недель, но раньше я не сознавал, какая тяжелая ноша лежала у меня на плечах. Помню день в Колорадо-Спрингс, когда до меня дошла запоздалая весть о смерти брата. Я не скорбел о Генри, который бесславно закончил свои дни в Париже – как жил, так и умер. Что до меня, я испытал только прилив облегчения – искреннего и окрыляющего облегчения.

Наконец-то, думалось мне, я забуду нервное напряжение, вечно сопутствующее сценической магии! Настанет конец, долгожданный конец ежедневным многочасовым тренировкам! Не будет больше скитаний по дешевым захолустным гостиницам и меблированным комнатам. Не будет изматывающих поездок по железной дороге. Я освобожу себя от множества повседневных хлопот: не надо будет беспокоиться о том, чтобы реквизит и костюмы прибыли в нужное время и в нужное место; больше не потребуется ломать голову над размещением аппаратуры; отпадет необходимость нанимать ассистентов и платить им жалованье, а также заниматься массой других утомительных, но неизбежных дел. Их просто не будет.

И еще я размышлял о Бордене. В мире иллюзионного искусства неизбежно маячит фигура моего злейшего врага, от которого в любую минуту приходится ждать очередной подлости.

Если не помышлять о возвращении на сцену, то можно просто выбросить его из головы. Я даже не сознавал, до какой степени все это годами действовало мне на нервы.

Но Джулия знает, чем меня прельстить.

Я слышал счастливый смех зрителей, изумленных неожиданным эффектом; водил дружбу с артистами, выступавшими со мною в одной программе; стоял на сцене в свете прожекторов; принимал овации, венчающие мое выступление. Непременным атрибутом моей карьеры была слава: ко мне благоволил высший свет, современники не скрывали уважения, встречные провожали восторженными взглядами. Ни один искренний человек не станет утверждать, что это для него не имеет значения.

У меня были деньги. Как мне сейчас нужны деньги!

Конечно, вопрос уже не в том, приму ли я это решение, а в том, скоро ли смогу себя убедить, что другого пути нет.

20 ноября 1900 года

Опять еду поездом в Лондон.

21 ноября 1900 года

По возвращении в Идмистон-Виллас нашел письмо от Элли, ассистента Теслы. Переписываю это послание дословно.

27 сентября 1900 года.

Мистер Энджер, сэр:

Полагаю, до Вас еще не дошло это известие, но Никола Тесла больше не живет в Колорадо; по слухам, он перенес свою деятельность куда-то на восток – вероятно, в Нью-Йорк или Нью-Джерси. Его здешнюю лабораторию захватили кредиторы, которые в настоящее время ищут на нее покупателя. Меня оставили в самом бедственном положении, не уплатив жалованье более чем за месяц.

Однако Вам будет небезразлично узнать, что в некоторых вопросах мистер Тесла – человек чести: перед тем как свернуть работу, мы, согласно предварительной договоренности, отправили пароходом заказанную Вами установку в адрес Вашей студии-мастерской.

Если аппарат будет правильно собран (инструкция по сборке составлена мною лично), Вы убедитесь, что он находится в безупречном рабочем состоянии и функционирует в полном соответствии с поставленной Вами задачей. Этот саморегулируемый прибор способен работать в течение многих лет без юстировки и ремонта. От Вас требуется только содержать его в чистоте, протирать электрические контакты, если они потускнеют, и следить за своевременным устранением механических повреждений. В упаковку с аппаратом мистер Тесла вложил комплект запасных деталей для тех узлов, которые со временем могут потребовать замены. Прочие компоненты (например, деревянные штативы) можно приобрести в обычных магазинах.

Мне, конечно, было бы чрезвычайно интересно узнать, какие фокусы Вы показываете с помощью этого выдающегося изобретения, ведь я, как Вам известно, принадлежу к числу Ваших самых горячих поклонников. Поскольку испытания прибора проводились в Ваше отсутствие, могу засвидетельствовать, что Белоножка (так мои дети зовут свою кошечку) несколько раз, без всякого вреда для себя, подвергалась перемещению с помощью Вашего прибора, после чего всеобщая любимица благополучно вернулась в лоно нашей семьи.

В заключение, сэр, позвольте сказать следующее: я считаю для себя великой честью, что мне довелось принять участие, пусть даже самое скромное, в изготовлении этого прибора.

Искренне Ваш,

Фархэм К. Элли, дипл. инж.

P. S. Однажды вы были столь добры, что похвалили простые трюки, которые я имел смелость Вам показать, и даже сделали вид, будто их не разгадали. Поскольку Вы тогда потребовали объяснения, Вам, вероятно, будет небезынтересно узнать, что мой фокус с пятью игральными картами и с исчезновением серебряных долларов основан на комбинации классического придерживания на ладони и выдавливания карты. Меня глубоко тронула Ваша реакция на этот фокус; если Вы не откажетесь, буду счастлив прислать Вам детальные поэтапные объяснения.

Ф. К. Э.

Едва закончив чтение этого письма, я поспешил в мастерскую и расспросил соседей, не приходил ли на мое имя контейнер из Америки, но они ничего не смогли мне сказать.

22 ноября 1900 года

Сегодня утром показал Джулии письмо от мистера Элли, совсем забыв, что до сих пор не удосужился рассказать ей о моей последней поездке в США. Конечно, Джулия вмиг загорелась любопытством, и мне пришлось дать ей отчет.

– Значит, туда и уплыли твои деньги? – спросила она.

– Ну да.

– А Тесла, выходит, удрал, и у нас нет против него никаких улик, кроме этого письма?

Я убедил ее, что такому человеку, как Элли, можно доверять, ибо его письмо было написано исключительно по доброй воле. Некоторое время мы строили разные догадки: что могло случиться с упакованным аппаратом в пути, куда он мог деться и как его искать.

Потом Джулия задала вопрос:

– А чем так примечателен этот иллюзион?

– Само зрелище – ничем, – ответил я. – Примечательны средства, которыми достигается эффект.

– А мистер Борден имеет к этому какое-нибудь отношение?

– Как видно, ты еще не забыла мистера Бордена.

– Да ведь не кто иной, как Альфред Борден вбил между нами первый клин. У меня были долгие годы для раздумий, дорогой мой, и я поняла: все наши с тобой беды уходят корнями в тот день, когда он меня ударил. – Ее глаза наполнились слезами, но она говорила со сдержанной яростью и без малейшего признака жалости к себе. – Если бы не он, я бы не потеряла нашего первенца, а ведь именно из-за этого мы с тобой стали все больше отдаляться друг от друга. Тогда и начались твои метания. Даже чудесные дети, которых послала нам судьба, не смогли исцелить раны, нанесенные бессмысленной жестокостью Бордена. Ваша вражда продолжается до сих пор; разве требуются еще какие-то доказательства ненависти, которая обуревает вас по сей день?

– Мы с тобой никогда об этом не говорили, – удивился я. – Откуда же ты узнала?

– У меня есть голова на плечах, Руперт; к тому же время от времени я почитываю заметки в журналах, где публикуются статьи о магии. – Вот уж не думал, что она, как и прежде, подписывается на такие специализированные издания. – Как видишь, тебе все еще принадлежит главное место в моих мыслях. Одного не могу понять: почему ты никогда не говорил мне о его нападках?

– Потому, наверно, что сам в какой-то мере стыжусь этой вражды.

– Но, конечно, зачинщиком всегда был он?

– Мне приходилось обороняться, – согласился я.

Я рассказал ей, как наводил справки о прошлом Бордена и пытался разузнать секреты его иллюзиона, а потом поделился с ней надеждами, которые возлагал на новую аппаратуру.

– У Бордена иллюзион основывается на стандартных сценических трюках, – объяснил я. – Он использует ящики, прожекторы, костюмы, грим… Транспортация самого себя через всю сцену – это система тайников и маскировки. Входит в один ящик, появляется из другого. Все выполняется безупречно, однако его бутафория хотя и помогает ему скрыть тайну, но и делает его магию весьма банальной. Преимущество аппарата Теслы состоит в том, что он позволяет выполнять иллюзион не только в помещении, но и на открытой эстраде, а для материализации и вовсе не требуется никакого реквизита! Если аппаратура будет работать, как задумано, я смогу мгновенно перенестись куда только пожелаю: в другой конец сцены, в королевскую ложу, на барьер яруса и даже на свободное кресло в партере! Действительно куда угодно – туда, где это будет производить самое сильное впечатление на публику!

– В твоем голосе звучит какая-то неуверенность, – отметила Джулия. – Если я правильно тебя поняла, номер пока на стадии разработки?

– Как пишет Элли, установка мне уже отправлена… но ее еще нужно получить!

Джулия оказалась превосходной слушательницей, способной разделить мое восхищение, и в течение следующего часа, а может быть, и больше мы обсуждали все возможности, которые открывает передо мной новая аппаратура. Джулия быстро распознала мои внутренние побуждения: если мне удастся показать публике эту иллюзию, Борден будет наголову разбит!

Если у меня и оставались какие-то сомнения относительно дальнейших действий, Джулия отмела их самым решительным образом. Она была так взволнована, что мы сразу же занялись поисками аппаратуры.

Я уныло предположил, что за это уйдет не одна неделя: ведь надо будет обойти множество лондонских пароходных компаний, разыскивая следы пропавшего груза. Но Джулия, всегда отличавшаяся умением разрубать гордиевы узлы, спросила:

– А почему бы нам не начать поиски с почтового отделения?

И вот, спустя два часа, мы уже обнаружили две адресованные мне громадные клети, спокойно ожидающие получателя в Маунт-Плезант, в бюро невостребованных грузов сортировочного участка.

15 декабря 1900 года

Последние три недели тянулись в муках нетерпения: я ожидал, когда же в мою мастерскую проведут электричество. Вел себя как ребенок, которому дали игрушку, но запретили играть. Установка Теслы была смонтирована в мастерской сразу, как только я привез ее из Маунт-Плезант, но пользоваться ею без электричества невозможно. Тысячу раз я перечитывал четкие инструкции мистера Элли! После моих частых напоминаний и настоятельных просьб Лондонская электрическая компания наконец-то выполнила необходимые работы.

С того дня я занят одними репетициями, все мои чаяния и помыслы направлены на то, чтобы освоить уникальный аппарат. Ниже приводится – в произвольной последовательности – перечень того, что я успел постичь.

Аппарат – в рабочем состоянии; по замыслу, он совместим с любым из ныне известных источников питания. Это означает, что я смогу гастролировать со своим иллюзионом и в Европе, и в США, и даже (Элли подчеркнул это в своей инструкции) в странах Азии.

Однако выступать с этим номером можно только там, где проведено электричество. В будущем, прежде чем согласиться на заключение контракта с тем или иным театром, мне придется проверять, выполняется ли это условие, равно как и некоторые другие, частично изложенные ниже.

Портативность. Я знаю, что Тесла сделал все от него зависящее, но аппаратура чертовски массивна. Теперь первостепенное значение приобретают такие вопросы, как планирование перевозок, распаковка и монтаж установки. Это означает, к примеру, что даже такая простая вещь, как переезд по железной дороге к месту гастролей, теперь обрастает невероятными сложностями – если, конечно, я собираюсь работать с аппаратом Теслы.

Технические испытания. Монтаж установки придется производить дважды. В первый раз – для рабочих испытаний, утром того дня, на который назначено представление, а во второй раз – перед самым выходом на сцену, когда главный занавес еще не поднят и зрители смотрят предыдущий номер. Милейший Элли в своих инструкциях советует, как провести испытания быстро и бесшумно, но даже при таких рекомендациях работа остается весьма трудоемкой. Она требует настойчивой практики и дополнительного штата ассистентов.

Планировка театра. Либо мне, либо Адаму Уилсону придется заранее производить разведку.

Ограждение сцены. Практически сооружение замкнутого павильона вполне осуществимо, хотя часто раздражает рабочих сцены, которые почему-то возомнили, что вправе требовать посвящения в «тайны ремесла». Но в моем случае не может быть и речи о том, чтобы разрешить посторонним наблюдать за моими действиями. А это значит, что подготовка к выступлению опять-таки потребует куда больше предварительной работы.

Демонтаж и упаковка аппаратуры после выступления – эти процедуры также сопряжены с риском. Пока они не отработаны, а вытекающие из них проблемы не решены – нельзя подписывать никаких контрактов.

Ох уж эта особая подготовка! Впрочем, тщательное планирование и отточенность действий всегда составляли неотъемлемую часть иллюзионного искусства, а я в этом деле отнюдь не новичок.

За это время я сделал только один небольшой шаг вперед. Всем своим иллюзионам фокусники дают названия, и под этими названиями трюки становятся известны зрителям. Например, «Три Грации», «Отсечение головы» – вот названия номеров иллюзионного жанра, популярных в наши дни. Борден, с присущим ему занудством, называет свой низкосортный вариант известного иллюзиона «Новой транспортацией человека» (я никогда в жизни не использовал это название, хотя и не гнушался некоторыми методами Бордена). Немного поразмыслив, я решил окрестить свой иллюзион «Яркий миг»; именно под этим названием он и прославится.

Воспользуюсь случаем, чтобы упомянуть также и о том, что в прошлый понедельник, 10 декабря, ко мне вернулась Джулия с детьми; теперь мы все живем вместе в Идмистон-Виллас. Им предстоит познакомиться с родовым поместьем Колдлоу-Хаус, когда мы поедем туда на Рождество.

29 декабря 1900 года

В Колдлоу-Хаус

Я счастливый человек: мне выпала удача начать жизнь заново. Даже подумать тяжело о прошлых рождественских праздниках, когда я был отлучен от своей семьи, и страшно становится от одной лишь мысли, что я могу снова потерять это счастье.

Поэтому я тщательно готовлюсь к неизбежным последствиям, чтобы предотвратить то, что может случиться, если пренебречь подготовкой. Я умышленно прибегаю к столь туманным выражениям: теперь, когда я пару раз провел репетицию «Яркого мига» и убедился, что аппаратура работает безотказно, мне необходимо соблюдать величайшую осмотрительность – даже здесь – ради сохранения тайны.

Когда дети спят, а Джулия убеждает меня заняться делами, я сосредоточиваюсь на вопросах, касающихся управления поместьем. Необходимо восстановить все, что пришло в упадок из-за небрежения моего брата.

31 декабря 1900 года

Когда я заполняю эту страницу, девятнадцатое столетие приближается к концу. Через час я спущусь в нашу гостиную, где меня ожидают Джулия и дети, и мы вместе встретим Новый год и Новый век. Эта ночь знаменует собою гармоническое созвучие, в котором сливаются предвестия будущего и неизбежные отзвуки прошлого.

Поскольку я по-прежнему связан оковами секретности, могу сказать только одно: то, чем мы с Хаттоном занимались сегодня вечером, непременно нужно было сделать.

Эти строки начертаны рукой, которая еще дрожит от первобытных страхов, поднявшихся со дна моей души. Я долго ломал голову, что надлежит внести в отчет о наших действиях, и пришел к выводу: единственно правильным решением будет изложить события честно и без прикрас.

Сегодня, вскоре после наступления темноты, когда детей ненадолго уложили поспать, чтобы потом их можно было разбудить для встречи нового столетия, я предупредил Джулию о своих намерениях и оставил ее дожидаться в гостиной.

Я зашел за Хаттоном, и мы, выйдя из дому, направились через Восточную лужайку к фамильному склепу, толкая перед собой садовую тачку с престиж-дубликатами.

Путь нам освещали только защищенные от ветра фонари, которые мы захватили с собой. В полной темноте отпереть и снять с двери старый висячий замок удалось не сразу; его заклинило, потому что к нему давно никто не прикасался.

Когда деревянная створка открылась, Хаттон признался, что ему сильно не по себе. Мне стало его несказанно жаль, и я произнес:

– Хаттон, вам совсем не обязательно идти со мной. Если хотите, можете подождать здесь. Или возвращайтесь домой, а я пойду дальше один.

– Нет, милорд, – с жаром возразил он. – Я ведь сам согласился. Говоря по правде, не хотелось бы заходить туда одному, да и вас, смею предположить, тоже туда не тянет. Но это все пустые страхи, бояться тут нечего.

Оставив тачку у входа, мы осторожно вошли внутрь, светя фонарями. Их лучи, направленные вперед, почти ничего не позволяли разглядеть, зато на стенах плясали устрашающие черные тени. Мои воспоминания о склепе оказались весьма туманными, потому что раньше я был здесь совсем еще ребенком, и притом лишь однажды. Неглубокий пролет грубо вытесанных каменных ступеней вел вниз, в толщу горы; у основания лестницы располагалась вторая дверь, перед которой пещера несколько расширялась.

Внутренняя дверь оказалась незапертой, но совсем уж неподатливой; сдвинуть ее удалось не сразу. Наконец она со скрипом отворилась, и мы вступили в устрашающе темное, словно бездонное, пространство. Мы не видели, но как бы угадывали впереди необъятность пещеры. Лучи фонарей едва проникали сквозь мрак.

Воздух был насыщен едким запахом, таким острым, что, казалось, его привкус ощущался во рту. Я опустил свой фонарь и до предела вывинтил фитиль, надеясь получить побольше света. От нашего вторжения в воздухе завихрились миллионы пылинок.

Державшийся рядом Хаттон заговорил; в удушливом воздухе подземной камеры его голос прозвучал глухо:

– Сэр, не пора ли мне сходить за престижами?

В свете фонаря даже черты его лица были едва различимы.

– Да, пожалуй. Вам нужна моя помощь?

– Вот если бы вы подождали под лестницей, сэр…

Он поспешно устремился вверх, и я понимал, что он торопится покончить с этим делом. Когда свет его фонаря растворился во тьме, я особенно остро осознал, что остался совсем один, во власти извечных детских страхов – темноты и смерти.

Здесь, в пещере, нашли свой последний приют почти все мои предки, которые упокоились на каменных уступах; от них остались только лежащие в гробах скелеты, а то и просто кости – в истлевших одеждах, закутанные в саваны и припорошенные пылью.

Я описал круг лучом фонаря, но смог различить только смутные очертания нескольких ближайших плит. Было слышно, как где-то внизу склепа, куда уже не пробивался свет, прошуршал какой-то крупный грызун. Я шагнул вправо, вытянутой рукой уперся в каменную плиту примерно на уровне моей груди и попытался на ощупь определить, что там лежит. Под рукой покатились мелкие острые обломки, послушные малейшему прикосновению. В нос ударило зловоние, от которого у меня начались спазмы в горле. Я отпрянул и при неверном свете фонаря успел различить устрашающие фрагменты этого царства смерти. Все прочее тонуло во тьме, однако мне не составило труда вообразить, что ждет нас впереди, куда не доставало даже это скудное освещение. Но все же я держал фонарь высоко над головой и раскачивал его из стороны в сторону, чтобы получше оглядеться вокруг. Впрочем, никакая реальность не могла сравниться с теми сценами, которые рисовало мое воображение! Мне мерещилось, что давно умершие предки, растревоженные моим приходом, начинают шевелиться, меняют позы, приподнимают жуткие черепа или костистые клешни, скрипом и скрежетом выражая собственные смутные страхи, разбуженные моим появлением.

На одной из таких плит стоял гроб моего отца.

От ужаса у меня душа ушла в пятки. Мне вдруг захотелось броситься вслед за Хаттоном – к выходу, на свежий воздух, но я уже понимал, что обязан пройти дальше, в глубину склепа. Однако я не мог двинуться ни вперед, ни назад, потому что испуг приковал меня к месту. Конечно, разумный человек всему ищет объяснение, предпочитая научные доводы; и все же в течение нескольких минут, пока Хаттона не было рядом, я чувствовал, что беззащитен против власти Необъяснимого.

Потом я наконец услышал шаги своего ночного спутника: он тащил первый из двух больших мешков с престиж-дубликатами. Я с радостью бросился помогать ему, хотя он без труда справился бы и сам. На то время, пока мы втаскивали мешок в дверь, мне пришлось опустить фонарь на землю; а поскольку Хаттон был вынужден оставить свой фонарь рядом с тачкой, мы трудились почти в полной темноте.

У меня вырвалось:

– Не знаю, что бы я без вас делал, Хаттон.

– Понимаю, милорд. Я бы и сам ни за что сюда не сунулся в одиночку.

– Тогда давайте покончим с этим как можно скорее.

На этот раз мы отправились к тележке вместе и притащили вниз второй увесистый мешок.

Первоначально я планировал полностью обследовать склеп и выбрать наиболее подходящее место для хранения престижей, но теперь, оказавшись в этом подземелье, утратил всякую разборчивость. С нашими двумя фонарями нечего было и думать о дальнейших поисках, и я решил ограничиться ближними участками. Мне было страшно обшаривать еще какие-то из этих уступов и плит, которые я с такой легкостью рисовал в воображении. Они находились вокруг меня, по обе стороны от прохода, а пещера тянулась далеко-далеко вперед. Она была полна мертвецов, дышала смертью, источала запахи бренности, оставляя жизнь только крысам.

– Положим мешки где-нибудь здесь, – решил я. – Только повыше от пола. Завтра я опять сюда спущусь, но уже при свете дня. И фонарь возьму посильнее.

– И то верно, сэр.

Мы вместе дошли до левой стены и присмотрели другую плиту. Собравшись с духом, я проверил ее поверхность и не нащупал ничего особенного. Тогда мы с Хаттоном взгромоздили туда оба наших мешка. Это было проделано в полном молчании, после чего мы быстро вышли из склепа и с усилием захлопнули за собой наружную дверь. Я содрогнулся.

В холодном воздухе ночного сада мы пожали друг другу руки.

– Спасибо за помощь, Хаттон, – произнес я. – Мне только теперь стало понятно, каково там, внизу.

– И мне тоже, милорд. Чем еще могу служить?

Я задумался.

– Может быть, вы с супругой ближе к полночи присоединитесь ко мне и леди Колдердейл? Мы собираемся встречать Новый год.

– Благодарю вас, сэр. Для нас это большая честь.

Так завершилась наша экспедиция. Хаттон откатил тачку в садовый сарай, а я пересек Восточную лужайку и, обогнув дом, вошел со стороны главного подъезда. Я направился к себе, чтобы по свежим впечатлениям записать свой отчет. Однако мне не суждено было сразу взяться за перо. Войдя в комнату, я мимоходом заметил свое отражение в гардеробном зеркале и застыл как вкопанный.

Густая белая пыль покрывала мои туфли и лодыжки. С плеч и груди свисали клочья паутины. Волосы слиплись под толстым слоем серой грязи. Такая же грязь облепила лицо, превратив его в зловещую маску, из-под которой в зеркало уставились воспаленные глаза. Несколько секунд я стоял, словно пригвожденный к полу, не отрывая взгляда от зеркала. Мне казалось, будто посещение фамильного склепа вызвало в моем облике жуткую метаморфозу, сделало похожим на обитателей подземелья.

Отбросив эти мысли вместе с пропыленной одеждой, я забрался в ожидавшую меня наполненную ванну и смыл глубоко въевшуюся грязь.

Итак, рассказ завершен; время близится к полуночи. Пора собрать мою семью и домочадцев ради простого и приятного обычая провожать старый год (а в нашем случае еще и век) и встречать новый.

Двадцатое столетие будет для моих детей порой взросления и расцвета; я же, человек уходящего века, доверю им, когда придет мой срок, наследие минувших годов. Но прежде чем покинуть сей мир, я намерен оставить в нем свой след.

1 января 1901 года

Вернувшись в склеп, я переложил престижи в более подходящее место. После этого мы Хаттоном разбросали вокруг крысиный яд, однако в будущем мне придется подыскать какой-нибудь другую тару для хранения дубликатов, более надежную, чем брезентовые мешки.

15 января 1901 года

Идмистон-Виллас

Как сообщает Хескет Анвин, он добился для меня трех ангажементов. Два из них уже согласованы, а для третьего непременно требуют исполнить «Яркий миг» (который расхваливается в рекламном каталоге Анвина). Я согласился, и в результате все три ангажемента у меня в кармане. Совокупный доход – триста пятьдесят гиней!

Вчера из Дербишира прибыла аппаратура Теслы; с помощью Адама Уилсона я немедленно ее распаковал и сразу же смонтировал. Засек время: эта операция не заняла и четверти часа. Однако в театре нам придется уложиться в десять минут. В инструкциях мистера Элли говорится, что при проверке они с Теслой сумели полностью собрать установку менее чем за двенадцать минут.

Адам Уилсон посвящен в секрет иллюзиона, и в этом нет ничего удивительного. Он работает со мной более пяти лет и, по-моему, заслуживает доверия. Чтобы заручиться его молчанием, если это в принципе возможно, я назначил ему прибавку к жалованью за конфиденциальность и после каждого успешного выступления вношу в накопительный фонд десять фунтов на его имя. Они с Гертрудой ожидают второго ребенка.

Я приступил к кропотливой работе, которая требуется для переноса «Яркого мига» на сцену, и одновременно репетирую несколько других номеров. После моего последнего выступления прошло несколько месяцев, и я несколько утратил былую форму. Признаюсь, я без всякого энтузиазма вернулся к актерской рутине, но, втянувшись в эти занятия, стал находить в них удовольствие.

2 февраля 1901 года

Вечером выступал в Финсбери-Парк, в театре «Эмпайр», но «Яркий миг» в программу не включил. Соглашаясь на эти выступления, я просто хотел проверить, как буду чувствовать себя на публике после столь долгого перерыва.

Мою версию «Исчезающего пианино» принимали замечательно, и я сорвал бурные аплодисменты, но к концу выступления ощутил разочарование и неудовлетворенность.

Жажду опробовать аппарат Теслы на публике!

14 февраля 1901 года

Вчера дважды репетировал «Яркий миг» и намереваюсь еще пару раз прогнать номер завтра утром. Чаще выполнять его я не рискую. Вечером мне предстоит выступить с ним в «Трокадеро» на Холлоуэй-роуд, а затем, по крайней мере еще один раз, – на следующей неделе. Надеюсь, что при условии регулярных выступлений необходимость в дополнительных репетициях отпадет, достаточно будет лишь оттачивать сценическое движение, разговорные репризы и отвлекающие действия.

Тесла предупреждал меня о побочных эффектах, и они действительно очень серьезны. Такая аппаратура – это не шутка. Каждый сеанс – сущее мучение.

Во-первых, транспортировка причиняет физическую боль. Мое тело разрывается на части, подвергается распаду. Каждая мельчайшая частица моего естества отделяется от других и растворяется в эфире. За долю секунды (столь малую, что ее невозможно измерить) мое тело превращается в электрические волны, излучаемые в пространство. Затем в назначенном месте происходит рематериализация.

Хлопок! Распад. Хлопок! Соединение.

Этот сильнейший удар, отдающийся в каждой моей частице, пронизывает меня сверху донизу. Вообразите стальной брусок, резко ударивший вас по руке. Теперь представьте, что по этому же месту под разными углами нанесен еще десяток ударов. Раздроблены фаланги и запястье. Еще сто ударов по руке. По тыльной стороне ладони. По кончикам пальцев. По каждому суставу.

Взрывы раздирают тело изнутри.

Боль разливается по всему телу, выворачивая его наизнанку.

Хлопок!

Агония в миллионную долю секунды.

Снова хлопок!

Вот такое ощущение.

Тем не менее я появляюсь в заданном месте, причем точно такой, каким был миллионную долю секунды назад. Я целиком в собственной оболочке и полностью идентичен себе, но нахожусь во власти нестерпимой боли.

Впервые я воспользовался установкой Теслы в подвале Колдлоу-Хаус, не имея ни малейшего представления о том, что мне предстоит испытать. Тогда я свалился на пол в уверенности, что умер. Казалось, сердце и мозг не способны выдержать подобный взрыв боли. У меня не было никаких мыслей, никаких эмоций. Я чувствовал, что пришла моя смерть; со стороны это так и выглядело.

Когда я рухнул на пол, ко мне подбежала Джулия, которая, конечно, присутствовала при проведении испытаний. Моим первым отчетливым ощущением в посмертном мире стали ее нежные руки, скользнувшие мне под ворот рубашки, чтобы проверить, подаю ли я признаки жизни. Я открыл глаза, еще не отделавшись от шока и крайнего изумления, но наслаждаясь этой нежной лаской и близостью Джулии после долгих лет разлуки. Вскоре я смог подняться на ноги, обнять и поцеловать Джулию, уверить ее, что не пострадал, и снова почувствовать себя самим собой.

И в самом деле, физическое восстановление происходит мгновенно, но зато воздействие этого жестокого опыта на разум вызывает серьезные опасения.

В день первого испытания установки в Дербишире я заставил себя повторить этот же опыт ближе к вечеру. Результатом стала сильнейшая депрессия, в которую я погрузился вплоть до Рождества. Мне пришлось дважды умереть, дважды превратиться в живой труп, в одну из проклятых душ.

Напоминанием о проделанном тогда опыте служили образовавшиеся дубликаты, от которых мне предстояло избавиться. Вплоть до новогоднего вечера я не мог даже помыслить о том, чтобы взяться за это ужасающее дело.

Вчера здесь, в Лондоне, при ярком электрическом свете и в привычной обстановке моей мастерской, где стоит собранная установка Теслы, я почувствовал, что мне необходимо провести еще пару репетиций. Ведь я, как артист-профессионал, должен окружать свои выступления флером изящества и таинственности. Мне предстоит – в один яркий миг – перенестись сквозь пространство и, возникнув в другом месте зала, предстать волшебником, свершившим невозможное.

Я не могу позволить себе пошатнуться и рухнуть на колени, как перед закланием. Я не имею права показать зрителям, какой пытке – пусть даже длящейся не более миллионной доли секунды – подвергается мое тело.

При перемещении предметов я пользуюсь уловкой дублирования. Иллюзионист, как правило, создает эффект «невозможного»: исчезновения пианино, волшебного раздвоения бильярдного шара, прохода женщины через лист зеркального стекла. Публика, конечно, знает, что в этих случаях невозможное не становится возможным.

Между тем «Яркий миг» и вправду демонстрирует невозможное, используя при этом научные достижения. Публика видит именно то, что произошло на самом деле! Но я не могу допустить, чтобы это стало известно, поскольку магию в данном случае подменяет наука.

Я должен, используя тщательно продуманные приемы, сделать мое чудо менее чудесным. После перемещения мне следует появляться из аппарата в таком виде, словно я вовсе не был только что раздроблен в прах и собран воедино.

Таким образом, я должен освоить навык готовиться к боли, собирать в кулак свое мужество и, не теряя сознания, с ослепительной улыбкой и поднятыми в приветствии руками выходить на аплодисменты. Мистифицировать в достаточной степени, но не теряя чувства меры.

Сейчас я пишу о событиях минувшего дня, поскольку вчера вечером вернулся домой в полном отчаянии и совершенно не мог думать о каких-либо записях. Сейчас день уже близится к концу, и я более или менее пришел в себя, но сама перспектива двух завтрашних репетиций меня страшит и угнетает.

16 февраля 1901 года

Я невыразимо встревожен предстоящим выступлением в «Трокадеро». Утро я провел в театре: устанавливал и проверял аппаратуру, а потом разбирал и бережно укладывал обратно в ящики.

После этого, как я и ожидал, пришлось повоевать с рабочими сцены, которые враждебно отнеслись к моим намерениям поставить на сцене закрытый павильон. Споры удалось разрешить только с помощью презренного металла; все мои пожелания были удовлетворены, однако от гонораров за выступление теперь мало что останется. Этот иллюзион, несомненно, может выполняться только при условии, что вознаграждение за него будет значительно превышать все гонорары, которые я получал раньше. Многое будет зависеть от вечернего представления.

Сейчас у меня выдался свободный часок-другой перед возвращением на Холлоуэй-роуд. Я хочу часть этого времени посвятить Джулии и детям, а потом немного вздремнуть, если получится. Однако я так нервничаю, что вряд ли сумею сегодня заснуть.

17 февраля 1901 года

Вчера успешно дебютировал с новым номером в театре «Трокадеро» и был благополучно перемещен со сцены в королевскую ложу. Установка сработала безупречно.

Но вначале публика даже не аплодировала, поскольку никто не понял, что произошло! Когда же наконец зрители захлопали, то скорее всего от удивления, нежели от восторга. Трюк нуждается в более действенной рекламе, а зал должен острее ощущать опасность происходящего. Место моего появления следует осветить прожектором, чтобы привлечь к нему внимание в момент материализации. Я переговорил об этом с Адамом, и он предложил остроумное усовершенствование, которое позволит мне, находясь внутри установки, споро управлять освещением самому, не отдавая его на откуп рабочему сцены. Магия – это непрерывные усовершенствования.

Следующее выступление – в четверг, в том же театре.

Однако главное, что планировалось занести в дневник, я оставил напоследок: мне удалось полностью скрыть болевой шок, испытанный при перемещении. И Джулия, наблюдавшая иллюзион из зала, и Адам, видевший все через узкую щель в коробке ограждения, отметили, что восстановление прошло почти безупречно. На сей раз меня выручила невнимательность публики: после перемещения я нечаянно сделал шаг назад, но только Джулия и Адам заметили этот незначительный промах.

Со своей стороны, могу сказать, что благодаря постоянной работе с аппаратом невыразимая боль с каждым разом переносится чуть легче, а мое исполнение с каждым выходом на сцену делается немного артистичнее. Можно надеяться, что через месяц-другой я смогу выдерживать транспортацию с внешне хладнокровным видом.

Необходимо также упомянуть, что тоска, которая накатывала на меня после первых попыток, теперь уже не лежит на душе столь тяжким грузом.

23 февраля 1901 года

В Дербишире

Потренировавшись в выходные, гораздо удачнее выступил во вторник; в журнале «Сцена» появилась восторженная рецензия; мог ли я надеяться, что меня будут расхваливать на все лады! Вчера в поезде мы с Джулией читали и перечитывали друг другу лестные слова рецензента, радуясь, что они благоприятно скажутся на моей карьере. В связи с нашим добровольным бегством в Дербишир мы не увидим осязаемых результатов этой рецензии до тех пор, пока не закончим здесь наши дела и не вернемся в Лондон в начале следующей недели. Удовлетворенный таким успехом, я могу спокойно ждать. Дети с нами, погода холодная и ясная, и вересковая пустошь очаровывает нас своей приглушенной цветовой гаммой.

Я чувствую, что впереди меня ждет самая громкая слава за всю мою артистическую карьеру.

2 марта 1901 года

В Лондоне

Мой график включает беспрецедентное количество подтвержденных ангажементов – тридцать пять – на ближайшие четыре месяца. В трех контрактах оговаривается, что я буду выступать под псевдонимом, а в одном даже содержится условие, что вся сборная программа должна называться «Приглашает Великий Дантон». В семнадцати случаях мое имя стоит на афише первым; остальные театры щедро оплачивают мое участие такими суммами, которые компенсируют недостаточную престижность прочих условий.

При таком богатстве выбора я мог, прежде чем соглашаться, выдвигать определенные требования к техническим характеристикам помещений за кулисами и настаивать на необходимом мне ограждении сценической площадки. Стандартным пунктом во всех договорах стало предоставление мне подробного плана зрительного зала, а также обеспечение твердых гарантий устойчивой и надежной подачи электроэнергии. В двух случаях дирекция театра так страстно желала залучить меня к себе, что обязалась до моего приезда провести в театр электрическое освещение.

Мне предстоит колесить по всей стране. Брайтон, Эксетер, Киддерминстер, Портсмут, Эр, Фолкстон, Манчестер, Шеффилд, Аберистуит, Йорк – все эти города и многие другие будут приветствовать меня в моем первом турне с таким же энтузиазмом, как и столица, где у меня также имеется несколько ангажементов.

Несмотря на многочисленные разъезды (первым классом, за счет приглашающей стороны), график составлен удобно; когда наша маленькая труппа будет колесить по стране, нам с Джулией представится немало удобных случаев нанести необходимые визиты в Колдлоу-Хаус.

Агент уже ведет переговоры о зарубежных турне, среди которых предусматривается (по-видимому, в ближайшем будущем) еще одна поездка в США. (Она сопряжена с некоторыми дополнительными трудностями, но ничто не остановит мага, находящегося в расцвете своих способностей и сил!)

Все эти обстоятельства чрезвычайно благоприятны, и я надеюсь, что самоуверенность, которая сквозит в предыдущей фразе, – не столь уж непростительный грех.

10 июля 1901 года

В Саутгемптоне

Отработал половину недельного ангажемента в здешнем «Театре Герцогини». Вчера ко мне приехала Джулия, которая доставила, по моей просьбе, чемодан с деловыми бумагами и дневником. Благодаря этому у меня появилась возможность сделать одну из моих периодических записей.

В течение последних нескольких месяцев я постоянно совершенствовал «Яркий миг», без конца репетировал и сейчас поднял этот номер на должную высоту. Все надежды, которые я на него возлагал, оправдались. Я могу переноситься через пространство, никак не реагируя на физические воздействия, которым подвергает меня этот процесс. Перемещение происходит плавно и незаметно; с точки зрения публики, оно совершается абсолютно необъяснимым образом.

Кроме того, порождаемые транспортацией душевные терзания, которые так мучили меня на первых порах, теперь ушли в прошлое. Я не страдаю от подавленности и неуверенности в себе. Наоборот (я этим ни с кем не делюсь и только наедине с дневником позволяю себе такую откровенность), распад тела на мельчайшие частицы превратился в удовольствие, к которому я почти пристрастился. Вначале воображаемые картины моей смерти и загробной жизни приводили меня в отчаяние, лишали мужества, но теперь, ежевечерне выполняя перенос, я ощущаю его как возрождение, как собственное обновление. В первые дни меня охватывал ужас от необходимости раз за разом отрабатывать этот трюк, чтобы не терять практических навыков, но теперь после каждого перемещения меня обуревает неудержимое желание его повторить.

Три недели назад, когда в моем графике выступлений образовался перерыв, я собрал аппаратуру Теслы у себя в мастерской и произвел перемещение. Вовсе не для выявления новых технических возможностей установки и не для совершенствования своего мастерства, а просто для удовольствия.

Ликвидация дубликатов, образующихся во время каждого сеанса, все еще представляет значительную трудность, но в течение минувших недель мы разработали определенные правила, позволяющие справляться с этой задачей без лишней суеты.

Большая часть внесенных нами усовершенствований относится к технике выполнения трюка. Моей первой ошибкой было убеждение, что эффект переноса сам по себе достаточно выразителен и способен привести зрительный зал в восторг и изумление. Я пренебрег одной из самых старых аксиом магии: публику необходимо подготовить к восприятию чуда. Публику нелегко ввести в заблуждение, поэтому иллюзионист должен постоянно возбуждать и поддерживать интерес к выполняемому им номеру, а затем ошеломлять аудиторию, совершая невозможное.

Дополняя прибор Теслы технической аппаратурой, большей частью хорошо известной профессиональным иллюзионистам и позволяющей производить ряд магических эффектов, я делаю свои выступления интригующими, слегка пугающими и безусловно загадочными. Я никогда не использую все эффекты в одном выступлении и намеренно варьирую программу; тем самым поддерживаю себя в форме и постоянно ставлю в тупик соперников. Есть несколько приемов, к которым я прибегаю, чтобы увлечь и сбить с толку аудиторию:

позволяю осматривать аппаратуру перед ее применением, а иногда – в некоторых театрах – и после выполнения номера;

иногда приглашаю из зала на сцену нескольких свидетелей-добровольцев;

могу явить залу конкретный предмет, предоставленный кем-либо зрителей и легко узнаваемый аудиторией, выполнив над ним операцию переноса;

позволяю метить себя мукой или мелом, так что после моего появления в заданном месте все желающие могут убедиться, что перед ними именно я, а не двойник, что это тот же самый человек, которого мгновение назад они видели на сцене;

перемещаюсь в разные точки зала, в зависимости от планировки здания и от эффекта, которого хочу добиться; могу мгновенно возникать в центре зала или за креслами, в амфитеатре или в ложе; могу переместить себя в театральные декорации или в любой предмет реквизита, размещенный у всех на виду. Иногда, например, материализуюсь в большой сетке, которая свободно раскачивается под потолком зала на протяжении всего представления. Еще один популярный трюк состоит в том, что я перемещаюсь в плотно закрытый сундук или шкафчик, поднятый над сценой и со всех сторон открытый обзору; при этом меня окружает группа приглашенных на сцену добровольцев, следящих за тем, чтобы я не проник внутрь через потайную дверцу или люк.

Однако эта свобода выбора сделала меня беспечным. Как-то раз во время вечернего представления, фактически по собственной прихоти, я переместился в установленный на сцене стеклянный аквариум с водой. Это было серьезной ошибкой, поскольку я опрометчиво нарушил важнейшее правило иллюзиониста: вздумал исполнить трюк, который не был должным образом отрепетирован, и во многом положился на случай. Хотя мое сенсационное и внезапное появление в воде привело публику в раж, оно же чуть меня не погубило. Легкие мгновенно заполнились водой, и в течение пары секунд мне пришлось бороться за жизнь. Меня спасла только мгновенная реакция Адама Уилсона. Этот случай стал страшным напоминанием о давнишних происках Бордена.

Столь неприятный урок запомнился надолго. Теперь, если у меня возникает искушение поразить публику новым фокусом, я прежде тщательно его отрабатываю. Правда, большая часть моей программы состоит из традиционных номеров. У меня имеется богатый набор трюков, и, начиная выступления в новом театре, я всегда частично изменяю репертуар. Я предлагаю зрителям своего рода ревю, начинающееся, как правило, с одного из хорошо знакомых фокусов, основанных на престидижитации, такого как «Чашки и шары» или «Таинственные винные бутылки».

Далее следуют несколько разнообразных карточных фокусов, а за ними – какой-нибудь зрелищный трюк с цилиндрами, флажками, бумажными цветами или платками. Постепенно я продвигаюсь к кульминации, выполняя два или три номера, для которых нужны столы, ящики или зеркала, причем нередко приглашаю добровольцев из зала. Но любую мою программу неизменно венчает «Яркий миг».

14 июня 1902 года

В Дербишире

Больше обычного загружен работой. С августа по октябрь 1901 года совершал турне по Британии, а с ноября по февраль года нынешнего в очередной раз ездил на гастроли в США. До мая включительно выступал в Европе, а в настоящее время ангажирован на продолжительный тур по приморским курортам.

Планы на будущее.

Устроить себе наконец полноценный отдых и больше времени уделять семье! Для этого освободил от выступлений большую часть сентября и первую половину октября.

(Во время гастролей в США я попытался отыскать Теслу. У меня накопились кое-какие вопросы, касающиеся его аппаратуры, и появились предложения по улучшению ее характеристик. Кроме того, я не сомневался, что он заинтересуется результатами длительной эксплуатации прибора. Однако Тесла ушел в подполье. По слухам, он обанкротился и скрывается от кредиторов.)

3 сентября 1902 года

В Лондоне

Исключительно важное открытие!

Вчера, во второй половине дня, когда я отдыхал между представлениями в театре «Дэли» в Айлингтоне, к служебному подъезду явился некто, пожелавший со мною встретиться. Увидев его визитную карточку, я попросил немедленно провести посетителя ко мне в гримерную. Это был мистер Артур Кениг – тот самый журналист из «Ивнинг стар», который в свое время предоставил мне массу ценных сведений о Бордене. Я не удивился, узнав, что мистер Кениг занимает теперь видную должность заместителя редактора отдела новостей. Годы посеребрили его усы и заставили ослабить ремень на несколько дюймов. Он вошел с сердечным приветствием, потряс мне руку и обнял за плечи.

– Я только что посмотрел ваш дневной спектакль, мистер Дантон! – произнес Кениг. – Примите мои сердечные поздравления. Наконец-то рецензенты воздали должное эстрадному жанру. Признаюсь, я изумлен и в равной мере восхищен.

– Приятно слышать, – ответил я и дал знак моему костюмеру налить мистеру Кенигу стаканчик виски. Когда это было сделано, я попросил костюмера оставить нас одних и возвратиться через пятнадцать минут.

– Ваше здоровье, сэр! – провозгласил Кениг, поднимая стакан. – Или мне следовало сказать «милорд»?

Я с удивлением воззрился на него:

– Откуда, черт побери, вы это знаете?

– А почему бы мне этого не знать? Сообщения о смерти вашего брата были опубликованы в газетах обычным порядком.

– Я читал эти сообщения – в них нет ни слова обо мне.

– Ничего удивительного, ведь на Флит-стрит вас знают только как иллюзиониста, и то под псевдонимом. А связать ваше имя с именем Генри Энджера может лишь истинный поклонник.

– От вас ничего не скроешь, – произнес я со сдержанным восхищением.

– Сэр, я, конечно же, стараюсь быть в курсе. Но не беспокойтесь, ваш секрет останется при мне. Полагаю, это в самом деле секрет?

– Я всегда старался не смешивать две стороны моей жизни. И в этом смысле вы правы – да, это секрет. Буду признателен, если вы не станете его разглашать.

– Даю слово, милорд. Благодарю за доверие. Я прекрасно понимаю, что секреты составляют важную часть вашей профессии, и поэтому не имею привычки их раскрывать или распространять.

– Ну, всякое бывало, – со значением возразил я. – Во время нашей прошлой встречи…

– Вы имеете в виду историю с мистером Борденом? Да-да, конечно. Это, должен признаться, случай иного свойства. Я чувствовал, что он сам пытается разжечь интерес к своим секретам.

– Понимаю, что вы хотите сказать.

– Не сомневаюсь.

– Кениг, сегодня вы посмотрели мое выступление. Скажите, что вы думаете о заключительном номере программы?

– Вы довели до совершенства то, что мистер Борден едва наметил.

Это прозвучало музыкой для моих ушей, но все же я спросил:

– Вы говорите, что были изумлены увиденным, но не возникло ли у вас ощущения, что здесь тоже «пытаются разжечь ваш интерес»?

– Нет, не возникло. Меня привлекает ореол таинственности вокруг ваших выступлений. Когда наблюдаешь за работой иллюзиониста высокого класса, невольно испытываешь любопытство, желание понять, как ему удается сотворить такое чудо, но, если секрет будет раскрыт, это не принесет ничего, кроме разочарования.

Он улыбнулся и, помолчав, с удовольствием отхлебнул виски.

– Позвольте спросить, – прервал я затянувшуюся паузу, – чему я обязан чести видеть вас у себя?

– Я пришел извиниться в связи с историей, касающейся мистера Бордена, вашего конкурента. Должен признать, что все мои тщательно выстроенные теории были ошибочны, тогда как ваше предположение, очевидное и простое, полностью оправдалось.

– Не совсем понимаю, – сказал я.

– Если помните, в ту пору я придерживался сумасбродного мнения, будто искусство мистера Бордена не имеет себе равных.

– Помню, – подтвердил я. – Вы со знанием дела меня переубедили, и я с благодарностью принял…

– У вас, однако, имелось более простое объяснение. Борден – не один, а два человека, говорили вы. Близнецы – так вы считали. Пара очень похожих братьев-близнецов, каждый из которых при необходимости заменяет другого.

– Но вы доказали…

– Вы оказались правы, сэр! Действительно, иллюзион мистера Бордена держится на участии близнецов. Альфред Борден – это имя, объединяющее двух братьев-близнецов, Альберта и Фредерика, которые работают под видом одного человека.

– Не может быть! – воскликнул я.

– Но ведь вы сами выдвинули эту теорию.

– За неимением лучшей, – пояснил я. – Вы меня быстро разубедили, представив доказательства…

– Многие из которых, как выяснилось впоследствии, были косвенными, а остальные – фальсифицированными. Я был еще зелен, и мне явно недоставало профессиональной выучки. С тех пор я научился проверять и перепроверять факты, а затем проверять их еще раз.

– Но я тоже провел собственное расследование, – не сдавался я. – Проверил медицинскую карту в родильном доме, классный журнал в школе, где он учился…

– Они давным-давно подделаны, мистер Энджер. – Кениг вопросительно поднял на меня глаза, как бы желая убедиться, что может обращаться ко мне без дворянского титула. Я кивнул, и он продолжил. – Вся жизнь Борденов подчинена сохранению тайны их иллюзиона. Никакие подробности их биографии нельзя принимать за чистую монету.

– Я проверил факты самым скрупулезным образом, – настаивал я, – и выяснил, что в семье действительно было два брата с такими именами, но один из них на два года моложе другого!

– Если не ошибаюсь, оба – так уж совпало – родились в мае. Подделать дату рождения – пара пустяков: было восьмое мая пятьдесят шестого, а стало восемнадцатое мая пятьдесят восьмого.

– Я отыскал фотографию, на которой запечатлены оба брата!

– Да она сама шла в руки! Это было подстроено, чтобы направить любопытных вроде нас по ложному следу. Мы с вами оба попались на эту удочку.

– Но братья совершенно не похожи. Я видел эту фотографию собственными глазами!

– И я тоже. У меня в редакции даже есть ее копия. Несхожесть лиц сразу бросается в глаза. Но уж кому-кому, а вам прекрасно известно, какие чудеса творит театральный грим.

Я был сражен этим откровением и, не в силах связно рассуждать, уставился в пол.

– Тут вам и приманка, и наживка, верно? – заключил Кениг. – Думаю, теперь вы тоже это поняли. Нас обоих ловко околпачили.

– Вы уверены? – спросил я. – Совершенно уверены? – Кениг размеренно кивал головой. – Скажите, к примеру, вам доводилось видеть обоих братьев вместе?

– Всего лишь раз, да и то мельком, но они встречались у меня на глазах. На этом и основана моя уверенность.

– Хотите сказать, вы за ними следили?

– Следил, но только за одним, – поправил меня Кениг. – Как-то летним вечером, в августе, я сел на хвост мистеру Бордену поблизости от его дома. Он дошагал до Риджентс-парка – вроде как прогуливался. Я держался примерно в сотне ярдов сзади. Стоило ему сделать круг по кольцевой аллее, как с ним поравнялся какой-то человек, идущий во встречном направлении. Остановившись секунды на три, они перекинулись парой слов. Затем каждый пошел своим путем, однако теперь Борден уносил в руке небольшой кожаный чемоданчик. Встречный, с которым он разговаривал, вскоре прошел мимо меня, и я успел заметить, что он как две капли воды похож на Бордена.

Я в задумчивости уставился на Кенига.

– Откуда вы знаете?.. – Мне хотелось разобраться, нет ли тут ошибки. – На каком основании вы заключили, что именно Борден, а не тот незнакомец, ушел с места встречи, неся в руке чемоданчик? Ведь он запросто мог развернуться и пойти, откуда пришел. А если так, то не сам ли Борден, за которым вы, собственно, и следили в тот вечер, проследовал в обратную сторону мимо вас?

– Вы меня не собьете, милорд. Они были по-разному одеты, очевидно, в целях конспирации, но потому-то я их и различил. Они встретились, они разошлись, они были похожи, как две капли воды!

Мои мысли заработали, как часы. Я быстро обдумал механику выполнения магических трюков в театре. Если правда, что они близнецы, тогда оба должны одновременно присутствовать в театре на каждом представлении. А отсюда следует, что рабочие сцены несомненно посвящены в тайну. Я уже знал, что Борден не возводит на сцене закрытый павильон. Кроме того, во время спектакля за кулисами всегда слоняется масса бездельников, замечающих больше, чем им положено. Из-за этого я всякий раз испытывал некоторое беспокойство, выполняя номер с дублером. Между тем секрет Бордена, если верить Кенигу, долгое время остается нераскрытым. Но если бы его номер основывался на участии близнецов, то, вне сомнения, секрет не продержался бы и года.

Чем же можно объяснить этот феномен? Ответ, по-видимому, следует искать в том, что секретность строго соблюдается как до, так и после спектакля. Когда артист – назовем его Борден-1 – приезжает в театр со своей аппаратурой и реквизитом, Борден-2 уже находится в одном из ящиков. В нужный момент он появляется перед публикой, а Борден-1 успевает спрятаться в тайнике.

Такая гипотеза выглядела вполне правдоподобно, и, если бы дело этим ограничивалось, я мог бы принять версию Кенига. Однако годы кочевой жизни – бесконечные переезды с места на место, подбор ассистентов, поиски жилья и другие приметы гастрольного быта – навели меня на другую мысль. У Бордена определенно есть своей штат: прежде всего, техник-конструктор, а также сценические ассистенты, грузчики, рабочие и, конечно, агент. Если все эти люди посвящены в тайну и молчат, то их лояльности можно только позавидовать.

С другой стороны, если этим людям доверять нельзя (а это более правдоподобно, учитывая свойства человеческой натуры), то Борден-1 и Борден-2 вынуждены принимать строжайшие меры предосторожности, ни на минуту не забывая о маскировке.

Кроме того, не следует забывать и о реалиях театральной жизни. Например, что делает Борден-2 (тот, что скрыт от посторонних глаз) между дневным и вечерним представлениями? Неужели он так и прячется в тайнике, пока его брат вместе с другими участниками программы отдыхает в актерской гостиной? Или он все-таки потихоньку выбирается на волю и отсиживается в гримерной до следующего спектакля?

Каким образом они незамеченными входят в театр и выходят после представления? Привратники, охраняющие служебный подъезд, известны своей бдительностью. Бывает, они так педантично проверяют личность каждого посетителя, так сурово допытываются, с какой целью человек явился в театр, что даже маститые актеры подчас не могут и помыслить о том, чтобы опоздать к сбору труппы или провести за кулисы любовницу. Правда, в театр можно проникнуть и через двери других помещений, среди которых особенно заманчивыми считаются склады декораций и главное фойе, но и в этом случае нужно заранее принять все меры, обеспечивающие секретность, и смириться с серьезными неудобствами.

– Вижу, я дал вам пищу для размышлений, – произнес Кениг, прерывая цепочку моих мыслей. Он вытянул вперед руку с пустым стаканом, показывая, что не прочь повторить, но, поскольку мне необходимо было сосредоточиться, чтобы обдумать услышанное, я бесцеремонно забрал у него стакан.

– На этот раз вы гарантируете надежность вашей информации? – спросил я.

– Все точно, как в аптеке, сэр. Даю слово.

– В прошлый раз вы подсказали мне кое-какие ходы, чтобы я мог перепроверить ваши сведения. Нельзя ли и сейчас сделать то же самое?

– Нет, на этот раз вам придется верить мне на слово. Я своими глазами видел эту парочку и полагаю, больше никаких доказательств не требуется.

– Вам, может, и не требуется. – Я поднялся с кресла, давая понять, что беседа закончена.

Подхватив шляпу и пальто, Кениг направился к распахнутой мною двери.

На прощание я, как бы невзначай, заметил:

– Вы не проявили никакого любопытства по поводу техники исполнения моего сегодняшнего трюка.

– Я рассматриваю его как магию, сэр.

– И не заподозрили, что у меня есть двойник?

– У вас его нет, я знаю наверняка.

– Стало быть, вы наводили обо мне справки, – сказал я. – А что же Борден? Его не интересует, как я выполняю свой трюк?

Кениг с ухмылкой подмигнул:

– Думаю, и он, и его брат сгорят со стыда, если вам, сэр, станет известно, как они лезут вон из кожи, чтобы выведать хоть какие-нибудь подробности. – Он протянул руку, и мы обменялись рукопожатием. – Еще раз примите мои поздравления. Не сочтите за дерзость, но мне было весьма отрадно видеть вас в добром здравии.

Не успел я собраться с мыслями, чтобы ему ответить, как он исчез, но, пожалуй, нетрудно догадаться, на что он намекал.

7 сентября 1902 года

В Лондоне

Мой короткий ангажемент в «Дэли» подходит к концу; появилась возможность на время свернуть дела в Лондоне и провести долгожданный месяц с Джулией и детьми в Дербишире. Завтра я должен отправиться на север; Уилсон выехал раньше, чтобы, как обычно, убрать дубликаты.

Сегодня утром я для сохранности перенес аппаратуру Теслы в мастерскую, выдал персоналу жалованье за пару недель вперед, оплатил первоочередные счета и довольно долго обсуждал с Анвином контракты на осень и зиму. Уже видно, что я буду активно занят с середины октября до марта или апреля следующего года. По моей оценке, доходы от этих выступлений, даже после вычета накладных расходов, сделают меня богатым человеком, превысив самые смелые ожидания моей юности. К концу следующего года мне, по всей вероятности, можно будет навсегда оставить сцену.

К слову сказать, эта мысль возвращает меня к последней реплике Кенига.

Несколько месяцев назад, вплотную занявшись отработкой «Мгновения ока», я придумал оригинальный завершающий штрих. Эта идея была навеяна давнишними черными мыслями об ужасах возвращения из мертвых. С помощью расчетливо выставленного света, а также искусно наложенного грима я добился того, чтобы в конце номера, после перемещения в пространстве, выглядеть изможденным, придавленным тяжестью пережитого испытания. Я собирался появиться перед публикой в обличье храбреца, который заигрывал со смертью и был опален ее дыханием.

Без этого эффекта я теперь не обхожусь. Двигаюсь осторожно, словно щадя больные ноги и руки; при ходьбе сутулюсь; поворачиваюсь с трудом, будто у меня не гнется спина и ноет поясница. С безучастным видом я превозмогаю эти недуги. Затем, поразив публику своей необъяснимой транспортацией, прибегаю к помощи мертвенного света и под занавес выхожу на поклоны с видом жертвы, чьи дни сочтены.

Наряду с этим я разрабатываю и долговременную стратегию. Попросту говоря, планирую и готовлю собственную смерть. К этой мысли мне не привыкать: не один год я числился в покойниках, пока Джулия изображала вдову. А теперь, после стольких транспортаций при помощи дьявольского аппарата Теслы, я совершенно естественно прихожу к мысли об инсценировке собственной смерти.

В будущем году собираюсь уйти со сцены навсегда. Хочу забыть бесконечные гастроли, утомительные переезды, неуютные театральные гостиницы, постоянные столкновения с дирекцией. Мне надоело хранить тайну моего иллюзиона и бояться очередных происков Бордена.

Но больше всего меня всего волнует, что дети растут, а я не уделяю им внимания. Еще немного – и Эдвард уедет учиться в университете, а девочки, без сомнения, выйдут замуж.

Через год я стану, как привык говорить, материально независимым и, вложив разумные средства в поместье Колдлоу, смогу обеспечить себя и семью до конца наших дней. Мир услышит, что Великий Дантон, он же Руперт Энджер, умер от рака, развившегося в результате профессиональной деятельности, и случится это осенью 1903 года.

А тем временем 14-й граф Колдердейл без огласки и помпы возьмет бразды управления поместьем в свои руки.

Это отступление касалось прощальной реплики Кенига относительно моего «на удивление доброго» здравия. Проницательная личность, и знает обо мне больше, чем положено.

Кстати, я много размышлял о его теории насчет двух Борденов. Сомневаюсь, что она справедлива.

Дело не в том, что исходная посылка ошибочна, – нет, ее подтверждает опыт Каттера, моего прежнего конструктора; дело в том, что жизнь, подчиненная обману, превращается в безграничное хитросплетение всяких сложностей. Некоторые из них пришли мне на ум во время встречи с Кенигом.

А если задуматься о повседневности? Ни у одного артиста, даже самого именитого, не бывает постоянной занятости. У всех случаются простои, как добровольные, так и вынужденные. Перерывы между ангажементами фактически неизбежны. Выступления и гастроли нередко отменяются, еще не успев начаться.

Если Борденов двое и один из них не выходит из укрытия, чтобы второй казался «единственным и неповторимым» Альфредом Борденом, то где и как скрывается первый? Как протекает жизнь прячущегося? Как он общается с братом? Встречаются ли когда-нибудь эти двое, и если да, то как им удается оставаться незамеченными?

Сколько других людей посвящено в этот обман? Как можно быть уверенным, что никто из них не проболтался?

Раз уж речь зашла о других, то нельзя не задаться вопросом: какое место занимают в этой истории жена и дети Бордена?

Если Борден – это два человека, то они не могут одновременно быть мужьями респектабельной женщины и отцами ее детей. Кто же из них муж, кто отец? Супруга Бордена происходит из приличной семьи и, судя по отзывам, неглупа. Что же ей известно о муже?

Или ее тоже не посвящают в тайну его личности?

Могут ли профессиональные уловки и обманы распространяться на семейную жизнь, на супружескую постель? Неужели эта дама ничего не подозревает, не чувствует разницы между двумя мужчинами?

А как же понятные только двоим словечки, фразы и шутки, общие воспоминания, проявления интимной близости? Мыслимо ли, чтобы два человека сработались до такой степени, что втянули глубоко личные дела в сонм предосторожностей и секретов, роящихся вокруг какого-то иллюзиона?

Гораздо труднее представить себе обратный вариант: жена Бордена знает всю правду, но почему-то готова с ней мириться.

Будь это так, их уговор дал бы трещину много лет назад.

В подобном союзе одному из двух братьев неминуемо должна отводиться роль младшего партнера, а это значит, что он (назовем его снова Борден-2) не мог вступить в законный брак с женой Бордена и в ее глазах остается менее родственным членом семьи, нежели Борден-1. Как же все это отражается на супружеских отношениях?

Далее, Борден-2, по-видимому, не может считаться и настоящим отцом (придерживаясь общепринятых норм морали, я полагаю, что, не обзаведясь женой, Борден-2 не обзавелся и потомством). Стало быть, он приходится детям дядюшкой, но вынужден держаться от них на расстоянии. Жене, матери не остается ничего другого, кроме как разными способами отлучать его от семьи.

Это чрезвычайно зыбкое положение.

Оба эти объяснения настолько маловероятны, что я вынужден выдвинуть третье. Братья Бордены сознательно не посвятили миссис Борден в свою тайну и все годы пытались водить ее за нос, но она не противилась. Она сама догадалась, что происходит (трудно было бы не догадаться!), но по известным только ей причинам делала вид, что всем довольна.

Хотя моя теория не лишена слабых мест, я считаю ее наиболее убедительной из всех возможных, но ситуация выглядит более чем странно.

Я и сам способен зайти (и нередко захожу) достаточно далеко, чтобы сохранить свои секреты, но не допущу, чтобы таинственность превратилась в навязчивую идею. Неужели Борден и его предполагаемый брат – это пара одержимых, какими выставляет их Кениг?

Не знаю, что и думать.

В конце концов, не в этом дело: фокус есть фокус, и каждый, кто его видит, прекрасно понимает, что это обман. Но Джулия в свое время жестоко пострадала от враждебных происков Бордена; был случай, когда и моя собственная жизнь по милости Бордена висела на волоске. Думаю, мой недруг – из тех, кто способен превратить свои секреты в фетиш; к несчастью, злой рок столкнул меня именно с ним.

И – надо же было такому случиться! – эта вражда навела меня на идею нового иллюзиона, который теперь определяет мою судьбу.

27 ноября 1902 года

Где-то между Уэйкфилдом и Лидсом

После длительного и благотворного отдыха в Дербишире с Джулией и детьми я снова в дороге. Завтра начинаются мои гастроли в театре короля Вильгельма в Лидсе, где до конца следующей недели у меня запланировано по два вечерних выступления. Оттуда в Дувр, где мой номер будет гвоздем программы в театре «Оверклиф». Затем на неделю, вплоть до Рождества – Портсмут.

Я устал, но все же счастлив.

Иногда окружающие замечают, как скверно я выгляжу, и – с самыми благими намерениями – заводят разговор о моем здоровье. Я держусь мужественно.

1 января 1903 года

Итак, наступил год, когда Руперт Энджер покинет этот мир. Я еще не выбрал точную дату моей кончины, но это произойдет никак не раньше завершения американского турне.

Мы отплываем из Ливерпуля в Нью-Йорк через три недели и вернемся только в апреле. Проблема устранения дубликатов решена не полностью; хорошо еще, что «Яркий миг» мне предстоит показывать в среднем не чаще раза в неделю. При необходимости придется сделать то же, что и раньше, но Уилсон заверяет меня, что нашел выход. Как бы то ни было, продолжение следует.

Джулия и дети едут со мной; эти гастроли впоследствии назовут прощальными.

30 апреля 1903 года

Я дал указание Анвину продолжить прием заявок на мои выступления до конца этого года и даже на первые месяцы 1904 года. Однако в конце сентября я умру. Вероятно, это случится в субботу 19 сентября.

15 мая 1903 года

В Лоустофте

После головокружительного тура по таким городам, как Нью-Йорк, Вашингтон, Балтимор, Ричмонд, Сан-Луис, Чикаго, Денвер, Сан-Франциско, Лос-Анджелес… меня принимает городок Лоустофт в графстве Суффолк. В США я мог бы нажить целое состояние, но на таких сценах, как «Павильон» в Лоустофте, я просто получаю гонорар.

Наши гастроли продлятся неделю. Завтра – первое представление.

20 мая 1903 года

Пришлось отменить оба вечерних выхода, под угрозой срыва также и завтрашние выступления; делая эту запись, я с беспокойством ожидаю приезда Джулии.

Я последний болван, тупой, безмозглый болван!

Это было вчера. Второе вечернее представление. Заканчивается первая часть программы. (Писать об этом невыносимо.) Недавно я добавил к своему репертуару новый карточный фокус. На сцену приглашается человек из зала; он берет карту и пишет на лицевой стороне свое имя. Я отрываю уголок карты и передаю его добровольцу. Ущербная карта помещается в бумажный конверт, который я поджигаю. Когда пламя гаснет, я вытаскиваю из пепла крупный апельсин, разрезаю его пополам и достаю оттуда надписанную карту; естественно, оставшийся у зрителя уголок идеально подходит к месту отрыва.

Вчера добровольцем стал, как мне показалось, деревенский житель из здешних мест: высокий, дородный, он отличался обветренным красноватым лицом и суффолкским выговором. Сидевший в середине первого ряда, он привлек мое внимание еще в самом начале представления. Мельком взглянув на его добродушно-туповатое лицо, я сразу наметил этого зрителя в помощники. Он действительно предложил свои услуги, когда я объявил, что мне требуется ассистент; а ведь что-то в нем должно было меня насторожить. Однако, пока я выполнял фокус, он неплохо мне подыгрывал и даже пару раз вызвал смех в зале своим незатейливым юмором и наивными репликами. («Возьмите карту», – попросил я его. «Это как же, сэр: насовсем, што ль, взять?» – вытаращил глаза доброволец, явно работая на публику.)

Как же я не догадался, что это был Борден?! Он ведь сам дал мне подсказку, написав на игральной карте почти что анаграмму своего имени: Альф Редбон. Но, занятый выполнением трюка, я решил, что так его и зовут.

Завершив карточный фокус, я пожал ему руку, поблагодарил, назвав по имени, а затем поаплодировал вместе с публикой, пока Эстер, моя ассистентка, сопровождала его к спуску со сцены в партер.

Я не обратил особого внимания на то, что несколько минут спустя, когда готовился «Яркий миг», место Редбона все еще оставалось пустым. В напряжении, с которым всегда связан показ данного номера, я краем глаза заметил отсутствие своего помощника, но не придал этому значения. Вместе с тем я чувствовал, что допустил какой-то промах, но не мог понять, какой именно. И только в момент старта, когда через аппарат Теслы побежал ток и вокруг моего тела зазмеились щупальца высоковольтного разряда, отчего публика затаила дыхание, я наконец-то осознал, чем чревато отсутствие добровольца. Меня словно громом поразило.

Слишком поздно! Установка была включена, и у меня не оставалось выбора: пришлось продолжать иллюзион.

На этом этапе менять ничего нельзя. Даже выбранное мною место материализации четко зафиксировано. Ввод координат, который выполняется перед представлением, – слишком сложный и трудоемкий процесс, чтобы выполнять его на ходу. Накануне вечером я настроил аппаратуру таким образом, чтобы после транспортации появляться в верхней ложе слева от сцены. По договоренности с дирекцией, билеты в эту ложу не продавались. Ложа находилась примерно на той же высоте, что и главный балкон; ее хорошо видно практически отовсюду.

Траектория была рассчитана таким образом, чтобы материализация происходила на перилах ложи. Я должен был появиться над партером, лицом к залу, делая вид, что судорожно пытаюсь сохранить равновесие, при этом беспорядочно размахивая руками и дергаясь всем телом. Во время первого представления все шло по плану, и мое волшебное перемещение сопровождалось визгом, встревоженными возгласами и выкриками зала, за которыми последовали оглушительные аплодисменты; я спускался на сцену по канату, который подбросила вверх Эстер.

Для того чтобы появиться на перилах лицом к публике, мне следовало, находясь внутри аппарата Теслы, стать спиной к ложе. Публике, конечно, это невдомек, но поза, которую я принимаю, воспроизводится в месте моего появления. Поэтому я не мог, находясь внутри аппарата, видеть место, в котором собирался материализоваться.

Когда я понял, что Борден где-то рядом, меня оглушила страшная уверенность: он снова готовит подлость! Вдруг он притаился в ложе и столкнет меня вниз, как только я появлюсь на перилах? Я чувствовал, как неотвратимо нарастает вокруг меня электрическое напряжение и в то же время, страшно волнуясь, не мог не повернуться, чтобы взглянуть на ложу. Ее очертания были едва различимы сквозь грозные бело-синие электрические сполохи. Все выглядело спокойно; не видно было никаких препятствий для моего перемещения, и, хотя я не мог заглянуть внутрь ложи, где стояли кресла, ничто не предвещало появления в ней посторонних.

Однако намерения Бордена оказались значительно более зловещими, и в следующий миг мне все стало ясно. Когда я обернулся, чтобы разглядеть ложу, катастрофически совпали два явления.

Во-первых, началось перемещение моего тела.

Во-вторых, из-за внезапного отключения электричества мгновенно прекратилась подача тока. Сразу же исчезли голубые огни, угасло электрическое поле.

Я остался на сцене, внутри деревянной клетки аппарата, на виду публики. И, полуобернувшись, неотрывно смотрел на ложу.

Транспортация была прервана! Я не сумел ее вовремя предотвратить и теперь лицезрел свой образ на деревянных перилах. Это был мой призрак, мой дубль, на мгновение застывший в той самой позе, которую я принял, когда оглянулся: корпус повернут вполоборота, ноги полусогнуты, голова обращена в сторону, лицом вверх. Передо мной предстал полупрозрачный, бестелесный фантом меня самого, наполовину завершенный престиж. Пока я его разглядывал, он испуганно распрямился, взмахнул руками и рухнул в ложу, исчезнув из поля зрения!

В ужасе от увиденного, я выбрался из аппарата Теслы. В этот момент по заведенному порядку вспыхнули направленные на ложу прожекторы, чтобы привлечь внимание публики к долгожданной материализации. Зрители как один подняли головы, предвкушая сюрприз, а кое-кто даже захлопал, но аплодисменты быстро смолкли. Смотреть было не на что.

Я так и стоял на сцене в полном одиночестве. Трюк был сорван.

– Занавес! – заорал я в кулисы. – Дайте занавес!

Казалось, прошла целая вечность, прежде чем меня услышал механик, но вот занавес пополз вниз, отделяя меня от публики. Ко мне подскочила Эстер; сигналом к ее возвращению на сцену должен был стать тот миг, когда я под гром оваций появлюсь на перилах ложи. Верная долгу, она в смятении выбежала из-за кулис.

– Что случилось? – выкрикнула она.

– Доброволец из зала – куда он делся!?

– Понятия не имею! Я думала, он вернулся на место.

– Он проник за кулисы! Ты должна была выпроводить его прямо в зал!

В сердцах оттолкнув ее в сторону, я приподнял кромку тяжелого занавеса и вышел к рампе. Освещение зала успели включить, и зрители, поднявшись с мест, вяло текли к проходам. Было совершенно очевидно, что люди недоумевают и досадуют; на сцену никто не смотрел.

Я поднял глаза к ложе. Прожектор был погашен; в мягком свете люстры мне не удалось разглядеть ничего особенного.

Вдруг раздался пронзительный женский крик, затем еще и еще. Он доносился из глубины здания, со стороны ложи.

Я бросился за кулисы и наткнулся на Уилсона, который в поисках меня спешил на сцену. Задыхаясь из-за того, что моим легким почему-то не хватало воздуха, я велел ему как можно быстрее разобрать и упаковать аппарат, а сам рванулся к лестнице, ведущей на балкон и в ложи. По ней спускались зрители; когда я, лавируя между ними, устремился вверх, они честили меня на чем свет стоит, но, похоже, никто не узнал во мне артиста, который только что потерпел позорный провал. Неудачников забывают очень быстро.

Каждая новая ступенька покорялась мне все труднее. Из груди вырывались хрипы, сердце колотилось, будто я долго бежал в гору. Я никогда не боялся физических нагрузок и поддерживал хорошую форму, но тут вдруг ощутил себя толстяком и астматиком. С грехом пополам осилив первый короткий марш, я словно прирос к полу. Меня обтекал людской поток, а я, облокотившись на узорные перила, пытался хоть немного отдышаться. Через несколько секунд я решился продолжить подъем.

Не одолел я и пары ступеней, как все мое тело сотряс жестокий кашель, поразивший меня своей силой. Я едва держался на ногах. Сердце стучало, как молот, пульс отдавался в ушах тяжелыми ударами, все тело покрыла испарина, мучительный сухой кашель вспарывал грудину. Я настолько обессилел, что боялся дышать, а сделав наконец-то вдох, снова содрогнулся от кашля, который со свистом вырывался из горла. Ноги не слушались, и я сполз на каменные ступени лестницы. В нескольких дюймах от моей многострадальной головы мелькали туфли и штиблеты последних зрителей, но меня совершенно не тревожило, что обо мне подумают.

Там меня и нашел Уилсон. Он помог мне сесть и поддерживал, как ребенка, пока я пытался восстановить дыхание.

В конце концов я кое-как отдышался, но тут меня пробрал сильнейший озноб. Грудь превратилась в сплошной очаг боли, и, хотя я совладал с кашлем, каждый вдох и выдох приходилось делать очень осторожно.

Наконец я сумел выговорить:

– Ты видел?

– Сдается мне, сэр, Альфред Борден пробрался за сцену.

– Нет, я не о том! Ты видел, что было после отключения тока?

– Я ведь стоял у пульта, мистер Энджер. Как обычно.

При исполнении «Яркого мига» место Уилсона – за сценой, и зрители его не видят, поскольку он скрыт задником павильона. Ему известен каждый мой шаг, но он действительно меня не видит на протяжении почти всего номера.

Задыхаясь, я описал мелькнувший в ложе престиж, неотличимый от меня. Уилсон растерялся, но тут же предложил сбегать в ложу. Он так и сделал, пока я беспомощно лежал на холодных голых ступенях. Вернувшись через пару минут, Уилсон доложил, что в ложе никого нет, но кресла разбросаны по полу. Пришлось просто принять к сведению все, что он сообщил. У меня нет причин сомневаться в его наблюдательности и преданности.

Уилсон стащил меня с лестницы и помог добраться до сцены. К этому времени я достаточно восстановил силы, чтобы держаться на ногах без посторонней помощи. Пристально всмотревшись в верхнюю ложу и окинув взглядом опустевший зал, я не обнаружил никаких признаков престижа.

Мне ничего не оставалось, как выбросить его из головы, тем более что значительно большее беспокойство вызывала моя внезапная немощь. Каждое движение давалось с трудом; кашель коварно затаился в груди, готовый в любой момент вырваться наружу. Опасаясь этого, я берег силы, пытаясь выровнять дыхание.

Уилсон нанял кеб, благополучно доставил меня в гостиницу и сразу же распорядился известить о случившемся Джулию. Он также вызвал врача, который приехал с большой задержкой и обследовал меня весьма небрежно. По окончании осмотра он заявил, что не видит никаких нарушений, поэтому, расплатившись с ним, я решил наутро пригласить другого лекаря. Я долго лежал без сна, но в конце концов впал в забытье.

Пробудившись сегодня утром, я почувствовал себя немного бодрее и сумел спуститься по лестнице без посторонней помощи. В гостиничном холле меня ожидал Уилсон, который принес известие, что Джулия прибудет в полдень. Я уверял его, что уже начинаю приходить в себя, но он объявил, что выгляжу я неважно. И в самом деле, после завтрака я снова ощутил упадок сил.

Скрепя сердце я отменил оба вечерних представления и, пока Уилсон был в театре, изложил здесь события минувшего дня.

22 мая 1903 года

В Лондоне

По настоянию Джулии и совету Уилсона отменил оставшиеся выступления в Лоустофте. Такая же судьба постигла представления, запланированные на следующую неделю, – краткосрочный ангажемент на сцене хайгейтского «Придворного театра». Пока не решил, что делать с выступлениями в «Астории» (это в Дерби), намеченными на первую неделю июня.

Пытаюсь, по возможности, делать хорошую мину при плохой игре, никому не показывая, что во мне сидит потаенный страх. Если говорить коротко, я боюсь, что никогда больше не смогу выйти на сцену. Последний выпад Альфреда Бордена сделал меня полуинвалидом.

Меня осмотрели три врача, включая эскулапа, который посетил меня в лоустофтской гостинице, и моего домашнего доктора в Лондоне. Они в один голос утверждают, что я здоров, и не находят никаких видимых признаков недуга. Когда я жалуюсь на одышку, они простукивают мне грудь и назначают прогулки на свежем воздухе. Когда я напоминаю, что при подъеме по лестнице у меня заходится сердце, они прослушивают грудную клетку и рекомендуют соблюдать диету, а также поменьше волноваться. Я толкую им, что быстро утомляюсь, а они советуют побольше отдыхать и пораньше ложиться спать.

Мой постоянный лондонский врач, уступая моим настоятельным требованиям провести какие-нибудь объективные обследования, взял у меня анализ крови, но, как я понимаю, исключительно ради моего спокойствия. Через некоторое время он сообщил, что кровь сильно «разжижена», но добавил, что в моем возрасте это бывает, и прописал тонизирующую микстуру с высоким содержанием железа.

После ухода врача я сделал самое простое – взвесился. Результат меня ошеломил: оказывается, я похудел почти на тридцать фунтов! В зрелые годы, как правило, я весил около двенадцати стоунов, что составляет примерно сто шестьдесят восемь фунтов. Вес – это то немногое, что на протяжении долгих лет оставалось у меня неизменным. Сегодня утром я обнаружил, что вешу около ста тридцати девяти фунтов, то есть не дотягиваю даже до десяти стоунов.

Между тем в зеркале я выгляжу, как всегда: лицо не осунулось, глаза не покраснели, скулы не выступают, подбородок не заострился. Правда, вид у меня изможденный, а кожа приобрела землистый оттенок, что для меня не характерно; однако по виду не скажешь, что я не в состоянии без одышки преодолеть и половины короткого лестничного пролета. Незаметно и то, что я потерял почти шестую часть своего нормального веса.

Это нельзя объяснить никакими естественными или умозрительными причинами, кроме моего неполного перемещения: электрическая передача информации была выполнена лишь частично, что и помешало полному восстановлению в конце процесса.

Снова козни Бордена привели меня на край могилы!

Ближе к вечеру

Джулия объявила, что видит свою задачу в восстановлении моего здоровья усиленным питанием, и сегодняшний ленч – недвусмысленное тому подтверждение. Однако, не съев и половины, я совершенно пресытился, почувствовал тошноту и поспешил выйти из-за стола. После этого я немного вздремнул и только что проснулся.

Сейчас у меня возник некий замысел, последствия которого еще нужно обдумать.

Конфиденциальность этих записей позволяет мне раскрыть один секрет. Перед тем как включить аппарат Теслы – будь то на репетиции или во время представления, – я всегда тайком опускал в карман пару золотых монет. С какой целью это делалось, думаю, вполне очевидно; своим финансовым благополучием я обязан не одним только гонорарам за выступления!

Говоря по совести, Тесла предупреждал меня о недопустимости таких поступков. Будучи высоконравственным человеком, он настойчиво предостерегал меня от соблазна стать фальшивомонетчиком. Он приводил и научные доводы: аппаратура калибруется на мой конкретный вес (естественно, с определенными допусками, обеспечивающими безопасность), и присутствие у меня на теле небольших, но тяжелых предметов типа золотых монет может ухудшить точность переноса на большие расстояния.

Поскольку я доверяю научным знаниям Теслы, вначале я решил брать с собой только бумажные деньги, но в результате возникал неизбежный риск, связанный с дублированием серийных номеров банкнот. Я все еще беру с собой на каждое представление несколько купюр высокого достоинства, но в большинстве случаев предпочитаю все же пускать в ход золото. У меня никогда не возникло проблем, связанных с точностью работы установки, о которых предупреждал Тесла; по-видимому, это обусловлено тем, что я перемещаю себя только на малые расстояния.

Сегодня, пробудившись от послеобеденного сна, я исследовал три монеты, подвергшиеся вместе со мной транспортации в четверг вечером. Взяв их в руки, я сразу заподозрил, что они весят меньше положенного; взвесив их на конторских весах и сравнив с монетами аналогичного достоинства, не подвергавшимися переносу, я удостоверился, что они действительно стали легче.

Расчет показал, что они, так же как я, потеряли около семнадцати процентов своей массы, хотя выглядели как обычные монеты, имели такие же размеры и издавали при падении на каменный пол точно такой же звон. Но, так или иначе, их вес был уже не тот.

29 мая 1903 года

Прошла неделя – и никаких улучшений. Меня не отпускает страшная слабость. Хотя я практически здоров – температура нормальная, телесных повреждений нет, ничего не болит, приступы тошноты прошли, – от малейшего физического усилия меня охватывает невыносимая усталость. Джулия продолжает попытки вернуть мне здоровье усиленным питанием, но прибавка в весе ничтожна. Мы оба притворяемся, будто я иду на поправку, но не хотим признать очевидное: мне никогда не удастся восстановить то, что от меня ушло.

При вынужденном физическом безделье мой мозг продолжает работать нормально, что только усиливает разочарование от крушения надежд.

С крайней неохотой, уступив настояниям близких, я отменил все намеченные выступления. Чтобы как-то отвлечься, включаю аппарат Теслы и пропускаю через него небольшие порции золота. Я не жаден и не хотел бы привлекать к себе лишнего внимания чрезмерным обогащением. Мне нужно ровно столько, сколько требуется для безбедного существования нашей семьи. В конце каждого сеанса я тщательно взвешиваю транспортированные монеты, но пока все остается в разумных пределах.

Завтра мы возвращаемся в Колдлоу-Хаус.

18 июля 1903 года

В Дербишире

Великий Дантон скончался. Смерть иллюзиониста Руперта Энджера наступила в результате увечий, полученных им на сцене театра «Павильон» в городе Лоустофте во время неудачного выступления. Он умер в своем лондонском доме в Хайгейте, оставив вдову с тремя детьми.

14-й граф Колдердейл все еще живет, хотя и не здравствует. Со смешанным чувством он прочел собственный некролог, помещенный в газете «Тайме», – привилегия, которой удостаиваются немногие. Конечно, некролог напечатан без подписи, но я догадался, что составлен он не Борденом. Моя карьера, естественно, описана в самых светлых и положительных тонах, в тексте не чувствуется ни зависти, ни завуалированной обиды, которые обычно проглядывают между строк, если к сочинению некролога привлекается кто-то из соперников умершего. Хорошо, что хотя бы к этому Борден не приложил руку.

Делами Энджера теперь занимается адвокатская контора. Он и вправду скончался, его тело действительно было положено в гроб. В этом я усматриваю последний иллюзион Энджера: он предоставил для похорон свой собственный труп. Джулия официально считается его вдовой, а дети – сиротами. Все они присутствовали на Хайгейтском кладбище во время похорон, которые прошли без участия посторонних. По желанию вдовы, пресса не была допущена на церемонию прощания; не видно было также поклонников и почитателей.

В тот же день я инкогнито вернулся в Дербишир, сопровождаемый Уилсоном и его семьей. И он, и Гертруда согласились остаться у меня в качестве компаньонов. У меня есть возможность щедро вознаграждать их услуги.

Джулия с детьми приехала через три дня. Пока она считается вдовой Энджера, но, как только люди о нас забудут, она без лишней шумихи превратится, в соответствии со своим законным правом, в леди Колдердейл.

За минувшие годы я, можно сказать, привык переживать собственную смерть, но то, что удалось в этот раз, больше повторить не смогу. Мне не суждено вернуться на сцену; теперь я исполняю только одну роль – ту, в которой мне отказывал старший брат. Я ищу, чем заполнить грядущие дни.

После глубокого потрясения от случившегося в Лоустофте я обрел равновесие в моем нынешнем существовании. Болезнь больше не изнуряет меня, и состояние, по крайней мере, не ухудшается. Не могу похвастать избытком сил и энергии, но и не стою одной ногой в могиле. Здешний врач повторяет то, что я уже слышал в Лондоне: хорошее питание, прогулки на свежем воздухе, душевное спокойствие – и положительные результаты не заставят себя ждать.

Итак, я врастаю в тот образ жизни, который в общих чертах набросал по возвращении из Колорадо. В доме и поместье накопилась масса дел, а поскольку имение годами управлялось как бог на душу положит, многое здесь пришло в упадок. К счастью, теперь моя семья располагает достаточными средствами, чтобы приняться за решение самых насущных задач.

Я дал указание Уилсону смонтировать аппарат Теслы в подвале, пояснив, что собираюсь время от времени репетировать «Яркий миг», готовясь к возвращению на сцену. В действительности планы его использования, конечно, не имеют с этим ничего общего.

19 сентября 1903 года

Пишу только для того, чтобы отметить: сегодня – число, на которое я некогда назначил смерть Руперта Энджера. День прошел, как и любой другой, тихо и (если не считать треволнений, связанных с моим состоянием здоровья) мирно.

3 ноября 1903 года

Прихожу в себя после пневмонии. Болезнь меня едва не доконала! С конца сентября лежал в Шеффилдском Королевском госпитале и только чудом остался в живых. Сегодня первый день дома; я уже могу достаточно долго сидеть, чтобы делать записи. Вересковая пустошь за окном радует взгляд.

30 ноября 1903 года

Выздоравливаю. Почти достиг того состояния, в котором возвратился сюда из Лондона. То есть по официальным заключениям все хорошо, а по сути – отнюдь не блестяще.

15 декабря 1903 года

Утром, в половине одиннадцатого, Адам Уилсон пришел ко мне в библиотеку и сообщил, что внизу ждет посетитель, желающий со мной встретиться. Оказалось, это Артур Кениг! Я с удивлением крутил в руках его визитную карточку, не догадываясь о целях этого визита.

– Передай, что я приму его позже, – бросил я Адаму и отправился в рабочий кабинет, чтобы собраться с мыслями.

Не мои ли похороны привели сюда Кенига? Фальсификация собственной смерти – дело нечистое; подозреваю, что такое деяние может быть истолковано как противоправное, хотя трудно себе представить, какой от него вред другим. Но раз Кениг явился сюда, значит, он прознал о фиктивности похорон. Не вздумал ли он меня шантажировать? Все-таки я не совсем доверяю мистеру Кенигу и не могу понять, что им движет.

Заставив визитера минут пятнадцать томиться в ожидании приема, я попросил Адама проводить его ко мне наверх.

По лицу Кенига было видно, что настроен он весьма серьезно. После взаимных приветствий я усадил его в кресло, лицом к своему письменному столу. Первым делом он меня заверил, что этот визит никак не связан с его работой в газете.

– Я здесь в качестве посредника, милорд, – произнес он. – И выступаю как частное лицо по поручению третьей стороны, которая, зная о моем интересе к магии, просила меня обратиться с предложением к вашей супруге.

– Обратиться с предложением к Джулии? – переспросил я в неподдельном изумлении. – Что же вы собираетесь ей предложить?

Кенигу явно было не по себе.

– Ваша супруга, милорд, является вдовой Руперта Энджера. Я уполномочен сделать ей предложение, поскольку она выступает именно в этом качестве. Но, учитывая события прошлого, я подумал, что лучше будет вначале обратиться к вам.

– О чем идет речь, Кениг?

Он положил на колени небольшой кожаный чемоданчик, с которым появился в кабинете.

– М-м-м… третья сторона, в интересах которой я действую, желает продать некие записи – целую рукописную книгу, личные мемуары, которые, полагаю, могли бы заинтересовать вашу жену. Мой доверитель надеется, что у леди Колдердейл, то есть у миссис Энджер, возникнет желание приобрести эту рукопись. Третья сторона… гм… не осведомлена о том, что вы, милорд, живы-здоровы, и поэтому я оказался в положении, когда не только предаю интересы доверителя, пославшего меня с этим поручением, но и подвожу персону, с которой должен вести переговоры. Но мне думается, в сложившихся обстоятельствах…

– Чья это рукопись?

– Альфреда Бордена.

– Она у вас с собой?

– Конечно.

Открыв чемоданчик, он извлек оттуда толстый бювар с запирающейся пряжкой. Кениг протянул его мне, но осмотреть находящуюся внутри книгу я не смог. Переведя взгляд на Кенига, я увидел у него в руке ключ.

– Мой… доверитель запрашивает за этот фолиант пятьсот фунтов, сэр.

– Это не фальшивка?

– Конечно, нет. Вам достаточно будет пары строк, чтобы в этом убедиться.

– Но стоит ли эта штука пятисот фунтов?

– Полагаю, вы оцените ее намного выше. Записи вел сам Борден; они имеют непосредственное отношение к секретам его магии. Он детально разрабатывает здесь свою теорию иллюзионизма и объясняет, как выполняются многие из его трюков. В тексте встречаются намеки на тайную жизнь близнецов. По-моему, это в высшей степени интересное сочинение; гарантирую, что вы придете к такому же выводу.

Я задумчиво повертел бювар в руках.

– Кто ваш доверитель, Кениг? Кто хочет на этом заработать? – (Было видно, что он, не имея опыта в делах такого рода, чувствует себя весьма неловко.) – Вы сказали, что подвели своего клиента. У вас внезапно проснулись угрызения совести?

– Тут дело нешуточное, милорд. Судя по вашей реакции, до здешних мест еще не дошла главная из принесенных мною новостей. Знаете ли вы, что Борден недавно умер? – (Я вздрогнул, и это послужило для него недвусмысленным ответом.) – Точнее говоря, умер один из двух братьев.

– В вашем голосе сквозит неуверенность, – заметил я. – Почему?

– Потому что этому нет убедительного подтверждения. Мы оба знаем, с какой одержимостью Бордены скрывали подробности своего существования, поэтому ничего удивительного, если после смерти одного оставшийся в живых будет продолжать в том же духе. Слишком много сил было потрачено на поддержание этой видимости.

– В таком случае, откуда вы все это знаете? А, понимаю… от той самой третьей стороны, которая прислала вас с этим поручением.

– Кроме того, у меня есть косвенные доказательства.

– Например? – Я не хотел, чтобы он уклонялся от темы.

– Например, известный иллюзион больше не включается в программу Профессора Магии. За последние полтора месяца, что я хожу на его представления, этот номер не исполнялся ни разу.

– Ну, знаете, тому могло быть множество причин, – заметил я. – Мне тоже случается бывать на его выступлениях, он далеко не всегда показывает этот трюк.

– Вы правы. Но истинная причина, думаю, в том, что для выполнения трюка необходимо присутствие обоих братьев.

– Думаю, пора открыть имя вашего доверителя, Кениг.

– Милорд, насколько мне известно, вы некогда знавали американку по имени Олив Уэнском?

Теперь я понимаю, что он произнес это имя совершенно правильно; именно так я его и записываю. Однако тогда, под впечатлением нашей беседы, мне послышалось «Оливия Свенсон», что и послужило причиной небольшого недоразумения. Сначала я подумал, что мы имеем в виду одну и ту же особу; потом он повторил имя более разборчиво, и я решил, что речь идет о ком-то другом. Наконец я вспомнил, что Оливия, перейдя к Бордену, взяла девичью фамилию своей матери.

– По причинам, которые вам, наверное, понятны, – сказал я, когда мы во всем этом разобрались, – я никогда не говорю вслух о мисс Свенсон.

– Да, да. Прошу меня простить за это упоминание. Однако она имеет прямое отношение к истории этой рукописи. Мне известно, что мисс Уэнском – или Свенсон, как вы ее знали, – несколько лет тому назад работала с вами, но потом переметнулась в стан Бордена. В течение какого-то времени она ассистировала ему на сцене, но этот срок был недолгим. Примерно в это время вы потеряли ее из виду.

Я подтвердил, что так оно и было.

– Оказывается, – продолжал Кениг, – у близнецов-Борденов есть секретное пристанище в северной части Лондона. Это роскошная квартира в респектабельном районе Хорнси; именно там проживал инкогнито один из братьев, тогда как другой наслаждался домашним уютом в Сент-Джонс-Вуд. Они регулярно менялись местами. После своего… м-м… дезертирства от вас мисс Уэнском тоже перебралась в Хорнси, где проживает по сей день. И будет проживать все в той же квартире, если суд решит дело в ее пользу.

– Суд?..

Мне не сразу удалось переварить все эти новости.

Кениг объяснил:

– Ей пришло извещение с требованием освободить квартиру за неуплату; на следующей неделе ее выселят принудительно. Как иностранной подданной, да еще без постоянного места жительства, ей будет грозить депортация. По этим причинам она и обратилась ко мне, зная о моем интересе к мистеру Бордену. Она считает, что я могу ей помочь…

– …За мой счет?

Кениг состроил печальную гримасу:

– Не совсем так, но…

– Продолжайте.

– Возможно, вам будет интересно узнать, что мисс Уэнском даже не догадывалась о существовании двух братьев; она до сих пор отказывается верить, что ее водили за нос.

– Однажды я и сам у нее об этом спрашивал, – признался я, вспомнив наше выяснение отношений в Ричмонде. – Она заявила, что Борден – один человек, а не два. Я не скрывал своих подозрений. Но теперь даже мне трудно поверить в собственные догадки.

– У Бордена, ныне покойного, случился разрыв сердца, когда он находился в своем гнездышке в Хорнси. Мисс Уэнском вызвала его лечащего врача, и тот констатировал смерть; после того как тело увезли, явились полицейские. Она им рассказала, кем был умерший; они ушли, чтобы опросить соседей, и больше не возвращались. Позднее она решила побеседовать с тем врачом, но связаться с ним не было никакой возможности. Его секретарь сообщил, что мистер Борден действительно перенес тяжелый приступ, но быстро оправился и только что выписался из больницы! Этому известию мисс Уэнском никак не могла поверить, потому что Борден умер у нее на руках. Она снова обратилась в полицию, но, к ее изумлению, информация подтвердилась. Все это рассказала мне сама мисс Уэнском. Итак, складывается следующая картина: она понятия не имела, что Борден жил на два дома. Он совершенно заморочил ей голову. Ей всегда казалось, что Борден проводит с нею почти все дни и ночи, а в остальное время сообщает ей, где находится. – Кениг подался вперед; он воодушевился, излагая эти подробности. – Конечно, она была потрясена его внезапной смертью; любая женщина на ее месте скорбела бы точно так же. Но могла ли она заподозрить, что эта история будет иметь продолжение? Ведь если верить ее словам, он действительно умер. Она утверждает, что находилась около покойника больше часа, пока не явился врач, и труп за это время успел остыть. Доктор осмотрел тело, констатировал смерть и обещал по возвращении к себе в клинику выписать свидетельство. И что же? Теперь лица, причастные к этому делу, все отрицают, а сам Альфред Борден как ни в чем не бывало выступает на сцене, показывает фокусы и совсем не напоминает покойника.

– Если она по-прежнему считает, что Борден был только один, то как, черт побери, она объясняет эти странные явления? – перебил я.

– Я задавал ей этот вопрос, не сомневайтесь. Вы не хуже меня знаете, что в области иллюзий она – особа сведущая. По ее словам, она долго размышляла и пришла к печальному выводу, что Борден просто имитировал собственную кончину при помощи магии, например проглотил какое-нибудь зелье, – в общем, пустился во все тяжкие, чтобы только от нее избавиться.

– Вы ей сказали, что у Бордена был брат-близнец?

– Да. Она только посмеялась и заверила меня, что женщина, которая пять лет живет с мужчиной, знает его как облупленного. Гипотезу о существовании двух Борденов она отвергает безоговорочно.

(Некоторое время тому назад я уже высказывал свои мысли по поводу отношений Бордена (или Борденов) с его (или их) женой и детьми. Сейчас в этой связи возникает новый пласт вопросов. Похоже, любовница тоже была обманута, но не хочет признаваться, а может, она и вправду оставалась в неведении.)

– И тут, как нельзя более кстати, подвернулась рукопись, способная дать ответы на все вопросы, – съязвил я.

Кениг задумчиво посмотрел на меня, а потом произнес:

– Ну, если не на все, то на самые животрепещущие. Милорд, мне следует, в качестве жеста доверия, предоставить вам возможность ознакомиться с рукописью без всяких обязательств с вашей стороны.

Приподнявшись с кресла, он протянул мне ключ и снова уселся на место, а я отомкнул замок.

Страницы были исписаны мельчайшим почерком; буквы складывались в ровные, прямые строчки, но на первый взгляд казались неразборчивыми.

Бегло просмотрев начало рукописи, я начал стремительно перелистывать книгу, словно полную колоду карт, скользя большим пальцем по золотому обрезу. Инстинкт профессионального фокусника заставлял меня держаться начеку: от Бордена можно было ожидать чего угодно. Наша многолетняя вражда ясно показала, сколь сильно в нем стремление любым способом опозорить меня или изувечить. Я остановился примерно на середине, но потом впал в глубокую задумчивость.

Вполне вероятно, что сейчас начиналась самая изощренная каверза Бордена, направленная против меня. Россказни про Оливию и про смерть Бордена в ее квартире, весьма своевременно обнаруженная рукопись, содержащая самые ценные профессиональные тайны Бордена, – все это наводило на мысль о подлоге.

Оставалось решить, можно ли верить Кенигу на слово. Допустим, меня ждет очередной подвох; что же тогда заключает в себе этот фолиант? Хитроумный лабиринт обманов, которые подтолкнут меня к опрометчивым действиям? Расставленный Оливией Свенсон капкан, который угрожает моему единственному оплоту незыблемого покоя – чудом возрожденному браку с Джулией?

Мне казалось, я навлекаю на себя опасность уже тем, что держу этот фолиант в руках.

Голос Кенига вывел меня из задумчивости:

– Позвольте предположить, милорд, что мне понятен ход ваших мыслей.

– Не позволю, – отрезал я.

– Вы мне не доверяете, – упорствовал Кениг. – Считаете, что Борден меня подкупил или как-то иначе заставил принести вам этот документ. Ведь так?

Я молчал, глядя на него в упор и не выпуская из рук полураскрытую книгу.

– Все мои сообщения можно проверить, – продолжал Кениг. – Слушание дела по иску владельца квартиры в Хорнси к мисс Уэнском состоялось месяц назад на сессии суда присяжных в Хэмпстеде. Если желаете – ознакомьтесь с протоколами. Имеется также регистрационная запись в Уиттингтонской лечебнице, куда был доставлен неопознанный труп мужчины, умершего от разрыва сердца как раз в тот день, который указывает мисс Уэнском; возраст и приметы Бордена и этого покойника совпадают. Есть еще акт о вывозе тела врачом муниципальной службы.

– Кениг, десять лет назад вы уже направили меня по ложному следу, – напомнил я.

– Да, вы правы. Мне до сих пор стыдно. Могу только повторить, что моя нынешняя приверженность вашим интересам объясняется желанием искупить ту ошибку. Даю слово, что документ подлинный, что обстоятельства его получения обрисованы мною точно и, наконец, что Борден, оставшийся в живых, отчаянно стремится вернуть его себе.

– Как случилось, что записи от него уплыли? – спросил я.

– Вероятно, мисс Уэнском догадалась, что эти мемуары будут иметь немалую цену – например, если найти для них издателя. Когда ей срочно понадобились деньги, она решила предложить рукопись вам, вернее, как она думала, вашей вдове. Естественно, бювар хранился у нее в надежном тайнике. Излишне говорить, что Борден не может обратиться к ней напрямую, но, по странному стечению обстоятельств, десять дней назад кто-то взломал дверь ее квартиры и все перевернул вверх дном, хотя ничего ценного не пропало. Рукопись, спрятанная где-то в другом месте, осталась в целости и сохранности.

Я открыл ту страницу, на которой задержалась моя рука, и поймал себя на том, что, проводя пальцем по золотому обрезу книги, повторял движение, используемое в одном из классических фокусов, когда неискушенному зрителю навязывается нужная карта. Эта мысль еще более укрепилась при взгляде на первую попавшуюся строчку в середине правой страницы: в ней читалась моя фамилия. Впору было подумать, что этот лист навязал мне сам Борден. Внимательно присмотревшись к затейливой вязи букв, я разобрал всю фразу целиком: «В том-то и кроется подлинная причина, по которой Энджер никогда не узнает всей тайны, если только я сам не подскажу ответ».

– Сколько, вы говорите, она запрашивает? Пятьсот фунтов?

– Да, милорд, именно так.

– Она их получит.

19 декабря 1903 года

Это посещение выжало из меня все соки. Когда Кениг ушел (унося с собою шестьсот фунтов – я добавил сотню сверху, чтобы он не остался внакладе, чтобы держал язык за зубами и чтобы больше здесь не показывался), я лег в постель и не вставал до самого вечера. Затем описал его визит, но в течение двух следующих дней был настолько слаб, что почти ничего не ел и только дремал.

Вчера я наконец-то смог прочесть несколько отрывков из фолианта Бордена. Как и предрекал Кениг, чтение оказалось весьма занимательным.

Некоторые выдержки я показал Джулии; она тоже сочла их интересными. Правда, ей больше, чем мне, претит самодовольный тон автора; она уговаривает меня не волноваться из-за старой вражды, чтобы не тратить драгоценные силы.

На самом деле я и не волнуюсь, хотя передергивание хорошо известных фактов кого угодно выведет из себя. Радует, что я получил наконец доказательства тайного сговора между близнецами, в результате которого миру явился Альфред Борден. Нигде в записках прямо об этом не сказано, однако ясно как день, что к их созданию приложили руку двое.

Каждый говорит о другом в первом лице единственного числа. Поначалу это сбивает с толку, но, скорее всего, так и было задумано. Впрочем, когда я поделился этим наблюдением с Джулией, она заметила, что записки, по всей видимости, не предназначались для посторонних глаз.

Такой прием наводит на мысль, что у обоих вошло в привычку называть другого «я», а это, в свою очередь, заставляет вспомнить о том, что привычка – вторая натура. Мне поневоле приходится читать между строк, и теперь я вижу, что каждое происшествие или событие в их жизни пополняло общую копилку жизненного опыта. Похоже, они с детства посвятили себя подготовке к иллюзиону, в котором каждый мог бы тайно заменять другого. Запорошили глаза и мне, и большей части зрителей, но в итоге не Борден ли остался в дураках?

Если две жизни слить в одну, то каждая из них будет ополовинена. Первый живет среди людей, второй – словно в преисподней, его как бы не существует, это смутная тень, копия, престиж.

Об остальном – завтра, если достанет сил.

25 декабря 1903 года

С Пеннинских гор вот уже двое суток метет пурга, которая отрезала от нас от мира. Но в доме хватит и дров, и провизии, чтобы переждать непогоду. Только что закончился рождественский ужин, дети играют с новыми подарками, а мы с Джулией наслаждаемся отдыхом.

Я еще не признался ей о новой напасти, терзающей мое измученное тело. На груди, плечах и бедрах появились багровые воспаления. Смазываю их антисептическим бальзамом, но они так и не заживают. Как только потеплеет, нужно будет снова вызвать врача.

31 декабря 1903 года

Доктор советует продолжать лечение антисептической мазью, которая мало-помалу начинает действовать. Уходя, он сказал Джулии, что эта неприятная и болезненная сыпь может быть симптомом более серьезного заболевания внутренних органов или крови. Каждый вечер, перед сном, Джулия осторожно обмывает мои болячки. Я продолжаю терять в весе, хотя в последние дни эта тенденция несколько замедлилась.

С Новым годом!

1 января 1904 года

Приход нового года встречаю в мрачных раздумьях, так как подозреваю, что не дотяну до его завершения.

Отвлечься от собственных тревог мне помогают записи Бордена. Я прочел их до конца и, должен сказать, увлекся. Правда, я постоянно делаю пометки там, где у меня возникают замечания по поводу его взглядов, методов, недомолвок, ошибок, самообмана и т. п.

При том, что я ненавижу и опасаюсь Бордена (у меня не идет из головы, что он жив-здоров и благополучно существует где-то во внешнем мире), его взгляды на магию кажутся мне довольно смелыми и вдохновляющими.

Я поделился этим наблюдением с Джулией, и она согласилась. Мне кажется, она (как и я) склоняется к идее – которую, правда, не высказывает вслух, – что и Борден, и я могли бы преуспеть куда больше, будь мы не противниками, а единомышленниками.

26 марта 1904 года

У меня серьезное заболевание. Было время, недели две-три, когда меня все чаще посещали мысли о близкой смерти. Симптомы болезни ужасны: постоянная тошнота и позывы к рвоте, нарывы по всему телу, паралич правой ноги, изъязвление рта и нестерпимая боль в пояснице. Излишне говорить, что меня то и дело отвозили в Шеффилд, чтобы поместить в частную клинику.

Но теперь впереди забрезжило чудо: мне явно стало лучше. Болячки и язвы сходят, не оставляя следов, появилась чувствительность в ноге, и я начинаю ею шевелить, уходит изматывающая боль, постепенно отступает угнетенное состояние. Вот уже неделя, как я дома. Сначала был прикован к постели, но день ото дня укрепляюсь духом, хотя телом все еще слаб.

Сегодня впервые удалось встать. Добрался до оранжереи – и вот сижу в шезлонге. Сквозь остекленные стены вижу далекие поля и деревья; за ними возвышается скалистый утес Кербар-Эдж, на котором кое-где еще лежит снег. Я в прекрасном настроении; перечитываю записи Бордена. Два последних обстоятельства никак не связаны друг с другом.

6 апреля 1904 года

В общей сложности трижды прочел рукопись Бордена, добавил к ней перекрестные ссылки и подробные комментарии. Джулия готова переписать все набело, так как отредактированный мною текст значительно увеличился в объеме.

Хотя ремиссия все еще продолжается и в последние несколько дней я чувствую себя лучше, нельзя закрывать глаза на то, что в целом мое здоровье ухудшается. Не стану утаивать, что в эти последние месяцы своей жизни я намерен поквитаться с заклятым врагом. Не кто иной, как он, повинен в моем бедственном положении, и он за это поплатится. В этом мне помогут его же записки. Я планирую издать рукопись Бордена.

Книги по иллюзионному искусству не относятся к числу общедоступных изданий. Правда, по этой теме написано и опубликовано довольно много, но, за исключением популярных брошюр для детей и нескольких внушительных томов, посвященных престидижитации, эти книги не выходят в обычных издательствах. Их крайне редко увидишь в обычных книжных магазинах. Выпускаются они лишь несколькими издателями, занимающимися узкоспециальной литературой, и распространяются среди профессионалов. Чаще всего эти книги издаются малыми тиражами (четыре-пять десятков экземпляров), и, соответственно, их цена многих останавливает. Коллекционирование таких книг – труд не из легких и требует значительных затрат, поэтому многие маги могут позволить себе приобретение нужного издания только после смерти одного из собратьев по профессии, когда собранная им коллекция распродается родственниками. С годами я обзавелся небольшой библиотечкой и постоянно обращаюсь к ней, когда хочу скопировать или приспособить к своим возможностям существующие номера. В этом я ничем не отличаюсь от других магов. Читательская аудитория подобных книг невелика, но зато это наиболее внимательная и информированная публика, какую только можно себе представить.

При чтении записок Бордена меня часто посещала мысль, что их следует издать хотя бы ради той пользы, которую могут извлечь из них его коллеги. В тексте содержится много весьма здравых замечаний по искусству и технике магии, но ведь какие бы цели ни преследовал Борден (не очень убедительно объявляющий, что его записки предназначены только для ближайших родственников и потомков, о которых думает с нежностью), он сам никогда не сможет их опубликовать. Как неосторожно он поступил, оставив рукопись без присмотра!

Я готовлю рукопись к публикации от лица Бордена и рассматриваю эту миссию как свой последний шаг; закончив работу, я позабочусь, чтобы этот аннотированный труд увидел свет.

Если Борден меня переживет, что весьма вероятно, ему раскроется вся утонченность и многогранность моей мести.

Прежде всего, он ужаснется – и этого недолго осталось ждать, – когда увидит, что его самые сокровенные профессиональные тайны опубликованы в книге, на которую он не давал разрешения. Он придет в бешенство, когда узнает, что это дело моих рук. Он потеряет рассудок, пытаясь понять, каким образом я умудрился направлять этот процесс из могилы (ведь он считает, что меня нет в живых – это я установил при чтении записок). И наконец, мои примечания к тексту покажут ему подлинную утонченность этого заключительного акта возмездия.

Итак, я улучшил текст, устранив неясности; остановился на многих интересных вопросах общего характера, которых он касается лишь мельком; проиллюстрировал примерами его увлекательную теорию «вынужденного согласия»; ввел описания методов, которые используются самыми известными иллюзионистами. Я добавил детальные описания всех фокусов, которые, насколько мне известно, изобретены им самим, а также тех, которые он в принципе способен выполнить. Однако в каждом случае, когда приходится пояснять технику исполнения трюка, главный секрет в действительности не раскрывается.

В первую очередь я постарался усилить таинственность, окружающую иллюзион Бордена под названием «Новая транспортация человека», но ничем, однако, не выдал его секрета. В комментариях нет и намека на то, что Борден – это пара очень похожих близнецов, поэтому тайна, которая подчинила себе всю жизнь этих мужчин, остается тайной.

Оставшийся в живых Борден будет всегда помнить, что последнее слово осталось за мной, что нашей вражде пришел конец и я вышел победителем. Нарушив границы его личной сферы, я вместе с тем показал, что умею их уважать. Надеюсь, это послужит ему уроком: вражда, которую он разжигал долгие годы, была напрасной и не принесла ни ему, ни мне ничего, кроме ущерба; расставляя друг другу ловушки, мы бездарно растрачивали свой талант. Лучше бы мы были союзниками.

Пусть он до скончания века ломает голову над этой книгой.

И наконец, он узнает, что такое месть через умолчание: ему никогда не откроется секрет аппарата Теслы.

25 апреля 1904 года

Работа над текстом успешно продвигается.

На прошлой неделе я написал трем издателям, специализирующимся на выпуске литературы по магии: двум в Лондон и одному в Вустер. Представившись большим поклонником магического искусства, я намекнул, без лишних подробностей, что на протяжении многих лет использовал свои средства и возможности для поддержки нескольких театральных магов, а также сообщил, что в данный момент редактирую мемуары одного из наших выдающихся иллюзионистов (не указывая на этом этапе его имени). В заключение я спрашивал, интересует ли их в принципе публикация такой книги.

Двое из адресатов уже ответили. Письма выдержаны в уклончивом тоне, но оба издателя желают получить материал для ознакомления. Полученные ответы показывают, что мне не следовало упоминать свои средства и возможности: между строк в их письмах говорится, что заявка на публикацию была бы принята более благосклонно, если бы я смог внести свою лепту в издательские расходы.

Конечно, для моего кошелька это было бы необременительно, но тем не менее мы с Джулией ждем ответа от третьего издателя, прежде чем принять какое-то решение.

18 мая 1904 года

Завершив работу, мы отправили рукопись в то издательство, на котором остановили свой первый выбор.

2 июля 1904 года

Обсудил условия договора с издательством «Гудвин и Эндрюсон», которое размещается в Олд-Бейли, к востоку от центра Лондона. Записки Бордена будут выпущены до конца нынешнего года первоначальным тиражом в семьдесят пять экземпляров, по розничной цене в три гинеи. Издатели обещают сделать книгу богато иллюстрированной и обеспечить ей хорошую рекламу, разослав персональные письма постоянным клиентам. На финансирование публикации я согласился выделить сотню фунтов. Мистер Гудвин, прочитав рукопись, предложил несколько оригинальных идей по художественному оформлению.

4 июля 1904 года

За последние четыре недели прежние недуги вернулись полной мерой. Вначале появились багровые рубцы, затем, через день или два, – нарывы во рту и горле. Три недели назад у меня перестал видеть один глаз, а через пару дней такая же участь постигла и второй. Всю минувшую неделю желудок отказывается принимать твердую пищу, и лишь некрепкий бульон, который трижды в день приносит мне Джулия, поддерживает мою жизнь. Боли настолько сильные, что я не могу поднять голову с подушки. Доктор посещает меня дважды в день, но говорит, что я слишком слаб для перевода в больницу. Все происходящее со мной так мучительно, что я не способен описать это в деталях; доктор объясняет, что по ряду причин естественный иммунитет моего организма ослаблен. По секрету он сказал Джулии (а она чуть позже передала это мне), что, если я снова подхвачу воспаление легких, мне конец.

5 июля 1904 года

Минувшая ночь была мучительной, и к утру я решил, что доживаю последний день на этой земле. Однако сейчас приближается полночь, а я еще держусь.

Вечером начался кашель; врач пришел незамедлительно. Он порекомендовал ванну и холодные обтирания, которые и в самом деле принесли какое-то облегчение. Однако тело меня не слушается.

6 июля 1904 года

Сегодня без четверти три пополуночи моя жизнь оборвалась из-за внезапного сердечного спазма, который был вызван приступом кашля и последующим внутренним кровотечением.

Агония была долгой, тяжелой, унизительно неопрятной; она причинила глубокие страдания Джулии и детям, не говоря уже обо мне. Мы все были потрясены отвратительным зрелищем умирания и чрезвычайно подавлены произошедшим.

Смерть сопровождает мою жизнь самым причудливым образом!

В свое время мне пришлось пойти на безобидный обман и долго числиться в покойниках, чтобы Джулия могла считаться вдовой, не давая повода для досужих сплетен. Впоследствии каждое применение аппарата Теслы, как показал мой опыт, приводило к смертельному исходу. Когда Руперту Энджеру устроили фальшивые похороны, я остался жив, чтобы засвидетельствовать происходящее.

Много раз мне удавалось перехитрить смерть. По этой причине я перестал с нею считаться. У меня создалось убеждение, что я, в силу каких-то парадоксальных причин, смогу уцелеть при любых обстоятельствах.

Но теперь, насмотревшись на себя, лежащего на смертном одре, истерзанного метастазами рака, увидев свою мерзкую и мучительную кончину, я должен непременно сделать в дневнике эту запись. Среда, 6 июля 1904 года – день моей смерти.

Никому на свете не пожелаю такой горькой участи – наблюдать то, что видел я.

В тот же день

Позаимствовал методику у Бордена, так что я – это я, или я сам.

Я, что пишу эти строки, – не тот же самый я, что покинул этот мир.

Во время выступления в Лоустофте мы разделились на две реальные сущности, когда из-за вмешательства Бордена нарушилась работа отлаженного аппарата Теслы. Каждый из нас следовал своим путем. Но мы объединились снова, после того как я вернулся в Колдлоу-Хаус; это случилось в конце марта, когда злокачественный недуг временно отступил.

При жизни я поддерживал в себе иллюзию, что я един. Пока один мой дубль умирал, второй фиксировал предсмертные ощущения. После 26 марта все записи в этом дневнике сделаны мною.

Каждый из нас – это престиж другого.

Мой мертвый престиж покоится этажом ниже в открытом гробу и через два дня будет помещен в фамильный склеп. Я, его живой престиж, продолжаю жить дальше.

Я – подлинный Руперт Дэвид Энджер, 14-й граф Колдердейл, муж Джулии, отец Эдварда, Лидии и Флоренс, владелец поместья Колдлоу-Хаус в графстве Дербишир в Англии.

Я изложу свою историю завтра. Сегодня у меня в душе – как и у любого из домочадцев – не остается места ни для чего, кроме скорби.

7 июля 1904 года

С этого дня начинается остаток моей жизни. На что может надеяться такой, как я! То, что следует ниже, – моя история.

I

Я появился на свет вечером 19 мая 1903 года в пустой ложе театра «Павильон» в Лоустофте. Моя жизнь началась с балансирования на деревянных перилах ложи – в которую я тут же упал спиной вперед, с грохотом опрокидывая стулья.

Меня сводила с ума мысль, которая на миг раньше пришла мне в голову: неужели Борден как-то сумел пробраться в ложу и теперь подстерегает меня? Конечно же, нет. Барахтаясь среди стульев и отчаянно пытаясь сориентироваться в пространстве, я все-таки сообразил: если Борден и умудрился каким-то образом повредить аппаратуру, транспортация все же успела произойти. Бордена поблизости не было.

Луч прожектора переместился на ложу и залил ее ослепительным светом. Прошло не более двух-трех секунд. Мне подумалось: еще есть шанс спасти иллюзион! Нужно вскарабкаться обратно на перила и придумать какую-нибудь уловку!

Перевернувшись и став на четвереньки, я уже приготовился взобраться на перила, когда, к своему удивлению, услышал голос со сцены: кто-то приказывал дать занавес. Я подался вперед и посмотрел вниз. Фигурное полотнище занавеса уже опускалось, но прежде, чем оно скрыло от меня происходящее, я успел увидеть самого себя, свой престиж, замерший на сцене!

В нижней части прибора Теслы имеется потайной отсек, в который проваливается престиж, когда происходит транспортация. В результате мое прежнее тело – престиж – скрывается от публики, благодаря чему достигается максимальный эффект иллюзиона.

Должно быть, на этот раз из-за вмешательства Бордена механизм потайного отсека не сработал, и престиж остался стоять у всех на виду!

На долгие размышления времени не было. Оба моих ассистента – Адам Уилсон и Эстер – находились за кулисами; они нужны были там, за занавесом, чтобы разобраться в этой непредвиденной ситуации. Я был жив, полон сил, способен владеть собой. Мне стало ясно, в чем сейчас состоит моя задача: бежать за кулисы, чтобы покончить с Борденом раз и навсегда.

Я выбрался из ложи, проскочил коридор, затем сбежал вниз по лестнице и наткнулся на билетершу. Притормозив, я остановился перед ней и с нетерпением прокричал:

– Вы не видели, выходил кто-нибудь из театра или нет?

Но из горла вырывался только хриплый шепот.

Уставившись на меня, женщина закричала от ужаса. На мгновение я беспомощно застыл, оглушенный ее жутким воплем. Глаза билетерши вылезали из орбит; переведя дух, она заголосила снова. Я понял, что зря теряю время, и положил руку на плечо женщины, чтобы деликатно отодвинуть ее с прохода. Моя ладонь беспрепятственно вошла в плоть ее плеча!

Она повалилась на ступени, дрожа и завывая, а я домчался до конца лестницы и обнаружил дверь, ведущую за кулисы. Толкнув ее, я сразу же отпрянул, когда снова ощутил, как моя рука до предплечья проникает сквозь древесину. Однако мне недосуг было размышлять над этим явлением; меня преследовала одна мысль: срочно найти Бордена.

Мимо пробежал Уилсон, покинувший свой пост позади установки. Мало того что он меня не узнал – он и голоса моего не услышал, когда я окликнул его вдогонку. Я помедлил несколько мгновений, стараясь сообразить, где, вероятнее всего, затаился Борден. Каким-то образом он сумел прервать подачу электричества, а это могло означать лишь одно: он имел доступ в служебные помещения под сценой. Мы с Уилсоном подключили все провода к пульту управления, который, по решению администрации, был недавно установлен в подвальном этаже.

Я нашел лестницу, ведущую в трюм, но не успел я сделать и шага вниз, как услышал приближающиеся тяжелые шаги, а через пару секунд появился и сам Борден. На нем все еще был костюм деревенского простака и нелепый грим. Он бежал вверх, перепрыгивая через две ступеньки. Я замер на месте. Когда до меня оставалось не больше пяти шагов, Борден поднял глаза, желая, вероятно, поглядеть, куда ведет лестница. Вместо этого он увидел меня! В его взгляде появилось то же выражение ужаса, каким чуть раньше было искажено лицо билетерши. Бордена по инерции несло прямо на меня, но он был явно потрясен и только сумел выставить перед собой руки, словно защищаясь. Почти сразу мы столкнулись.

Не удержавшись на ногах, мы оба рухнули на каменный пол. Сначала Борден оказался сверху, но мне удалось выскользнуть. Я потянулся к нему, чтобы удержать этого мерзавца.

– Не прикасайся! – закричал он и отшатнулся, а затем, припадая к полу, поспешил отползти от меня подальше.

Изловчившись, я схватил его за лодыжку, но он вырвался и, утратив от страха дар речи, издавал лишь какое-то бессмысленное мычание.

– Борден, мы должны прекратить эту бессмысленную вражду! – произнес я, но и на этот раз мой голос, больше похожий на шепот, прозвучал хрипло и невнятно.

– Я не нарочно! – выкрикнул он.

Борден, поднявшись на ноги, опрометью бросился прочь, с ужасом оглядываясь на меня. Я отказался от борьбы и позволил ему сбежать.

II

После того случая я вернулся в Лондон, где нахожусь последние десять месяцев и по доброй воле веду полужизнь.

Внезапное отключение установки Теслы роковым образом повлияло на мои тело и душу, вызвав между ними антагонизм. Я стал как бы телесным духом своего прежнего я. Я жил, дышал, ел, отправлял естественные потребности, слышал и видел, ощущал тепло и холод, но оставался не более чем призраком. При ярком свете, если не разглядывать меня слишком близко, я ничем не отличался от окружающих, разве что некоторой бледностью. Если же смотреть на меня в ненастный день или при искусственном освещении, я обретал вид бестелесного фантома. Тот, кто смотрел на меня, видел сквозь меня. Контуры моего тела не исчезали, и с достаточно близкого расстояния можно было различать лицо, одежду и прочее, но большинству людей я казался жутким выходцем из преисподней. Поэтому и билетерша, и Борден перепугались так, словно увидели привидение. Я быстро усвоил: стоит мне допустить, чтобы меня застали в подобных обстоятельствах, как начнется паника, да и сам я подвергнусь опасности. От страха люди совершают непредсказуемые действия; в меня не раз швыряли различными предметами, как будто хотели меня отпугнуть. Одним из таких предметов оказалась зажженная керосиновая лампа, от которой я едва увернулся. Поэтому я, по возможности, старался не показываться на виду.

Но при всем том мой разум неожиданно почувствовал себя свободным от стесняющих оков тела: я открыл в себе собранность, быстро соображал, принимал мгновенные решения, то есть проявлял те качества, которыми ранее похвастаться не мог. Один из парадоксов моего нового бытия заключался в том, что я постоянно ощущал в себе силы и способность к действию, но в то же время не мог совладать с самыми обыденными задачами. К примеру, мне предстояло научиться держать письменные принадлежности и столовые приборы: стоило мне бездумно взять в руки какую-нибудь вещь, как она норовила выскользнуть из рук.

Положение, в которое я попал, оказалось столь удручающим и мучительным, что обретенная энергия духа, переплавленная в ненависть и страх, постоянно обращалась на этих двух Борденов, а точнее – на того из них, который меня изувечил. Он продолжал выкачивать из меня энергию духа – уже после того, как его происки выкачали энергию тела. Я стал, можно сказать, невидим для мира – все равно что умер.

III

Мне потребовалось не так уж много времени, чтобы сделать открытие: я могу по своему желанию становиться видимым или невидимым.

Выходя на улицы после наступления сумерек, да еще в том самом сценическом костюме, который был на мне в тот роковой вечер, я мог проникнуть незамеченным куда угодно. Если же мне хотелось выглядеть обычным человеком, я переодевался в повседневную одежду и гримировал лицо, чтобы придать своим чертам некоторую объемность. Правда, имитация удавалась не полностью: пустые глазницы внушали прохожим ужас, а однажды какой-то пассажир в плохо освещенном омнибусе, заметив необъяснимый просвет между моим рукавом и перчаткой, стал кричать об этом во все горло, и мне пришлось спешно выйти.

Деньги, еда, крыша над головой – все это было мне доступно. Оставаясь невидимым, я брал, что хотел, а в другое время платил, как положено. Так или иначе, об этом не стоило и задумываться.

По-настоящему беспокоило меня другое: состояние здоровья моего престижа.

Читая газетный репортаж, я понял, что впечатление, оставшееся у меня от беглого взгляда на сцену, было абсолютно неверным. В газете говорилось, что Великий Дантон получил увечье в ходе своего выступления в Лоустофте и вынужден был отказаться от последующих ангажементов, но в данный момент восстанавливает силы в домашних условиях и рассчитывает со временем вернуться на сцену.

Я вздохнул с облегчением, но был крайне удивлен! Ибо, как мне показалось, в тот вечер на сцене, еще не скрытой занавесом, стоял мой собственный престиж, застывший в неживой позе, которую я назвал «позой престижа». Престиж – это исходное тело, подвергающееся транспортации, которое словно умирает внутри аппарата Теслы. Как спрятать, куда деть эти побочные продукты иллюзиона, эти престиж-дубликаты – вот главный вопрос, который мне предстояло решить, прежде чем выносить «Яркий миг» на суд зрителей.

Итак, сообщение о полученном увечье и отказе от ангажементов навело меня на мысль, что в тот вечер произошло нечто другое. Транспортация осуществилась лишь частично, и я оказался ее плачевным следствием. Большая часть моего исходного естества осталась на сцене!

Мы оба – я и мой престиж – сильно пострадали от подлых происков Бордена. У каждого из нас начались беды. Я превратился в бестелесный дух, а у моего престижа было подорвано здоровье. Хотя у него оставалось тело и свобода передвижений в окружающем мире, он был обречен на смерть с того самого момента, когда нас постигло несчастье. Я же был приговорен жить среди теней, хотя мое здоровье не пострадало.

В июле, через два месяца после Лоустофта, когда я только пытался смириться с судьбой, мой престиж, видимо, принял самостоятельное решение – приблизить смерть Руперта Энджера. На его месте я поступил бы точно так же; в ту минуту, когда у меня в голове зародилась эта мысль, я осознал, что он – это я. Впервые мы порознь пришли к одному и тому же решению. И это стало для меня первым знаком: хотя мы жили каждый своей жизнью, наши чувства были едины.

Вскоре мой престиж вернулся в Колдлоу-Хаус, чтобы вступить в права наследования, и снова это было именно то решение, которое принял бы и я.

Что до меня, я до поры до времени оставался в Лондоне. Мне предстояло осуществить жуткий замысел, и я хотел исполнить его тайно, без риска огласки, чтобы никакие подозрения не коснулись Колдердейлов.

Я задумал раз и навсегда свести счеты с Борденом. Попросту говоря, я собирался его убить, вернее, убить одного из двух Борденов. Его тайная двойная жизнь чрезвычайно облегчала выполнение моего замысла. Он подделал или уничтожил официальные документы, которые свидетельствовали о существовании близнецов, и тем самым ополовинил их жизни. Убийство одного из братьев положило бы конец этому мошенничеству и принесло бы мне не меньше морального удовлетворения, чем уничтожение обоих. Я внушал себе, что меня, Руперта Энджера, пребывающего в полупризрачном обличье (тогда как единственно известное под моим именем лицо прилюдно похоронено и оплакано), никогда не поймают и вообще не смогут заподозрить в преступлении.

В Лондоне я приступил к осуществлению своих планов. Следя за Борденом, я становился невидимым, чтобы беспрепятственно наблюдать за его передвижениями и повседневными занятиями. Я наблюдал за ним в его собственном доме, видел, как он готовит и репетирует в мастерской свою программу. Я незримо присутствовал за кулисами театра во время его выступлений; сопровождал его к тайному жилищу в северной части Лондона, где он сожительствовал с Оливией Свенсон… А однажды мне даже удалось увидеть Бордена вместе с его братом-близнецом, когда они украдкой встретились на темной улице, чтобы торопливо обменяться короткими сообщениями: похоже, к встрече их побудило неотложное дело, которое никому нельзя было передоверить.

Но окончательный приговор я вынес ему в тот миг, когда увидел его с Оливией. Еще не зажили раны, причиненные той старой изменой, и я не мог стерпеть, чтобы к прежнему оскорблению добавилась боль от новой обиды.

Могу утверждать с полной уверенностью, что принять решение о преднамеренном убийстве – самый трудный этап этого ужасного деяния. Провоцировали меня часто – но, по-моему, я всегда проявлял терпимость и выдержку. При том, что я стараюсь никому не делать зла, в зрелом возрасте я неоднократно давал себе клятвы «убить» или «прикончить» Бордена. В этих угрозах, высказанных наедине с самим собой, а то и вовсе не произнесенных, находила выход бессильная ярость загнанной жертвы – именно в такое положение я не раз попадал из-за Бордена.

В те годы я, конечно, всерьез не помышлял об убийстве, но нападение в Лоустофте все изменило. Половина моей сущности была низведена до состояния фантома, а другая половина медленно угасала. В тот вечер Борден, по существу, уничтожил нас обоих, и я жаждал мести.

Теперь я жил одной только мыслью об убийстве, отчего моя натура изменилась. Находясь по ту сторону смерти, я жил, чтобы убить.

Поскольку, решение уже созрело, не стоило медлить с его выполнением. Я рассматривал смерть одного из близнецов как ключ к собственному освобождению.

Однако у меня не было никакого опыта в применении насилия, и прежде, чем что-то предпринять, следовало обдумать, как это сделать наилучшим образом. Я выбирал способ действий с таким расчетом, чтобы акт возмездия был целенаправленным – чтобы умирающий, беспомощный Борден ясно осознал, кто его убивает и за что. Простым методом исключения я пришел к выводу, что мне придется прибегнуть к удару ножом. Представив себе подобную картину будущего злодейства, я снова почувствовал, как во мне вскипает горячая волна радостного предвкушения.

Ход моих рассуждений был примерно таков: яд действует слишком медленно, опасен в применении и безличен; от выстрела много шума, и опять же почти исключена возможность близкого контакта с жертвой. Вряд ли мне удалось бы выполнить действия, требующие физической силы, поэтому пришлось отказаться от таких способов, как удар дубинкой или удушение. Опытным путем я установил, что в том случае, когда крепко, но без напряжения держу обеими руками нож с длинным лезвием, мне удается как следует направить его и с достаточной силой нанести удар.

IV

Спустя два дня после завершения необходимых приготовлений я последовал за Борденом в Болэм: его номер считался гвоздем эстрадной программы, которую показывали на сцене Королевского Театра в течение всей недели. Была среда – день, когда давали два представления (дневное и вечернее). Я знал, что Борден имеет обыкновение между спектаклями удаляться к себе в гримерную, чтобы вздремнуть на кушетке.

Из темноты кулис я наблюдал за его выступлением, а позже пошел следом по мрачным коридорам и лестницам. Дождавшись, когда уляжется обычная закулисная суматоха, я отправился за орудием убийства, а затем вернулся в коридор, куда выходила комната Бордена. Я осторожно передвигался от одного темного закоулка к следующему, предварительно убедившись, что рядом никого нет.

На мне был сценический костюм из Лоустофта, мое привычное одеяние для случаев, когда я хотел оставаться незамеченным; однако нож не обладал никакими особыми свойствами, и любой встречный мог подумать, что лезвие само по себе плывет по воздуху. Я не мог рисковать, привлекая внимание к столь странному зрелищу.

Перед комнатой Бордена мне пришлось постоять в неосвещенной нише напротив, чтобы отдышаться и унять бешеное сердцебиение. Я медленно сосчитал до двухсот.

В очередной раз убедившись, что коридор пуст, я шагнул к двери и уткнулся в нее лбом, мягко, но настойчиво вжимаясь лицом в деревянную филенку. В считанные секунды голова прошла насквозь, и я смог окинуть взглядом комнату. Там горела лишь одна лампа, озаряя слабым светом тесное, захламленное помещение. Борден лежал на кушетке, закрыв глаза и сложив руки на груди.

Я подался назад, втянув голову обратно в коридор.

Сжимая в руке нож, я открыл дверь и вошел внутрь. Борден зашевелился и посмотрел в мою сторону. Я закрыл дверь и задвинул засов до упора.

– Кто там? – спросил Борден, щуря глаза.

В мои планы не входило с ним беседовать. В два шага преодолев разделявшее нас узкое пространство комнаты, я вскочил на кушетку, оседлал туловище Бордена и обеими руками занес клинок.

Борден увидел нож, а затем перевел взгляд на меня. В полумраке комнаты мои очертания были едва различимы; я видел только собственные руки, приставившие к груди врага дрожащее лезвие. Вид у меня был, наверно, дикий и устрашающий: небритое лицо осунулось, волосы не стрижены более двух месяцев. Я сам преисполнился ужаса и отчаяния, когда, сидя у него на животе и занеся нож, готовился нанести смертельный удар.

– Кто это? – задыхаясь, пролепетал Борден. Он вцепился в мои почти бесплотные запястья, пытаясь меня удержать, но освободиться от его хватки было сущим пустяком. – Кто?..

– Готовься к смерти, Борден! – выкрикнул я, хотя понимал, что до него донесется только хриплый и зловещий шепот – на большее я не способен.

– Энджер? Умоляю! Я не соображал, что делаю! Я не хотел ничего дурного!

– Кто из вас это сделал? Ты или другой?

– О чем ты?

– Я спрашиваю: это был ты или твой брат-близнец?

– У меня нет брата!

– Ты сейчас умрешь! Сознавайся!

– Я один!

– Ах так?! – воскликнул я и сцепил пальцы в замок, чтобы не выпустить орудие убийства. При слишком резком ударе нож мог выскользнуть из рук; поэтому я нацелил лезвие прямо в сердце Бордена и начал давить на рукоять. Я знал, что при неослабном давлении нож неминуемо проткнет его плоть и достигнет цели. У меня под руками острие ножа прорезало ткань и вдавилось в тело.

Тут мой взгляд упал на лицо Бордена, перекошенное от страха. У него отвисла челюсть, язык вывалился наружу, а из уголков рта вытекала слюна, сбегая по подбородку. Его руки ловили воздух где-то поверх моей головы в напрасных попытках схватить меня за волосы; грудь сотрясалась от конвульсий.

Он пытался что-то сказать, но изо рта у него вырывались только свистящие нечленораздельные звуки, какие издает человек, захлебывающийся собственным страхом.

Я заметил, что передо мной человек не первой молодости. Его волосы тронула седина. Под глазами образовались мешки. Шея покрылась морщинами. Распростертый подо мной, он боролся за свою жизнь против бесплотного демона, который оседлал его и занес уже нож, готовясь отнять у него жизнь.

Эта мысль была невыносима. Я не смог довести преступление до конца. Не смог вот так, запросто, его убить.

Страх, злость, напряжение сил – все это куда-то делось.

Я отбросил нож и скатился с кушетки. Теперь, отступая назад, я остро ощутил собственную беззащитность и сжался при мысли о том, на что может пойти Борден.

Но он остался лежать, все так же прерывисто дыша и вздрагивая всем телом от пережитого ужаса. Я смиренно застыл на месте, подавленный тем, что сотворил с этим человеком.

Наконец он взял себя в руки.

– Кто ты такой? – спросил он срывающимся голосом.

– Я Руперт Энджер, – прохрипел я в ответ.

– Но ты ведь умер!

– Да.

– Тогда как же?..

Я произнес:

– Напрасно мы с тобой все это затеяли, Борден. Но убить тебя – это не выход.

Я был раздавлен мерзостью того, что собирался совершить, и с детства воспитанное чувство порядочности, которым я руководствовался на протяжении всей жизни вплоть до нынешнего дня, вновь заявило о себе в полную силу. И как только мне могло прийти в голову, что я способен на хладнокровное убийство? Мучимый жалостью, я отвернулся от Бордена и с усилием начал вдавливать себя в деревянную дверь. Медленно проникая сквозь нее, я снова услышал его хриплый стон ужаса.

V

Покушение на жизнь Бордена вызвало у меня приступ отчаяния и отвращения к самому себе. Я сознавал, что предал себя, предал свой престиж (который ничего не знал о моих действиях), предал Джулию, детей, имя своего отца, всех друзей, с которыми свела меня жизнь. Если мне и требовалось доказательство, что вражда с Борденом была чудовищной ошибкой, то теперь я его получил. Как бы мы ни досаждали друг другу в прошлом – ничто не могло оправдать ту жестокость, до которой я опустился.

В жалком состоянии безысходности и апатии я вернулся в комнату, которую снимал, с мыслью, что не смогу дальше выносить бремя своего существования. Моя жизнь потеряла смысл.

VI

Я задумал довести себя до истощения и умереть, но даже у такого существа, как я, есть воля к жизни, которая становится преградой на пути подобных решений. Мне казалось, смерть не заставит долго себя ждать, если просто отказаться от еды и питья. Однако мне пришлось на собственном опыте узнать, что жажда разгорается в безумное наваждение. У меня не хватило силы воли выдержать эту муку до конца. Каждый раз, делая несколько глотков, я ненадолго отодвигал свою кончину. Точно так же обстояло дело с едой; голод – это чудовище.

Через некоторое время я кое-как примирился с действительностью и остался жить – никчемный выходец из сумеречного мира, созданного, как мне казалось, мною самим в той же мере, что и Борденом.

Большую часть зимы я провел все в том же убогом состоянии – неудачник, не сумевший даже покончить с собой.

В феврале я ощутил, как в глубине души нарастает какое-то непонятное беспокойство. Вначале это показалось мне следствием утраты, постигшей меня в Лоустофте; ведь мне никогда больше не придется увидеться с Джулией и детьми. Я сам наложил на себя этот запрет, взвесив все обстоятельства и придя к выводу, что мое желание быть с ними значит неизмеримо меньше, нежели стремление оберечь их от шока, который неминуемо последует за моим появлением.

Шло время, и печаль переросла в нестерпимую боль, глодавшую меня изнутри. Однако я не находил вокруг никаких причин, которыми можно было бы это объяснить.

Тогда я обратился мыслями к моему второму «я», к престижу, которого оставил в Лоустофте, и в ту же секунду меня словно что-то ужалило. Я сразу понял: с ним что-то неладно. То ли он стал жертвой несчастного случая, то ли над ним нависла угроза (не Борден ли – один из двоих – взялся за старое?), то ли его здоровье стало ухудшаться гораздо быстрее, чем я ожидал.

Когда же я снова подумал о нем – но не вообще о его существовании, а именно о здоровье, – мне тотчас стало ясно, что с ним происходит. Он тяжело болен, а то и лежит при смерти. Мне необходимо было оказаться рядом с ним, помочь ему всем, что в моих силах.

К этому времени я и сам не мог похвалиться телесным здоровьем. Мало того что несчастный случай в театре обрек меня на почти бесплотное существование, – скудная пища и недостаток движения превратили меня в живые мощи. Я редко покидал свою убогую комнатушку и отваживался на это только ночью, когда меня никто не видел. Надо мной довлело сознание, что выгляжу я омерзительно – как сущий вампир. Перспектива длительного путешествия в Дербишир была чревата множеством опасностей.

По этой причине я предпринял некоторые усилия, чтобы изменить к лучшему свой внешний облик: заставил себя принимать разумные количества еды и питья, кое-как обкорнал всклокоченные лохмы и украл новый костюм. По моим расчетам, за несколько недель вполне можно было бы вернуться к тому состоянию, в котором я оказался после Лоустофта, но мне понадобилось куда меньше времени: улучшение наступило почти сразу, и я воспрял духом.

Мое настроение омрачалось только сознанием того, что мой престиж испытывает нестерпимую боль.

Все сходилось к одному: надо возвращаться в фамильное поместье. Когда шла последняя неделя марта, я купил билет на ночной поезд до Шеффилда.

VII

Пытаясь предугадать, что ждет меня дома, я был уверен только в одном: мое внезапное появление не станет неожиданностью для той ипостаси меня самого, которую я назвал своим престижем.

Я прибыл в Колдлоу-Хаус ясным весенним утром. При ровном солнечном свете моя телесная оболочка выглядела на удивление плотной. Но я понимал, что даже в этих благоприятных условиях представляю собой весьма странную фигуру. За время короткого дневного переезда от железнодорожного вокзала Шеффилда в кэбе, омнибусе и затем снова в кебе я притягивал к себе множество любопытных взглядов. Такое часто бывало и в Лондоне, но лондонцы уже привыкли, что по столичным улицам разгуливают самые что ни на есть диковинные персонажи. Здесь же, в провинции, похожее на скелет создание в темной одежде и широкополой шляпе, с неестественным цветом лица, кое-как обкромсанными вихрами и жутким провалом глаз стало предметом дотошного внимания и опасливого интереса.

Подойдя к дому и остановившись у входа, я несколько раз постучал дверным молотком. Мне ничего не стоило проникнуть внутрь, но кто мог знать, что там меня ожидает? Нагрянув сюда без предупреждения, я счел за лучшее воздержаться от поспешных шагов.

Дверь открыл Хаттон. Я снял шляпу и выпрямился в полный рост. Он начал что-то говорить, не успев еще разобраться, кто стоит за порогом, но когда увидел – потерял дар речи. Мне стало ясно, что за этим молчанием скрывается ужас.

Дав ему время сообразить, что к чему, я сказал:

– Рад снова видеть вас, Хаттон.

Он открыл рот для ответа, но не смог выдавить ни слова.

– Вам, вероятно, известно, что случилось в Лоустофте, Хаттон, – предположил я. – Я – прискорбный остаток этого происшествия.

– Да, сэр, – выговорил он наконец.

– Можно мне войти?

– Прикажете известить леди Колдердейл о вашем прибытии, сэр?

– Для начала хотелось бы поговорить с вами наедине, Хаттон. Я понимаю, что мой приезд вызовет смятение.

Он провел меня в свою каморку рядом с кухней и подал чашку только что заваренного чая. Я стоя прихлебывал горячий напиток и не знал, с чего начать. Хаттон, никогда не терявший присутствия духа, чем вызывал мое восхищение, вскоре взял инициативу на себя.

– Смею сказать, сэр, будет лучше, если вы соблаговолите подождать здесь, – произнес он, – а я тем временем доложу ее светлости о вашем прибытии. Тогда они, вероятно, придут с вами повидаться. Может быть, вы сообща скорее решите, как действовать дальше.

– Хаттон, скажите, как мой?.. Я хочу сказать, как здоровье?..

– Его светлость тяжело болели, сэр. Однако прогноз весьма благоприятный, и на этой неделе они вернулись из больницы. Пока они выздоравливают, их кровать будет стоять в оранжерее. Полагаю, в настоящее время ее светлость можно найти именно там, рядом с супругом.

– Какое немыслимое положение, Хаттон, – рискнул я заметить.

– Это так, сэр.

– В особенности для вас, как мне кажется.

– И для меня, и для вас, и для всех, сэр. Я знаю, что случилось тогда в Лоустофте. Его светлость, то есть вы, сэр, доверили мне свою тайну. Вы, несомненно, помните, что я много раз принимал участие в сокрытии дубликатов. Согласно вашему распоряжению, от домочадцев здесь секретов нет.

– Адам Уилсон не уехал?

– Никак нет.

– Рад слышать.

Хаттон вышел и буквально через пять минут вернулся с Джулией. У нее был усталый вид, что еще более подчеркивали стянутые на затылке волосы. Она направилась прямо ко мне, и мы по-родственному обнялись, но оба заметно волновались. Когда мы соприкоснулись в объятии, я почувствовал, как она цепенеет.

Хаттон попросил разрешения удалиться; оставшись одни, мы с Джулией заверили друг друга, что не считаем меня наглым самозванцем. На протяжении долгих зимних месяцев я и сам иногда ломал голову над тем, кто же я такой. Существует вид душевной болезни, при которой реальность подменяется маниакальным наваждением; мне неоднократно казалось, что все события, произошедшие со мной, объясняются именно таким помешательством: то ли я и вправду некогда был Рупертом Энджером, но сейчас выброшен из своей собственной жизни, сохранив о ней лишь воспоминания, то ли, наоборот, я был каким-то другим человеком, который сошел с ума и возомнил себя Энджером.

Когда представилась возможность, я сообщил Джулии об ограниченных возможностях моего телесного существования, а также о том, как я делаюсь невидимым при отсутствии яркого освещения, но зато обладаю способностью без затруднений проникать сквозь твердые предметы.

Она, в свой черед, рассказала мне о страшных недугах, которые одолевали меня, то есть мой престиж, но каким-то чудом пошли на убыль сами по себе, позволив мне, то есть ему, вернуться домой.

– Он поправится? – спросил я с тревогой.

– Доктор сказал, что иногда состояние больного вопреки ожиданиям улучшается, но чаще всего такая ремиссия продолжается недолго. Он думает, что в нашем случае ты… то есть он… – Она едва не плакала, и я взял ее за руку. Немного успокоившись, она грустно договорила: – Доктор считает, что это лишь временное облегчение. У него злокачественная опухоль, и метастазы уже пошли по всему телу.

Потом она сообщила мне поразительную весть: оказывается, Борден (или, точнее, один из близнецов-Борденов) умер, и книга с его записями перешла в мою… нет, в нашу собственность.

Я был потрясен ее рассказом. Выходило, что Борден умер через три дня после моего неудавшегося покушения на его жизнь; как мне показалось, это не было простым совпадением. Джулия сказала, что, по общему мнению, смерть наступила от сердечного приступа; тут мне пришло в голову, что приступ вполне мог быть спровоцирован мною, ибо я нагнал на Бордена смертельный ужас. Я вспомнил его сдавленные стоны, хриплое дыхание, весь его изнуренный, болезненный вид. Всем известно, что сердечные приступы случаются от перенапряжения сил; до этой минуты я предполагал, что после моего исчезновения Борден оправился от испуга и в конечном счете сможет вернуться к обычной жизни.

Я открыл свои покаянные мысли Джулии, но она не усмотрела связи между этими двумя событиями.

Еще более интересны сведения о рукописях Бордена. По словам Джулии, она прочла отдельные страницы и нашла там почти все его профессиональные тайны. Я спросил ее, нет ли у меня… то есть у моего престижа… каких-либо планов относительно этих записей, но она сказала, что из-за его болезни все остальное отошло на задний план. Она заметила, что ее саму тоже посещают некоторые угрызения совести по отношению к Бордену и что мой престиж полностью разделяет наши чувства.

Я спросил:

– Где он? Мы должны быть вместе.

– Он скоро проснется, – ответила Джулия.

VIII

Мое воссоединение с самим собой явилось, должно быть, самым необычным воссоединением во всей истории человечества! Он и я идеально дополняли друг для друга. Все, чего не хватало мне, присутствовало у него; все, чем я обладал, было им утеряно. Конечно, мы составляли единое целое, мы были ближе друг к другу, нежели пара близнецов.

Когда один из нас начинал говорить, другой с легкостью мог закончить начатую фразу. У нас были одинаковые жесты и привычки, одинаковая походка; в одно и то же мгновение нас осеняла одна и та же мысль. Я знал все о нем, а он – обо мне. Единственной преградой между нами стало раздельное существование, но даже эта преграда рухнула, когда мы рассказали друг другу о своем житье-бытье в последние месяцы. Он трепетал, когда я описывал свою попытку покушения на Бордена, а я терзался, выслушивая рассказы о муках и страданиях, причиняемых болезнью.

Теперь, когда мы были вместе, ничто больше не могло нас разъединить. Я попросил Хаттона принести в оранжерею еще одну кровать, чтобы обе мои сущности находились рядом круглые сутки.

Эти перемены невозможно было скрыть от прочих обитателей дома, и вскоре я открылся своим детям, чете Уилсонов (Адаму и Гертруде), а также нашей экономке миссис Хаттон. Они изумленно ахали, видя такое сверхъестественное раздвоение. Мне страшно подумать, как скажется на детях открывшаяся им истина, но обе мои сущности, а также Джулия, согласились, что правда все-таки лучше, чем еще одна ложь.

Очень скоро беспощадный недуг напомнил, что время, отпущенное нам для жизни вместе, истекает; тогда мы поняли: если у нас остаются незавершенные планы – откладывать уже нельзя.

IX

С начала апреля до середины мая мы вместе редактировали записи Бордена, подготавливая их к печати. Состояние здоровья моего брата-близнеца (для удобства мы стали выражаться именно так) опять ухудшилось, и, при том что значительную часть работы выполнил он, завершающие штрихи, а также переговоры с издателем легли на меня.

На протяжении этих недель я вел наш с ним дневник. Но вчера наша двойная жизнь подошла к концу, а вместе с ней подходит к концу и история моей короткой жизни. Теперь остался только я один, и я снова живу за порогом смерти.

8 июля 1904 года

Сегодня утром мы с Уилсоном спустились в подвал, чтобы проверить аппаратуру Теслы. Она оказалась в превосходном рабочем состоянии, но, поскольку я долго ею не пользовался, мне пришлось обратиться к инструкциям мистера Элли, чтобы убедиться в комплектности установки. Мне всегда было приятно сотрудничать – пусть даже опосредованно – с мистером Элли. Читать его подробнейшие инструкции – одно удовольствие.

Уилсон предложил разобрать аппаратуру.

Недолго подумав, я сказал:

– Займемся этим после похорон.

Церемония состоится завтра в полдень.

После ухода Уилсона я запер на замок входную дверь подвала и включил прибор, чтобы в очередной раз продублировать несколько золотых монет. Я думал о будущем, о своем сыне – пятнадцатом графе Колдердейле, о жене, вдовствующей графине. По отношению к ним я был связан обязательствами, которые не мог выполнить до конца. Снова я ощутил гнетущее бремя своей несостоятельности, которое отражалось не только на мне, но и на моих ни в чем не повинных близких.

Я не занимался подсчетами и не знаю точно, насколько мы обогатились с помощью прибора Теслы, но мой престиж показывал мне настоящий клад, запертый в самом темном закутке подвала. Я изъял оттуда несколько пригоршней золота – примерно на две тысячи фунтов – и отдал Джулии на первоочередные расходы, а впоследствии добавил туда несколько новых монет. Впрочем, подумал я, дублировать можно сколько угодно, но этого все равно будет недостаточно.

Как бы то ни было, необходимо обеспечить сохранность установки. Инструкции мистера Элли останутся рядом с ней. В один прекрасный день Эдвард найдет мой дневник и поймет, для какой цели наиболее подходит этот прибор.

В тот же день

Похороны начнутся через считанные часы, и у меня остается совсем немного времени. Поэтому запишу только самое существенное.

Сейчас восемь часов вечера: я сижу в оранжерее, которую делил со своим престижем вплоть до его кончины. Великолепный закат позолотил вершины хребта Кербар-Эдж, и, хотя эта комната выходит окнами на другую сторону, мне видны янтарные завитки облаков. Несколько минут назад я медленно обошел усадебный сад, вдыхая любимые с детства ароматы лета и вслушиваясь в безмолвие вересковой пустоши.

Такой ясный, безмятежный вечер – наиболее подходящее время, чтобы тщательно продумать свой уход, окончательный уход.

Я – остаток самого себя. Жизнь, в буквальном смысле слова, не стоит того, чтобы жить дальше. Все, что я люблю, для меня запретно в силу моего нынешнего состояния. Нет, родные меня не отвергают. Они знают, кто я такой и что собой представляю; они понимают, что эти обстоятельства сложились не по моей вине. Но при всем том, человек, которого они любили, умер, и мне его не заменить. Для них будет лучше, если меня не станет: это позволит им оплакать покойного – сполна, без оглядки на меня. Дав волю скорби, они исцелятся от горя.

Кроме того, у меня нет законного места в жизни: иллюзионист Руперт Энджер умер и похоронен, а 14-й граф Колдердейл будет предан земле завтра.

Мне не дано реального бытия. На мою долю остается только жалкая полужизнь. У меня нет свободы передвижения: сколько можно принимать бледное подобие человеческого обличья или нагонять страх на людей, подвергая себя опасности? Единственное, что меня ждет – это роль собственного призрака, витающего над жизнью моих близких, неотступно довлея над их будущим и моим прошлым.

Это необходимо пресечь как можно скорее; мне нужно умереть.

Но за меня цепляется проклятие жизни! Я успел почувствовать, как неистово пылает во мне жизненный дух; я успел понять, что для меня этически немыслимо не только убийство, но и самоубийство. В моей жизни уже была полоса, когда я хотел умереть, но это желание оказалось недостаточно сильным. Я смогу заставить себя пойти на смерть только в том случае, если проникнусь надеждой, что из этой затеи ничего не выйдет.

По завершении сегодняшней записи я спрячу этот дневник в склепе, среди престижей, а потом отопру потайную клетушку в подвале, чтобы рано или поздно мой сын – или его сын – нашел клад. Пока золото не будет истрачено, дневник должен оставаться недосягаемым, иначе получится, что я признаюсь в чеканке фальшивых денег.

Исполнив задуманное, я снова включу прибор Теслы, чтобы использовать его в последний раз.

Без постороннего присутствия, втайне от всех, я перенесу себя через эфир, и это станет сенсационной кульминацией моей карьеры.

В течение последнего часа я задавал и уточнял координаты, убеждал себя самого, тщательно репетировал каждый шаг, словно готовясь предстать перед тысячами зрителей. Однако это магическое действо произойдет без свидетелей, поскольку мне предстоит перебросить себя в мертвое тело моего престижа, чтобы в нем обрести покой!

Я прибуду точно в назначенное место; в этом нет сомнений, поскольку, если речь идет о точности, аппаратура Теслы никогда не давала сбоев. Но каков будет результат этого устрашающего соединения?

Если мой расчет не оправдается, я материализуюсь внутри изъеденного раком тела моего престижа, умершего два дня назад и застывшего в трупном окоченении. Я тоже умру, умру в мгновение ока, и сам об этом не узнаю. Завтра, когда его тело уложат на отведенное место, вместе с ним уложат и меня.

Но я верю, что возможен и другой исход, при котором утолится моя жажда жизни. Вдруг материализация меня не убьет?

Я убежден, почти убежден, что воссоединение с телом моего престижа вернет ему жизнь. Произойдет воссоединение, окончательное слияние. То, что осталось от меня, сплавится с его останками, и мы снова окажемся единым целым. У меня есть сила духа, которой у него доселе не было. Я смогу одушевить его тело. У меня есть воля к жизни, которая была отнята у него; я смогу ее возродить. Во мне присутствует искра жизни, которая в нем угасла. Своим здоровьем я исцелю его от опухолей, от язв и гнойников; я заставлю его кровь снова устремиться по артериям и венам, разомну застывшие мускулы и суставы, придам румянец бледной коже – и когда мы объединимся, я обрету цельность моего собственного тела.

Не безумие ли – воображать, что такое возможно?

Если это безумие, то я согласен быть безумным, потому что останусь жив.

Безумия во мне достаточно, чтобы – пока – лелеять какую-то надежду. Эта надежда и позволяет мне не отступаться.

Безумное ожившее тело моего престижа восстанет из открытого гроба и поскорей покинет этот дом. Тяготившее меня бремя останется в прошлом. Я любил эту жизнь и, пока жил, любил других, но свою единственную надежду я возлагаю на деяние, которое осудит любой здравомыслящий человек: мне нужно стать изгоем, отречься от близких, выйти в безбрежный мир и довольствоваться тем, что найду.

Ну что ж, пора!

В одиночку я пойду до конца.

Часть пятая.

Престижи

Глава 1

Голос брата неумолчно твердил: я здесь, не уезжай, останься, на всю жизнь, я рядом с тобой, иди же сюда.

Ворочаясь без сна с боку на бок на огромной, холодной, слишком мягкой перине, я проклинал все на свете; не задержись я в этом доме до начала снежной бури – мог бы уже преспокойно спать в собственной постели, под родительским кровом. Но стоило мне в очередной раз себя упрекнуть, как голос настойчиво повторял: останься тут, не уезжай, иди скорей сюда.

Через некоторое время мне понадобилось облегчиться. Пришлось вылезать из кровати и, набросив на плечи пиджак, шлепать через галерею на другую сторону лестничной площадки. В доме было темно, промозгло и тихо. Пока я стоял над унитазом, дрожа от холода, у меня изо рта поднимался белый пар. Спустив воду, я побрел назад, совершенно голый, если не считать пиджака, и с галереи заметил внизу слабый проблеск. На первом этаже из-за какой-то двери пробивалась полоска света.

Вернувшись в неуютную спальню, я не смог заставить себя снова лечь на эту стылую перину. На ум пришло кресло, стоявшее у камина в столовой; торопливо натянув одежду, я сгреб в охапку все, что привез с собой, и сбежал по лестнице вниз. Времени, по моим часам, было уже начало третьего.

Брат произнес: наконец-то.

Кейт все еще сидела на том же месте, у огня, и слушала музыку, которая доносилась из маленького радиоприемника на каминной полке. Казалось, мое появление ничуть ее не удивило.

– Замерз, – признался я. – Так и не смог заснуть. Но мне все равно придется выйти: хочу его разыскать.

– А там – еще холоднее. – Она кивнула в сторону окон, за которыми сгустился мрак, а потом добавила: – Если пойдете, вот это вам пригодится.

Напротив нее, на втором кресле, лежали приготовленные для меня теплые вещи: шерстяной свитер крупной вязки, толстое пальто, шарф, перчатки и резиновые сапоги. И вдобавок два больших фонаря.

Мой брат снова заговорил, и с особой настойчивостью. Пришлось его выслушать.

Я взглянул на Кейт:

– Вы заранее знали, что я на это решусь.

– Да. Я многое передумала.

– Вам известно, что со мной происходит?

– Пожалуй, известно. Вам надо найти его.

– Пойдете со мной?

Она яростно замотала головой:

– Ни за что на свете.

– Стало быть, вы догадываетесь, где он?

– Для меня это никогда не было секретом, просто я старалась не пускать эту мысль себе в голову. Я потому и откладывала знакомство с вами, что понимала: кошмар моего детства никуда не делся – он все еще здесь, в подземелье.

Снегопад прекратился, однако порывы ледяного ветра пронизывали до костей. Вдоль забора, по краям обширного сада, намело сугробы, но в середине еще можно было кое-как пройти, хотя и рискуя оступиться на заснеженных рытвинах. Пару раз я все-таки поскользнулся и едва устоял на ногах.

Кейт загодя включила систему охранного освещения, поэтому сад был залит ослепительным светом. В лучах прожекторов легче было нащупывать дорогу, но стоило только обернуться, как глаза переставали различать что бы то ни было, кроме беспощадных огней.

Брат сказал: какой холод; я жду.

Не останавливаясь, я двигался дальше. Впереди, где, по-видимому, летом заканчивался газон, рельеф повышался, а темные деревья загораживали все, что находилось за ними; однако луч фонаря выхватил из темноты сложенный из кирпича арочный свод, который описала мне Кейт. Вход был заметен снегом.

Потянув за ручку, я убедился, что склеп не заперт. Тяжелая дубовая дверь открывалась наружу, и, ухватившись покрепче, я смог отгрести сугроб ровно настолько, чтобы протиснуться в образовавшийся проем.

Кейт всучила мне оба фонаря, сказав, что света понадобится как можно больше. («Если и этого будет мало – возвращайтесь, у меня в запасе есть еще несколько штук», – наставляла она. «А почему вы не можете мне посветить?» – спросил я. Но она лишь решительно помотала головой.) Прежде чем шагнуть внутрь, я обшарил склеп лучом более мощного из двух фонарей, но не увидел ничего особенного: только щербатая кладка свода и грубо вырубленные ступени, а внизу – еще какая-то дверь.

В сознании всплыло одно слово: да.

На второй двери не оказалось ни замка, ни засова – она подалась от легкого толчка. В темноте заплясали два луча: один фонарь я держал в руке и целенаправленно водил им по стенам, а второй зажал под мышкой – он светил туда, куда я поворачивался.

Вдруг я споткнулся о какой-то твердый выступ и потерял равновесие. Зажатый под мышкой фонарь ударился о каменную стену. Опустившись на одно колено, я посветил уцелевшим фонарем на осколки разбитого.

Здесь есть освещение, подсказал мой брат.

Повторно исследовав стены при помощи единственного фонаря, я обнаружил изолированный электрический кабель, аккуратно проложенный вдоль дверного косяка. На высоте моего плеча располагался самый обыкновенный выключатель. Я им щелкнул, но поначалу ничего не изменилось.

Чуть позже стало слышно, как в недрах пещеры, где-то глубоко внизу, заработал генератор. По мере того как его двигатель набирал обороты, по всей длине подземелья зажигались огни. Это были всего лишь тусклые электрические лампочки, кое-как укрепленные на каменных сводах и закрытые проволочными щитками, но зато фонарь сделался теперь ненужным.

Пещера представляла собой естественную расщелину в скале; ее пространство было расширено за счет туннелей и гротов, прорубленных сравнительно недавно. Вдоль стен тянулись, словно полки, выступы скальной породы; кроме того, в камне были выдолблены ниши. Видимо, когда-то здесь предпринимали попытку разровнять пол: под ногами валялось огромное количество щебня, попадались даже целые каменные глыбы. Из скалы, сбоку от внутренней двери, сочилась родниковая вода; за долгие годы она оставила на стене широкий желтый след – отложение солей кальция. В том месте, где струйки стекали на пол, был устроен примитивный, но вполне исправный водосток: современные на вид трубы отводили воду в дренажное отверстие, засыпанное мелкими камешками.

Воздух, на удивление свежий, был ощутимо теплее, чем снаружи.

Держась обеими руками за стены пещеры, чтобы не потерять равновесие, я с опаской сделал пару шагов вперед. Каменные завалы и выбоины, едва освещенные тусклым светом редких лампочек, сильно затрудняли передвижение. Метров через пятьдесят главный коридор ушел круто вниз и направо, тогда как слева открылся просторный грот, который, судя по округлой арке входа, был творением человеческих рук. Здесь можно было выпрямиться в полный рост – потолок находился на высоте не менее двух метров. Электричества здесь не оказалось, и я включил свой единственный уцелевший фонарь.

Лучше бы я этого не делал. Здесь хранились старые гробы. По большей части они громоздились штабелями, а штук десять стояли вертикально, прислоненные к стенам. Все они были разнообразной величины, но преобладали небольшие, явно детские, и это производило особенно жуткое впечатление. Гробы находились в разной степени порчи. Те, что лежали горизонтально, совсем прогнили от времени: темные доски покорежились и растрескались. Крышки провалились внутрь, прямо на прах, а у верхних гробов отпали боковины.

У подножия этих зловещих пирамид громоздились какие-то бурые обломки – видимо, кости. Крышки вертикально стоящих гробов даже не были закреплены: их просто-напросто сняли и прислонили тут же, чтобы только прикрыть содержимое.

Я выскочил обратно, в главный коридор, и посмотрел в ту сторону, откуда пришел. Но незначительный изгиб туннеля теперь скрывал от меня путь к выходу. Где-то в глубине пещеры все так же урчал генератор.

Меня била дрожь. Сама собою возникла мысль: если бы не этот рокот, исходящий неизвестно откуда, если бы не фонарь – меня бы поглотила черная бездна.

Но пути назад не было. Ведь здесь находился мой брат.

Собравшись с духом, я зашагал направо, уходя все дальше от входа, все глубже вниз. На пути снова оказались ступени, все разной высоты, с уклоном вбок; над ними лампочки были подвешены ближе друг к другу. Держась одной рукой за стену, я начал спускаться вниз. Там передо мной открылась новая пещера, побольше.

От края до края ее занимали металлические стеллажи, выкрашенные в коричневый цвет и скрепленные хромированными болтами и гайками. На каждом из трех ярусов покоились широкие дощатые настилы, похожие на корабельные койки. К любому из стеллажей без труда можно было подобраться, а центральный проход тянулся через весь зал. Над каждым стеллажом горела лампочка, освещая то, что здесь хранилось.

Глава 2

На каждой полке лежали мертвые мужские тела, полностью одетые, но ничем не укрытые. Каждое было облачено в вечерний костюм: безупречно подогнанный фрак, белая рубашка с черным галстуком-бабочкой, узорчатый жилет сдержанной расцветки, узкие брюки с атласными лампасами, белые носки и лаковые туфли. На руках – белые нитяные перчатки.

Тела ничем не отличались одно от другого: бледная кожа, орлиный нос и тонкие усики. Бесцветные губы. Лоб узкий, редеющие волосы напомажены и зачесаны назад. Лицо смотрит вверх – на следующую полку или на каменный потолок. У иных шея была повернута в сторону.

Глаза у всех трупов оставались открытыми.

Почти на всех лицах застыла улыбка, открывающая зубы. На левом верхнем резце виднелся изъян – отколотый уголок.

Тела замерли в разных позах. Одни были вытянуты во фрунт, другие наклонены, третьи скрючены. Ни одно из них не покоилось так, как надлежит усопшему: почти все словно окаменели на ходу.

У каждого одна нога торчала над полкой вверх, будто делая шаг.

Руки тоже не были сложены привычным образом. У одних тел они вздымались над головой, у других тянулись вперед, как у лунатиков, а у третьих лежали вдоль туловища.

Ни на одном из трупов не наблюдалось признаков разложения. Казалось, их заморозили, погрузили в неподвижность, но не лишили жизни.

На них не было ни пылинки; от них не веяло тленом.

На бортике каждой полки белела картонная бирка с рукописными буквами, вставленная в пластиковый футляр и незаметно закрепленная с нижней стороны дощатого настила. Первая надпись, на которую упал мой взгляд, гласила:

Театр «Доминион», г. Киддерминстер

14/4/01

15 ч. 15 м. [Д]

2359/23

25 г.

На следующем ярусе табличка была почти такая же:

Театр «Доминион», г. Киддерминстер

14/4/01

20 ч. 30 м. [В]

2360/23

25 г.

Еще выше, на верхнем ярусе, читалось:

Театр «Доминион», г. Киддерминстер

15/4/01

15 ч. 15 м. [Д]

2361/23

25 г.

На соседнем стеллаже также лежали три тела, помеченных сходными ярлыками. Даты шли в хронологической последовательности. На следующей неделе место действия изменилось: теперь это был театр «Фортуна» в Нортгемптоне. Шесть представлений. Потом двухнедельный перерыв, затем серия разрозненных выступлений на провинциальных сценах, с промежутком в пару дней. Так, в строгом порядке, было помечено двенадцать трупов. Следующий ангажемент – в брайтонском театре «Палас-Пирс» – длился две недели мая (шесть стеллажей, восемнадцать трупов).

По узкому центральному проходу я дошел до противоположной стены и тут, на верхней полке последнего стеллажа, вдруг увидел тело ребенка.

Перед смертью мальчик яростно сопротивлялся. Голова запрокинулась назад и повернулась вправо, рот скривился, будто в плаче, широко раскрытые глаза смотрели вверх, волосы разметались. Его конечности были напряжены, словно он боролся, пытаясь вырваться на свободу. Одежду его составляли джинсы, спортивный джемпер темно-вишневого цвета с надписью «Волшебная карусель» и голубые парусиновые туфельки. На бирке, заполненной, как и все прочие, от руки, значилось:

Колдлоу-Хаус

17/12/70

19 ч. 45 м.

0000/23

0 г.

А сверху стояло имя мальчика: Николас Джулиус Борден.

Я сорвал бирку и сунул ее в карман, а потом, подтянув к себе детское тельце, взял его на руки. Стоило мне до него дотронуться, как внутреннее ощущение присутствия брата, постоянно сопровождавшее меня с раннего детства, стало отпускать и быстро сошло на нет.

Впервые в жизни я ощутил его отсутствие.

Не сводя глаз с брата, лежащего у меня на руках, я попытался придать его телу другую позу, чтобы удобнее было его нести. Конечности, шея и туловище оказались податливыми, хотя и не слишком – будто отлитыми из прочного каучука. Мне удавалось изменить их положение, но они тут же возвращались к прежнему виду.

Когда я попытался хотя бы пригладить его вихры, они вмиг растрепались с той же непокорностью.

Я крепко прижал его к груди. Тельце не показалось мне ни холодным, ни теплым. Детская ручонка, вытянутая вперед и сжатая, видно, от испуга, в кулачок, коснулась моей щеки. Облегчение от того, что я наконец-то разыскал брата, заслонило все остальные чувства – кроме страха, который обуял меня в этом склепе. Перед тем как двинуться к выходу, мне предстояло сделать несколько шагов назад, поскольку в узком проходе было не развернуться.

Я держал в руках свое прошлое, не зная, что у меня за спиной.

Но что-то там было.

Глава 3

Не оборачиваясь, я попятился назад и, дойдя до главного коридора, медленно повернул к выходу. Голова Ники задела за приподнятую ногу ближайшего трупа. Лакированная туфля стала мерно раскачиваться из стороны в сторону. Я в ужасе отшатнулся.

Совсем рядом, метрах в трех от того места, где я остановился, было ответвление, которое вело в следующий грот. Оттуда и доносился рокот генератора. Я подошел поближе, но кривая притолока оказалась слишком низкой; никто не потрудился расширить эту щель и сделать проход более удобным.

Теперь двигатель урчал во всю мощь; в ноздри ударил запах паров бензина. Сразу за входом в гроте горело несколько лампочек, их свет падал на выщербленный пол. С тельцем Ники в руках мне было здесь не протиснуться, поэтому я, пригнувшись, попробовал хотя бы заглянуть внутрь.

Мне открылась узкая полоса того же каменного пола, и я распрямил спину.

У меня пропала всякая охота любопытствовать. По коже пробежал холодок.

В гроте я ничего не увидел. Если оттуда и доносились какие-то звуки, их заглушал механический рокот. Никакого движения не ощущалось.

Я сделал шаг назад, потом еще один, стараясь не наделать шума.

В гроте кто-то затаился – без звука, без движения, за пределами видимости, в ожидании, что я войду внутрь или отступлю.

Я все так же ступал спиной вперед, шаг за шагом, по узкому, тускло освещенному проходу, маневрируя между полками, чтобы ноги и голова Ники не зацепили какое-нибудь из мертвых тел. От страха меня покидали силы. Колени дрожали, руки, сжимающие тельце Ники, сводило судорогой.

Из глубины грота раздался мужской голос, который подхватило эхо:

– А ведь ты – Борден, верно?

Я не мог выдавить ни звука; меня сковала жуть.

– Так я и знал, что ты рано или поздно за ним явишься.

Голос звучал слабо и устало, это был почти шепот, но в подземелье он раскатисто отдавался от каменных сводов.

– Он – это ты, Борден, а все остальные – это я. Заберешь его с собой? Или останешься здесь?

По грубо обтесанной стене метнулась призрачная тень – и вдруг, к моему ужасу, рокот генератора начал утихать.

Свет лампочек сделался янтарно-желтым, тускло-красным, а потом погас.

Меня окружала непроглядная тьма, а фонарь лежал в кармане пальто. Чтобы его достать, мне пришлось высвободить одну руку, удерживая мальчика другой.

Не без труда вытащив фонарь, я включил его трясущимися пальцами. Луч заплясал по стенам, так как я одновременно пытался получше ухватить фонарь и покрепче прижать к себе тело Ники.

На стенах пещеры дергались тени от поднятых ног.

Кое-как защищая непокрытую голову Ники, я протискивался между стеллажами, то и дело задевая полки плечом или локтем и сбивая пластиковые футляры бирок.

Я боялся оглянуться. Незнакомец шел за мной по пятам! У меня подгибались ноги; не знаю, как я не упал.

Поднимаясь по неровным ступеням, я больно ударился головой о выступающий из свода камень и едва удержал в руках детское тельце. Меня шатало из стороны в сторону, но я, уже не пытаясь светить прямо перед собой, втянул голову в плечи и все же одолел лестницу. Тоннель за ней шел в гору, и мертвый груз сильнее и сильнее оттягивал мне руки. Я подвернул ногу и привалился к стене, однако не упал, восстановил равновесие и побрел дальше. Меня подхлестывал страх.

Наконец я добрался до внутренней двери. Почти не замедляя хода, я распахнул ее ногой.

Позади в тоннеле слышались шаги – чья-то ровная поступь по мелкому каменному лому.

Ноги сами понесли меня вверх по лестнице, к выходу. Сквозь щели на верхние ступени намело снегу; я поскользнулся и, падая, выронил мертвого ребенка! Ринувшись вперед, я всей тяжестью навалился на дверь.

Мне открылись сплошные сугробы, темные очертания дома, пара освещенных окон, открытый дверной проем, лампа, горящая в прихожей, – и снежный шквал, низвергающийся с неба!

Внутри меня закричал мой брат!

Он лежал, распростертый поперек лестницы, и мне пришлось спуститься за ним. Еле передвигая ноги, я выбрался наружу и ступил на снежный покров.

Спотыкаясь и увязая в сугробах, я держал курс на распахнутую дверь дома. За спиной черным прямоугольником зиял открытый склеп. Я то и дело оглядывался, боясь, что преследователь так просто не отстанет.

Вдруг со стороны дома полыхнули прожекторы охранного освещения, и я на миг потерял ориентиры. В слепящих лучах неистово билась пурга. В дверях стояла Кейт, одетая в стеганое пальто.

Я хотел ее предостеречь, но голос меня не слушался. Скользя и шатаясь, я с трудом передвигал ноги, держа перед собой Ники. Каким-то чудом я добрался до бетонного пятачка перед входом и онемело ввалился в освещенную прихожую мимо застывшей у порога Кейт.

Она молчала и только неотрывно смотрела на детское тельце. С трудом переводя дыхание, я развернулся, прошаркал к ней, привалился к дверной раме и вгляделся в снежную мглу, туда, где едва различимо темнела арка склепа. Кейт замерла рядом со мной.

– Смотри… склеп! – только и смог я выдавить. – Смотри туда!

Ничто не нарушало снежной белизны, ничто не проступало за буранным вихрением. Отступив на шаг от порога, я опустил Ники на каменные плиты прихожей.

Порывшись в кармане, я нащупал бирку и сунул ее в руки Кейт. Мне казалось, я никогда не смогу отдышаться.

– Вот, гляди! Почерк! Тот же?

Повернувшись к свету, она сосредоточенно изучала надпись, а затем подняла взгляд и посмотрела на меня в упор. Ее зрачки расширились от страха.

– Тот же самый? Верно? – выкрикнул я.

Она прижалась ко мне, схватив меня обеими руками за локоть. Ее била дрожь.

И тут отключилась система охранного освещения.

– Включи прожектор! – заорал я.

Кейт потянулась назад и дернула рубильник, а потом снова вцепилась в мою руку.

В лучах света кружился снег. Сквозь метель мы едва различали пасть склепа. У нас на глазах оттуда выплыл призрачный мужской силуэт. Незнакомец, одетый во все темное, зябко кутался, пытаясь защититься от пурги. Из-под капюшона выбивались длинные черные лохмы. Он приложил ладонь козырьком, прикрываясь от слепящего света. Ему наверняка было известно, что мы следим за каждым его шагом, но он не проявил ни интереса, ни беспокойства. Так и не взглянув в нашу сторону, не повернувшись лицом к дому, он ступил на заснеженную землю, съежился на ветру, втянув голову в плечи, потом скользнул направо, начал спускаться по склону, петляя между деревьями, и вскоре скрылся из виду.

1

Профессор магии (фр.).

2

Зд. титулование дочери пэра.

3

Пока не могу для себя решить, кому адресован этот рассказ. Кто такие эти «потомки», для которых я пишу с полным знанием дела? Предназначена ли эта история для публикации и распространения среди нашего профессионального братства? Тогда надо опустить множ-во подробностей личного свойства. Нек-е мои коллеги (в т. ч., разумеется, Дэвид Девант и Невил Маскелайн) обнародовали технические описания своих номеров, а мой великий наставник, Андерсон, регулярно продавал мелкие профессиональные секреты, чтобы оплачивать счета. Значит, прецедент имеется. Такого рода огласка непредосудительна, но, Думается, мои записи должны увидеть свет только после кончины Энджера (т. е. после его безусловной кончины). Я бы сказал, эта история – не для широкой публики.

Content

Кристофер Прист.
Престиж

Часть первая. Эндрю Уэстли

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Часть вторая. Альфред Борден

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Часть третья. Кейт Энджер

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Часть четвертая. Руперт Энджер

21 сентября 1866

22 сентября 1866

23 сентября 1866

22 декабря 1867

17 февраля 1871

31 марта 1873

1 апреля 1873

2 апреля 1873

3 апреля 1873

3 апреля 1874

31 декабря 1876

1 января 1877

3 февраля 1877

16 апреля 1877

13 июня 1877

19 июня 1877

20 июня 1877

14 июля 1877

10 октября 1877

15 октября 1877

22 декабря 1877

31 декабря 1877

3 января 1878

12 января 1878

26 января 1878

1 февраля 1878

3 февраля 1878

4 февраля 1878

28 февраля 1878

4 марта 1878

12 июля 1878

15 июля 1878

31 августа 1878

9 сентября 1878

20 сентября 1878

2 ноября 1878

15 ноября 1878

20 ноября 1878

23 ноября 1878

24 ноября 1878

27 ноября 1878

3 декабря 1878

11 декабря 1878

31 декабря 1878

12 января 1879

13 января 1879

15 января 1879

19 января 1879

31 декабря 1879

31 декабря 1880

31 декабря 1881

2 февраля 1891

4 февраля 1892

14 апреля 1892

15 сентября 1892

21 сентября 1892

14 октября 1892

16 октября 1892

25 октября 1892

13 ноября 1892

14 ноября 1892

30 ноября 1892

9 декабря 1892

10 декабря 1892

11 декабря 1892

17 января 1893

21 января 1893

24 января 1893

27 января 1893

13 сентября 1893

14 сентября 1893

1 декабря 1893

14 декабря 1893

20 декабря 1893

23 декабря 1893

4 января 1894

6 января 1894

10 января 1894

12 января 1894

18 января 1894

20 января 1894

21 января 1894

30 июня 1895

7 июля 1895

19 августа 1895

24 августа 1895

25 августа 1895

14 ноября 1895

12 февраля 1896

18 февраля 1896

20 февраля 1896

27 февраля 1896

5 марта 1896

31 марта 1896

17 мая 1896

16 июля 1896

4 августа 1896

3 февраля 1897

18 апреля 1897

13 мая 1897

1 июня 1897

5 марта 1898

31 июля 1898

7 августа 1898

14 августа 1898

18 августа 1898

19 августа 1898

20 августа 1898

21 августа 1898

27 августа 1898

3 сентября 1898

4 сентября 1898

6 сентября 1898

12 сентября 1898

18 сентября 1898

4 декабря 1898

3 июля 1900 года

4 июля 1900 года

5 июля 1900 года

7 июля 1900 года

8 июля 1900 года

10 июля 1900 года

12 июля 1900 года

13 июля 1900 года

14 июля 1900 года

21 июля 1900 года

4 августа 1900 года

8 августа 1900 года

12 августа 1900 года

18 августа 1900 года

19 августа 1900 года

20 августа 1900 года

11 октября 1900 года

12 ноября 1900 года

14 ноября 1900 года

15 ноября 1900 года

17 ноября 1900 года

19 ноября 1900 года

20 ноября 1900 года

21 ноября 1900 года

22 ноября 1900 года

15 декабря 1900 года

29 декабря 1900 года

31 декабря 1900 года

1 января 1901 года

15 января 1901 года

2 февраля 1901 года

14 февраля 1901 года

16 февраля 1901 года

17 февраля 1901 года

23 февраля 1901 года

2 марта 1901 года

10 июля 1901 года

14 июня 1902 года

3 сентября 1902 года

7 сентября 1902 года

27 ноября 1902 года

1 января 1903 года

30 апреля 1903 года

15 мая 1903 года

20 мая 1903 года

22 мая 1903 года

29 мая 1903 года

18 июля 1903 года

19 сентября 1903 года

3 ноября 1903 года

30 ноября 1903 года

15 декабря 1903 года

19 декабря 1903 года

25 декабря 1903 года

31 декабря 1903 года

1 января 1904 года

26 марта 1904 года

6 апреля 1904 года

25 апреля 1904 года

18 мая 1904 года

2 июля 1904 года

4 июля 1904 года

5 июля 1904 года

6 июля 1904 года

7 июля 1904 года

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

8 июля 1904 года

Часть пятая. Престижи

Глава 1

Глава 2

Глава 3

1