Андрей Дашков

Венец творения

Часть первая

Суперанимал

Пролог

Дуэль на ледяном кладбище

Это было ритуальное место, огороженное торосами и обледеневшими скалами. Сюда пришли двое, а уйдет только один – иначе зачем вообще нужны дуэли.

Уже был приготовлен и наполнен водой разборный металлический контейнер. От него шел пар; вода просачивалась сквозь щели и стекала на лед. Вокруг контейнера суетились суггесторы из похоронной команды. Вода остывала быстро, и никто не хотел затягивать время.

Оба дуэлянта понимали, в каком месте находятся и то, что один обретет здесь вечный покой. Несмотря на поспешность, с которой работали подручные, происходящее отдавало мрачной торжественностью. Мужчины были равно готовы умереть или жить. По их суровым лицам ничего нельзя было прочесть.

Пока не настала решающая секунда, младший равнодушно смотрел на неизменно темный горизонт. Он собирался идти дальше на запад, если останется жив. Ничто, кроме смерти, не могло прервать его путешествие. Тут была чужая территория, на которую он вторгся, и все заканчивалось так, как и должно было закончиться.

Старший опустил голову, глядя вниз – туда, где подо льдом лежали замороженные обнаженные мертвецы из его рода. Их лица были обращены к небу. Руки все еще держали оружие. Кое-кто демонстрировал застывшую улыбку. У некоторых были открыты глаза… Они неплохо сохранились, хотя кладбище было достаточно старым, и будто наблюдали за происходящим из глубины своей прозрачной могилы. Он не мог разочаровать тех, кто передавал код от отца к сыну. Судьба преследовала их всех, а теперь настигла последнего.

Ледяные параллелепипеды соприкасались гранями, образуя многослойное захоронение. Этажи чередовались в соответствии с возрастом поколений. Таким образом прошлое приобретало вертикальную протяженность.

* * *

…После того как прогремели выстрелы, смертельно раненный старик сумел произнести только одну фразу. Он поблагодарил врага за то, что ученик превзошел учителя. Цепь преемственности не порвалась. И сбылось его желание умереть здесь. Он спокойно передал свою душу следующему.

Суггесторы сразу же раздели труп и погрузили его в воду вместе с оружием. Мастер церемонии зафиксировал точное исполнение завещания. Спустя еще два часа контейнер разобрали, и очередная ледяная глыба заняла предназначенное ей место в вечной мерзлоте.

Одиночка, который пробирался на запад, к тому времени был уже далеко.

1

Руины

Он все-таки нашел этот город, затерянный посреди остывшей преисподней. Теперь тут прозябало не больше сотни людей, а когда-то обитали миллионы. Озирая величественные развалины, Локи презрительно улыбался. Среди зданий, выгоревших изнутри и превратившихся в памятники ужасу, он убедился в том, что лично ему чертовски повезло. Немногим выпала честь жить после того, как Господь затеял генеральную уборку. Вообще-то старик поздновато спохватился – планетка оказалась загаженной до невозможности. Пришлось пригласить компашку профессиональных чистильщиков из ада. Те знали свое дело и справились быстро. Кое-кто считал, что они даже слегка перестарались, но было поздно.

А потом настала эпоха таких, как Локи.

Больше не существовало бесчисленных и безликих толп. Каждый был заметен. От каждого зависело многое – если, конечно, не прятать голову в пепел и не ждать, пока придут суперанималы или суггесторы и отберут последнее.

Локи сам не раз отбирал последнее и знал, что подавляющая часть людей никогда не изменится. Во тьме, в глотке вечной зимы, миты по-прежнему будут мечтать о теплых домах, крыше над головой, сытной пище; мужчины – о женщинах, а женщины – о мужчинах и детях. Супраменталы грезили о более отвлеченном: мирной жизни, демократии, справедливости, музыке, свободном смехе, чистых реках, живых деревьях и – подумать только! – о солнце. Такие простые и понятные мечты. Наивные и абсолютно несбыточные…

Но не все разделяют их. И если отбираешь последнее, то надо быть готовым к отчаянному сопротивлению. Иногда намеченные жертвы проявляли редкое мужество, изворотливость и быстроту. Локи это не удивляло и даже доставляло удовольствие. Еще один скрытый суперанимал вылуплялся из рудиментарной скорлупы цивилизованности и становился на путь войны. Отныне и до конца – одиночка.

* * *

…Локи шел по закованной в лед и присыпанной снегом земле. Он отлично видел в темноте. Потрясающей красоты зарницы далеких гроз вспыхивали и переливались над умирающим миром. Огни рампы, бессмысленно мерцающие под упавшим занавесом из облаков. На их фоне изломанный силуэт города казался абсолютно чуждым и враждебным образованием, колонией призраков, местом мрачных чудес, которые необходимо преодолеть, чтобы объявить себя хозяином территории. Город бросал вызов одним лишь фактом своего существования.

Локи шел, не обращая особого внимания на порывистый ледяной ветер, дувший навстречу. Снежные вихри проносились мимо, швыряя льдинки в лицо. Это было похоже на игру, которую затеяло безумное дитя. Именно так Локи воспринимал природу: дефективный ребенок, который уже никогда не станет взрослым, потому что радиация разрушила мозг. Зима никогда не кончится. Лед никогда не растает. Шерсть никогда не поредеет на теле Локи – разве что поседеет, как у всех тех, кто сумел дожить до старости.

Холод, господствовавший снаружи, не проникал глубоко. Локи чувствовал, как под грубой кожей бурлит горячая кровь. Лучшая приправа к свежему мясу. Большому зверю нужно много парного мяса. Оно давало энергию и силу, но это не значит, что он не мог без него обойтись. Случались голодные периоды, когда Локи месяцами вынужденно сидел на скудной диете, питаясь солониной и консервами. Под конец он ощущал себя прозрачным до святости. Интерес к жизни угасал, а женщина поставила бы его перед трудным выбором: каким образом ее употребить.

По мере его продвижения слепые руины вырастали, заслоняя большую часть неба. В хаосе завалов просматривалась некая искусственность. По обе стороны громоздились сваленные в три этажа автомобили. Локи оценил этот гигантский труд. Кто-то использовал кузова, чтобы оставить для чужаков единственную узкую и относительно проходимую тропу. Судя по отсутствию запахов, уже заброшенную. Пока Локи не чуял непосредственной опасности. Ловушек и мин не было. Он сделал вывод, что город давно никто не посещал; по крайней мере, никто не пытался войти с юго-востока.

Тем лучше. Он без труда преодолевал препятствия. Голод, который он испытывал в последние часы, был именно таким, как надо: кнут доброго хозяина, заставляющий ленивую скотину двигаться во имя ее же спасения. На месте сломанного левого клыка пока не успел отрасти новый, но у Локи было кое-что получше: Громобой в кобуре и Тихая Фрида в ножнах. Та еще парочка…

Итак, готов ко всему. В тяжелые времена «все» представляло собой довольно длинный список. Но у многих в этом списке не хватало только одного, зато главного пункта. Локи получил важнейший урок в шестнадцатилетнем возрасте, когда чудом выжил после тяжелого ранения. В бреду ему открылось нечто, радикально изменившее его жизнь. И жизнь приобрела небывалую остроту.

С тех пор каждую секунду Локи готовился к смерти. Она стала его религией. Он видел множество ее масок: чаще – злобных и отвратительных, но иногда – ласковых и снисходительных. Он знал, что у смерти длинные руки и дальность стрельбы из снайперской винтовки совсем не предел.

Кроме той, которую посылали друг другу люди, у смерти была еще одна, мистическая ипостась – Та, Что Приходит Сама По Себе. Это была самая страшная разновидность – на нее никак нельзя было повлиять. От человека ничего не зависело – по крайней мере на тех уровнях реальности, в которые он мог проникать и контролировать.

Локи были доступны три уровня. Он слышал о суперанимале по кличке Дракон, который освоил перемещения во времени на четвертом и частичные превращения на пятом. Трудно было даже представить проявления таких свойств… Но все это могли быть и сказки митов, которыми те пугали самих себя и своих глупых детенышей в озаренных кострами железобетонных пещерах.

Локи не раз присутствовал на подобных сборищах. Он прикидывался изгнанником, странником, заблудившимся правительственным (!) курьером – и получал место возле огня, пищу и воду в виде растопленного льда. Миты были так доверчивы и, кажется, ни хрена не чуяли! Смерть, дышавшая в затылок каждому, ничему их не научила. Они сидели вокруг огня и слушали сказки. Ночь тянулась долго, неопределенно долго – люди не двигались с места до тех пор, пока голод не произносил свое веское слово. Тогда немногочисленные и плохо вооруженные группки митов, трясущихся от холода и страха, выходили из убежищ на поиски пищи и того, чем можно было бы подкормить чахнущий огонь.

Локи уходил вслед за ними, но не возвращался. Иногда он собирал дань. Иногда впрыскивал семя суперанимала в какую-нибудь понравившуюся ему самку, чаще всего девственницу. Вряд ли потомство окажется жизнеспособным, но Локи рассчитывал на то, что рано или поздно сработают законы вероятности и количество перейдет в качество. Это была одна из главных задач самцов его вида – оплодотворить как можно больше самок в почти безнадежном поиске идеальной Носительницы Программы. Королевы.

Но если однажды он все-таки найдет такую, то станет преданнейшим телохранителем возле ее ложа-колыбели, в любой момент готовым на самопожертвование. Их потомство достигнет эволюционного потолка. И тогда Земля покажется всего лишь старым склепом, в котором создавались существа новой расы. Для этих уже не будет преград. Время, расстояния, гравитация, энергия – все покорится им. Они смогут творить материю из вакуума и менять тела с такой же легкостью, с какой сейчас меняют одежду. А затем достигнут полного освобождения, окончательно разрушив оковы плоти…

Локи примерно знал, что представляет собой ПРОГРАММА. Впрочем, и это могло оказаться красивым мифом, придуманным для того, чтобы поддерживать впавшую в кому надежду.

Юные боги будущего взамен одряхлевших и свергнутых богов прошлого? Плевать он хотел и на тех, и на других. Слепая вера в чужое незыблемое превосходство оскорбляла его. Он верил только в себя – как в одного из хозяев, поделивших этот мир на зоны влияния. И когда-нибудь чье-то влияние станет тотальным…

Самое смешное о себе Локи услышал как-то из уст одного умирающего супраментала. Тот зачем-то вручил своему убийце амулет – серебряный крест – и сказал, что Локи напоминает ему древнего странствующего рыцаря, который поклоняется идеалу, но потерял душу, совершив все смертные грехи. Потерянной душе неведомы угрызения. А раз их нет, значит, нет и сожалений.

Счастливчик Локи не знал по-настоящему, что такое грех, вина и искупление. Это были абстракции, для которых у него не находилось эмоций. Поэтому он смеялся, когда другие плакали, и поднимался на недостижимую высоту.

2

Цветок из книги

Лили сидела возле костра и смотрела, как маленький Кеша играет с засушенным цветком. Незадолго до этого она вытащила цветок из старой книги. Оба предмета чудом сохранились и передавались от человека к человеку, словно величайшие реликвии. Как фотографии мертвых. Как символы веры. Как огонь.

Огонь, книга, засушенный цветок… Эти вещи поддерживали жизнь, готовую угаснуть в любой момент. Такие простые, хрупкие и недолговечные вещи. Они стали бесценными лишь по недоразумению. Книга и цветок могли сгореть в пламени. Бумагу когда-то делали из древесины. Огонь тоже пожирал дерево. Так совершался вечный круговорот, в котором одно гибнет, а другое рождается и приходит на смену мертвому.

Лили еще не осознала своего места на этой ужасающей безжалостной карусели. А Кеша тем более. Он напоминал ей забавного, сосредоточенного и немного неуклюжего медвежонка. Но цветок он брал бережно своими пухлыми пальчиками – и значит, кое-что впитывается с молоком матери. Никто не объяснял ему ценности цветка. Собственно, это была даже не игра. Скорее нечто вроде постижения утраченного мира. Малыш не видел зеленых полян, живых цветов и порхающих над ними бабочек. Он не видел и многого другого. В лучшем случае остались мумии или изуродованные свидетельства прошлого великолепия, которые позволяли кое-что ПРЕДСТАВИТЬ.

Но что мог представить себе четырехлетний мальчик, глядя на кости, сухие цветы, оплавленные пуговицы?..

Кеша держал цветок и боялся даже дышать на него. И так почти все лепестки облетели. Страницы книги сохранились немного лучше. Она называлась «Собиратель костей». Лили не читала ее Кеше. Вместо этого она сама придумывала истории со счастливым концом, которые рассказывала ребенку перед сном.

Лили не была настоящей матерью мальчика. Та погибла примерно год назад – замерзла, попав в снежную бурю. Ее нашли только на четвертые сутки – статую, для которой даже не надо было выдалбливать могилу в вечной мерзлоте…

Кеша сам выбрал себе новую маму. Он особенно привязался к Лили, которую иногда оставляли нянчиться с четырьмя чужими малышами, хотя ей едва исполнилось шестнадцать. И теперь она чувствовала, что не может, не имеет права его бросить.

Она рассеянно перелистывала книгу, которую знала почти наизусть. Неудивительно – ведь читать больше было нечего. Из-за отсутствия новых впечатлений Лили была близко знакома с недетской тоской. Ее фантазии скрашивали долгие часы вынужденного ожидания. Дядя Рой научил ее грамоте, когда она была чуть постарше Кеши. Но мальчик способнее и быстро развивается. Порой ей казалось, что даже слишком быстро… Скоро и она займется его образованием – это позволит отломить еще кусочек от темной глыбы времени, придавившей ее.

Кеша отличался изрядной сообразительностью и подвижным умом, но порой впадал в странный ступор, погружался в себя и подолгу сидел с отсутствующим видом, словно пребывал где-то очень далеко. В такие минуты Лили не на шутку пугалась. Ей казалось, что в глазах мальчика можно увидеть тень другого, гораздо более взрослого, но бессловесного существа. Существа, с которым невозможно найти общий язык, потому что такого языка просто не существует…

Между прочим, книга тоже была о конце света. Вернее, о человеке, стоящем у конца времен. Но насколько же страшнее и хуже оказалась реальность! Юная Лили уже поняла, что так всегда и бывает.

Книга и цветок сменили семерых хозяев. Теперь они принадлежали старому Лео. Он еще помнил прежнюю жизнь. Тогда он был мороженщиком. Подумать только: продавал детишкам замороженное молоко и фруктовые соки! Стояли жаркие денечки, и парочки валялись на траве. В парк приходили буколические бабульки и кормили лебедей, плававших в пруду, а голуби садились на спину старого коня, которого звали Бен. Жизнь текла своим чередом, и у Лео дела шли неплохо. Он продавал мороженое, и часто под вечер на всех желающих не хватало порций. Эта маленькая, но очень злая шутка судьбы наложила на его воспоминания неизгладимый отпечаток.

Но вообще-то Лео был добрым стариком и давал книгу с цветком любому, кто хотел прикоснуться к старине и не боялся расстроиться. Он намекал, что книга таит в себе волшебство и однажды цветок ОЖИВЕТ.

Лили знала, что это сказка для отчаявшихся, но иногда ей действительно снилось, как цветок оживает… Она просыпалась со слезами на глазах и не могла вспомнить оттенков сновидения; оставалось только ощущение тепла, света, тихой нежной музыки, не существовавшей наяву, и любви, сиявшей будто маленькое солнце. Его лучи касались закрытых глаз – и слепые прозревали, и черные сердца начинали кровоточить, и земля оттаивала, выпуская на волю зеленые ростки…

Что касается огня, то он принадлежал всем. Он горел в Пещере сколько Лили себя помнила. Иногда совсем тускло, перебегая от лучины к лучине; иногда – по праздникам – так ярко, что становились различимыми самые дальние закоулки укрытия.

* * *

…Внезапно Лили осознала, что Кеша ведет себя слишком спокойно. Повернула голову – так и есть. То же необъяснимое состояние отрешенности, тот же взгляд, устремленный во внутренний космос. Тени, скользящие в зрачках… Восковое лицо… Замедленное, почти незаметное дыхание… Цветок неподвижно лежал на его ладони.

И вдруг мальчик сказал:

– Он уже близко.

– Кто? – спросила Лили, у которой отчего-то пересохло в горле.

– Бабай. Бабай уже близко, – сказал Кеша удивительно печально.

От его обреченного вида у Лили защемило сердце. Она схватила мальчика на руки и начала его целовать, приговаривая:

– Ну что ты, глупенький. Бабай не придет. Бабай приходит только к плохим деткам, а Кеша хороший…

Слеза скатилась по его щеке. Он не сопротивлялся. Такая теплая и ласковая мама… Он положил ей голову на плечо. Он не хотел ее огорчать, не хотел видеть, как она плачет. Их соединял незримый поток. Он чувствовал ее нарастающий страх, как свой собственный. Можно было отгородиться от источника страха непроницаемой стеной. Спрятаться… на время.

Кеша закрыл глаза. Но напоследок прошептал так тихо, что Лили не услышала:

– Бабай придет ко всем.

3

Мертвый ангел

Несмотря на молодость, у Локи был обширный опыт. Он предполагал, что приручить аборигенов будет непросто. Обычно на это уходили дни и недели. Случалось, правда, что он освобождался всего за несколько минут. Точку в неудавшихся переговорах ставил Громобой. Окончательно и бесповоротно. После него редко оставалась работа даже для Тихой Фриды.

Но такие эпизоды Локи считал своими откровенными провалами. Этот город он искал слишком долго, рисковал слишком многим – и многое потерял по пути. Так что на сей раз он не собирался ошибаться.

Поэтому он заранее присматривал себе место, где можно было бы устроить временное пристанище. На первый взгляд, проблем с жилплощадью не возникало – вымерший город предоставлял огромный выбор. Но Локи отличался специфическим вкусом. Он не был избалован, нет. На худой конец, он мог бы переночевать и в снегу, что и проделывал неоднократно. Однако миты с их примитивными умишками напрямую связывали качество логова и статус его владельца. Следовало поддерживать это заблуждение, раз уж он хочет добиться от них повиновения и преклонения.

На глаза долго не попадалось ничего подходящего. Поразмыслив, он отверг чудом уцелевшую башню, которая торчала из развалин, словно черный восставший фаллос, перфорированный узкими бойницами. Грозная башня впечатляла одной своей высотой – она господствовала над окружающим пейзажем, возносясь метров на пятьдесят и напрямую воплощая идею превосходства. Но Локи правильно рассудил, что сооружение, по всей видимости, держится на соплях, а каждый раз совершать опасные и трудные восхождения ради сомнительного удовольствия наблюдать за ползающими внизу дикарями было бы глупейшей тратой времени и жизненной энергии.

Вскоре подвернулась другая крайность – зияющие пасти подземных гаражей, наполовину занесенные снегом. Излюбленные места престарелых суперанималов, которых тянуло на покой. Те устраивали себе надежные логова в подобных норах, превращая их в удобные для обороны катакомбы с несколькими хорошо замаскированными запасными выходами. Однако, на взгляд Локи, это слишком уж смахивало на добровольные преждевременные похороны. Нет, он пока не торопился залечь под землю. Ночь, распахнутая на все четыре стороны, и ледяные просторы все еще манили его. Их беззвучный зов он ощущал постоянно, и единственным ответом могло быть движение. Бездействие и застой порождали неизъяснимую мучительную тоску. И если движение невозможно, тогда оставалось одно «лекарство» – вой. Долгий протяжный вой. Куда более жуткий, чем тоскливые песни митов. И даже волки замолкали…

Некоторое время Локи внимательно присматривался к зданию с шестью колоннами на фасаде и настолько мощными стенами, что оно устояло после взрывов, до основания разрушивших соседние дома. Лишь кое-где провалилась крыша. Над колоннами сохранилось рельефное изображение – что-то вроде герба со звездой, солнцем и колосьями. Наверняка имелся и подземный этаж. Гранитный цоколь смахивал на крепостной вал. Было видно, что строили на века.

Не иначе тут располагалось гнездышко прежних властителей. Так почему бы не поддержать традицию? Страх перед властью неистребим, он засел слишком глубоко, отпечатался в генах митов и передается из поколения в поколение.

Однако кажущийся парадокс состоял в том, что Локи вовсе не желал возвращения прежнего порядка и возрождения цивилизации мягкотелых кретинов, впустую растративших достояние предков, не сумевших распорядиться невиданной мощью и скатившихся до массового самоубийства.

Город демонстрировал ему среду обитания, которую Локи воспринимал как воплощенный кошмар. Он живо представил себе тысячные толпы, не знавшие, куда себя деть; миллионы машин, отравлявших воздух; непрерывную шумовую пытку; бессмысленные войны и террор, а для тех, кому «повезло», – расписанные до гроба дни и ночи.

Да, по всем канонам, то была тупиковая ветвь. Локи всерьез считал себя одним из первых представителей нового вида, куда более приспособленного к жизни на искалеченной планете. Сколько времени потребуется, чтобы залечить раны? Может быть, тысяча лет, – но некоторые шрамы не затянутся никогда.

Миты уже смирились с этим, как с Божьей карой, проклятием, посланным на их головы и души. Супраменталы считали, что люди отброшены назад, но путь к вечному свету все равно открыт для всех и для каждого. Суперанималы вообще не занимались чепухой. Они не думали о будущем. Они вытравливали его из настоящего. Они просто делали все возможное, чтобы выжить и занять господствующее положение.

И это им удалось.

* * *

…Итак, цитадель рухнувшего порядка Локи оставил позади. Он исследовал несколько извилистых улиц, посмотрел на опоры, вмерзшие в гладкий синеватый лед, который обозначал русло реки, – вот и все, что служило напоминанием о двухсотметровом мосте. На другом берегу картина была такой же: черно-серый пористый шлак, голые остовы, безжизненный мусор, лед, снег – и нигде ни единого огонька.

Или миты хорошенько попрятались, или передохли, или… их тут не было.

Локи подумал, не ошибся ли Гарик-шаман из колонии суггесторов, рассказавший ему про город. Гарик был болтлив, подобострастен и назойлив. Локи отказался от его услуг в качестве проводника и заодно наложника, однако любопытную историю дослушал до конца.

По словам Гарика выходило, что здешнее поголовье митов достигало восьмидесяти единиц (из них подавляющая часть – половозрелые особи) и значит, можно было основать целую ферму. Вообще-то, к информации подобного рода Локи относился осторожно – трудно поверить, что никто из суперов еще не положил глаз на такое местечко. А где глаз, там и лапы. А в лапах чаще всего – игрушки вроде Громобоя.

Локи никогда не избегал борьбы с достойным или превосходящим по силе противником. Более того, ему это нравилось. Искусственный отбор в действии. Пусть и снижается численность расы, зато все происходит быстро: одно-два поколения – и останутся лучшие из лучших. Генофонд. Производители. Поставщики семени для Королевы. (Правда, в последние месяцы Локи не встречал никого, кто сумел бы оказать ему серьезное сопротивление.)

…Эх, Гарик, Гарик. Если он обманул Локи насчет митов, то больше уже не сможет обманывать. Локи знал как минимум три отличных рецепта приготовления блюд из человеческого языка. У Гарика язык был ярко-розовым, мясистым. И длинным, как положено шаману… Деликатес, который частично компенсирует моральный ущерб. Жаль только потраченного впустую времени…

Но тут Локи, чей взгляд блуждал, внимательно изучая незнакомый ландшафт, заметил ЭТО.

* * *

Он замер будто завороженный. Не каждый день увидишь сбитого ангела смерти. По правде говоря, до этого момента Локи видел их всего дважды и оба раза издали. А сейчас ничто не мешало приблизиться и даже прикоснуться к металлическому телу ангела – самому совершенному и быстрому орудию уничтожения.

Локи испытывал невероятное возбуждение. Гораздо более интенсивное, чем сексуальное. Это была вибрация силы, поднимавшейся по стволу позвоночника от крестца до головы и темным фонтаном бившей в небеса. Фонтан достигал невидимых далеких звезд, о которых сохранились только легенды. В ту минуту Локи вдруг «узрел» звезды внутренним взором – это было видение, открывшееся у него на ином уровне жизни. Огромные сгустки энергии перетекали в непостижимо устроенной Вселенной. Потоки, воронки, источники… Миры создавались и рушились прямо «на глазах». Это напоминало танец чьего-то невероятного воображения, и Локи тоже принял в нем участие. Вымя божественной природы, набухшее молоком вечности, внезапно оказалось ощутимым и реальным; Локи припал к нему, отхлебнул магического напитка, понял, что запредельность существует… а потом все прошло.

И снова были холод и лед, и промерзшая на метры в глубину земля, и скованный на берегу падший ангел. Стало ясно, как именно он падал. Ему повезло. Он не взорвался и не развалился на куски, врезавшись в землю под большим углом. Наверное, был пуст. Кончилось и топливо, и крылатые ракеты. Может, он не дотянул до аэродрома, но скорее всего к тому времени аэродром уже оказался уничтожен ответными ударами, и возвращаться было некуда. Вероятно, ангел совершал что-то вроде аварийной посадки – тоже, впрочем, закончившейся гибелью. Экипаж до последнего цеплялся за жизнь, но ангел выполнил свое предназначение…

По пути он снес несколько десятков зданий, оставил за собой широкую просеку, обломал гигантские крылья и замер на пляже, погрузившись в воду до половины.

ТОГДА здесь была вода – в этом Локи не сомневался. Возможно даже, веселые и ни о чем не подозревавшие миты загорали под голубым куполом в солнечный день. Дети смеялись и с разбегу прыгали в воду… Или была теплая лунная ночь, и нагие любовники лежали на прибрежном песке, окутанные серебристым сиянием, и Млечный Путь благословлял их соитие. Девушка хотела стать женщиной и зачать новую жизнь, а парень думал, что вот это, наверное, и есть счастье. Но потом они услышали прощальную песню ангела – ГОЛОС С НЕБА. Низкий, ноющий, страшный звук…

Локи попытался представить себе, что они чувствовали в ту минуту, и не смог. Воистину, ангел поразил его.

Локи шел к нему не меньше часа. Он дважды останавливался, чтобы удержать эти неповторимые мгновения, запечатлеть и сохранить их, упрятать в темницу своего мозга. Когда понадобится, он сумеет вспомнить, извлечь оттуда непередаваемый восторг перед призраком вечности, пойманным в крылатую металлическую ловушку.

С высокого берега, в кровавых отсветах зарниц, мертвый ангел смерти был великолепен. Он напоминал вмерзшее в лед распятие и одновременно – доисторическое существо, тщетно пытавшееся выбраться из холодного ада.

4

Дядя Рой

Многолетняя усталость была словно лишний вес, груз, к которому он привык, но она всякий раз наваливалась внезапно, когда Рой переступал некий порог выносливости. И тогда ему казалось, что он тащит на плечах еще одного человека. Мертвеца в свинцовых ботинках. Своего отца, умершего восемь лет назад.

И гроб вдобавок.

И клеймо непрощенного.

В этом случае оставалось только лечь и ждать, пока в теле снова появятся силы. Но Рой не всегда мог позволить себе эту роскошь – лечь и ждать. Вне Пещеры подобный «отдых» означал почти верную гибель. Вот как сейчас, когда бушует буря и ничего не разберешь в двух шагах. Только грязно-белый вихрь кружит, царапая лицо ледяным абразивом. И ветер бьет, будто тяжелая прозрачная дверь…

Рой проклинал себя за самонадеянность. Ведь это он разрешил поисковой группе задержаться, хотя признаки приближавшейся бури были очевидны. Но уж очень заманчивой и богатой казалась сегодняшняя добыча. Оставалось только извлечь ее из глубокого колодца, служившего прежде вентиляционной шахтой метрополитена. Наверное, кто-то устроил склад и хорошенько припрятал свое добро еще в ту пору, когда в городе шли бои между враждующими бандами и было полно голодного зверья. В прямом и переносном смысле.

Рой помнил минувшие времена. Ничего не скажешь, веселые были денечки. Не то что теперь… Им всем, уцелевшим, еще повезло, что бомба оказалась «чистой». Литиевая роковая красотка. А о прелестях радиоактивных осадков уже не расскажут те, другие, пришедшие из зараженных районов и умершие в самом начале «ядерной зимы»…

Он нашел это место, возвращаясь из безрезультатной дальней разведки. Вероятно, у него действительно был счастливый глаз. Люди всегда звали его с собой – на удачу. Но он просто физически не мог быть со всеми одновременно. Те, которых он привел к шахте, были согласны рискнуть. Да что там рискнуть – они рвались туда, в глубину, на самое дно колодца. Там лежало сокровище, способное продлить жизнь.

У них было с собой все необходимое – веревки, лестницы, топоры. Успеем, решил он. И просчитался. А человек, которого избрали мэром на третий срок, не имеет права на ошибку. Хочешь сам подохнуть – пожалуйста. У нас свободная… страна, чуть не подумал Рой. Сразу и слова не подберешь. Пусть будет зона. Свободная зона. Из петли, вероятно, вынут, а вот отправиться на свидание с Дедом Морозом не помешает никто…

Но если ты отвечаешь за других людей, то обязан быть трезвым и дальновидным. Последствия малейшей неосторожности могут оказаться катастрофическими. Впрочем, это были издержки старого мышления. Чтобы убедиться, достаточно посмотреть вокруг: что может быть катастрофичнее этой голой окоченевшей задницы величиной с планету!

В результате буря настигла их примерно на половине обратного пути. Они нагрузились под завязку и не могли двигаться быстро. Рой приказал бросить все – консервы, пачки с солью, канистры, дрова – и любой ценой пробираться к Пещере. Пережидать бурю бессмысленно – она могла продлиться не одни сутки.

Но как бросишь еду, которую держишь в руках, если при этом не ел два дня? Буря кажется просто очередной неприятностью, бесформенным зверем, отбирающим пищу. В сугробы полетели покрышки, бревна, мотки проволоки, но только не консервы. Сам Рой с сожалением расстался с двадцатикилограммовой связкой досок. Искал ориентир, чтобы вернуться за ними, если выживет, но так и не нашел. Развалины проступали сквозь снежную завесу однообразной грядой, окружавшей со всех сторон. Рой побрел вслепую, ведя в связке за собой пятнадцать человек.

…Длинные прочные дубовые доски скорее всего пропадут. Уже никто не отроет их. Отчего-то он вдруг подумал, что из них можно было бы сколотить отличный крест. Но некому приносить искупительную жертву. Что испытал Иисус, когда нес на Голгофу орудие своей казни? Ему было ЖАРКО, вот это точно…

Путаются мысли. Черт с ними, с досками. Что они такое, в конце концов? Огонь сожрет их за пару часов. Значит, доски имеют вполне конкретный эквивалент. Два часа жизни. Много это или мало? «О чем ты думаешь, дурак? Может, ты ходишь по кругу?»

Буран заметает следы быстрее, чем высыхают детские слезы. Шаг, еще шаг… Веревка натягивается. Отчаянные рывки. Рой останавливается и оборачивается. Ни черта не видно. Крик. Кто-то упал сзади. Вся связка встала. Ближайшие помогают бедняге подняться… «Что с ним? Если не сумеет идти, понесем. А что делать? Иисусу было труднее…»

Ползем дальше.

Буря усиливается. Каждый шаг – прорыв сквозь мокрую простыню. И сколько их еще впереди!.. Слепец ведет слепцов. Но они-то думают, что он – зрячий. Знаменитый Рой с его гениальной интуицией и способностью находить выход из любого положения!.. Сдохнет тут, как сдохли десятки и сотни до него. А людей он погубил… На ум пришли слова старой песенки – «пятнадцать человек на сундук мертвеца…». Йо-хо-хо, что там еще? Ах да – и бутылка рому… Сейчас он не отказался бы хлебнуть чего-нибудь покрепче. Спирта. Чистейшего горящего спирта… «Не чувствую кончиков пальцев. Если отморозил – хана. И не помню, как называлась та книжка. Ну та, где пятнадцать человек… Не помню, и все… Себя, дурака, ни капли не жалко. А девочку оставлять жалко. И Грува. И Кешку. Но особенно девочку».

Только рядом с Лили он расслабляется, только с нею бывает иногда самим собой. Но не до конца. Кое-что припрятано ото всех и от нее в его грязненьком тайнике…

Она будет красавицей, если выживет. Хотя какое там, к черту, будет! Она УЖЕ красавица – и что самое лучшее, не догадывается об этом. В ней нет ни грамма фальши. Когда он смотрел на нее спящую, у него щемило сердце.

Рой боялся признаться самому себе, что любит ее как женщину. Он хотел ее и не брался отличить любовь от похоти. Оставаясь с нею наедине, он сдерживался лишь ценой невероятных усилий воли. Но однажды черная волна накроет его с головой и разум захлебнется…

Это началось давно. Так давно, что он считал себя извращенной скотиной. Он надеялся, что это пройдет. Девочка выросла, но страсть не остывала, а становилась сильнее с каждым днем. Он загонял свое чувство в самую глубокую яму сердца, где оно бродило, превращаясь… Он и сам не знал, во что. Это его и пугало. Лили ни о чем не догадывалась. Тогда почему же он скрывал от нее, что… «Стоп! Хватит о Лили. Думай о тех, кто сейчас рядом».

Но ведь и она всегда рядом с ним. Вот она – на внутренней стороне век. Вот ее глаза, ее улыбка, вся ее ладная фигурка… «О Господи, если я не вернусь, она тоже умрет…»

Добраться бы до того места, где протянуты веревки, а дальше будет легче. ЛЕГЧЕ? Уже сейчас вина висела на нем, как неотвратимое проклятие. Тянула вниз, приказывала упасть. Ниже, ниже, еще ниже, пока не сравняешься с самыми гнусными из своих фантазий и грез…

Он все время думал не о том. А эти люди, шедшие за ним в связке, полностью доверяли ему. Что хорошего в слепой вере? Хотел бы он иметь лидера, на которого мог бы положиться!..

Что это было? Собачий лай? Нет, не может быть. Игра воображения.

Вот опять… Девочку он уже видел. Почему бы теперь не вспомнить Грува? Надежный, смышленый пес. Иногда он согревал Роя холодными ночами, но чаще Рой велел ему ложиться с маленькими детьми. Наша бегающая грелка… Сегодня он не взял с собой Грува именно по этой причине – один из малышей заболел. Но, если честно, было еще кое-что – он просто берег пса и надеялся когда-нибудь найти ему суку, пусть даже из диких. Возродить собачье племя.

Грув был ровен со всеми, кто относился к нему по-доброму, но подчинялся только Рою, которого со щенячьего возраста выбрал своим старшим братом. Иного и нельзя было ожидать от бастарда. Помесь лайки и полярного волка выглядела многообещающе. Густая теплая шерсть, сильное и выносливое тело, впечатляющие клыки. Грув уже показал себя в схватке со стаей диких псов. Ему пришлось залечивать раны два месяца, но четверо врагов навсегда остались там, где встретились с ним.

…Лай раздался ближе, или Рою кажется? Возбужденные голоса людей подтверждают, что это не слуховая галлюцинация на почве переутомления.

Белое мелькает на белом. Живой вихрь, опережающий стихию. Пляшущие черные точки. Это, должно быть…

Так и есть! Нос и глаза Грува. Судя по обрывку веревки с измочаленным концом, болтавшемуся у него на шее, пес перегрыз ее и сам отправился на поиски.

Прыжок, натиск, порывистое дыхание. Красный горячий язык. Сильный звериный дух… Пес весит немало, а Рой слишком устал. Он валится в снег, и Грув кладет ему морду на грудь. Оттаскивать бесполезно. Если брат не встанет, он будет согревать его. Если брат умрет, Грув умрет тоже, но не сдвинется с места.

Однако это произойдет не сегодня. Еще не время… Рой отпихивает пса и встает, хотя ему кажется, что для этого надо приподнять могильную плиту толщиной с земную атмосферу. Еще ничего не кончилось. Сдаться проще всего. И приятнее, если на то пошло. Тихо уснуть в обнимку с Грувом. Обрести наконец желанный покой. Ждать Лили на том свете. Там наверняка тепло, а в аду даже жарко. Пожалуй, он выбрал бы ад, чтобы СОГРЕТЬСЯ…

Ты раскис, сопляк, сказал он самому себе. Эгоистичная тварь. Готов утащить за собою всех? Быстрее домой, пока пес еще в состоянии найти дорогу по запаху! Вот только долго ли продержится запах в такую безумную ночь?

Но Грув – малый не пальцем деланный. Он мочился по пути, оставляя пахучие метки через каждые двадцать-тридцать шагов. Горячая моча прожигала снег на десятки сантиметров. Рой представил себе, как Грув постреливает короткими струйками, задирая лапу, и расхохотался. Ветер тут же залепил ему рот и швырнул смех обратно в глотку. Восстанавливая сбитое дыхание, Рой поплотнее закрыл меховой капюшон и очистил ото льда щель для глаз. Очень узкую, но достаточную, чтобы видеть хвост пса. Грув уверенно раздвигал широкой грудью летящие снежные завесы, изредка погружая морду в сугробы и принюхиваясь.

«Нет, но каков стервец, а? Автоматчик хренов. Научился ссать очередями с отсечкой!..»

Рой едва не упал, зацепившись за отвердевшую веревку. Вот и все. Как просто. Они дома. ДОМА! Что в этом слове? Не подлинное ощущение уюта и защищенности, а всего лишь очередная отсрочка. Но грех жаловаться. Рой слишком вымотался, потому и одолевают мрачные мысли. Завтра будет легче. До завтра он отдохнет…

* * *

Хватаясь за веревку, Рой преодолевает оставшиеся полторы сотни шагов до Пещеры. Сегодня он привел обратно всех. Новой монете не упасть в копилку его вины. А копилка уже набита доверху. Добро, сделанное живому существу, не весит столько, на сколько затягивает одна-единственная смерть…

Со скрипом открываются тяжелые импровизированные ворота – стальные плиты, подвешенные на тросах. Наконец-то дохнуло относительно теплым воздухом, и стало видно бьющееся сердце костра. Как мало надо человеку!

Грув с достоинством принимает поцелуи детей и благодарные поглаживания взрослых. Барбара подошла и, скромно потупившись, дружески клюнула Роя в щеку. Но именно эта поддельная скромность вопила о том, что она готова на большее. Гораздо большее…

Лили бежит навстречу Рою и бросается ему в объятия. Ее гибкое тело так близко… Сладостная, почти невыносимая пытка. Кто он для нее? Дядя Рой, мэр, стержень мироустройства. И только.

Все же он замечает тени у нее под глазами – она пережила за эту ночь слишком многое: ожидание, тревогу, страдание, безнадежность. Теперь все позади… до следующего похода. Что-то не так? Ах да, Кеша. Кеше опять приснился плохой сон про Бабая?

«Детка, прости меня, об этом расскажешь потом. Мне бы добраться до своего матраса. Можно, конечно, упасть прямо тут, но я почему-то думаю, что мэры не должны валяться посреди Пещеры. Это подрывает авторитет и снижает рейтинг. Если бы ты знала, какой высокий у меня рейтинг. А я в любой момент готов променять его на…

Табу. Запрет. Никогда не подниму этот шлагбаум.

Пока, милая. Спокойной ночи. Нет, кушать я не буду. Я и дышу-то с трудом. Укрой меня, детка. Согрей меня своим юным телом… Нет-нет, это я не тебе…

И еще одно: я люблю тебя, Лили».

«И я тебя тоже, ДЯДЯ РОЙ…»

5

Имена

Вблизи стало ясно, насколько сильно поврежден бомбардировщик. Неплохо сохранилась только часть фюзеляжа в районе пилотской кабины. В других местах обшивка свисала лохмотьями, обнажая внутренние элементы конструкции. Носовой обтекатель был полностью разрушен; антенна локатора смахивала на единственное, уродливо торчащее ухо. Смятый стабилизатор косо перечеркивал горизонт, указывая на север. Будто гномон солнечных часов – еще более абсурдный от того, что никакого солнца не могло быть.

(Тело после пытки. Тело с содранной кожей…)

И все же лучшего места для временной базы Локи себе не мыслил. Свить гнездо в черепе ангела – в этом был некий эстетический момент, которого он ни за что не сумел бы выразить посредством скудных слов. И еще – переданная ему эстафета.

Но помимо смутных образов, тревоживших его душу, выбор имел и чисто практическое значение: из кабины прекрасно просматривалась окружающая местность и подходы к бомбардировщику; кроме того, защита от ветра, снега и пуль обеспечена. Возможно, внутри до сих пор находятся жмурики? Вот уж чем Локи брезговал меньше всего.

Привычным оком он прибрасывал ориентиры, составляя в уме карту: в двухстах метрах к югу – постамент над гранитной набережной, с которого снесло памятник ударной волной (у митов прошлых времен тоже были свои идолы); триста пятьдесят шагов на северо-северо-запад – покосившаяся опора линии электропередач, устоявшая лишь благодаря своей ажурности; плюс два-три ориентира помельче.

За всю жизнь Локи не видел ни единого проблеска солнца или луны. Тем не менее он без труда определял направление и стороны света. Он не нуждался в примитивных и не очень точных приборах вроде компаса. Магнитные силовые линии – кажется, так называли супраменталы тот слабый, но постоянный поток, в который был погружен его мозг с самого рождения. Отдаленной аналогией был ветер, однако для истинных ощущений Локи в человеческом языке не существовало названия.

Точно так же у него не было проблем с измерением времени. Невидимые светила кружили на сложных каруселях гравитации, а он всегда «узнавал» свое относительное положение в этом космическом механизме. Часы с вечным приводом шли не останавливаясь; ось проходила через его сознание, и нематериальные стрелки перемещались по циферблатам орбит…

Никто не сообщил ему, что его восприятие уникально. Данная особенность предоставляла дополнительную степень свободы и преимущество над вероятным противником. Если только ею не обладали ВСЕ супера. Но Локи до сих пор не потрудился это выяснить. А как насчет митов? Вот тут-то он точно знал: в вопросах ориентирования на незнакомой местности они – полные кретины. Им достаточно хиленькой бури, чтобы заблудиться.

Легкая добыча. Жалкие создания. Либо эволюционное недоразумение, либо необходимое промежуточное звено. Эдакий генетический отстойник…

Локи склонялся к последнему варианту. Поэтому он так серьезно и тщательно готовил предстоящую операцию. Личная ферма с большим поголовьем открывала хорошие перспективы для селекции. Кроме того, нельзя упускать из виду и крайне актуальную проблему питания…

И вот он стоит рядом с бомбардировщиком. Даже поверженный и наполовину утопленный ангел был огромен. Проникнуть в пилотскую кабину оказалось непросто. Локи понадобилось на это около получаса.

Ледорубом он вырубил ступеньки в крутых скользких склонах, образовавшихся по обе стороны фюзеляжа. Когда поднялся на пару метров и стер ладонями слой налипшего на обшивку снега, то увидел на борту рисунок двуликого существа. Две головы, сросшиеся затылками. Одно лицо – красивое женское; другое – яростное мужское.

Был повод задуматься, как называли самолет те, кто летал на нем. Локи не сомневался, что за штурвалом сидел латентный суперанимал. А оружие у суперов всегда в почете – не важно, нож ли это, который помещается в рукаве, или сверхзвуковой стратегический бомбардировщик. Отношение трепетное, как к властной любовнице, которую не можешь бросить, даже если захочешь. Она знает о тебе слишком многое. Она добралась до твоей истинной сути. И только с нею испытываешь оргазм…

Да, это был настоящий культ оружия. А культ требует идолов и жертвоприношений. Есть жрецы, и есть предназначенные в жертву. Есть созданные, чтобы убивать, и это сильнее их. Та самая «любовница» крепко держит их за крутые яйца.

Например, когда Локи брал в руку Громобоя, он чувствовал одно и то же. Тень смерти падала из той запредельности, где все расписано на миллионы лет вперед, где существа заранее занесены в реестры живых и мертвых… Но он мог ИЗМЕНИТЬ все это одним движением. Зачеркнуть проклятую предопределенность. Просто НЕ ВЫСТРЕЛИТЬ.

Он один отвечал за все и не сваливал ответственность на потусторонних кукловодов. Да и не считал себя марионеткой – пусть даже нити тянулись к божеству.

А имена… Что ж, имена украшали эту игру, делали реальность завораживающей и таинственной – будто маски, одетые на неживые предметы. Как правило, благородное личное оружие суперанималов не меняло имен и владельцев. Переименовать его – известная всем дурная примета, которая срабатывала безотказно. Так безотказно, что давно пропала охота проверять.

Но хуже всего – по глупости или неведению заполучить в «крестники» КОГО-НИБУДЬ из Проклятого Арсенала…

Поэтому обычно оружие мертвеца либо отправлялось под лед вместе с ним, либо подвергалось специальному ритуалу стирания имени.

У Локи не было этих проблем – своего Громобоя он взял прямо с армейского склада. Девственник в заводской смазке. Он будто копил силу, пролежав в бездействии не один десяток лет. Ржавчина не коснулась его. Локи окрестил свою новую пушку спустя двое суток в Алтарной норе. У нее действительно был громкий убедительный голос и соответствующий калибр.

С Фридой дело обстояло сложнее. Она попробовала его крови, когда принадлежала другому хозяину – суперу по кличке Питон. То был плохой день, который хорошо закончился. Локи все-таки отправил Питона на тот свет, а потом выдернул из раны нож. Ему показалось, что он схватил ядовитую змею.

И несмотря на это, он еще не держал более удобного клинка. Прекрасный баланс, шероховатая рукоять, совершенный изгиб кишкодера. В этом тоже проявился вкрадчивый и коварный «характер» Фриды – она будто втиралась в доверие, прикидывалась послушной, чтобы однажды неведомо как оказаться вне ножен, и тогда новый хозяин, случайно поскользнувшись и падая, навалится на нее своим брюхом…

Мало кто решился бы оставить себе такой клинок. Но Локи принял и этот вызов судьбы. Он страстно желал исправить ее брезгливую и кислую гримасу, обращенную к нему, на улыбку. В крайнем случае, если она посмеет насмехаться над ним, – вколотить ей зубы в глотку. Но не сдаться. А для Тихой Фриды он придумал специальную узду.

У Питона была еще удавка, за что, собственно, он и получил свое прозвище, но это – штуковина для извращенцев, убивающих не по необходимости, а ради удовольствия…

Локи мог часами говорить об оружии. Это был его конек. Он безо всяких усилий запоминал истории, услышанные в разных колониях и в разные годы от самых разных людей. Смерть неизменно присутствовала в любых историях. Они все без исключения имели налет темной романтики. А чего стоили имена клинков – Золинген, Звенящая, Хлеборезка (кто помнил вкус настоящего хлеба?), Грань, Ласка, Пиранья, Черный Лед! Огнестрельные родственнички тоже оставляли простор для фантазии: Кали (шестиствольная авиационная пушка), базука Большая Берта, Отправитель, Чистоплюй, Доктор Айболит, дробовик Фаршировщик, Бонд, винтовочный обрез Член Господень…

Среди них были свои аристократы и плебеи. Были носители легендарных свойств и те, что сами творили легенды. Некоторые имели уникальную родословную и сменили много имен и хозяев. Потеряли в чистоте, прошли огонь и воду, познали все круги ада, будто старые шлюхи, – зато приобрели универсальность и уникальную приспособляемость.

Что же касается ангела смерти, то его имя навеки останется загадкой.

6

Студент

Наката сидел в своем закутке, отгороженном пластиковыми щитами, и безуспешно пытался сосредоточиться на решении шахматной задачи. На самом же деле ему было не до шахмат. Возвращение Роя огорчило его сильнее, чем он мог предположить. Будто разодрал едва затянувшуюся рану. Но Наката сдерживал эмоции, даже в одиночестве напяливая на себя маску невозмутимости. А уж показать их кому-либо он ни за что не решился бы. По крайней мере – пока. Приходилось считаться с тем, что мэр – личность популярная. Даже его ошибки нередко оборачивались триумфом. Вот как сейчас. Завел группу черт знает куда, едва не заблудился и не погубил пятнадцать душ, спасся только благодаря своей шавке… и на тебе – герой!

А все почему? Потому, что люди в массе своей не умеют мыслить критически и не способны на объективные оценки. Они – стадо, тупо бредущее за вожаком. Куда угодно, хоть на бойню. Наката чувствовал себя вожаком, способным вести за собой пассивную толпу, но ему не давали развернуться. Он тайно возненавидел Роя с того дня, когда проиграл на выборах мэра. За него, Накату, проголосовало смехотворное количество избирателей. Всего несколько человек. И что самое убийственное, они, кажется, сделали это из жалости. Чтобы подсластить горькую пилюлю. Накату оскорбляли их подачки.

Он почти у любого вызывал если не жалость, то сочувствие. Дал же Бог внешность! Какое мучительное несоответствие между формой и содержанием!.. Вечный студент, как назвал его однажды этот старый маразматик Лео, которому следовало бы укоротить язык. Кличка приклеилась намертво, хотя уже мало кто представлял себе типичный облик чертовых «студентов».

В свои тридцать с хвостом Наката действительно выглядел удивительно молодо. Гладенькое безбородое личико с несколько наивным и по-детски насупленным выражением, большие очки (величайшая ценность для близорукого!), тонкая шея и потеющие (!) ладони (он частенько их потирал, когда не знал, чем занять руки). Плюс блестящая эрудиция и на первых порах – повадки отличника-выскочки, от которых теперь не осталось и следа. Наката умел мгновенно приспосабливаться к меняющейся обстановке. Для солидности он пробовал отрастить усы, но получилась какая-то жалкая кисточка под носом, которую он вскоре сбрил, чтобы не позориться.

Но внутренне он был зрелым мужчиной, сомнений нет. Даже чересчур зрелым. Он с вожделением рассматривал фотографии голых красоток, которые содрал со стены в каком-то военном бункере, и чувствовал, что плоть опять восстает. То, что красотки давно превратились в пыль, не имело значения. Студент довольно часто мастурбировал, не получая настоящего удовлетворения, а лишь недолгое облегчение. И дело даже не в отсутствии баб. Он подозревал, что ни одна баба не в состоянии излечить его от комплекса неполноценности. Только власть станет исцеляющим лекарством. Когда он получит власть хотя бы над этим сбродом, его сексуальные проблемы будут решены. А пока… Пока ему остается любоваться шоколадными красотками, на которых когда-то пялились вояки, запертые в бункере. И возбуждались. И стравливали давление всеми доступными им способами. И рвались на виртуальную войну.

Между прочим, Наката был достаточно умен, чтобы понять: у него много общего с теми опасными ребятами в погонах, подолгу сидевшими в бункере без баб и забавлявшимися своими стратегическими играми (потом они все-таки доигрались, и случилась настоящая война). Он тоже обожал игры. Любые: простые и сложные. Детские, азартные и некогда запрещенные. Компьютеры ему, конечно, и не снились, но шахматы служили неплохой заменой…

Мысли Студента снова вернулись окольным путем к бабам. Он начал машинально поглаживать свой пах и тут же ощутил ответную реакцию. Расстегнул туго обтягивающие ноги кожаные брюки, которые пошил сам (предмет его особой гордости!)… Пока за перегородкой ахали да охали, встречая вернувшихся поисковиков, Наката успел беззвучно кончить. Семя излилось на грязный пол, и он растер капли подошвой. Одним движением приговорил к смерти тысячи сперматозоидов.

Он даже не высунулся, чтобы поздравить Роя. Мысленно он посылал мэра к черту. А вот эта сучка Барбара, которую все коротко называли Барби, не выходила у него из головы. Она сохнет по Рою, это и слепому ясно. Наката сжал зубы – значит, появился еще один повод для ненависти. Победитель забирает все. Старая истина, особенно актуальная сейчас.

Ну ничего. Студент будет терпеливо ждать своего часа. Если не свихнется от подавленных желаний. А желания у парня ого-го какие!

Он высунулся из-за ширмы, чтобы взглянуть, чем там занята Барби. Вот уж действительно пневматическая кукла! Роскошная блондинка. Ее пышные формы не первый год сводили его с ума (и, наверное, другие мужики тоже пускали слюну, но в их числе не было Роя). О, как он мечтал однажды добраться до нее – зарыться лицом в эти огромные мягкие сиськи, впиться зубами в упругие шары ягодиц, засунуть язык в ее щель и попробовать на вкус тот сок, которым она истекает, привлекая самцов…

Барби как назло проходила мимо, вихляя бедрами. Равнодушно скользнула по Студенту взглядом своих блестящих влажных фар. Ее вызывающая походка не менялась ни при каких обстоятельствах. Но когда-нибудь изменится. Наката заставит ее подползать к нему на коленях, как это делали в старину японские женщины. Может быть, он позволит ей почтительно целовать его маленький желтый пенис. А может (пожалуй, это возбудит его сильнее!), поставит ее раком и посмотрит, как Грув будет запихивать ей сзади…

В общем, он ненавидел и Барби за то, что она не принадлежала ему. Поговаривали, что она дает многим (только не Студенту!). Мстит Рою за то, что тот не обращает на нее внимания. Рой – странный мужик. То ли импотент, то ли евнух. Но точно не святой… Ха! Нащупать бы только его слабое место. Наката придумал бы, как этим воспользоваться. Он был уверен, что слабые места есть у всех без исключения. И он знал свое собственное слабое место, а это уже немало.

Внезапно Студента перекосило. Он заметил тщедушную фигурку, отделившуюся от толпы. Приближалась Вера. Поклонница его таланта. Эта уродливая робкая курица нагоняла на него смертельную тоску. Кажется, вбила себе в голову, что влюблена и что у них с Накатой «духовная близость»! Подобный «комплимент» в ее устах был для него как пощечина. Выходит, он стоял на одной доске с этой… неполноценной. Людишки-неудачники тянулись друг к другу, объединяя усилия в борьбе против равнодушного окружения…

Вера подошла и улыбнулась. Наверное, думала, что улыбается мило и застенчиво. «Спрячь эти зубы, дурочка, и никому не показывай! Меленькие, желтенькие, кривенькие…»

Прогнать ее, что ли? Но тогда он останется совсем один, а одиночество порой невыносимо. Нужны союзники. Нужно что-то делать, чтобы не проиграть, когда Рой Великолепный свернет себе шею в дальнем походе.

– Чего тебе надо? – спросил Студент не слишком любезно.

– Наши вернулись, ты видел?

– Видел, – буркнул он.

– Нашли целый склад, но почти все пришлось бросить. Обидно…

Наката злорадно ухмыльнулся, отвернувшись, и Вера не заметила его ухмылки. Кроме всего прочего, она была подслеповата. Куда ей иметь очки, такие, как у Студента! Да и зачем они уродине? В размытом и нечетком мире куда больше шансов сохранить иллюзии… А Наката ликовал. Выходит, наш доблестный мэр вдобавок облажался. Студент сделал заметку в памяти. Он всерьез собирал компромат на Роя. Чтобы предъявить при удобном случае и открыть глаза обманутому электорату.

А Вера продолжала воодушевленно делиться новостями:

– Рой считает, что можно будет вернуться за топливом. Потом, когда утихнет буря. Грув найдет то место…

– Рой считает, Рой сказал… – раздраженно бросил Наката. – А своими мозгами вы научитесь думать?

Она замолчала, уловив его настроение. Не посмела возразить. Только положила прыщавую лапку ему на плечо. Студенту стоило большого труда, чтобы сдержаться и не дернуться. Но надо быть снисходительным. Один человек – один голос. Трахнуть, что ли, эту дурочку, чтобы иметь ее голос в кармане наверняка?

Нет, еще рано. До очередных выборов далеко. Он уже начал продумывать тактику «работы с избирателями». Им надо понравиться любой ценой. Вылезти из шкуры, но понравиться. Всем. Начиная от этой сопливой сочинительницы сказок Лили и заканчивая… Тьфу ты! Опять Барби раздвинула своими умопомрачительными бедрами задернутые шторки его фантазии.

– Я думала, мы поиграем сегодня в города… – промямлила Вера, искренне пытаясь развлечь его. Ей было нелегко с ним. Наката – такая тонкая и ранимая натура! Никогда не знаешь точно, как он поведет себя в следующий момент. Случалось, самое невинное замечание вызывало у него гневный припадок. Однако бывали же и чудесные тихие минуты. Например, она читала ему стихи, и он слушал молча, но нельзя было понять, о чем он при этом думает… Очевидно, он много страдал, бедняжка, и держал это в себе. По мнению Веры, ему следовало открыться, довериться ей; она будет внимательной и чуткой. Порой ей хотелось обнять его и защитить от насмешек более грубых и толстокожих людей (а они действительно насмехались над ним – она не раз слышала с болью в сердце, как они отпускали шуточки в адрес Студента у него за спиной). Ее робкое чувство любви к нему было отчасти сестринским, отчасти материнским, но главным образом – инстинктом замерзшей дворняжки, которая ищет того, к кому можно прижаться и назвать хозяином. Пусть жестоким, но хозяином.

– Да, да, поиграем. Но немного позже.

Студент был необъявленным чемпионом Пещеры по игре в города. Он помнил сотни названий и мог бы нарисовать подробную карту любой страны. Любой НЕСУЩЕСТВУЮЩЕЙ уже страны. Феноменальная память! Но если бы это приносило хоть какую-нибудь практическую пользу! Тупица Рой, который знал не больше двух десятков столиц и в шахматном «блице» не продержался бы против Накаты и трех минут, поощрительно похлопывал Студента по плечу и называл его «наш профессор». Предлагал быть учителем (учителем!) тому, кто был рожден, чтобы править.

Учить стадо? Увольте! Зачем, спрашивается? Стадо надо держать в невежестве. Знания должны принадлежать кучке избранных. Одни управляют, другие подчиняются. Так решил Бог, скрепив свою волю печатью генетического кода.

* * *

…Спровадив Веру с глаз долой, Наката решил немного соснуть. Но не тут-то было. За спиной послышалось знакомое сопение. Он обернулся. Кеша подкрадывался к нему со сломанным водяным пистолетом.

Да что они все – с ума посходили, что ли? Не могут оставить его в покое! Только этого недоноска ему сейчас не хватало! Еще один будущий почитатель великого и непогрешимого дяди Роя. Дурное семя. Или наоборот – слишком хорошее. Потенциальный конкурент.

Несмотря на то что существование людей в Пещере висело на волоске, Наката как истинный стратег смотрел на десятки лет вперед. Именно поэтому он и отказывался учить малышей под различными невразумительными предлогами. Соответственно, мамочка Лили косо поглядывала на Студента.

(Короче, клубок получался тот еще. Ниточки добра, зависти, ненависти, похоти и любви так сложно переплелись, что безболезненно развязать узелки представлялось делом чрезвычайно трудным, если вообще возможным.)

Заметив, что попытка подобраться незамеченным сорвалась, Кеша рассмеялся и бросился к Накате. Однако Студент не стал хватать его и брать на руки, тискать, подбрасывать в воздух и сюсюкать с ним, как сделал бы любой другой взрослый. Симпатичный карапуз, ничего не скажешь. Но – будущий враг.

За шаг до Накаты Кеша вдруг остановился, словно наткнулся на невидимую стену. Его глаза внимательно изучали лицо Студента. Не по-детски внимательно. Тот даже ощутил некоторое неудобство. Дьявольщина! У сопляка взгляд – как рентген…

Наката уставился на шахматную доску. Вместо потерянных пешек на ней были разложены камни. Черным королем служил бронзовый гном из какого-то шикарного письменного набора, а белой королевой – перевернутая рюмка с отбитой ножкой. Таким образом, остатки цивилизации и чуть ли не вся история в разрезе оказались представлены на клетчатом поле. Сражение продолжается. Одни умирают, другие остаются. Была даже проходная пешка, занимавшая пока сомнительную и, на первый взгляд, ничем не примечательную позицию (мысленно студент нарек пешку Накатой). Для полноты картины, пожалуй, не хватало только парочки трилобитов, костей динозавров и зубов Юрия Гагарина… Какая красивая партия могла бы получиться! Студент посвятил бы ее Вымершим. Тем более что играл-то он сам с собой.

Кеша не отстал, как и следовало ожидать. Вместо этого он сказал:

– Наката-сан, ты обисял поиглать со мной в саски.

Ага, в шашки. До шахмат пока дело не дошло, иначе следовало бы признать пацана вундеркиндом. Но и шашки для его возраста тоже неплохо. А кто, интересно, посоветовал ему добавить к имени Накаты «сан»? Студент не помнил, чтобы когда-либо произносил подобное. Если это чья-то злая ирония, то держитесь, шутники, подучившие молокососа!.. И заметьте: мальчишка сказал «Наката», словно чуял, что кличка – нож в сердце. По мнению Студента, в этом была какая-то иезуитская хитрость.

Но пацан глядел так простодушно. В глазах не осталось и тени того сканирующего чужую душу ублюдка, который прятался до поры в чересчур маленьком детском тельце.

Что-то щелкнуло в мозгу у Студента. Мальчишка опасен. С какой точки зрения – пока неизвестно. Именно поэтому надо держать его поближе. Следить. Изучать. Пытаться понять. Чтобы не прозевать проходную пешку на стороне противника.

И если, двигая шахматные фигурки, Наката был уверен, что играет с самим собой, то о людях он не мог этого сказать.

* * *

Студент смел с доски заведомо выигрышную для белых комбинацию и начал расставлять черные и серые пуговицы, обозначавшие шашки.

– Раз обещал, значит, начнем.

Он был готов к тому, что мальчишка учится быстро. Например, в прошлый раз Кеша все-таки провел две шашки в дамки.

7

Полет

Наконец Локи преодолел последнее препятствие в виде отогнутого наружу рваного края обшивки и сумел заглянуть в кабину. Он испытал даже некоторое разочарование, когда не увидел внутри мертвецов. Это означало, что кто-то обыскал бомбардировщик задолго до него и прибрал к рукам все более или менее ценное. Дохляков, вероятно, сбросили вниз, раздели догола, разули; тела в лучшем случае погребены в снегу. Мародеры появились сразу после войны; трупоеды – намного позже…

Целых стекол не осталось, и Локи забрался в кабину. Он посидел в кресле пилота, подержался за штурвал, попытался отыскать пульт управления оружием, но не нашел. Он уже хотел заняться более насущными делами, когда внезапно на него накатило… То самое… Прикосновение вечности.

Там, в том странном измерении, все еще шла война, рвались бомбы, ракеты наводились на цели, по улицам городов в панике метались обезумевшие толпы. Война шла и будет идти, не прекращаясь в своем безвременье. Шарманка уничтожения играла одну и ту же мелодию, повторяя ее без конца. Капсула, зарытая в самом глубоком слое реальности. Послание предкам, потомкам и современникам.

И ангел смерти тоже был жив. Локи стал одушевленной частицей его темных снов. Он почувствовал, что летит на громадной высоте с потрясающей скоростью, оставляя позади звук. Вверху сияют неправдоподобно яркие звезды. Откуда-то он знает их имена и названия созвездий. Вон Полярная; вон Сириус; а вон Бета Персея: Алголь – звезда-Дьявол…

Стынут светила, погруженные в черноту среди дня. Стынет кровь в жилах. И вот уже вместо крови пересыпается зола… Черный торнадо движется через фьорды расползающегося мозга…

Затем Локи (или самолет?) снижается, скорость падает; ангел идет над самой поверхностью планеты, огибая рельеф. В кабине появляются призраки. Экипаж не замечает присутствия Локи; силуэт командира сливается с его телом. Так кто же на самом деле призрак? И кто у кого ВНУТРИ?!.

Локи покрывается липким потом. Но нездешний кошмар только лизнул его влажным языком; почти сразу же возвращается ощущение могущества и неуязвимости. Крылатые ракеты запущены – целый выводок ангелочков-камикадзе устремляется навстречу своей гибели…

Локи извергается. Смерть выплескивает в пустоту свое убийственное семя.

Конец полета.

* * *

Локи (вернулся? совершил аварийную посадку?) пришел в себя и понял, что опустошен. Не только физически. Такое чувство, словно переспал со шлюхой, у которой была бездонная нора. Иногда он проваливался туда целиком. Она высосала из него все соки и паразитировала на искаженном сознании.

Иллюзорность? Самообман? Нет, опасность была вполне реальной.

Хватит с него этих игр. Необходимо искусно балансировать, когда пробираешься по острой грани между мирами. Локи повидал на своем веку немало «заигравшихся» на других уровнях и в результате попросту свихнувшихся суперов. Они решили, что мозги им больше ни к чему. Негодный, дескать, инструмент на «верхних» ступенях эволюции.

Но ничто не проходит даром. Второй уровень хорош, но надо возвращаться, если не хочешь превратиться в слюнявого идиота, которого ставят углом все, кому не лень, даже суггесторы. Пока таскаешь эту плоть, боги спускаются к тебе чаще, чем ты «залетаешь» к ним на вечеринку. С такой постановкой вопроса были согласны и супраменталы, пытавшиеся вытащить митов из грязи. И себя приподнять, конечно. За волосы.

Локи выбрал другой путь. Бомбардировщик вполне оправдал его ожидания. Чутье не подвело. Это было место концентрации силы. Отныне Локи сможет подсоединяться к неиссякающему источнику нечеловеческого кайфа в любой момент, как только возникнет желание. По правде говоря, желание тлело в нем постоянно.

Искушение велико, но Локи не был наркоманом. Он был прагматиком с огромной волей и цепким умом. Когда дело будет сделано, он покинет это место без всякого сожаления. Плюнет, уйдет и даже не оглянется. Мистическая сила должна служить человеку, а не наоборот. В противном случае это – добровольное и непреодолимое рабство. А для суперанимала быть в рабстве немыслимо.

(Кстати, привязанность к оружию в счет не шла. Это была маленькая простительная слабость, которую и зависимостью-то не назовешь. Что-то вроде достоинства самца – либо оно есть, либо нет.)

Несмотря на усилившийся голод, он рвался к намеченной цели, но подвела погода. Зарниц уже не было. Мутная пелена затягивала горизонт. Приближалась сильнейшая снежная буря. До ее начала оставалось не больше полутора часов, и Локи решил отложить поиски укрытия аборигенов. В конце концов, он ждал дольше.

Время, время… Какая-то многоскоростная штука. То ползет, как кляча, то летит, как ракета, то исчезает вовсе. Контроль над временем – это уже четвертый уровень. Локи пока не претендовал на него.

Ну что ж, он с пользой проведет ночь. Часы, минуты и даже секунды не должны быть потрачены зря. Смерть внимательно наблюдает за каждым шагом и поступком. Если она сочтет тебя промотавшимся банкротом, наказание последует незамедлительно…

Шестнадцать суток он не был в укрытии – с тех пор, как покинул колонию суггесторов. Он мог бы иметь любую упряжку, но собак надо кормить. Отдых ему не помешает.

Он достал из вещевого мешка кусок замороженного мяса и настругал себе простой ужин. Потом развел огонь в компактном походном примусе и разогрел ломтики мяса, не поджаривая их. Между прочим, блюдо называлось «девичьи ушки».

Локи поел, еще раз осмотрелся и лег спать. Видения и призраки больше не тревожили его. Сейчас он не хотел видеть сны.

8

Барби

Рой проспал шестнадцать часов без перерыва. Выныривая из глубочайшего омута, он уже понял, что буря «наверху» стихает. Будто выработались какие-то новые биологические ритмы: вместо «дня» и «ночи» – чередования спокойных и бурных периодов. Закономерности нет. Календарь не составишь. Роза ветров превратилась в звезду, выбрасывающую мощные лучи в непредсказуемых направлениях. Механические часы кое у кого еще идут, но не с чем сверять время. Климат меняется постоянно. Не всегда к худшему, однако оттепели не было ни разу.

Рой привык к этим колебаниям погоды. Они вносили в существование хоть какое-то разнообразие. Постоянство нагоняет тоску. Начинаешь делать глупости, лишь бы изменилось хоть что-нибудь…

Кто-то поскребся в дверь его «приемной» (она же спальня, она же отгороженный участок Пещеры размером три на четыре метра – почти неотличимый от других «покоев» в ряду многих подобных. И все это напоминает стойла в конюшне. Да и дверь-то – одно название. Дверью служил щит с надписью «Rock`n`Roll forever!». Так уж вышло, что все-таки не «forever»…).

Может, Грув явился проведать старшего брата? Но пес обычно не деликатничал, открывал башкой двери и входил туда, куда хотел…

Дверь приоткрылась. Ну, кто же там?

Показалась обнаженная женская ножка… Рой тяжело вздохнул.

А-а, куколка Барби. Опять решила поиграть с ним в старую игру, упрямо не желая признать бездейственность своих чар. Вот она и вся целиком – свеженькая и пышущая здоровьем. Не он один удивлялся, каким образом Барби умудряется в скотских условиях сохранять прекрасную фигуру, кожу, волосы и ногти. И зубы у нее белые, как молоко. Женщины завидуют и, конечно, болтают лишнее. Мужчины – совсем другое дело. Устоять чертовски трудно… М-м-м… действительно влекущий аромат. Говорят, белье у нее тоже в полном порядке…

Рой лукавил с самим собой. Он знал, какое у Барби белье. И не так уж он защищен от ее атак, как могло показаться со стороны. Люди уверены, что с нею у него ничего не было и нет. Но один раз все же было. Один-единственный раз – хотя и этого достаточно, чтобы у Барби появился козырь, которым она будет владеть до конца его дней. Теперь она изменила тактику и вела длительную осаду. А тогда ей понадобилась всего минута, чтобы крепость, казавшаяся неприступной, сдалась. Стремительный натиск застал его врасплох.

Это случилось после банкета в честь избрания Роя мэром на новый срок – если можно назвать банкетом варварское распитие запасов технического спирта, фуршет с волчьим мясом, стол, сервированный консервными банками, и танцы до упаду под аккомпанемент дуэта барабана и стиральной доски, а также пьяного хора.

Сам виновник торжества выпил немного, но его организм не привык к алкоголю. Рой погрузился в мягкое, золотистое, мерцающее облако, в котором исчезла тревога и боль, – и не стало ни прошлого, ни будущего, а настоящее показалось не таким уж важным. Придерживаться строгих принципов? Ради чего, скажите на милость?..

Он удалился к себе, прилег и не заметил, когда рядом очутилась Барби. Должно быть, она родилась как Афродита постатомного века – из пены, взбитой волнами тоски, накатывавшими на берега забвения. И Рой забыл себя. Он растворился в этой чудесной плоти, погрузился в нее, будто в райские облака; впитал нектар, готовый пролиться благодатным дождем.

Она была самкой до мозга костей. Она обволакивала его и щедро делилась с ним своим волнующим дыханием. Секс был ее стихией, разбивающей в щепки корабли благоразумия и уносящей мужчин в открытый темный океан, где луна ее желания вызывала приливы и отливы слепящих оргазмов…

(Белье, кстати, напоминало лоскуты кожи, сброшенной змеей, тончайшие пленки сгустившегося вожделения, кружевные вуали уплотненного желания…)

В ту ночь он забыл на время даже свою Лили. Но после сна пришло похмелье, и еще один червь поселился в сердце. Маленький такой червячок – не очень капризный и не слишком назойливый. С ним можно было договориться и заглушить его грызущие звуки.

Кто-кто, а Рой усвоил, что Барби нельзя подпускать близко – если, конечно, хочешь остаться в штанах. Существовало некое критическое расстояние сдерживания, после чего аромат уничтожал сопротивление. Иногда Рой думал, кем она могла быть с ее «талантами» в той, прошлой, жизни. Звездой стриптиза? Порнокоролевой? Женушкой миллионера, дорого продавшей свои прелести, но при этом путающейся с личными тренерами по теннису и автогонщиками? А может, просто доброй шлюшонкой, которая выдала бы пропуска в большую жизнь нескольким поколениям подростков?..

Бессмысленно гадать. Реально лишь то, что непоправимо. Все остальное – блажь, грезы, сны. Малый сентиментальный комплект инструментов, с помощью которого женщины черпают из беспросветности силы жить, а мужчины – самообман, заменяющий водку…

Он старался не смотреть в глаза Барби. Она подошла и будто невзначай коснулась грудью его плеча. Потом спросила низким вкрадчивым голосом:

– Как спалось, милый?

– Спасибо, хорошо.

– Отдохнул?

– Да, вполне.

– Набрался сил?

– Не балуйся, Барби.

– А что? Я серьезно. Девушка соскучилась по мужской ласке. Рой, признайся, ты же сам этого хочешь…

– Мне пора.

– Не будь занудой. Почему ты меня избегаешь? Брезгуешь? Разве тебе было плохо со мной? Ну скажи, плохо, да?

– Ты прекрасно знаешь, что нет. Мы уже говорили об этом десять раз. Но пойми – все это в прошлом. Забудем. Ты славная девушка, Барби…

– Черт, я СЛАВНАЯ девушка! – передразнила она, скривив рот. – Все так говорят. Я подстилка, об которую каждый может вытереть ноги. Я шлюха, которую можно вышвырнуть, когда она надоест. Бессердечная тварь с хорошей дыркой. Кем ты меня считаешь?

– Не заводись. И не кричи. Я тебя ничем не обидел. Я отношусь и всегда буду относиться к тебе с уважением.

– На кой черт мне твое уважение! Мне нужен твой х..! Разве ты не понимаешь?! Бей, топчи, унижай, издевайся, но люби меня. Не прогоняй. Скажи хоть раз, что я нужна тебе. Дай мне почувствовать это…

– Бред какой-то. Ты сама не знаешь, что несешь.

– А малышка Лили знает?

Он дернулся, будто она отвесила ему пощечину. Кровь бросилась в лицо. Даже не произнося ни звука, он выдал себя с головой. Вспышка гнева быстро сменилась менее горячим, зато долго пылающим стыдом. И все же Рой нашел в себе силы улыбнуться и сдавленно спросил:

– Что ты имеешь в виду?

Барби горько усмехнулась и обхватила его лицо прохладными ладонями. Он не отнял ее рук.

– Бедняжка Рой, – прошептала Барби. – Разве ты не знаешь, что сердце ревнивой сучки чует все? Эта девочка не для тебя… Но у меня, кажется, нет шансов?

Он покачал головой, не находя слов. Вдруг она резко наклонилась и яростно поцеловала его в рот, до крови прокусив нижнюю губу. Он задохнулся и ощутил солоноватый привкус сквозь пульсацию кратковременной боли.

– Я люблю тебя, – сказала Барби и оттолкнула его. – А теперь пошел к черту!

* * *

Через секунду ее уже не было. Рой стукнул себя кулаком по лбу, а затем закрыл глаза и заплакал, выдавливая слезы между плотно сжатыми веками. Червячок превратился в дракона, обжигающего внутренности огнем и пожирающего их. У дракона было две головы, две пасти…

Две неразделенные любви терзали Роя. Одна порхала и дразнила в недостижимой высоте невинности, как безгрешная птичка; другая тащила на дно, как слиток свинца, усеянный клеймами порока… «А кто тогда ты сам? Несчастный дурак, связавший себя по рукам и ногам…»

Но разве у него был выбор? Если нет выхода из замкнутого круга, то каким способом, в каком месте разорвать его?

На мгновение Рой даже пожалел, что не остался там, в заснеженной мгле, и не замерз, превратившись в бесчувственный кусок мяса. Уйти бы, убежать отсюда. Надо снова организовать вылазку. Находясь вне Пещеры, в компании десятка надежных людей и Грува, он начинал видеть смысл движения и существования. Пусть случится хоть что-нибудь экстраординарное! Им нужно потрясение, которое вырвет их всех из трясины примитивного прозябания, вернет человеческое достоинство узникам бетонного склепа, где благодатно разрастаются только сорняки греха…

Еще не известный ему враг уже услышал его немую просьбу. И снизошел к ней.

9

Дегро

Буря стихла, но ветер не прекращался никогда. Внутри бомбардировщика что-то выло, стонало и гудело, как эолова арфа. Проснувшись, Локи несколько минут медитировал под великолепно-жуткую нечеловеческую музыку, сочиненную первозданной стихией. У него было чувство прекрасного – а как же без этого? Красота и смерть всегда шли рука об руку. Сестры. Сиамские близнецы. Двуликая маска Абсолюта. Древние восточные воины, про которых ему рассказывал суггестор Лука, собиравший зачем-то старые книги, понимали это…

Укрытие оказалось вполне надежным. В дальней части кабины, где Локи расположился на ночлег, снега не было вообще. Выглянув наружу, он увидел, что ландшафт изменился, однако это касалось только белой рыхлой плоти, наброшенной поверх ледяного остова. Каждая буря – как бессмысленная пластическая операция, которая уже не сделает кошмарный лик планеты более привлекательным. А вот странников перемены внешности могут обмануть. Но не Локи. Он уже определил положение новых ориентиров относительно постамента и ажурной опоры, затем слегка подкорректировал хранящуюся в памяти карту.

Накопленная за время сна энергия переполняла его, хлестала через край. Вопрос был лишь в том, чтобы израсходовать ее с максимальной пользой. Локи решил предпринять разведку боем. Для этого вовсе не обязательно самому лезть под пули. Суперанималы разработали способы получше. Все, что Локи наметил, он проделывал основательно, без суеты и промедления.

Он вылез из бомбардировщика, спустился вниз, отошел шагов на пятьдесят и оказался посреди застывшей реки. Город, превращенный в руины, окружал его темными бастионами. Локи позволил плывущей с ветрами мгле поглотить себя; он слился с нею, протянул во все стороны незримые щупальца…

Второй уровень. Мир изменился. Тут уже не было света и тьмы, а также привычных форм. Сгустки жизни двигались вдоль силовых линий, приходя в столкновение и поглощая друг друга в случае противоречивых влияний. Тут были свои оазисы и долины смерти, течения и рифы, скопления благодати и ад пустоты…

Локи тоже изменился. Вот он утрачивает тело. Собственный разум – веретено, на которое намотан вибрирующий от бешеного напора шланг. По нему перетекает нечто – тугая и вязкая струя. У Локи шланг прочный, гибкий и очень длинный. Его конец извивается между неисчислимым множеством других, не запутываясь и образуя неповторимые сплетения. Иногда шланги захлестываются в петли и притягивают неподвластные потоки. Иногда вбирают в себя и поглощают более тонкие струи. Все непрерывно движется, обмениваясь энергией. Шланги остаются неизменными на протяжении жизни; узоры фонтанирующей субстанции всегда разные…

Сканируя утратившее обычную протяженность и перспективу пространство, Локи искал то, что ему было нужно. Сгустки определенной насыщенности. С годами приходит опыт, способность распознавать и различать то, что вначале кажется неразличимым. Он оценивал интенсивность истекающих струй, их скорость, взаимодействие и подвижность.

Но все это были Бесплотные. У них не хватало энергии, чтобы вторгнуться на первый уровень. Их можно использовать для проникновения в чужое сознание и даже в сновидения; этот зыбкий хоровод может свести с ума суггестора или слабого супраментала, не говоря уже о митах, – однако сейчас Локи поставил перед собой другую задачу.

Он шарил в нездешней среде, «ощупывая» источники, играя с призраками, тасуя их, как колоду карт. Наконец он «дотянулся» и до тварей, обладавших телами. Этих было гораздо меньше – островки материальной жизни посреди бесконечности. Он обнаружил темное скопление десятков существ-сгустков («Миты! – значит, суггестор не соврал»), но, кроме самого факта присутствия, второй уровень не давал информации ни об истинном направлении, ни о расстоянии до колонии. Локи увидел лишь искаженные тени живых, упавшие в недоступное им самим измерение…

Он мог бы повредить питавшую их общую «пуповину», но сейчас этот долгий способ побеждать, изобретенный самыми терпеливыми из суперов, был неприемлем. Что толку рубить «корень»? Тогда колония митов попросту зачахнет и вымрет спустя пару лет без всяких видимых причин. А ему нужны ЖИВЫЕ. И здоровые, насколько это возможно.

Он продолжал свой поиск, посылая черный луч маяка сквозь призрачные сети, улавливающие только самые тонкие разновидности материи.

Одинокий песец… Стая одичавших бродячих собак. Неплохой инструмент, но Локи предпочел бы прямоходящих. В крайнем случае собачки тоже никуда не денутся. Правда, найти их и привести в Точку Подчинения будет непросто…

Неистребимые тараканы в каком-то наглухо заваленном подземелье… Огромное количество органических останков…

Но вот, кажется, то, что нужно. Трое двуногих, которых он безошибочно идентифицировал как дегро.

На некую долю секунды по земному времени Локи «взлетел» на третий уровень. Большего он не мог себе позволить – затраты витальной энергии были колоссальными, а качать ее напрямую из Голубого Источника он еще не умел.

Впрочем, на третьем уровне время текло гораздо медленнее. Локи переживал состояние, называемое Шестикрылой Птицей. На самом деле «крыльев» было гораздо больше. Он парил в многомерности, а интересующие его объекты располагались на одной из осей, обусловливающих причинно-следственные связи. Эта детерминированность была непреодолимой клеткой для существ из маломерных миров… Локи определил их координаты и поспешно рухнул обратно, вернувшись в плотное состояние, прежде чем Корона Видения начала увядать…

Он растратил немало – почти все, что накопил в течение сна. Но у него будто открылось второе дыхание. Он знал себя и резервы своего организма. Если потребуется, он будет искать дегро сутки, двое, трое…

Однако Локи нашел их гораздо раньше.

* * *

Спустя два с половиной часа он уже стоял перед тремя косматыми красавцами, относившимися, по сведениям суггесторов, к третьей группе мутантов-минусов (необучаемы, бесплодны, склонны к каннибализму, чрезвычайно опасны). Локи не видел особой нужды в столь сложной классификации. Всех тварей, находившихся ниже определенного уровня развития, он относил к универсальной категории «дегро». И обращался с ними соответственно.

Дегро издавали низкий утробный рык, медленно приближаясь к тому, кого они принимали за легкую добычу. Локи не различал и проблеска мысли в их глазах с огромными зрачками. Ими руководили звериные инстинкты, но в чем-то они не дотягивали даже до зверей. И понимали всего один язык, на котором он умел говорить более чем убедительно.

Итак, только трое. Очень сильные, но не слишком подвижные. Двухметровый Локи, чье мускулистое тело имело соответствующие габариты и весило немало, выглядел карликом рядом с ними. Он положил ладонь на рукоять Громобоя, затем передумал и освободил от кожаной узды Тихую Фриду.

У Громобоя был один «недостаток» – он казнил быстро. А Локи хотел пустить кровь. Много крови. Ее запах и вид вполне красноречивы – он сделал ставку на этот главный фактор воздействия.

Локи обнажил свой единственный, зато стальной коготь. Дегро, у которых когтей было по двадцать штук на каждого, даже не обратили внимания на эту мелочь. Одуряющая вонь их тел и свалявшейся шерсти послужила для супера еще одним раздражителем. Что-то тихо захрустело. Локи будто увеличился в размерах, однако твари уже сталкивались с такой разновидностью мимикрии…

Их туши заслонили почти все. Суперу была продемонстрирована поза угрозы в трех идентичных экземплярах. Показались клыки размером с большой человеческий палец. Рваные края ноздрей трепетали. Уродливые мешки болтались между ног…

Локи застыл в неподвижности, сверля глазами ближайшего дегро. Прямой взгляд означал агрессию и вызов. Тот, кого супер выбрал в качестве первой жертвы, доминировал в маленькой группе. Локи собирался на время занять его место. Им предстояло сразиться насмерть – без вариантов.

Суперанимал ждал, пока противник нападет первым и раскроется. Он умел держать паузу. Мгновения, невыносимые для слабонервных, складывались в долгие секунды, а он стоял, не шевелясь и спокойно дыша, как делал это на всех дуэлях, в которых одерживал победу, на улицах мертвых городов и в безлюдных безжизненных ледяных пустынях, – просто стоял и ждал, прежде чем наступал момент, когда его мышцы взрывались.

А схватка с дегро – даже не дуэль.

Чуть труднее, чем зарезать овцу.

В этой «овце» было килограммов двести пятьдесят, и она могла убить человека одним ударом лапы. Тем не менее Локи, не моргнув глазом, сделал шаг в сторону и убрал голову с траектории, по которой рассекли воздух семисантиметровые когти. Тварь еще не восстановила равновесие после замаха, а супер уже отправил Фриду искупаться в крови. Его движение напоминало порыв ветра.

Дегро взревел, ощутив сталь под ребрами. Локи не стал убивать его сразу. Он позволил Фриде вдоволь наиграться. Он хотел, чтобы двое других ублюдков как следует усвоили кровавый урок. Он собирался предоставить этим тупицам весь комплекс доступных им ощущений – слуховых, обонятельных, зрительных…

Разъяренный дегро бросился на Локи, пытаясь подмять того под себя. Пожалуй, в этом случае у супера действительно не осталось бы шансов. Однако он легко выскользнул, используя неповоротливость врага. Клыки щелкнули возле горла, но это «возле» было выверено холодным разумом Локи до сантиметра.

Изголодавшаяся по работе Фрида весело порхала, как выпускница на балу, только вместо шампанского опьянялась кровью, которой омылась многократно. Она вполне оправдывала первую часть своего имени, издавая лишь тихий скрип, когда пронзала толстую кожу… Вскоре дегро уже отхаркивал розовую пену при каждом выдохе. Снег, на котором он топтался, покрылся россыпями темных пятен; несколько брызг попало и на одежду Локи.

Он продолжал свой завораживающий танец с огромным партнером, который заметно пошатывался после обильного кровопускания. Со стороны дегро последовала серия отчаянных ударов в пустоту. Локи отвечал скользящими, наносящими неглубокие, но болезненные порезы…

Пришлось испортить хорошую шкуру. Он успел подумать об этом с чисто прагматическим сожалением. Действительно, шкуры гиганта дегро хватило бы на две дохи с капюшонами. Но эта была безнадежно изуродована стараниями Фриды. Впрочем, у супера всегда найдется из чего выбирать.

Двое тварей пока не вмешивались в схватку, однако он внимательно следил за ними краем глаза. Их пассивность убеждала в том, что он сделал верный ход, сцепившись с доминантом. Его самого так ни разу и не задело.

Дегро окончательно обессилел, когда Фрида вспорола ему брюхо, сделав ровный, почти хирургический разрез. Но затем края раны разошлись, и внутренности начали вываливаться наружу. Тварь опустилась на колени, издавая тоскливый рев. Локи подошел очень близко, но и теперь не получил ни единой царапины…

Наступал решающий момент. Бросятся ли на него те двое, увидев, что доминант издыхает? На всякий случай Локи расположился так, чтобы не схлопотать сзади внезапный удар, который сдерет с него скальп или снесет половину черепа. Показать спину – значит дать сигнал к нападению.

Предосторожность оказалась излишней. Дегро больше не делал попыток подняться. Начиналась агония. Локи приблизил ее конец, быстрым и точным движением перерезав твари горло, которое теперь находилось вровень с его поясом.

Когда доминант затих, стало слышно тихое поскуливание, которое издавали живые дегро. ПОКА живые.

Локи оскалился и повернулся к ним. Затем вытянул вперед руку, пальцы которой были сложены в Знак Совы.

Дегро медленно опустились на четвереньки, затем легли на живот и поползли к нему. Теперь он увидел их куцые, по-собачьи поджатые хвосты. Твари сдавались и признавали его главным.

Оказавшись возле ног хозяина, они перевернулись на спину, и он поочередно наступил каждому из них на Сплетение Жизни, запечатав каналы. Теперь они полностью принадлежали ему; он отмерил оставшееся им время. Дегро замолчали, потому что он приказал им замолчать. Из их глаз катились слезы…

Потом он поел. Свежайшего мяса и горячей крови было вдоволь. Давно он не устраивал себе такой обильный пир. Правда, кровь быстро остывала на морозе.

Дегро наблюдали за его трапезой, будто заколдованные истуканы. Насытившись, он разрешил им двинуться с места, и они начали жадно пожирать останки своего собрата, не брезгуя кишками…

Вдали уже показалась собачья стая, привлеченная запахами, которые далеко разносил ветер. Пока у Локи были с собой Громобой и Тихая Фрида, он не обращал на падальщиков особого внимания. Да и клыки его чего-то стоили, хотя он редко пускал их в ход, предпочитая более «чистые» способы. На месте сломанного и выпавшего зуба уже начал прорезаться новый; десна распухла и зудела, но это была приятная боль – боль восстановления.

Покончив с кормежкой СВОИХ дегро, Локи отдал им новый приказ.

10

Тень

Студент вежливо попросил у Лео книгу. Старый дурак вытащил ее из металлического несгораемого ящика, в котором хранил все свои немногочисленные сокровища, развернул мягкую тряпочку, сдул с корешка несуществующую пыль и с величайшей торжественностью вручил Накате. Словно одаривал Откровением. Или передавал приглашение в клуб избранных…

Собственно говоря, так оно и было. Пройдет еще немного времени, и уметь читать будут только избранные. Особенно когда вымрут тупые, сентиментальные, ностальгически настроенные «демократы» вроде Лео, много болтавшие о возрождении «общечеловеческих ценностей». Именно они и подобные им соглашатели привели мир к катастрофе.

Наката знал другую модель. Идеально отрегулированный механизм, в котором не бывает сбоев. Портрет Джугашвили висел в его каморке на почетном месте – между изображениями голых полногрудых красоток, – и когда у Студента спрашивали, кто это, он обычно отвечал: «Да так, один мой старый знакомый». Погиб во время войны? Нет, намного раньше. Но Наката был уверен: дело кумира живет.

Однажды, в припадке воодушевления, он ляпнул Вере, что это его «старший брат». Совершенно не похож, заметила дурочка. У нас разные отцы, объяснил Наката.

Но грудь-то они сосали одну и ту же. Это было вымя волчицы, вскармливающей тиранов во все времена…

И вот книга снова у него в руках. Он ощущал что-то вроде жжения в кончиках пальцев. О, как он хотел бы тотчас швырнуть ее в огонь, уничтожить этот символ регресса! Но Студент прекрасно понимал, что тогда он станет изгоем. Еще рано объявлять открытую войну, хотя Наката уже несколько дней подряд ощущал приближение извне чего-то необыкновенного. Определенности не было – лишь смутные предчувствия, жутковатые сны…

То же самое он испытывал перед гибелью колонии, в которой жил раньше. Он был единственным, кто сумел спастись. Он не любил говорить и даже вспоминать о тех событиях. Студенту довелось сполна узнать вкус собственного дерьма, а кому такое понравится!

Почему-то он был уверен, что не повторит прежних ошибок. Он крепко усвоил правила этой игры.

Он уединился в своей каморке, чтобы сосредоточиться. Книгу он брал у Лео нечасто, не испытывая никакой потребности в мазохизме. Но теперь – особый случай. Настал момент досконально разобраться с этим барахлом.

В книге и цветке было что-то мистическое. Ничем иным нельзя объяснить странное объединяющее свойство, которым они обладали, будто святыни религии, живущей в сердцах, несмотря ни на какие лишения. Впрочем, религией от них и не пахло. Студента не удивляло, что люди цеплялись за придуманные фетиши, когда цепляться больше не за что и опора выбита из-под ног. Но почему именно ЭТА книга? Почему именно ЭТОТ жалкий сухой стебелек?

Он поднес цветок к носу и уже не в первый раз понюхал его, будто всерьез надеялся уловить какой-то запах, дошедший сквозь время. Затем даже откусил маленький кусочек и долго жевал его, чтобы проверить, не является ли растение наркотическим. Он подозревал, что имеет дело с наркотиком иного рода, далеким от химии.

В книге, на первый взгляд, тоже не было ничего необычного. Несколько сотен сшитых страниц, пожелтевшая от времени ломкая бумага и потертая обложка. Отличная вещь для растопки очага. Что касается самого текста, то Наката прочел его трижды, надеясь обнаружить некий ключ к пониманию необъяснимого влияния на людей. Может быть, книга содержала зашифрованное ПОСЛАНИЕ от вымерших к выжившим?

Это была интересная гипотеза, но не более, поскольку она не находила подтверждения. Как, впрочем, и другие гипотезы. Наката, безусловно, был не самым тупым из обитателей Пещеры, однако он пасовал перед фразами вроде: «Дверь отпирается словом Любви и Смерти». Подобные пассажи вызывали у него лишь досадливое недоумение.

А в конце книги были напечатаны стихи, показавшиеся ему полным бредом. Вдобавок даты, проставленные под ними, означали, что стихи… еще не написаны. Если это не мистификация, то он читал строки из будущего, отстоявшего от сегодняшнего дня на сотни и даже тысячи лет…

Студент сомневался, что, например, старый Лео понимает, в чем тут дело, хоть и притворяется осведомленным и напускает на себя таинственный вид. Это, может, и действовало на чрезмерно впечатлительную соплячку Лили, но не на Студента. Задавать прямые вопросы ему мешало самолюбие. Чего доброго, эти идиоты сочтут его кретином, не способным понять какую-то книжонку!

Таким образом, книга раздражала Накату самим фактом своего существования. Она и цветок – НЕПРАВИЛЬНЫЕ вещи, которых просто не должно быть. Они контрабандным путем попали в настоящее из прошлого – запретные дары, доставленные уцелевшими паломниками тому, кто так и не родился. А раз не родился, то что теперь делать с ними?

Студент закрыл глаза, надеясь отыскать ответ в самом себе – сегодня или когда-нибудь. (Захватив ценного «заложника», можно второпях уничтожить его. А можно поступить иначе – придержать, чтобы потребовать выкуп. Какой выкуп? За что?!.) Но ответ пришел раньше, чем Наката мог рассчитывать в самых радужных мечтах.

Внезапно он увидел силуэт во внутренней тьме – огромный, быстрый, пока еще неразличимый. Студент ощутил ПРИКОСНОВЕНИЕ сквозь пространство и собственную кожу, превратившуюся в рваную сеть. Череп тоже не был препятствием для Тени. Что-то (кто-то?) проникло в его сознание…

Наката, сидевший с закрытыми глазами, улыбался. Если бы кто-нибудь увидел сейчас его лицо, то содрогнулся бы – так много ОБЕЩАЛА эта зловещая улыбка. Но он был один. Люди не мешали Студенту забавляться своими игрушками и рукоблудием. С некоторых пор и это не было тайной.

* * *

Только Кеша, находившийся в сорока метрах от Накаты, за несколькими перегородками, вдруг подавился теплым варевом, которое называлось в Пещере супом. Откашлявшись, мальчик даже не вытер слюну с подбородка. Его затравленный взгляд был устремлен на огонь.

Маленькие демоны плясали в пламени – младшие братья тех, по-настоящему опасных, которые бродили сейчас где-то в вечной ночи, подбираясь к людям. И Бабай среди них. Но у Бабая не было ничего общего с теплом и светом. Именно поэтому Кеша не мог узреть его облик. Только силуэт. Возможно, лишь благодаря этому он не остался заикой на всю жизнь.

…Леденящий ужас нарастал, сковывал руки, ноги, пальцы – и даже глазным яблокам было трудно двигаться во впадинах. Бабай рядом. Совсем рядом. Каким-то нечеловеческим способом он уже проник в Пещеру – еще не ВЕСЬ, еще не ЦЕЛИКОМ, и не под фальшивой маской плоти. Малыш не мог понять этого. Он не знал, как передать частицу сознания другому существу. Он будто подсмотрел чей-то кошмар. Но чей?..

В его воображаемом пространстве из темноты внезапно появилась клетчатая доска. На ней были расставлены шашки. Не камни, нет. Когда доска немного (увеличилась в размерах?) приблизилась, Кеша увидел, что это человеческие головы. Он чуть не захлебнулся, проглотив еще один черный шарик ужаса, похожий на комок остывшей каши.

Он узнал головы мамочки Лили, дяди Роя, дедушки Лео, Грува… На дальней горизонтали лежала еще одна голова.

Кеша чуть не описался, когда увидел лицо, которое до этого видел только в зеркальце из волшебного ящичка Лео. Он замычал, не в силах даже зарыдать. Он скорчился возле костра, и демоны пили его слезы прямо из желез…

Лили бросилась к нему, но он не заметил ее объятий. Он убегал по внезапно открывшемуся ему и сдвинутому во времени коридору, а сзади его догонял Бабай, дыша в спину. И от этого смертельного дыхания замерзал липкий пот на затылке мальчика, а волоски превращались в сосульки…

Его подвергшийся опасной атаке рассудок еще хранил образ клетчатой доски, однако был не в состоянии сопоставить очевидное. Во всяком случае, не сразу.

Но скоро он поймет. Обязательно поймет. Те, кого Кеша любит, не должны умереть. Их головы не будут украшать игровое поле…

Ему понадобилось несколько томительных и страшных часов, чтобы осознать: в его видении присутствовало несомненное указание на Студента.

* * *

…Мальчик долго не мог заснуть, но в конце концов усталость взяла свое. Отдых быстро сменился новой пыткой. Нигде нельзя было спрятаться от Бабая. Даже в снах.

11

Карлос

Получив от Слепого, Видящего Сквозь Ночь, необходимую информацию, супраментал Карлос, больше известный среди братьев и обращенных как Божественный Светильник, без промедления покинул Обитель Полуночного Солнца и отправился на помощь колонистам, которым угрожала смертельная опасность. Его побуждали к этому вера, долг и сострадание. А опасность исходила от Z-4. Передвижения хищника отслеживали агенты Братства. Кое-кто из них уже поплатился жизнью за свою работу.

Карлос был стар и понимал, что этот дальний поход скорее всего станет его последней миссией. Самой трудной. Почти невыполнимой. Возможно, безрезультатной и гибельной. Смерти он не боялся. Ему уже было уготовано место в другой обители – незримой и вечной. Но (просветление) смерть являлась турникетом, пропускающим только в одну сторону. Находясь ТАМ, он больше никого не сможет вытащить из юдоли страданий, никому не сумеет помочь. Не говоря уже о СПАСЕНИИ.

Поэтому Карлос никогда не отвергал падших и не говорил свысока о тех, кто барахтался в мирской грязи, тем более – о несчастных грешниках, которых трясина мерзости и кровавой вражды засосала по горло…

Впервые Слепой – лучший «слухач» Обители – получил сигнал из столь отдаленного места. Сигнал не был послан сознательно; скорее он напоминал крик отчаяния – бессмысленный и нечленораздельный, – беззвучный «вопль» существа, которое не надеялось, что его «услышат», и даже не знало о том, что умеет «звать».

Однако этот «вопль» наполнял эфир на всех доступных «слухачам» диапазонах и повторялся нерегулярно, представляя собой спроецированный вовне хаос ночных кошмаров. Слепой, Видящий Сквозь Ночь, был потрясен его мощностью. Он без труда определил направление (северо-запад) и расстояние до источника (примерно две недели пути через ледяную пустыню); гораздо труднее было понять и смириться с тем, что «зов» исходил от ребенка.

Настоятель оказался перед тяжелым выбором. Он не мог не откликнуться на призыв. Нельзя не отреагировать на очередной выпад Сатаны – иначе зло будет властвовать безраздельно. Но это означало послать одного из своих лучших людей на верную гибель. Отправить двоих не было никакой возможности – обитаемый мир захлебывался в крови, и присутствие супраменталов требовалось всюду. Они и так опаздывали слишком часто. Их оказалось мало даже для того жалкого количества уцелевших, которые пытались сохранить последние очаги цивилизации, затерянные в заснеженных просторах…

Но Карлос не колебался ни секунды. Если ему суждено погибнуть, эта смерть увенчает чистую и достойную человека жизнь. Он сам был пылающим факелом, и лучи его веры отодвигали тьму – пусть всего лишь на шаг, два или три в пространстве и на несколько лет во времени. Иногда этого достаточно, чтобы понять кое-что… и дать надежду отчаявшимся.

Теперь, когда он точно знал, что существуют бесконечные миры света, его тянуло ТУДА – то был зов истинной Родины, которую тысячи перерождений назад покинула его неприкаянная душа. Карлос долго блуждал во мраке неведения, страдал, падал и поднимался – прежде чем нашел обратную дорогу.

Две недели пути – что значило это по сравнению с теми безднами в самом себе, которые ему пришлось преодолеть! И, может быть, всего две недели пути отделяли его от вечности.

* * *

Ему выделили лучшую упряжку. Снабдили запасом пищи и сухого топлива, а также двумя пистолетами и охотничьим ножом. По роковому стечению обстоятельств, обе пушки оказались взятыми из Проклятого Арсенала, но Карлос презирал «суеверия». Тем более суеверия суперанималов.

Оружие братья покупали у суггесторов. Все знали, что в Обители Полуночного Солнца за него платят хорошо (часто намного больше реальной стоимости) и ни о чем не спрашивают («Сколько жертв? Чья кровь?»). Правда, у некоторых суггов возникало затем необъяснимое и странное желание покаяться…

Большая часть смертоносных железок сразу же уничтожалась. Кое-что оставляли для вооружения миссионеров и для защиты самой Обители. Это была необходимость, продиктованная наличием страшного врага, – минимальное зло во имя поддержки добра. После всего случившегося уже никто из супраменталов не говорил о победе…

Карлос прибегал к оружию лишь в самых крайних случаях. Он считал его использование признаком слабости. Обычно ему удавалось обойтись без кровопролития.

Но в этот раз – вряд ли.

Карлос чуял, что близится встреча со старым заклятым врагом. Он давно уразумел: все личное должно быть отброшено. И если люди – только несовершенные инструменты, то относиться к ним всерьез так же глупо, как обожествлять скальпель хирурга или ненавидеть топор палача.

Но супера Z-4 нельзя было не воспринимать всерьез. Он казался вполне СОВЕРШЕННЫМ инструментом дьявола. Только Z-4 мог наводить на людей такой ужас, даже не входя в визуальный контакт. (Правда, были еще супера из первой тройки – например, Z-1 или Дракон, который вообще не оставлял свидетелей. Однако Обитель пока не обладала тем, что позволило бы ей бороться еще и с мифами. Она еще не сделалась ЦЕРКОВЬЮ большинства, легендой утраченного света.)

Локи получил невразумительное обозначение в составленном агентами Братства реестре самых опасных суперанималов. Самых опасных и, соответственно, подлежащих уничтожению. Для категории «Z» термины «обращение» и «спасение» не применялись вообще.

И хотя код Локи имел номер «четыре», Карлос ни минуты не сомневался в том, кому из хищников принадлежит мрачное первенство. Z-4 укрепил свой статус после многочисленных дуэлей. Даже суперанималы признавали его превосходство, а суггесторы избегали встреч с ним.

Но не Карлос. У него были свои мотивы.

Как, если не личным врагом, назвать человека-зверя, сожравшего у тебя на глазах кусок твоей плоти, оставившего шрамы на твоем теле и пару свинцовых бляшек внутри? Старые раны все еще ныли к перемене погоды, перед снежными бурями, напоминая о том, что где-то безнаказанно бродит непобежденное зло, что жертвы лежат во льду неотомщенными, что тело – предатель обетов и клятв – изнашивается и теряет силу, что времени всегда не хватает и надо успеть закончить главное дело жизни – избавить людей от (проклятия, ходячей чумы) Z-4.

Между прочим, Карлос не остался в долгу, расписавшись стальным пером на шкуре супера. К сожалению, «росчерк» получился недостаточно глубоким. И в отличие от многих других «клиентов» Карлоса Локи выжил, а раны на его теле затянулись бесследно. Значит, и память была коротка, и пытка давно прекратилась…

С тех пор прошло шесть лет. Божественный Светильник постарел, а Z-4 достиг своего расцвета. И продолжал отправлять людоедские мессы.

12

Он входит

Дегро напали на группу разведчиков, как только те попытались выйти из Пещеры. Собственно говоря, Локи не интересовали разведчики; его интересовала огневая мощь и степень организованности оставшихся в укрытии митов. Поэтому он послал тварей вперед, не дожидаясь, пока закроются ворота.

У людей появился шанс отступить, которым они не преминули воспользоваться. Похоже, тому, кто ими руководил, даже в голову не приходило, что дегро могут быть всего лишь живыми пробными мишенями.

Локи расположился в полусотне шагов от входа в Пещеру, который отыскал по нескольким признакам, включая специфические запахи. Он сидел в засыпанном снегом подвале и наблюдал за происходящим через узкую щель на уровне льда. Увидел он оттуда мало что, зато услышал достаточно.

Сначала вопли, предупреждающие о вторжении, затем рев дегро. Отрывистый рык собаки или волка, чей-то жалобный стон. Истошно заорали детеныши, перекрывая женский визг…

Но вот, наконец, нечто существенное: хлопок одиночного выстрела, вслед за которым рев сменился криком. Локи презрительно скривил губы – сработал однозарядный самострел, начиненный картечью. Значит, еще одна шкурка испорчена…

Утыканный гвоздями и обезумевший от боли дегро метался по Пещере, круша все вокруг, пока мужчины не проткнули его кольями. Другой продержался чуть дольше. Локи прислушивался к его рычанию, то затихавшему, то раздававшемуся снова. Кто-то выстрелил шесть раз из вульгарной и наверняка безымянной мелкокалиберной хлопушки, но так и не попал твари в глаз. Пульки, засевшие под кожей, только разъярили дегро. Он успел покалечить парочку митов, прежде чем его мозг был пронзен стальным стержнем, выпущенным из арбалета и пробившим черепную кость.

Во внезапно наступившей тишине Локи отсчитывал секунды, чтобы с максимальным эффектом обставить свое появление. Самострел и шестизарядный револьвер – негусто для такой большой колонии. Совсем негусто. Это радует. Если только они не приберегают что-нибудь посолиднее на крайний случай. Локи имел все основания считать себя этим самым «крайним случаем». С другой стороны, за минувшие годы миты могли истратить все запасы патронов на тех же дегро, а ведь были еще собачки, волки, белые медведи, банды суггесторов и… суперанималы. Жрать хотелось всем.

Локи выбрался из подвала и пошел к открытому входу в Пещеру, вверив себя охраняющей силе. У него не осталось сомнений, да и рассуждать он считал излишним, когда начинал действовать. Тормозящая пелена мыслей не должна повисать между намерением и движением, иначе движение получается медленным.

Иногда убийственно медленным.

* * *

…Через восемь секунд он уже оказался внутри, выхватил из кобуры Громобоя и застрелил мита, направившего в его сторону взведенный арбалет, но пощадил того, который не успел натянуть тетиву.

Под каменными сводами Пещеры Громобой рявкнул оглушительно. Пуля отшвырнула человека к стене, по которой он сполз с дырой в груди размером с монету. Сзади дыра была гораздо больше, и за ним оставался широкий коричневый след…

Локи водил стволом в поисках других стрелков. Его глаза мгновенно оценивали обстановку и все, что имело отношение к опасности. Арбалеты – так себе; сделаны из подручных материалов. Механизм взводится слишком долго, что и было доказано несколько мгновений назад. Огнестрельного оружия не видно – по крайней мере у стоящих спереди. Укрытие огромно; отдаленные части теряются во мраке. На общем костре готовится пища… В поле зрения как минимум десять детенышей; из них двое грудных на руках у матерей… Возле трупов дегро остался лежать издыхающий белый пес. Над ним склонилась, рыдая, девочка-подросток. Впрочем, она уже достигла детородного возраста… Укрытие разделено на (загоны) комнаты; где-то еще могут прятаться арбалетчики. Но Локи уповал на свою феноменальную реакцию и способность обнаруживать угрозу задолго до ее проявления.

В целом все выглядело неплохо. Лучше, чем он ожидал, – особенно по сравнению с теми фермами, на которых ему приходилось бывать раньше. Он не претендовал на чужое стадо. Ему всегда хотелось начать с нуля.

Среди пялившихся на него людишек он приметил парочку потенциальных суггесторов. И еще, конечно, он приметил ЕЕ.

Его появление и мгновенная расправа с арбалетчиком вызвали настоящий шок. Даже дети заткнулись, будто черная лапа зажала им рты. Миты просто не знали, что делать, как вести себя в присутствии этого призрака, явившегося прямо из смертоносных белых просторов, где, казалось, не может выжить никто и ничто. Но он выжил и даже хотел большего. Он не был тупым дегро, а в руке держал веский аргумент в пользу своей особой точки зрения. Все, что им оставалось, это выслушать его.

Однако незнакомец молчал. В густой черной бороде, покрытой инеем, блестела хищная улыбка, а ледяные глаза напоминали еще пару стволов, которые стреляли парализующим волю взглядом. Скользнув несколько раз по живой стене, этот взгляд безошибочно выбрал Роя и остановился на нем.

Локи вычислил здешнего доминанта. Парень не тянул на стопроцентного супраментала, однако что-то в местном вожаке все-таки было. Локи не видел смысла поступать с ним так же, как с дегро. Выпусти ему кишки – и ненависть остальных зачеркнет все старания приручить это стадо. Зачем суперу быть неумелым хозяином, каждый день опасающимся удара в спину, когда существовали десятки более привлекательных вариантов. (Локи приходилось встречать рабов, слепо преданных своим владельцам и даже готовых ради них на самопожертвование. Проблема заключалась лишь в правильном манипулировании.)

– Ты! – сказал Рою чужак. – Я предлагаю тебе сыграть в одну старую игру. Победитель забирает все.

Едва он произнес это, как в глубине Пещеры громко закричал Кеша.

13

Вопросы и ответы

Рой понимал, что в схватке с пришельцем у него нет ни малейшего шанса. Тот обладал сверхъестественной быстротой и силой зверя, сочетавшимися с острой наблюдательностью и не менее острым умом. Рассчитывать на то, что чужак подпустит кого-нибудь на расстояние удара, просто смешно – он уложил Ярослава за долю секунды, едва шевельнув пальцем. Хитрость? Вряд ли удастся заманить в ловушку того, кто сам был специалистом в таких делах, а кроме всего прочего, сумел добраться сюда и, по-видимому, контролировал дегро. (Только ли дегро?)

Значит, все – конец?

«Ты, кажется, жаждал перемен, несчастный дурак? Получи сполна! Понравится ли тебе быть холуем этого супера? А что ты сделаешь, когда он захочет взять Лили? Подползешь на брюхе и укусишь его за ногу? Дашь прострелить себе башку или будешь безропотно наблюдать? Станешь трепыхаться на его ноже?..»

Как глупо все вышло. Как легко враг проник в Пещеру! Они потеряли бдительность, считая, что город безнадежно далек от прочих обитаемых мест. Но ведь был же «первый звонок», никем не понятое предупреждение – тот бродяга-суггестор, который когда-то остановился у них, затем ушел один и которого они считали погибшим. А бродяга-то выжил. Выжил и, конечно, не стал держать язык за зубами…

Они оказались слишком доверчивыми и теперь поплатятся за это. Расплата может последовать спустя годы – Рой еще раз убедился, что так оно и есть. Грув испытал это на себе – только почему братья наши меньшие обречены всегда платить за нас?

Пес бросился на дегро, защищая людей, и получил страшный удар когтистой лапой, разодравшей ему весь правый бок. Теперь в ране тяжело пульсировали внутренности, а обнажившиеся ребра даже в полумраке резали глаз своей болезненной белизной.

Грув, дружище… Рой хотел побыть с ним в его последние минуты – прижать к себе, облегчить боль, утешить, – но надо было стоять против чужака, не отводя взгляда и сдерживая слезы из последних сил. И что-то еще говорить.

– Какая, на хрен, игра? – сказал Рой. – Наши люди ранены…

– Хватит болтать, – оборвал его Локи. – Игра очень проста. Надо правильно отвечать на мои вопросы. Вопрос первый: кто здесь главный?

Рою было не так уж сложно ответить. В числе его грехов гордыня не значилась. Он готов был снести почти любое унижение. Особенно если на карту поставлены человеческие жизни.

– Ты, – ответил мэр. БЫВШИЙ мэр.

– Правильно.

Взгляд Локи вдруг переместился на детей, испуганно сбившихся в плотную кучку возле костра. Среди них не было только грудных. И Кеши.

– Вопрос второй: все здоровы?

У Роя похолодело в животе. Он растерялся. Некоторые вещи до сих пор не укладывались в его голове, хотя он повидал многое на своем веку и был свидетелем чудовищных извращений.

– Да, – ответил он после слишком долгой паузы.

– Так не бывает, не обманывай, – мягко упрекнул Локи. – Ты заработал штрафное очко. Когда закончится мясо, я выберу самого хилого. А теперь…

Локи казалось, что в его действиях нет противоречия. Убить вожака – это одно, а избавиться от нежизнеспособного потомства – совсем другое. Разве хищники во все времена не поступали так же, защищая свой род от вырождения? Супер считал, что даже миты должны это понимать. А если не понимают, он объяснит.

Взгляд Локи остановился на Барбаре. Он сразу же выделил эту высокую светловолосую женщину из всех. Он обнаружил ее сходство с собой – не столько по запаху, сколько улавливая специфическое излучение. Он разглядел в ней особые задатки. На первый взгляд, она идеально подходила для вынашивания суперанималов. Суггестор или даже переходный тип. Редкая удача. Локи пока был далек от мысли, что случайно нашел Королеву, но чем черт не шутит! Сказать точнее он сможет тогда, когда познакомится с нею поближе. Хотя зачем откладывать такой важный момент?

– Ты пойдешь со мной, – властно сказал он и ткнул в нее пальцем.

На какое-то время повисла пауза. Только ребенок по-прежнему разрывался в отдалении, и некому было его успокоить.

Первым заговорил Лео:

– Мы не отдаем чужим наших женщин.

– Может, и так, старый дурак, – сказал Локи, не повышая голоса. – Да только я сам беру ее с собой.

Рой выступил вперед, но едва он открыл рот, как Локи приложил палец к губам, а потом оскалил зубы:

– Тс-с-с!.. Думай. Думай! Не говори ничего такого, за что мне придется убить тебя.

В толпе митов нарастал возмущенный ропот. Но накал страстей еще не достиг того уровня, после которого Локи преподаст им урок послушания.

Вдруг в разговор влезла Барби. Ее голос звучал звонко и почти весело:

– Эй! Не надо никого убивать. Я согласна.

Кто-то выкрикнул сзади: «Поганая шлюха!» Барби выпрямилась с независимым видом, тряхнула светлой гривой. Сейчас она была прекрасна.

Лицо Роя исказила гримаса боли. Он произнес очень тихо:

– Не делай этого, Барби.

Она только усмехнулась в ответ и подошла к Локи. Вильнула бедрами, откровенно предлагая себя. Потерлась сосками о его живот. Он ощутил их твердость, несмотря на два слоя ткани… Затем Барби повернулась лицом к людям.

– Да что с вами такое? Он мне нравится. Классный парень, всегда о таком мечтала. Кроме того, он только что сделал мне предложение. Вы все слышали. – Она хитро взглянула на Локи. – Теперь тебе не отвертеться, красавчик! У меня куча свидетелей.

– Не шути, Барби, – продолжал увещевать ее Рой, уже понимая, что все бесполезно.

Маленькое, прежде сплоченное сообщество Пещеры рассыпалось на глазах. И виной тому – пришелец. Рой отдавал должное силе его влияния и способности разрушать.

– Не делай глупостей, – сказал он в пустоту.

– Ха! А кто запретит мне пойти с ним? Не вы ли, господин мэр? – В каждом ее слове звучал едкий сарказм. – Разве у нас уже нет свободной любви? Что-то я не читала указа об отмене… Очнитесь, вы! – Теперь она почти кричала. – В кои-то веки появился крутой мужик, который может защитить вас всех, достать жратву, отвести туда, где еще…

Дальше Рой не слушал. Вот этого он и боялся. Того, что искушение быть послушной сытой скотиной в стойле окажется сильнее долготерпения. Искушение будет подпитываться лишениями и горем – и в конце концов станет непреодолимым.

Однако в поведении Барби он улавливал браваду, игру, заметную только тому, кто хорошо ее знал. Но во что она играла? На чьей стороне? Если это попытка спасти их, принося себя в жертву, то она выбрала неудачный момент. Благородство – красивая поза, но, скорее всего, оно окажется бесполезным. Так же бессмысленно изображать геройство… Впрочем, он всегда понимал, что она способна как на самое худшее, так и на самое лучшее. Если, конечно, представится случай. От грешницы до святой один шаг в обоих направлениях.

И когда супер ушел с Барбарой, Рой почувствовал себя обломком кирпича.

Одним среди многих.

Куском разрушенной стены.

14

Подарок хозяину

Когда Наката услышал хриплый низкий голос чужака и понял смысл произнесенной им фразы, все его существо радостно затрепетало. Наконец-то явился тот, кто понимает толк в играх, кто способен разделить его страсть и даже научить кое-чему новому! Он узнал Тень, проникшую в его мозг и обещавшую ему нечто – какую-то новую перспективу (ВЛАСТЬ – назовем вещи своими именами!).

Студент сам поразился охватившему его парадоксальному воодушевлению. Он не увидел в незнакомце конкурента. Для него тот был почти богом, а с богом нельзя конкурировать. И в любом случае лучше играть за сильную команду. Пришествие супера мгновенно изменило все. В сузившемся мирке Накаты это стало событием поистине грандиозного масштаба. Это был переворот. Революция. Установление долгожданной тирании. Дело Джугашвили жило в потомках.

И разве плохо быть наместником бога в Пещере? Пожалуй, это даже лучше, чем самому отвечать за все. В общем, Студент безоговорочно принял нового хозяина, впустил его в себя и теперь принадлежал ему душой и телом, кожей и кровью, потрохами и сердцем.

Но мессию надо достойно встретить – это прямая и приятная обязанность будущего наместника. Поднести, если возможно, богатые дары; заверить в своей абсолютной преданности.

Студент лихорадочно размышлял, что можно считать наилучшим подарком. Ключи от осажденного города? Но завоеватель и так УЖЕ ЗДЕСЬ. Тайны? Какие, к чертовой матери, тайны?! Сведения о заговоре? Для этого еще не наступило время и, даст бог, не наступит. Разве что подставить мэра?..

Вдруг Накату осенило: книга и цветок! Если он лишит людишек этих смехотворных символов прошлого (и заодно иллюзий относительно будущего!), то они превратятся в покорное и легко управляемое стадо. Неужели хозяин не оценит должным образом его стараний?

В том-то и дело. Студент не был уверен, что пришелец вообще поймет, как много значат книга и цветок (вряд ли он даже умеет читать – зачем это богу, расписывающемуся чужой кровью?). А раз не поймет, то сочтет Накату дешевым подхалимом. И Студент просто не успеет щегольнуть своим уникальным набором игр. Жаль, если хозяин не почувствует вовремя, с кем имеет дело. Наката знал, что может принести много пользы…

Голова шла кругом от сомнений. Приближалась «точка невозвращения», после прохождения которой надо определяться, на чьей он стороне, – и пути назад уже не будет. Риск велик. Столь многое он ставит на карту, не зная о хозяине почти ничего, если не считать невнятных потусторонних намеков. Ошибка обойдется дорого. Собственно говоря, проиграть равносильно гибели.

Студент не ожидал, что в решающую минуту его охватит предательская слабость, а связных мыслей не останется вообще. Он чувствовал себя как девственник, который в первый раз дрожащими руками снимает с девушки кофточку и от волнения ощущает безнадежную вялость между ног…

Студент последним выбежал из своей каморки, когда напали дегро. Он и потом держался в сторонке – до тех пор, пока Локи не убрался, прихватив с собой Барбару. Роскошная добыча. Это обстоятельство устранило колебания Накаты. Хозяин прибрал к рукам объект его вожделения, и теперь Барби будет принадлежать только им двоим. С богом надо делиться самым дорогим и время от времени приносить ему жертвы. Зато как удобно жить в его тени – пока ты сам не стал жертвой.

Студент не верил, что высшее существо может серьезно отнестись к самке, пусть даже и красивой. Наиграется с нею и отдаст Накате… Эротические фантазии, тесно переплетавшиеся в его мозгу с жаждой власти, могут воплотиться в реальность гораздо раньше, чем в самых радужных планах. Во всяком случае, так казалось Студенту, и никто не поручился бы за адекватность его выводов.

Хорошо, что он еще не вернул книгу Лео! А Лео было сейчас не до книги. Он возился с ранеными, потому что имел чуть более ясное представление о медицине, чем все остальные обитатели Пещеры. Отсутствие лекарств делало его попытки облегчить боль чисто символическими. Он помогал душе, а не телу. Каждому, кто пострадал в схватке с дегро, оставалось уповать на защитные силы своего организма и на капризную Божью волю.

Лили тоже крутилась рядом, приносила подогретую воду, промывала раны и восполняла недостаток опыта избытком подлинного сочувствия и доброты.

Четверо мужчин отправились наружу с печальной миссией – им предстояло вырубить во льду могилу для Ярослава. Тяжелая, многочасовая работа…

Студент поискал взглядом Роя. Поганец-мэр, признавший во всеуслышание новую власть, отправился к себе. Не иначе, чтобы замолить свежие грешки.

Все были при деле. Наката тоже нашел себе занятие. Он начал собираться в путь. Одеваясь и заворачивая в тряпку «подарок», он размышлял о грешках мэра. Не настало ли время вытаскивать на свет чужое грязное белье? Рой надломлен, это ясно. Его авторитет подорван. Надо помочь ему сломаться окончательно, а затем столкнуть вниз. Взять его тепленьким, пока он не пришел в себя…

И Студент начал догадываться, как наилучшим образом обтяпать это скользкое дельце.

15

Внутренний конфликт

Насчет «крутого мужика» Барби не ошиблась. Он двигался в ней так неистово, что каскады оргазмов сотрясали ее и низвергали в пучину ничем не сдерживаемого крика. При этом восторженно вопила каждая клетка ее тела, орала кожа, которую он терзал зубами, стонала вагина, распираемая его горячим орудием, шипела слюна, капая изо рта в рот; сперма текла, как лава.

Им было не до любовных игр. Обоих целиком поглотила яростная животная случка. Во время коротких перерывов они едва успевали перевести дыхание, а Барби – еще и подумать: «Какого черта! За ЭТО я не так уж дорого заплатила…» Затем ее снова пронзала сладострастная лихорадка. Она не замечала даже снега, иногда попадавшего на лицо или на спину. Снежинки были неотличимы от искр, сыпавшихся у нее из глаз при его мощных атаках и безжалостных толчках, когда она взлетала вверх, будто на ракете, и соскальзывала вниз так глубоко, что захватывало дух…

Он наполнял ее собой без остатка; его ровная густая шерсть, под которой перекатывались бугры мускулов, как ни странно, не вызывала у нее ни малейшего отвращения, а ствол был замечательно огромен и гладок, словно башня, увенчанная куполом, который она с трудом обхватывала губами, тщетно надеясь хоть немного его остудить…

Потом, конечно, ей стало страшно. Она вновь обрела себя во тьме, в чреве бомбардировщика, на содранной с дегро шкуре; собрала по кусочкам свое «я», распавшееся на самку, человека и еще десятки неведомых ей прежде состояний… Рядом лежало существо, которое она даже в мыслях не могла назвать своим любовником. Ее чувство к Рою не умерло, но сама она непоправимо изменилась, оказалась в зыбкой пограничной зоне, где уже не было человеческой морали, а исступленная пляска на костях могла длиться до смерти. Вспышки просветления становились все более редкими, оборачиваясь молниями вожделения, которые пронзали ее лоно.

И отчужденное существо привело Барби ко всему этому, утащило в свой звериный лимб, откуда ей уже не попасть ни в ад, ни в рай. Она будет сгорать на костре его похоти, пока не превратится в полую выжженную головешку, а затем и в золу.

Его семя… Да, его семя было в ней и, кажется, прорастет. Ублюдок выбрал верный момент, а она и не помышляла о предохранении. Какое там! Ведь даже сохранить разум стало проблемой.

Она перебирала в памяти все то, за что стоило цепляться, чтобы остаться прежней Барби – сексапильной куколкой, любящей позабавиться, но не более. И не находила спасительной нити. Рой отверг ее, а все остальные видели в ней лишь инструмент для достижения удовлетворения. Взять того же гаденыша Накату. Сколько раз она ловила на себе его сальный взгляд. Страдалец хренов! Если бы он подошел к ней и прямо сказал, чего хочет, может, она и согласилась бы. Что это – странная разновидность доброты? Или просто ей все безразлично?

Она не знала. И теперь уже незачем было копаться в прошлом. Выбор прост как дважды два: либо остаться с Локи (его имя ассоциировалось у нее с «эль локо» – безумцем – и еще какой-то мрачной северной мифологией), спать с ним, вынашивать его детей, а затем вскармливать и растить их, создавая семью для этого чудовища, – либо ждать удобного момента и красиво умереть, пытаясь его зарезать. Но вряд ли она сможет сделать это, а через несколько суток забудет и о своем намерении. Бежать бессмысленно – дальше Пещеры она никуда не денется.

И чем же плох первый вариант? Честно говоря, она не видела в нем слабых мест, хотя и чувствовала себя дешевой шлюхой, подцепившей наконец что-то стоящее. Там, в Пещере, Барби говорила искренне. Рядом с супером она получит надежную защиту до конца своих дней. У нее не будет проблем ни с чем – разве что с удовлетворением громадного сексуального аппетита этого самца. Но и она ведь далеко не сосулька. Это так приятно, оглушительно и не сравнимо с тем, что она испытывала прежде…

Ее тело уже снова мечтало о нем, а душа в испуге шарахалась прочь. Наверное, это и называется «бунтующая плоть»…

И гаснут огни на баррикадах рассудка…

И темная истома принимает в свои объятия…

И ничего не ждешь…

И ни о чем не сожалеешь…

16

Кеша

Он перестал кричать, когда Бабай ушел, забрав с собой Барби. До этого дядя Рой покорно отвечал на вопросы чудовища, играя с ним в его жестокую игру. Ставкой в игре были дети, и Кеша уловил паническое чувство, охватившее Роя.

А еще раньше он сам оказался за гранью паники. Мальчика непрерывно рвало криком, будто вместо воздуха наружу вылезал невидимый липкий червь, протаскивавший через его глотку сегменты пульсирующего страха. И Кеша ничего не мог с этим поделать.

Как только отступил ужас, у него подскочила температура. Дрожа от холода, он улегся прямо на каменном полу, свернувшись в позе зародыша. Он сделал это инстинктивно, будто бессознательно пытался удержать в животе остатки жизненной энергии. И готовился к худшему.

Но случилось почти невероятное для ребенка – он сам справился с незримым врагом, душившим его в саване проклятия, которое действительно РАБОТАЛО…

* * *

Потом, забившись в угол одной из комнат, Кеша наблюдал за Бабаем сквозь дыру в перегородке. Внешний облик чудовища мало соответствовал тому, что он видел во время своих пророческих «выпадений» из реальности. Но у него не осталось ни малейших сомнений: красивый и сильный человек с уверенными манерами и леденящим взглядом – ЧАСТЬ того самого темного безликого монстра, который преследовал мальчика в лабиринте черных потусторонних коридоров…

Незнакомец доказал это, мгновенно и легко убив дядю Ярослава. А затем он увел Барби. Никто не мог помешать ему. К страху невольно примешивалось восхищение. Не устоявшие перед силой поклонялись ей. Да, это был еще один хирургический инструмент монстра, отсекавший от людей все лишнее…

Кеша испытывал нестерпимую боль от того, что все сбывалось. События развивались в точности так, как ПОКАЗАЛИ ему призраки, допустив на время к замочной скважине, сквозь которую он украдкой заглянул в пугающее будущее. Бабай пришел ко ВСЕМ без исключения. Дядя Рой уже не сможет снисходительно погладить малыша по головке и сказать, что это просто кошмар, приснившийся ему одному.

Но с уходом чужака кошмар не закончился. У Кеши возникло уже знакомое ему чувство, что чудовище по-прежнему находится здесь – будто Локи в самом деле был только одним из видимых щупалец монстра, запущенным в человеческое укрытие. Узреть чудовище ЦЕЛИКОМ можно лишь в том странном полусне, когда тела, лица и стены исчезают, но зато остается нечто более жуткое, властное и в конце концов даже более РЕАЛЬНОЕ.

Изнанка действительности? Подлинная ткань бытия? Он еще не знал таких слов. Но уже прикоснулся к неизведанному, уже побывал ТАМ, и происходящее за общедоступными пределами его ужаснуло. Кеша интуитивно уловил: тела могут быть покалечены, изранены, уничтожены, превращены в прах; лица – изуродованы, искажены, подделаны; любые стены – разрушены. Он даже сделал непостижимое для обыкновенного ребенка открытие: почувствовал, что жизнь так КОРОТКА и ЭФЕМЕРНА, – однако тени с ТОЙ стороны не исчезают и не гибнут никогда. Они всего лишь теряют энергию и становятся пассивными «дырами» в вечности. ТАМ идет своя война, а победа или поражение измеряются ЗДЕСЬ – количеством истраченной плоти… Кровь и разорванное мясо, грубая боль, насилие и жестокость (но и любовь, милосердие, покой!) – у всего этого была причина. Глубокая причина. Настолько глубокая, что добраться до нее можно, лишь снова окунувшись в пугающую темноту…

Так он постигал свое место и свою роль в этой незримой войне. Он – несмышленый детеныш, которого Локи мог убить двумя пальцами, – уже пытался подобрать оружие против чудовища. Сначала это были жалкие и смехотворные попытки. Потом выяснилось, что кое-что он все-таки может сделать. Но для этого надо по собственной воле сунуться туда, куда раньше он попадал только случайно, в силу того, что в сознании приоткрывался люк, ведущий в погреб, – и мальчик оказывался в змеиной яме.

Другого выхода нет. ТАМ были и другие тени. Вероятно, тени дяди Роя, мамы Лили, издыхающего Грува, дедушки Лео, убитого Ярослава – а также его, Кеши, собственная тень… И (щупальца? органы?) пальцы ДРУГОЙ, враждебной «руки».

Но кому она принадлежала? Неужели существовали и «добрые» чудовища?!

Он хотел бы найти их.

* * *

…Его детский разум бился в сетях неразрешимых парадоксов. Прежде чем он догадался, что разум тут бессилен, прошло немало тягучих и тяжелых, как градины, секунд. Может ли быть уродливое – добрым, а доброта – уродливой? Может ли красивое причинять боль и убивать? Может ли страшное защищать? Может ли любящее и любимое сделаться по-настоящему сильным? Мамочка Лили, например, – она так уязвима, так УЖАСНО уязвима… А он не сумеет ничем ей помочь, когда Бабай придет и за нею (малыш уже ЗНАЛ это!). Ему останется только следить за ее ускользающей тенью и держаться в снах за тончайшую, готовую оборваться ниточку любви…

Он посмотрел вниз и обнаружил, что его пухлые кисти сжаты с такой силой, что кулачки побелели.

17

Ренегат

Студенту удалось выскользнуть из Пещеры незамеченным. Дело в том, что в убежище был и другой, запасный выход – редко используемый, неудобный и загроможденный всяким барахлом. Ничем не освещенный коридор тянулся шагов на пятьдесят. В конце его находилась толстая стальная дверь, которую можно было открыть только изнутри, приложив немалые усилия.

Студент не стал брать с собой свечу, чтобы не демаскировать свой (побег? вылазку? визит?) уход, и двигался на ощупь. Пройдя метров десять и обогнув шаткое сооружение из ящиков, он наступил на что-то мягкое и липкое. А потом и почуял запах своим вечно заложенным от простуды носом.

Проклятые недоноски! С другой стороны, где еще гадить, если приспичило во время многочасовой бури? В этом смысле Наката тоже был не безгрешен… Он старался взглянуть на досадное происшествие с юмором, но получалось плохо. Это же надо – с самого начала вляпаться в дерьмо! Причем свежее.

Его психика пребывала в столь хрупком состоянии, что в каждой мелочи усматривала символы и предзнаменования. В данном случае ПЛОХОЕ предзнаменование. Однако он и не помышлял о том, чтобы вернуться. Он никогда не простил бы себе этого, как он считал, малодушия.

Тем не менее дальше он продвигался с чрезвычайной осторожностью, пробуя пол перед собой носком ботинка. Подошва омерзительно чавкала…

Путь до двери занял у него минут десять. Когда он наконец уперся руками в холодную металлическую поверхность, то вспотел от напряжения. Не устал физически, но изошел потом, боясь услышать чей-нибудь голос из темноты (мало ли чем занимаются здесь малолетки, всюду сующие нос), или снова влезть в дерьмо, или (это самое худшее!) обнаружить, что дверь завалена снегом с другой стороны. Он уже и не помнил, когда ее открывали в последний раз. Да, снаружи вполне мог оказаться сугроб трехметровой высоты…

Студент нащупал засов толщиной с его руку и налег на него всем телом. Засов, очевидно, заржавел и долго не поддавался. Отчаянно пыхтя и упираясь ногами в стену, Наката все-таки сдвинул его с места, и стальной брус пополз в пазу с оглушительным скрежетом.

Студент поморщился и невольно сжался, решив, что все пропало. В горле пересохло; по спине побежали мурашки. Ему казалось, что не услышать этот звук в гулком пространстве Пещеры было невозможно.

Он присел, затаился в углу и ждал неминуемого разоблачения. Они станут задавать вопросы. Пожалуй, отвертеться будет нетрудно. Придется пережить несколько неприятных минут, если его уличат в том, что он гадит в темных уголках, но это он стерпит. Вот только как объяснить, почему он делает это в «хорошую» погоду? И зачем ему понадобилось открывать дверь? Захотел подышать свежим воздухом?..

Насмешек Студент уже не боялся. Он был выше этого, поднялся над примитивной толпой. Скоро он отомстит за годы унижений и непризнания. За подлые улыбочки. За все. Посмотрим, кто будет смеяться последним…

Вряд ли они станут его обыскивать. И вряд ли узнают, что он прячет книгу за пазухой. А вдруг?!.

Но он оказался чересчур мнителен. Никому не было до него дела. Никто не пришел, чтобы проверить запасной выход. Этих кретинов жизнь ничему не научила. Тем хуже для них.

И все-таки Наката просидел без движения и без единого звука гораздо дольше, чем того требовала осторожность. Наконец он решился встать и снова налег на засов. Раздался тот же ржавый скрежет, продирающий до костей. На сей раз Студент действовал смелее, справился с засовом и отодвинул подпружиненный язычок замка. Толкнул дверь. Та не сдвинулась ни на миллиметр.

Он испытал разочарование и злобу. Даже неодушевленные предметы принимали участие в этой игре на стороне противника. Они пытались, черт их побери, воспрепятствовать ему! Но он сделает намеченный ход любой ценой…

Студент отступил, разогнался и врезался в дверь плечом. Что-то хрустнуло под одеждой; от боли сверкнуло в глазах. Да, ему было очень больно, но торжество заглушило неприятные ощущения. Дверь приоткрылась, и в образовавшейся щели Наката нащупал плотный слежавшийся снег.

Снег навалило толстым слоем, доходившим Студенту до подбородка. При его решимости это было смехотворное препятствие. Он руками прорыл себе выход, не замечая ни холода, ни того, что поранил пальцы острыми краями льдинок.

Выбравшись наружу, он благоразумно закрыл за собой дверь и поспешно вытер о снег испачканный ботинок. После этого Студент почувствовал себя гораздо лучше. Исчерпав определенную сумму неприятностей, он снова воодушевился. Что там еще может его задержать? Волки? Собаки? Дегро? Он их не боялся. Хозяин защитит его. Наката безоговорочно верил в это – так же, как в успех своей авантюры. Раньше он никогда не выбирался из убежища в одиночку. А теперь вот решился, хотя все его оружие составлял обломок кухонного ножа, пригодный разве что для заточки карандашей. Кроме того, Студент даже не знал, где расположено убежище супера. Но он шел – неуязвимый под колпаком своей новой веры. Его душа пела. Теперь все пойдет как по маслу, хотя самое трудное – встреча с хозяином – еще впереди.

О том, что для него это может закончиться дыркой в голове без всяких предварительных разговоров, он старался не думать. А вероятность такого исхода была. Судя по тому, как быстро отправился к праотцам Ярослав, хозяин не утруждал себя беседой, прежде чем вытаскивал пушку.

* * *

Студент был доволен собой. До чего же удачно он выбрал момент! После бури образовалась снежная целина, но с тех пор осадков не было, и двойной след отпечатался в рыхлом снегу так четко, как… Ну да – как буквы в этой чертовой книжонке! Она то леденила, то обжигала ему живот – в зависимости от смены его настроения.

Отойдя от убежища шагов на двести, он вдруг услышал за спиной скрип, приглушенный расстоянием, но все же вполне различимый. Студент оглянулся, но, конечно, ничего не сумел разглядеть в окружающей мгле, лишь слегка подкрашенной белизной выпавшего снега. Он насторожился. Точно такой же звук он слышал совсем недавно. Разве это не дверь скрипела, поворачиваясь на петлях? Нет, не может быть. Ведь дверь открывается ИЗНУТРИ…

Теперь уже его собственный мозг затеял с ним сомнительную игру. Что там еще в программе – голоса, миражи, запахи дерьма и цветочков? Студент был готов ко всему.

Он почти уговорил себя. Почти успокоился. Он точно помнил, что закрыл дверь. Отчего-то он вдруг подумал о Груве. Прежде у Накаты не раз возникало ощущение, что псина Роя внимательно следит за ним недобрым взглядом, словно чует тайного врага… Но Студент слышал, как щелкнул замок. Следовательно, Грув не мог открыть дверь… Впрочем, псу уже полагалось сдохнуть, и Наката поздравил себя с этим событием. Еще один гвоздь, вбитый в гроб господина мэра. Хороший получается гроб. Прочный – не выберешься…

Он шел по следам Локи и Барбары в прекрасном расположении духа. Ему даже в голову не могло прийти, что позади него, стараясь не попасться на глаза, движется еще один человек.

* * *

Бесформенная просторная доха с капюшоном скрывала и фигуру, и лицо. Только опытный глаз определил бы, что это женщина. Слабая женщина, у которой есть проблемы со зрением и с дыханием. Она тоже рисковала жизнью, отправившись в город одна, без оружия и сопровождения. Наката не сумел бы ей помочь, даже если бы она успела позвать его. И даже если бы он ЗАХОТЕЛ помочь…

Она шла, спотыкаясь и с трудом различая следы. Легкая добыча для дегро или волков. Не добыча даже, а кусок мяса в упаковке… Но она думала не о себе, а о НЕМ. И если Студент обрел спасительную веру во всемогущего хозяина, то ее охраняло другое. Она не осознавала своих чувств. Она хотела только, чтобы ЕМУ было хорошо.

А теперь скажите, разве это не любовь?

18

Суггестор

Локи подстрелил песца, содрал с него шкуру (отличная получится шапка!) и теперь поджаривал кусочки мяса для своей женщины. Сам он предпочитал есть его сырым и с кровью, но ей, выросшей среди митов, требовалась более нежная пища.

Со временем он собирался отучить ее от этих упадочных привычек. Постепенно. Никакого насилия. Пусть сама почувствует ВКУС…

После безудержного секса он убедился в том, что сделал правильный выбор. Кроме задатков, нужна энергия, чтобы их реализовать. У нее хватало энергии, даже с избытком, – правда, не совсем управляемой. Локи без труда сублимировал сексуальную энергию и при необходимости преобразовывал ее в другие формы. Женщине еще предстояло этому научиться.

Они ужинали почти по-семейному. Тени под ее глазами он приписал вполне объяснимой усталости. Он и сам устал. Его «штык» слегка побаливал с непривычки. Давно не было работы. Таких самок он встречал нечасто, а эта – просто непревзойденная, хищная и жадная любовница. Отличное будет потомство!

Но ее одной ему мало. Девять месяцев – слишком долгий срок, за который многое может случиться. Кто-то неминуемо погибнет. Рисковать нельзя. Для начала Локи намеревался отобрать десяток лучших женщин и оплодотворить их всех. Потом придет очередь остальных. Просто надо раздвинуть роды во времени, чтобы не превращать ферму в орущий сумасшедший дом. Локи называл это разумным планированием в сочетании с оптимальным распределением генофонда. (Дети самих митов не стоили, по его мнению, ничего. Их дурная наследственность не оставляла им никаких шансов.)

А Барби – его главный козырь. Ее он станет беречь как зеницу ока. Между прочим, она была права насчет «защитника» и «кормильца», хоть и высказалась в состоянии аффекта. С ним она не будет нуждаться ни в чем и может никого не бояться.

Он протянул руку и погладил женщину по щеке. Ее глаза расширились; несмелая улыбка дрогнула на губах. Она была нескрываемо поражена его лаской. Наверное, не думала, что он способен и на ТАКОЕ. По-видимому, ей тоже не удалось избежать стереотипных представлений, бытовавших среди митов: суперанималы – грубые, жестокие, кровожадные звери-людоеды; суггесторы – шакалы-паразиты; а супраменталы – святые подвижники, светочи разума, хранители идеалов и последние носители веры. Какая чушь!

Он видел бывших супраменталов, убивавших направо и налево и дуревших еще сильнее от обилия крови. Он видел суггесторов, действовавших настолько умно и тонко, что им удавалось занять гораздо более высокое положение, чем суперам, которым отводилась роль совершенных боевых машин. (Некоторые суггесторы даже управляли колониями.) И он видел, к своему огромному сожалению, опустившихся суперанималов, не сумевших раскрыть данный природой потенциал и превратившихся в жалкое отребье. Вот эти действительно были похожи на шакалов. При случае он отстреливал их, не без оснований считая, что выполняет работу санитара…

Он улыбнулся женщине. Его улыбка будто говорила: «Со мной не соскучишься, детка. Тебе предстоит сделать еще много неожиданных открытий. И будь я проклят, если когда-нибудь ты не почувствуешь вдруг полноту жизни, не зависящую ни от чего – ни от жестоких внешних условий, ни от собственного невежества!»

Он ощущал чудо жизни так остро именно потому, что рядом всегда дежурила смерть. Что ощущала женщина, он пока не знал. Но надеялся, что она выполнит свое высшее предназначение.

* * *

Барбара расслабилась и приготовилась к тому, что сейчас он снова опрокинет ее на шкуру («И я этого хочу, прости, Господи!»). От ее бравады не осталось и следа. Душа сжималась в черную точку. Она чувствовала себя подчиненным существом, уже не способным контролировать некоторые функции. Ее будто подключили к искусственному сердцу, искусственным легким, искусственным почкам и даже… искусственному мозгу. Это пугающее состояние отторжения плоти достигало пика, когда Локи удалялся, и почти исчезало, когда он совокуплялся с нею. Поэтому она тоже жаждала соитий, чтобы хоть немного ослабла зависимость…

Но он вдруг разительно изменился. Вскочил, задрал голову, потянул носом воздух… Каждое его движение было точным, бесшумным и выверенным. Ей казалось, что она очутилась в логове потревоженного зверя, но при этом сама Барби оставалась глуха и слепа к тому, что мог услышать или увидеть он.

Она невольно отшатнулась. Его глаза остекленели, как у мертвеца. Внезапно Барби поймала себя на том, что ей знаком этот никуда не направленный или, скорее, обращенный внутрь взгляд…

Ну конечно. Она вспомнила Кешу. Когда мальчонка впадал в транс, он выглядел точно так же.

Но что общего могло быть у ребенка, рожденного в Пещере, и полудикого человека-хищника? Она не знала ответа на этот вопрос и, честно говоря, не хотела бы узнать. Страх охватил ее…

Локи «вернулся» спустя несколько секунд. Бросил ей: «Сиди здесь!» – и выбрался из бомбардировщика.

* * *

Шагах в тридцати от самолета стоял желтолицый и узкоглазый человечек, который поднял руки – наверное, хотел показать, что безоружен. Как будто для Локи имело значение, есть ли у этого заморыша пушка или нет! Супер сразу же определил в нем недоразвитого суггестора и догадался, зачем тот явился сюда, рискуя жизнью. Чтобы служить ему – зачем же еще!

Это был в общем-то предсказуемый сценарий: отделение суггесторов от прочих, расслоение поголовья, установление четкой иерархии. Правда, желтый проявил слишком сильное рвение, и Локи предположил ловушку с десятипроцентной вероятностью. Прикончить незваного гостя было проще простого. Говнюк посмел прийти в логово хозяина, чем нарушил установленный порядок. С другой стороны, разбазаривать человеческий материал тоже не годится.

– Иди сюда! – приказал супер.

Студент немедленно повиновался, испытав огромное облегчение. Он понимал, что секунду назад его жизнь висела на волоске. Кажется, угроза миновала. Если только… Если только хозяин не захочет убить его голыми руками. Может, у чужака такое хобби – душить митов или сворачивать им головы.

Поэтому Наката начал возбужденно говорить, торопясь донести до супера цель и причину своего визита. То, что он вторгся в чужие владения без предварительного разрешения, было, конечно, непростительно – он слыхал, как ревностно охраняют суперанималы свою территорию. Но у него была веская причина. Такая веская, что Студент все же надеялся на прощение.

Пока он приближался, Локи уже решил, что с ним делать. Однако Наката этого еще не знал. Поэтому он остановился в трех шагах от супера, не в силах сделать хотя бы еще один. Осознание совершенной губительной ошибки давило на него. Ноги дрожали, а кашу, варившуюся в голове, нельзя было назвать даже обрывочными мыслями…

– Ближе, – сказал Локи, испытывая суггестора на вшивость.

Наката сглотнул слюну и с величайшим трудом передвинул ботинок, не отрывая его ото льда. Он сделал совсем маленький шажок, который стоил ему нескольких горячих капелек в паху…

– Еще ближе.

Локи был беспощаден. У него имелся свой резон. Суггесторов надо сразу же ставить в строгие рамки. В пределах этих рамок они могут приносить реальную пользу и вполне счастливо жить. Но не дай им бог выйти за рамки! Впрочем, абсолютное большинство никогда об этом и не помышляет…

Студент просто не мог ослушаться. Осколки его парализованной и раздавленной воли будто высыпались через прямую кишку и остались валяться где-то позади тела, которое покорно двигалось навстречу (боли? смерти? власти?) ледяному взгляду, в котором ничего нельзя было прочесть – ни приговора, ни обещания.

Локи протянул руку. Наката тихонько взвизгнул, не осознавая даже, что вот-вот обделается. Он невольно дернулся, но хозяин мгновенно схватил его за край капюшона и подтянул к себе. Затем дружески потрепал по щеке.

Наката ощутил исходящие от супера запахи – мясо, кровь и… терпкий аромат Барбары. Как ни странно, именно это немного успокоило его.

– Спокойно, Нак, – сказал Локи. – Ты правильно сделал, что пришел. Будешь служить мне, и я тебя не обижу.

У Студента глаза полезли на лоб. От удивления он даже посмел открыть рот:

– Откуда… вы… Как вы узна…

Локи криво усмехнулся и довольно ощутимо ткнул его пальцем в живот.

– Не важно. Что ты там прячешь, Нак? Случайно, не пистолет?

Это была, конечно, шутка. Если бы Локи действительно так думал, суггестор уже лежал бы возле его ног со свернутой шейкой.

Наката растерялся. Он казался самому себе смешным – наивный человечек с дурацкой книжонкой и не менее дурацким цветком! Как будто эти жалкие вещицы могли иметь хоть сколько-нибудь заметное значение по сравнению с излучаемой хозяином психической мощью!

(В то же время он был так благодарен суперу за то, что тот назвал его Наком вместо полупрезрительной клички «Студент»!)

Он расстегнул доху и, стараясь не делать резких движений, достал сверток. Развернул его и протянул хозяину книгу. Угодливо усмехаясь, он сказал:

– Они все молятся на это дерьмо. Я подумал, что…

Договорить он не успел. Жесткая, словно покрытая известью стена, ладонь хозяина хлестнула его по щеке с такой силой, что Студент зашатался.

– Это не дерьмо, – очень тихо, чуть ли не ласково объяснил Локи. – Дерьмо – это ты. Сожалею, мой друг, но я привык называть вещи своими именами.

На самом деле он никогда ни о чем не сожалел. Он открыл книгу и вслух прочел строчку из эпиграфа:

– «Оазис ужаса в песчаности тоски…» Песчаность тоски. Как ты думаешь, Нак, что ОНИ имели в виду?

Наката превратился в столб, из которого сочилась влага. Впрочем, вопрос был чисто риторический. Но Локи задал и следующий:

– Тебе известно, что такое культура, болван?

– Да, – промямлил Студент. В его мозгу замелькали многочисленные игры, которые он мог предложить хозяину. Но инстинкт подсказывал ему, что все это сейчас не годится. Ведь супер вспомнил о тех, которые жили в прежнем мире. Черт знает, что ОНИ имели в виду и что называлось у НИХ культурой!

– Сомневаюсь, – сказал Локи. – В противном случае ты не стоял бы здесь. Культура – это то, чего для тебя не существует и уже не будет существовать. Поэтому договоримся так: ты приносишь артефакты и держишь пасть закрытой. Запомни: только я решаю, что дерьмо, а что нет… Кстати, за подарочек спасибо. Теперь – пошел вперед!

Наката проделал остаток пути до бомбардировщика на непослушных ногах. Влезая в кабину, он несколько раз соскальзывал вниз и слышал за спиной смех хозяина. Тогда он хихикал тоже. В конце концов он забрался внутрь и увидел Барби, сидевшую перед импровизированным очагом, – слегка потрепанную и явно удовлетворенную.

Потом взгляд Студента остановился на смятых шкурах. Его грязненькая фантазия заработала, но он позволил себе быть лишь свидетелем воображаемых сценок. Теперь он просто не помнил того Накату, который в недавнем прошлом посмел предположить, что женщина хозяина будет и его собственностью. Запредельная наглость! Студент вдруг осознал: на Барби у него уже никогда не встанет.

– Надеюсь, вы знакомы? – Локи небрежно шутил, прикидывая про себя, как использовать этого человечка с максимальной пользой. В холуях и суфлерах Локи пока не нуждался. Аналитические способности Нака еще предстояло выяснить. А вот жиденькая воля и легко контролируемое поведение суггестора существенно сужали область применения. Пока Локи видел этого червяка только в качестве своего агента на будущей ферме. Глаза и уши, не более.

Значит, Наку следовало вернуться в укрытие митов. Но не сегодня. Локи улавливал приближение новой бури, которая продлится как минимум сутки. Миты, конечно, успеют обнаружить исчезновение одного из «своих». Возможно, они станут гораздо осторожнее и подозрительнее.

Впрочем, это уже не имело особого значения. Супер предпочитал играть с ничтожествами в открытую. Он не сомневался, что в любом случае сумеет удержать ситуацию под контролем.

Локи собирался предложить желтому остатки мяса. Но вместо этого вдруг схватил Нака за горло.

Тот даже не увидел метнувшейся к нему руки. Движение хозяина было молниеносным, как бросок кобры (где, когда и от кого Студент слышал это сравнение? Или, может быть, вычитал в той же книжонке?). А хватка супера была железной. Нак почувствовал себя так, будто шея мгновенно окаменела. Через мгновение его подошвы оторвались от пола, и придушенный суггестор затрепыхался в воздухе.

Локи, словно не замечавший тяжести дергающегося тела, снова принялся вынюхивать воздух. Он почуял приближение еще одного чужака, но не терял времени на сканирование.

– Кто здесь? – прошипел супер сквозь сжатые зубы. – Кого ты привел с собой, ублюдок?

Оказалось, что глаза у Нака не такие уж и узкие. Сейчас глазные яблоки вылезли настолько далеко, что он мог бы увидеть собственные брови – если бы закатил зрачки и если бы захотел, конечно, – но он хотел лишь одного: остаться в живых. Разве это справедливо – сдохнуть вот так, по недоразумению?

(Да, теперь он думал о какой-то «справедливости» – раньше это словечко из лексикона гнилых либералов вызвало бы у него скептическую улыбочку…)

Он пробулькал что-то невнятное. Ему мешал беспощадный обруч, сдавивший тощую шею. Заметив это, Локи опустил человечка вниз и ослабил хватку. Откашлявшись и отдышавшись, тот залопотал:

– Не знаю, хозяин. Клянусь, не знаю! Я был один… Умоляю!..

Локи не обращал особого внимания на его скулеж. Он доверял только собственной интуиции. А интуиция подсказывала, что эта мразь просто не способна устроить ловушку – кишка тонка. Но были ведь и другие – доминант, арбалетчики, поисковики… Убитый мог иметь брата или отца (или сестру – супер чуял бабу)… Месть слепа… а Нака просто использовали в качестве прикрытия, чтобы найти логово… Смешные эти миты! Как будто кто-либо когда-нибудь сумел приблизиться к суперу незамеченным!..

Поэтому он поступил просто. Схватил Нака за шиворот и выволок наружу. Заставил суггестора опуститься на колени возле бомбардировщика и поднес ствол Громобоя к его голове. Затем крикнул:

– На счет «три» я разнесу ему башку. Раз!..

Локи не ошибся. Опыт позволял ему угадывать, в каких случаях сработают дешевые эффекты. Он никогда не повел бы себя подобным образом с серьезным противником. Вообще с ПРОТИВНИКОМ. Но сейчас противника тут не было.

Едва он произнес: «Два!», как из ближайших развалин на берегу раздался женский вопль: «Не надо!!!»

– Твоя девушка, Нак? – вкрадчиво спросил Локи.

Студент все-таки обделался и теперь ощущал мучительное неудобство. Проклятая идиотка испортила все! Но хозяин задал вопрос и ждал ответа. Наката кивнул.

– Ну так приведи ее к нам. Мы не против веселой компании, правда, Барби?

Оказалось, что Барбара наблюдает сверху за ловко разыгранной комедией.

* * *

Весельем, правда, и не пахло. Робкая курица, следившая за Накатой и повторившая его путь от самой Пещеры до логова супера, веселиться не умела. В принципе. Ее звали Вера. Она была создана либо для заклания в Алтарной Норе, либо для тихого угасания в монастыре. Жизнь жестоко обошлась с нею, предложив третий вариант.

Вера и сейчас плакала, получив выговор от суггестора, который «воспитывал» ее, пока вел к бомбардировщику. Локи не понравилось его поведение – оно было вызывающим по отношению к хозяину. Только босс имеет право воспитывать. Он хотел снова надавать Наку пощечин, но сдержался, чтобы не унижать косоглазого перед самкой. Иерархия на ферме – свята и нерушима с самых первых дней…

Локи утешил Веру тем, что пригласил ее поесть. Она явно была истощена и голодна, но не сразу решилась взять предложенное мясо. Да и ела как-то вяло.

Казалось бы, она была типичнейшим митом. Однако в ее подслеповатых глазках Локи разглядел такую способность к любви и самопожертвованию, которой позавидовал бы всякий известный ему супраментал. Интересный может получиться эксперимент! Какой результат даст сочетание генов? Возможно, выйдет что-нибудь стоящее…

Поэтому Локи решил в ближайшем будущем оплодотворить и ее.

19

Путь

Каждый новый километр давался все труднее и казался длиннее, чем предыдущий. Карлос держался на ногах лишь благодаря несгибаемой воле. Собаки выбивались из сил. Чтобы облегчить им работу, он шел рядом с упряжкой, и неумолимое время превращало его в заложника своей быстротечности.

Одна из собак повредила лапу. Карлос мог избавить животное от боли, остановить кровь, но не срастить сломанные кости. Собака была обречена. Карлос понимал, что пристрелить ее означало бы проявить милосердие. Однако так же хорошо он понимал, что, убивая, убивает себя. Медленно, по частям, – но быстро, если хотя бы раз взглянуть на это безумие со стороны. И никакое добро не перевесит содеянного зла. Надеяться на искупление – значит роковым образом обманываться. Каждая смерть на совести – будто могильная плита, из-под которой уже не выбраться погребенному заживо. Все, что ему остается, – снова превратиться в зверя и ползти вверх, к свету, который спалит его, ибо звери созданы для сырости, мрака и пожирания плоти себе подобных…

Карлос уже давно бродил по вселенскому кладбищу, среди надгробий, склепов, бездонных ям, – и знал цену способности убивать.

* * *

На исходе шестых суток пути его настигла банда суггесторов на снегоходах. Вернее, он ПОЗВОЛИЛ им догнать себя. Он не сделал ни единого выстрела. Он даже не доставал оружие. Он просто развел руки, приглашая грешников «смотреть», открыл для них свое сознание…

И свет воссиял в тьме.

* * *

Спустя некоторое время посреди бескрайнего ледяного зеркала можно было видеть странную, почти противоестественную картину: опрокинутые снегоходы с заглохшими двигателями, собачья упряжка, костер и девять человек, стоявших на коленях перед десятым.

Совместная молитва продолжалась почти час. После того как суггесторы покаялись, испросив формального прощения за содеянные преступления, Божественный Светильник отпустил их с миром. Он оставил им дурацкие тарахтелки и стволы, чтобы новообращенные могли вернуться в свои убежища. Трое сразу выразили желание отправиться в Обитель Полуночного Солнца. Он благословил их и продолжил свой путь.

Никто не должен был видеть его страданий.

Кроме собак.

* * *

Наступили девятые сутки. Пробираясь через торосы, он потерял еще двоих животных. Оставшиеся с трудом тащили груженые нарты. Возле развалин атомной электростанции на Карлоса напали дегро.

Эти были абсолютно невосприимчивы к тому, что он мог и хотел им показать. Свет ослепил их и выжег клейма проклятия в их пустых зрачках. Карлос предоставил этим тварям все шансы; они не использовали ни одного.

Вот когда он пожалел о том, что не взял с собой хорошо вооруженных суггесторов! Впрочем, его сожаление было мимолетным и не затрагивало глубин существа. Карлос тотчас же прогнал низкие мысли. Он не приносил и не собирался приносить человеческих жертв во имя сколь угодно великой цели. Если не считать того, что он ежедневно жертвовал собой…

Он пытался удерживать дегро на дистанции. Это отнимало энергию и ослабляло его. Миссия теряла смысл. Кроме того, тварей оказалось слишком много.

Ему пришлось убивать.

Это отняло у него нечто большее, чем энергию.

Он стал ущербным, утратив чистоту и незапятнанность ради возможности уничтожить суперанимала. Вовлеченный в порочный круг насилия и смертей, он потерял себя. Теперь на поверхность поднялась вся та кровь, что была пролита за минувшие тысячелетия. Безграничное болото крови. И брести в нем по колено становилось труднее и труднее. Хотелось наклониться, опустить в него руки, зачерпнуть животворной жидкости и пить, пить, пить…

Собственная неуязвимость или пробудившийся аппетит к уничтожению?

Божественный Светильник выбрал последнее.

И погас.

* * *

…Приближалась буря. Карлос не стал искать укрытие. На таком расстоянии он уже вполне мог обойтись без указаний Слепого, Видящего Сквозь Ночь. Сигналы были интенсивными и более чем понятными. Кошмарные видения ребенка… и черные крылья морока, несущие сквозь нездешнюю ночь мощную Тень супера…

Z-4 двигался навстречу Карлосу, приняв вызов.

И воцарился серый хаос, яростно скрежетавший зубами, которые сдирали лед с металла и мясо с костей. Когда ослепшие собаки упали, Карлос продолжал идти. Он избежал коварных ловушек природы. Его подстерегало безумие, но он справился и с этой напастью. Он шел до тех пор, пока не почувствовал, что Z-4 совсем близко. Близко, как… смерть, давно дышавшая старику в затылок.

Тогда Карлос собрал оставшиеся силы, и в скрученной вихрями, разорванной в клочья ураганными ветрами тьме образовался коридор, сквозь невидимые «стены» которого не проникала ни одна снежинка…

Слабеющий луч осветил черную глубину.

В конце коридора Карлоса ждал дьявол, заранее отобравший у него пропуск в вечность.

Еще одна дуэль…

20

Победитель

В самый разгар бури суперанимал вдруг начал собираться в дорогу. Это было настолько дико, что Наку сборы сперва показались блефом. Он уже неоднократно попадал в дурацкое положение и стал осторожнее. Он не торопился с выводами, усвоив первый урок: ничего не делать без приказа.

Барби следила за Локи с настороженностью собаки, которой грозят голод и тоска, если хозяин не вернется. Или вернется слишком поздно… Она даже согласилась бы идти следом за ним – прямиком в объятия белой смерти, – лишь бы не чувствовать себя так, словно сотня веревок с крючьями протянута от него к ней. Крючья пронзали ее кожу, внутренности, язык, глотку, глаза… И с каждым его шагом веревки натягивались все сильнее… На некотором отдалении от Локи ей хотелось визжать от нестерпимого и совершенно правдоподобного ощущения: вот он преодолевает критическое расстояние – и срывает ее плоть со скелета, словно набитый мясом розовый комбинезон, выворачивая наружу окровавленную изнанку…

Потом мгновенно наступило опустошение. Супер уходил, безжалостно отсекая все лишнее, и Барби тоже была ЛИШНЕЙ… Паутина ее старых и новых привязанностей рвалась так легко… Никто не мог избавить ее от утробной тоски одиночества. Вера, Студент – она видела в этих двоих лишь муляжи, по недоразумению попавшие сюда из прошлой жизни…

Барби попыталась заснуть. Ей это удалось, и во сне она проводила своего (самца) Локи почти ПО-ЧЕЛОВЕЧЕСКИ.

– Куда ты? – спросила она.

Кажется, он ответил со своей издевательской улыбкой:

– Надо встретить одного старого друга. Он так спешит ко мне, что даже буря его не остановит. Мы не виделись шесть лет.

– Что мне делать?

– Ждать.

– А если ты не вернешься?

– Я вернусь.

* * *

Он сдержал свое слово, которое дал ей в сновидении.

Когда темный силуэт возник в рваной белой пелене, Барбаре показалось, что Локи увеличился в размерах, а его фигура стала асимметричной.

Нет, НЕ ПОКАЗАЛОСЬ…

Она восприняла это как начало очередного кошмарного сна. Ее рассудок пасовал; краткий всплеск радости («Локи вернулся!») затухающей волной пробежал по телу, будто озноб. А внутри уже все застыло от ужасного предчувствия: с супером что-то случилось; он вернулся НЕ ОДИН…

Вблизи он производил еще более жуткое впечатление. Вся правая сторона его лица была обожжена. Наката, повидавший на своем коротком веку немало всевозможных ран и ожогов, сразу понял, что огнемет или факел тут ни при чем. И вряд ли хозяин позволил бы кому-нибудь поднести к своей роже раскаленное клеймо размером со сковородку.

Если бы не вопиющая абсурдность подобного предположения, Студент сказал бы, что в голову супера ударила… молния.

Левая рука Локи болталась, как плеть. Трудно было понять, что случилось с раздувшимся и перекошенным телом, но выглядело оно так, будто хозяин прятал под дохой сиамского близнеца, сросшегося с его животом.

Барби и Нак испытали примерно одно и то же: опустошавшее мозг и леденившее сердце дыхание ужаса. Супер превратился в чудовище – в полном смысле слова. Они боялись смотреть на него, однако он притягивал к себе их взгляды как единственная настоящая СУЩНОСТЬ. А ведь они даже не имели понятия о внешнем пищеварении…

При этом Локи улыбался. Его губы и борода были коричневыми от крови. ЧУЖОЙ крови. Крепкие зубы отливали невысыхающим пурпуром.

Супер еле передвигал ноги, но даже в таком состоянии он был опасен. И теперь, после дуэли, стал опасен больше, чем когда-либо раньше. Он не обращал внимания на притихших и забившихся в щели людей. Несмотря на это, он казался им воплощением слепой ярости смертельно раненного и агонизирующего зверя, которому осталось только умереть.

Однако уже через несколько часов об отвратительном ожоге напоминало лишь грязно-багровое пятно – будто лицо Локи освещали тлеющие угли, – а его левая рука двигалась с прежней легкостью и быстротой. На голых участках регенерировавшей кожи начали заново отрастать волосы. Фигура… Фигура стала почти нормальной.

Он «переварил» очередную жертву и забрал себе ее силу.

А еще он увидел в действии оружие из Проклятого Арсенала и окончательно избавился от предрассудков.

21

Потери

Лео обнаружил исчезновение Студента и пропажу книги не сразу. Минуло почти двенадцать часов после ухода супера; большую часть этого времени старик провел возле раненых и под конец валился с ног от усталости.

Как только пострадавшим от когтей дегро стало чуть полегче, Лео отправился соснуть в свою каморку. Он не обольщался насчет своих медицинских талантов – облегчение могло быть временным и недолгим. Существовала реальная опасность заражения, а об антисептиках он знал только, что когда-то такие препараты существовали.

Ему было тяжело, очень тяжело. Наверное, тяжелее всех. Хуже, чем мэру, хотя Лео понимал, каково сейчас тому приходится. Но кроме всего прочего, Лео был стар. И вот под самый конец его жизни, с убожеством которой он уже свыкся и в которой нашел свое скромное место, грядет неминуемая беда.

Обидно.

Даже не дали умереть спокойно.

Если у других, более молодых, еще был призрачный шанс увидеть лучшие времена, то Лео на это не надеялся. Он понимал, что означает для сообщества Пещеры появление супера. Этого не понимал до конца даже Рой, но старый Лео готовился к худшему. Например, к тому, что его съедят первым.

Он еле полз под гнетом этих мыслей и тягостных предчувствий, от которых не существовало лекарства. Впрочем, было одно средство. Общедоступное и проверенное средство… Лео не лгал детям и взрослым, когда называл засохший цветок волшебным, а книгу магической. Он сам не раз испытывал на себе их исцеляющую силу. Действие этих предметов казалось немного странным, влияние – незаметным и проявлялось далеко не сразу.

Сначала, держа в руках осколки прошлого, надо было преодолеть острую боль и сожаление по всему безвозвратно утраченному – книгам, музыке, покою, весне, любимым людям, – но после этой страшной ностальгии вдруг пробуждалась она…

НАДЕЖДА.

Надежда на то, что однажды все может вернуться на круги своя (так ведь устроен мир, правда?), все повторится: и величайшие глупости, и величайшие взлеты, – и природа воскреснет, восстанет изо льда, будто мамонт, пролежавший в вечной мерзлоте тысячи лет и чудом возвратившийся к жизни.

Если это не так, тогда неправы пророки. Но случаются ли чудеса? Не являются ли они отражением внутренней потребности пережить то, что пережить невозможно? Сотни тысяч сожженных и отравленных газом в лагерях смерти тоже ведь надеялись на спасительное чудо до самого последнего момента…

У Лео начали дрожать руки. Веки покраснели и распухли; на глазах выступили слезы. Он ощущал сильнейшую потребность взять книгу в руки, открыть, увидеть то, что когда-то росло на лугах его юности и, возможно, было невольным свидетелем его первой любви…

Только выдвинув из-под топчана железный ящик, он вспомнил, что дал книгу Накате. Какое-то нехорошее предчувствие опять кольнуло в сердце. Нет, просто боль. (Умереть от инфаркта – может, это лучший и самый легкий выход для него?) Он хотел позвать кого-нибудь из молодых и попросить принести книгу. Потом вдруг вспомнил, что не видел Накату с тех самых пор, как (людоед, Кешкин Бабай) супер увел с собой Барбару.

Догадался ли Лео о чем-то в тот момент? Пожалуй, нет. Но для чего-то он все же преодолел свою опустошенность, заставил себя подняться и шаркающей походкой отправился на поиски книги.

Если Накаты не окажется на месте, он возьмет книгу без разрешения. Ему было неудобно просить об этом кого-нибудь другого. Маленькое, но ощутимое преступление против совести; отклонение от принципов. Понятие о неприкосновенности чужого жилища и уважение к собственности слишком глубоко засели в нем еще с тех времен, когда эти слова что-то значили. Но книга и цветок требовались ему не меньше, чем сердечные таблетки.

Если не больше.

…Это были чертовски трудные метры. Пещера, погруженная в траур, казалась склепом; испуганные дети вели себя очень тихо. Лили все еще сидела возле издыхающего Грува – правда, теперь к ней присоединился Рой. Пес держался. Вот тебе и чудо.

А снаружи выла и ревела буря…

* * *

Лео постучал дважды.

Не дождавшись ответа, он отставил в сторону пластиковый щит, загораживавший вход, затем раздвинул тщательно задернутую двойную ширму (кажется, Студенту было что прятать от посторонних глаз).

Старик вошел в каморку. В ней витал не очень приятный запах. Лео попал сюда впервые. Он предпочитал посещать места, в которые его приглашали. Он скользнул взглядом по голым красоткам. Студент, похоже, не скучал в их компании.

Что ж – каждому свое.

Лео никого не осуждал. Он отличался исключительной терпимостью – в противном случае просто не выжил бы! – но, честно говоря, Студент ему никогда не нравился. Было в этом замкнутом и серьезном парне что-то неуловимо фальшивое – начиная с его моложавости. Даже когда он улыбался, чувствовалось, что ему наплевать на всех. Гладкая маска из желтой кожи идеально скрывала намерения, а выражение узких глазок трудно было разобрать. Страсть к играм позволяла Студенту демонстрировать превосходство над другими людьми. Он появился в пещере лет десять назад – умирающий от голода одиночка. Больше о нем и его прошлом никто ничего не знал. Разве что Вера могла бы пролить слабенький свет в темный колодец по имени Наката, но ее тоже нигде не было видно. Обычно тихая и до крайности застенчивая Вера не стеснялась обнаруживать свое преклонение перед Студентом – если только их отношения не зашли гораздо дальше. Бедная девушка…

Лео сокрушенно покачал головой. И, что самое неприятное, он не мог взять в руки книгу, чтобы обрести душевное равновесие. Все те же старомодные принципы не позволяли ему сделать обыск. Он перебирал только те вещи, которые лежали на крышке металлического ящика, служившего столом. Клетчатая доска с несколькими камнями (кто-то выигрывал черными, имея три дамки против одной белой); кубик Рубика; игральные кости в мешочке; нарисованная от руки «монополия»; костяшки домино; колода карт, нарезанных из (шило вонзилось под сердце Лео!)… нет, к счастью, не из страниц его книги…

Старик испытывал чувство, близкое к отчаянию. Будто больной, шарящий в поисках спасительной таблетки и находящий только никчемную пыль. В каморке Студента было не так много укромных мест, где можно спрятать книгу. Почти все на виду, и чего-то явно не хватает. Лео долго не мог сосредоточиться и понять, чего именно. Он подозревал, что разгадка очень проста, доступна даже ребенку; надо только взглянуть на убогую обстановку свежим взглядом…

Внезапно его осенило. Так и есть! Не хватало верхней одежды. Доху и сапоги не спрячешь под тощим матрасом, а Наката носил еще рукавицы, шапку, два или три меховых жилета…

Лео сделалось дурно. При мысли о том, что поганец унес из Пещеры книгу, подкосились ноги. И куда он мог бы с нею отправиться? Зачем? Ответ очевиден… Если только дурака не застигла в пути буря и он не замерз, занесенный снегом. Тогда навеки пропали и книга, и цветок.

У Лео не было слез. Случившееся слишком страшно, чтобы плакать. Люди, потерявшие детей, высыхают, чернеют, съеживаются от горя…

* * *

Когда старик появился из-за ширмы, он был похож на смерть. Каждое движение причиняло боль, сравнимую с пыткой, но оставаться в каморке Накаты казалось еще более невыносимым. Лили случайно подняла голову, увидела Лео, испугалась и бросилась к нему на помощь.

С ним случилась тихая истерика, чего он никогда себе раньше не позволял. Он опирался руками на хрупкие плечи девочки, тяжело дышал и только жалко тряс головой в ответ на ее вопросы. Потом рядом оказался и Рой, помог ему добраться до своей каморки, уложил на топчан и заботливо укрыл шкурой.

Справившись с отчаянием и немного успокоившись, Лео рассказал ему все. Рой помрачнел еще сильнее, если это вообще возможно. Большие глаза Лили смотрели с безмерным удивлением и болью. Она не могла постичь сразу глубину постигшего людей несчастья. Но в том, что случившееся равнозначно трагедии, сомневаться не приходилось.

У них всех отобрали последнее. Кто они теперь? Личное стадо супера. Часть будет забита на мясо. Часть останется на развод.

Но оживающего цветка уже не увидит никто из них.

22

Отбраковка

Суперанимал снова появился в укрытии спустя пару часов после окончания бури. Он пришел не один, и подавляющее большинство обитателей Пещеры пережило новый шок. Его сопровождала вовсе не Барбара, как можно было ожидать. Вместо светловолосой шлюхи супер привел с собой Студента, который преобразился так радикально, что прежний образ Накаты был бледной тенью нынешнего. Он сиял гнусным торжеством. И хотя рядом с супером Студент все равно казался рахитичным щенком, он явно приобрел новый статус.

Угрозы нападения не было. Локи заранее просканировал подходы к Пещере и не обнаружил ничего подозрительного. Это означало, что вожак митов как минимум не тупица.

Люди действительно жаждали мести, но Рой запретил им устраивать засаду, прекрасно понимая, что любое враждебное намерение будет сразу же раскрыто супером и это не приведет ни к чему, кроме новых жертв. Кое-кто предлагал забаррикадироваться в Пещере. Бессмысленно. Они передохнут с голоду, а супер все равно не уйдет. Он способен ждать столько, сколько нужно, прежде чем самоубийцы, запершиеся в загоне, побегут наружу или начнут пожирать друг друга…

Тем не менее Рой до последней минуты опасался, что кто-нибудь может нарушить приказ и начать войну на свой страх и риск. Ярость, горе и попранное достоинство – плохие советчики, если не подкреплены реальной силой. Сила была на стороне супера – причем не только грубое физическое превосходство, но и мощное влияние, действующее вне пределов рассудка.

В голову Роя даже закралась неожиданная мысль, что Наката мог быть одним из непокорившихся отчаянных смельчаков. Почему бы и нет; чужая душа – потемки. Тем более душа Студента, надежно спрятанная за такой плотной ширмой, что разглядеть ее не было ни малейшей возможности. Вдруг в тщедушном теле бьется сердце воина? Ведь умел же он верно рассчитывать ходы и победно «сражаться» на игровых полях…

Рой никому не сказал о своем смехотворном предположении. Вероятность, что оно окажется верным, была ничтожно мала. Последние сомнения исчезли после того, как Рой увидел рожу Студента. На ней было написано, что новый «друг» супера намерен поквитаться со своими бывшими соплеменниками за все.

* * *

Не теряя времени, Локи велел построиться посреди Пещеры всем женщинам и детям. Поскольку его приказ выполнялся вяло, он вытащил из ножен Тихую Фриду и проткнул мякоть одной из непонятливых бабенок. После этого перед ним возник ее мужик, и Локи уложил его на пол, свернув челюсть коротким боковым ударом без замаха. Воспитательные меры оказались эффективными, и дело пошло быстрее.

Спустя десять минут супер уже прогуливался вдоль неровных рядов – самки слева, детеныши справа – и производил отбраковку. Суггестор Нак следовал за ним по пятам и делал заметки в своей великолепной памяти – на тот случай, если кто-нибудь попробует хитрить.

Старый Лео обреченно смотрел на происходящее из своего угла и думал, что каждый из людей напоминает сейчас завороженного кролика. Рой тоже не отводил глаз от «удава», держа в рукаве нож и выбирая место на теле супера, куда лучше нанести удар. Но вряд ли он успеет хотя бы вытащить клинок…

Если супер захочет забрать с собой больных детей, Рой готов был умереть от его пули. Единственное, что останавливало бывшего мэра, это понимание неизбежного: его легкое самоубийство все равно никому не поможет и ни на минуту не отдалит чью-то ужасную смерть.

В какой-то момент супер вдруг остановился и, обернувшись, мгновенно отыскал взглядом Роя. Затем улыбнулся ему, похлопал себя по правому рукаву и шутливо погрозил мэру пальцем.

«Проклятие! Вот и все, – подумал Рой. – Он расколол меня. Он сделал это давно и просто выжидал. Но почему я до сих пор жив?»

Чуть позже он задал себе этот вопрос еще раз – когда супер приказал Лили выйти из строя и подождать в сторонке.

Она двигалась, как заводная кукла, и смотрела только на дядю Роя. Ее взгляд был словно колючая проволока, продетая сквозь его сердце. Каждое движение и каждая секунда причиняли обоим невыносимую боль.

Где же ты, дядя Рой, всегда вовремя приходящий на помощь? Что это случилось со стержнем миропорядка? Надломленный стержень вынули, и мир, который девочка привыкла считать единственно возможным и устроенным относительно справедливо, рушился у нее на глазах. Фрагменты реальности перемешивались в сознании; на этих зыбких островках отплывали в небытие знакомые ей люди: вон тонул в пустоте дядя Рой, вон барахтался дедушка Лео, а вон Грув зачем-то ползет ей на помощь…

Кстати, Грув полз к суперу, обнажив клыки. Кровавая слюна капала с его губ. Ему полагалось сдохнуть сутки назад, однако он держался до сих пор – и, кажется, теперь становилось ясно, ради чего. Отвратительная и уже загноившаяся рана не давала ему не то что свободно двигаться, но даже подняться на лапы. Боль сковала его, как панцирь, утыканный изнутри битым стеклом. И потому он тоже двигался, как автомат, но автомат, запрограммированный на уничтожение врага. И было очевидно: его «батареи» окончательно сядут только тогда, когда челюсти вырвут чужую глотку.

Локи понял это раньше, чем пес сумел приблизиться на расстояние нескольких шагов. Пристрелить, что ли, собачку? Это заняло бы долю секунды. Однако ему хватило одного взгляда, чтобы оценить исключительные качества помеси. И если среди псов тоже бывают свои супера, то вот один из них. Отличный экземпляр. Почти идеально приспособленный к НОВЫМ условиям. Преданный хозяину вплоть до самопожертвования – и это уже проверено на деле… Если выживет, надо будет поэкспериментировать, скрещивая его с дикими собаками и волками. Локи мог бы вылечить псину, «подкачав» витальной энергией, но для этого им следовало остаться вдвоем в более спокойном месте.

Супер ничего не имел против того, чтобы на ферме появился десяток-другой четвероногих. Это облегчит охоту и охрану.

Локи дал псу подползти совсем близко. В глотке Грува заклокотало глухое рычание. Он собрал последние, стремительно тающие силы для броска. И сумел оторваться от цепко державшей его земли, рванувшись вверх сквозь невероятную, адскую, плотную, как резина, боль…

Но его движения были слишком медленными. Локи двигался гораздо стремительнее. Он схватил кобеля руками за челюсти, вздернул вверх и потянулся к его горлу, обнажив клыки…

В этот момент Рой тоже бросился на супера. Тот отшвырнул пса и встретил бывшего мэра неотразимым прямым в голову. В последний момент он существенно смягчил удар и только поэтому не сломал Рою шейные позвонки.

Нож, конечно, не достиг цели. Клинок не проткнул даже доху супера.

Рой начал падать назад. Кровь выплеснулась из носа, а в голове взорвалась сверхновая звезда. Он рухнул без сознания рядом с Грувом, исчерпавшим скудный запас адреналина.

В той же руке супера, которой он свалил мэра, появился Громобой – пушка будто сама прыгнула в нее, и в восприятии митов прыжок занял неразличимое мгновение. Хотя с лица Локи не сходила спокойная уверенная улыбка, он был недоволен тем, как разворачиваются события. Он хотел уладить проблемы по-хорошему и с минимальными потерями. Неужели все-таки придется пристрелить десяток самых активных придурков, прежде чем остальные ПОЙМУТ наконец, что от них требуется? Вон и старая кляча торопится стать покойником, хотя годится только на консервы…

Локи никогда не убивал без необходимости. Сейчас миты упускали удобный момент для того, чтобы навалиться на него всем скопом. В таких случаях уже никто не думает о личной безопасности. Охваченная безумием толпа кажется иной раз пострашнее снежной бури. Но только кажется.

Локи приготовился отразить нападение и знал, что для восстановления порядка достаточно будет пристрелить передних…

Однако ничего не произошло. Только какая-то тощая девчонка взвизгнула и бросилась к мэру. Локи не стал убивать дикарку за нарушение порядка. Она была одной из немногих здоровых самок, отобранных им для вполне определенной цели. К тому же смазливенькая… Он не видел ничего вредного в том, что она утрет кровавые сопли вырубившемуся доминанту…

Стоп! Своим сверхъестественным чутьем супер уловил кое-что еще. Некую особую вибрацию, которая многое объясняла. Скрытый фактор взаимодействия… Когда он понял, в чем дело, его улыбка стала почти добродушной. С этими людишками не соскучишься!..

Убедившись в том, что суицидальных попыток больше не будет, Локи продолжал изучать и подсчитывать поголовье.

* * *

Тем временем Рой начал постепенно приходить в себя. В первые секунды ему показалось, что он уже очутился в раю. Любимое лицо было так близко, нежные руки гладили его, а невинные губы шептали ласковые слова. Ангел Лили… В ее волосах увяз оранжевый нимб святости, и прежде чем Рой понял, что это отсветы костра, Локи выдернул его из рая.

Супер отодвинул девчонку, схватил мэра за бороду и поставил на ноги. Рой был на голову ниже гиганта, и на уровне его глаз оказалась широченная и твердая, как скальная порода, грудь.

– Ты заработал второе штрафное очко, – уведомил Локи. – Третье будет последним, а мне бы этого не хотелось. Ты неплохой мужик, Рой. Если не станешь нарываться, я сделаю тебя боссом охотников. Подумай над моим предложением.

При этих его словах суггестора Нака перекосило. Прежний соперник имел шансы возвыситься снова. Этого еще не хватало! Господин мэр, похоже, был непотопляемым. Студент лихорадочно соображал, как бы все-таки помочь ему утонуть. Оказалось непростым делом пустить на дно дырявый таз…

– Нехорошо, Рой, – продолжал Локи. – Почему ты не сказал мне, что эта девчонка – твоя дочь? Тебе самому хотелось поиметь ее? Понимаю, хотя лично я предпочитаю более мясистых. Ты получишь ее после того, как она забеременеет. Советую попробовать оральный секс – для плода вполне безопасно. Но больше никаких сюрпризов, договорились?

Рой не слышал его последних фраз. Шум крови в голове заглушал все. Его грязная тайна была раскрыта легко и быстро; он захлебнулся в собственном дерьме и больше уже не пытался цепляться за ложную надежду и ущербную любовь…

Но Лили слышала все. И неустойчивая башня ее разума закачалась, дала трещину…

А затем рухнула.

* * *

Всего Локи отбраковал шестерых детей и заодно отобрал для оплодотворения десятерых здоровых молодых самок. Это стало ясно после того, как Нак осведомился у каждой о менструальном периоде и принялся в уме составлять график совокуплений.

А спустя еще некоторое время из Пещеры вышли четверо и направились в сторону Логова. Лили брела рядом с Локи. Нак держал за руку обреченного мальчика.

Лео пытался догнать их, крича вслед суперу:

– Возьми меня вместо ребенка!

Он запомнил на всю оставшуюся жизнь, как чужак обернулся и бросил с уничтожающей ухмылкой:

– Я НЕНАВИЖУ старое мясо.

23

Среди теней

Бабай забрал мамочку Лили.

Кеша заранее готовился к этому. У него даже хватило сил выдержать взгляд Бабая, когда тот изучал выстроившихся в ряд детей. Странно, что чудовище признало его ЗДОРОВЫМ, – сам он чувствовал себя разваливающимся на части. А ведь было еще кое-что – попытка чудовища влезть ему ВОВНУТРЬ. Он ощутил это и, руководимый инстинктом самосохранения, поставил непреодолимый экран. Притворился тупицей. ОБЫЧНЫМ ребенком. Таким же, как все. Но страх его был вполне естественным.

Он понимал, чего нельзя допустить ни в коем случае. Проникновение чудовища в разум равносильно ЗАРАЖЕНИЮ. Это как смертельная болезнь; возможно, тело останется нетронутым и даже сделается более сильным, но мальчик Кеша исчезнет, растворится – в лучшем случае. В худшем он превратится в одно из «щупалец» Тени, обитающей в подвалах реальности, в слоях кошмаров и пророческих снов, которые сбываются с ужасающей точностью и потому еще страшнее…

Там он будет навечно заточен в незримой тюрьме. Такое случалось иногда с хорошими мальчиками или девочками в сказках, которые сочиняла мамочка Лили, однако потом непременно появлялся добрый волшебник, отчего-то похожий на (мэра? папу?) дядю Роя, и спасал всех. Заколдованные злым чудовищем дети просыпались и ехали домой, в свои ПЕЩЕРЫ, на спинах больших четвероногих животных. Сказочные животные назывались лошадьми. Лили прочитала о них в книжке, а дедушка Лео даже видел их сам, когда жил в волшебной стране, не обозначенной ни на одной карте и называвшейся «Добрые старые времена»…

Кеша уже усвоил, чем действительность отличается от сказки, – никаких добрых волшебников не будет. Никто ему не поможет и не приедет, чтобы освободить его. Он погибнет, если не спасет себя сам.

Бабай ушел на время, и по крайней мере один канал восприятия очистился от его тлетворного влияния. Но этого было мало. Образы чудовища непрерывно дробились и размножались в мозгу, окружали сознание трепещущими завесами своих черных крыльев. Кеша не мог прогнать их совсем; они служили постоянным отравляющим существование фоном, помехой, шумом, который мешал сосредоточиться.

Медленно действующая отрава проникала исподволь, коварно уводя к пассивной созерцательности, дремоте, кошмарным снам, заманивая в ловушки искаженного мира. Кеша и сам понимал, что придется проникнуть туда, но он хотел сделать это по своей воле; уйти, как взрослый разведчик, покидающий теплое укрытие и отправляющийся в снежную бурю с риском для жизни, – а чудовище пыталось втащить его туда в качестве парализованной страхом и обессилевшей приманки…

Он долго не мог решиться. По правде говоря, даже в Пещере, привычной родной Пещере, существовали темные закоулки, куда он до сих пор боялся заходить. Например, тот черный коридор в самой глубине – кажется, чудовище воспользовалось им, чтобы добраться до Накаты (и Веры?)… Старшие дети рассказывали Кеше про железную дверь в конце коридора, через которую можно выйти наружу, но обратно уже ни за что не попадешь. Дверь была безнадежнее тупика – и все равно манила к себе. Она пропускала только в одну сторону; коридор вел от плохого к худшему. Кешу это почему-то жутко испугало: оказывается, совсем рядом есть места, откуда возврата вообще не бывает.

Что же говорить о руинах вокруг Пещеры! Иногда, в относительно хорошую погоду, он играл неподалеку от входа под присмотром взрослых. Кеша помнил, как однажды его пригвоздил к месту жуткий скрежет, который донесся из развалин. Покрывшись потом на ледяном ветру, он не мог понять, почему другие дети и даже их матери ничего не слышат.

Звук был таким, будто под толстым слоем льда и битого камня вдруг пробудилось нечто гигантское. ОНО пошевелилось и сделало первую попытку восстать из руин. Не вполне живое, но и не до конца мертвое. Мальчик улавливал разницу. ОНО напоминало ему тикающий механизм часов, только было в миллион раз больше, сложнее и… страшнее.

ОНО не считало, а ОТСЧИТЫВАЛО время.

Что будет, когда время ИСТЕЧЕТ, Кеша не представлял. Он просто побоялся соваться туда, не рискнул заглянуть в воронку, которая непременно засосет. То место поблизости от Пещеры тоже было Точкой Невозвращения…

А вот шепоты призраков из развалин его нисколько не пугали. Иногда он слышал сотни очень тихих голосов, звучавших одновременно – как шорох бумаги или пепла. Они и доносились из пепла, занесенного снегом, схваченного льдом, от чего снег и лед стали серыми… Совершенно не страшные голоса. Они принадлежали людям, которые ушли давным-давно, и теперь потерянно блуждали, будто эхо в гулком, опустевшем времени. Голоса обычных людей – таких, как дедушка Лео, как Лили, как дядя Ярослав. Среди них были тонкие детские, хриплые старческие, ласковые или жалобные женские, низкие мужские.

Кеша, конечно, не различал слов, часто произнесенных на десятках чужих языков, которых он не знал. Но даже когда он слышал знакомую речь, ему отчего-то казалось, что это просто банальности, полностью понятные только самим призракам. Хныканье ребенка, выпрашивающего какое-то «мороженое»; перебранка жены и мужа; утренние новости по «ящику», в котором живут «говорящие головы»; голос женщины, которая почему-то стонет, когда ей не больно, а хорошо. Дедушка Лео тоже наверняка понял бы, в чем дело, но Кеша не спешил делиться своей тайной. Он не хотел прослыть СТРАННЫМ, не хотел, чтобы его дразнили…

А голоса… Он привык к ним. Это был засоренный эфир прошлого. Волны, летящие сквозь годы, улавливались антенной его необычного и пока неуправляемого внутреннего «приемника». Он не умел точно настраиваться; иногда он прислушивался к нездешнему зову, чтобы просто не было скучно; порой отключался совсем. Внутри Пещеры голоса раздавались чрезвычайно редко. А те, что все-таки пробивались, принадлежали НЕ ОЧЕНЬ ХОРОШИМ дядям…

После того, как началась буря и образ чудовища померк, превратился в неосвещенное зеркало, Кеша впервые в жизни попытался по собственной воле войти в транс. Он просто не знал, что для этого нужно делать. Раньше «выпадения» были абсолютно непредсказуемыми и случались когда угодно и где угодно.

В надежде, что ЭТО придет во сне, он попробовал лечь и заснуть в темной каморке, где ничто не отвлекало его, но там ему мешало отсутствие мамы Лили. Он чувствовал ее запах, собственную затерянность, одиночество – и начинал плакать от того, что не находил ее рук…

Тогда Кеша пошел к дедушке Лео, но сразу догадался, что тот хочет побыть один. Дядя Рой перенес Грува в свою комнатушку и лежал рядом с ним, уставившись в пустоту. Кеша заглянул туда только на секунду. Грув показался ему мертвым, да и дядя Рой, честно говоря, тоже. Нет, он не хотел бы встретиться с Тенью, пока его тело останется здесь, рядом с двумя мертвецами…

В нем появилась какая-то недетская жесткость, беспощадность к себе, и к тому же он больше не испытывал бесполезного сочувствия к другим. Сердце пришлось запереть на замок, чтобы накопить в нем достаточно силы. Он должен быть твердым и цельным, как кристалл; не растрачивать энергию по пустякам, не позволить расплести себя на нити, будто кусок ветхой ткани. Чтобы победить и выжить, надо безжалостно вырвать из души растягивающие ее крючья привязанностей…

В конце концов он понял: от внешних условий мало что зависит. Он сел возле костра – хмурый строгий человечек – и стал глядеть на огонь. Это был верный способ. Присутствие других людей не имело значения. Мерцающие пятна их глаз остались за пределами круга, очерченного его сосредоточенностью.

Он смотрел на танцующие язычки пламени до тех пор, пока не увидел в них маленьких дьяволят, не способных причинить настоящее зло. Это были простые УСЫПИТЕЛИ. Но по мере того как Кеша оказывался в их власти (добровольно отдавая то, что считал возможным отдать), они уступали место ПРОВОДНИКАМ.

Проводники уже были довольно жуткими созданиями – особенно те, которые провожали в (логово Бабая?) область обитания Теней и Чудовищ… После долгого и постепенного погружения Кеша добился того, чего хотел: он стал странником в непостижимых разумом пространствах и больше не был пассивным грузом, который перевозила внутри себя утлая лодчонка, слепо блуждающая по воле течений в океане кошмаров…

Внезапная вспышка ослепила его. Это была бомба, взорванная ОЗАРИТЕЛЯМИ. Мир мгновенно изменился. После взрыва все вывернулось наизнанку, превратилось в негатив реальности: огонь уже был черным, а камни – белым обжигающим сиянием; твердое оказалось зыбким, мягкое – непреодолимым, тяжелое – летящим, невесомое – давящим…

Потом мальчику стало легче. Вспышка очистила его восприятие, стерла привычки, за которые он судорожно цеплялся, лишь бы не потерять ориентиры возвращения, – но, как выяснилось, для дальнейшего погружения следовало отказаться от всего, что удерживало на поверхности, отрезать поплавки, чтобы уйти в глубину.

Вот тут-то, у последнего порога, его охватил настоящий страх, не идущий ни в какое сравнение с тем, что он испытывал до сих пор. Раньше он едва касался мерзкой пупырчатой кожи страха, а теперь оказался внутри его черного небьющегося сердца. Тут была только стылая, вязкая, стоячая, мертвая кровь. Жутчайшее озеро поросло ряской немощи; на дне его лежал утопший и раздутый паралич; лишь изредка кричала выпь отчаяния; туман бессилия висел над тем неописуемым «местом», и не давал дышать, и не позволял раздвинуть себя руками…

В этой трясине Кеша увяз почти сразу же. Спустя неопределенное время он понял, что пытаться вырваться бесполезно – это трусость, бегство, прямое попадание в приготовленную для неопытных странников ловушку. Путь к спасению пролегает через полную безнадежность, предельные состояния; и те испытания, которые выпали на его долю, нельзя смягчить, а надо принять их как должное и постараться пережить, претерпеть до конца, испить до дна то, что может оказаться ядом или противоядием – не узнаешь, пока не попробуешь…

Он перестал сопротивляться страху, который достиг пика… и внезапно схлынул, пошел на спад. И выяснилось, что ужас тоже был иллюзией. Его липкая пелена рассеивалась, открывая наконец запредельные ландшафты вне времени и расстояний.

Тени обитали здесь. Они были взаимопроникающими, и чудовище оказалось лишь малой частью этого гигантского клубка бесплотных червей. Каждая Тень тащила за собой шлейф влияний, а чувствительные «щупальца» окружали их, будто паутина, сотканная из обнаженных нервов.

Обнаруживать свое ПРИСУТСТВИЕ здесь было опаснее, чем выйти одному и без оружия против стаи голодных волков, но если НЕ ЗАДЕВАТЬ подрагивающих струн…

О, это было трудно. Особенно для мальчика, к которому прежде Тени являлись сами. Сейчас он тоже был сгустком, робко протягивающим в адское кубло свое собственное единственное «щупальце» – в нем сконцентрировалась его ненависть к Бабаю, желание отомстить, выжить, спасти себя и других, а клеящим раствором, скрепившим все это воедино, была любовь, не знающая пощады.

Так он «пробирался» и «скользил» между Тенями, хотя его поиск не имел ничего общего с перемещением в пространстве. Он обнаружил сгустки Роя, Лео, Грува, Лили… У них не было «щупалец», и потому они были обречены на слепоту и бездействие. Они покоились, оплетенные коконами жертвенности, будто мертвые мухи в паучьем запаснике. И, что самое страшное, эти коконы не были чем-то внешним, неизбежным, проявлением воли хозяина или западней охотника. Люди сами сплели себе клетки, выдавливая из цепенеющего сознания лишь тонкую, свивающуюся в петли и удушающую нить неведения…

Теперь их вдобавок окружали кольца из «щупалец» чудовища, которые надежно сторожили свою добычу. Кеша даже не пытался освободить их. Это было невозможно – пока они не захотят освободить себя сами. Ловушки отпирались изнутри. В его силах было только отсрочить конец. Кеша не рискнул установить с ними потустороннюю связь. Вряд ли они сумели бы хоть чем-нибудь помочь ему.

В его изменившемся сознании вдруг забрезжили смутные образы куколок – существ, претерпевающих внутри коконов необратимую трансформацию. Отстойники смерти. Хранилища обреченных младенцев и маразматических стариков…

А он обязан был в одиночку сделать то, что еще мог.

* * *

Окруженная короной истинной мощи, Тень чудовища казалась неуязвимой и неприступной – хищная звезда, поглощающая сателлитов и подпитывающая себя их энергией. «Там» были не менее устрашающие Тени других суперов и нечеловеческих созданий из иных миров, но Кеша был настроен на одного-единственного врага. Его силы таяли, а проникающее «щупальце» укорачивалось и утончалось, постепенно утрачивая способность к влиянию…

И все же он нашел ключ, отпирающий запертую дверь. Рядом с супером находилась Барбара – тоже окруженная коконом бессилия, однако она уже наполовину срослась с Тенью чудовища, переплелась с ним настолько тесно, что оторвать ее можно было, лишь обрубив связующие «органы». Кеша понял, что означало выражение «резать по живому», но он не стал делать бессмысленную и гибельную попытку спасти Барби.

Вместо этого он воспользовался ее неспособностью защищаться. Внутри омертвелого кокона оказалась рыхлая сердцевина гниющего плода.

Проникнув в ее сны, он прикоснулся к сокровенному – к ее любви, страданию, отчаянию, вожделению и, самое главное, к ее зависимости. Эти чувства и ощущения, неизвестные мальчику прежде, нашли отражение в смутно знакомых ему символах, словно он частично вспомнил свою прошлую жизнь, когда был взрослым, как дядя Рой, но таким же слепым и беспомощным перед настоящим злом. А теперь его память затеяла странную игру: она раскладывала болезненные лиловые (части тел? раковины?) цветы на черно-белой клетчатой доске…

* * *

Барби была слабым местом, ржавым звеном цепи, сковывавшей невидимый защитный панцирь Локи. Сама она не смогла бы даже пошевелить пальцем, чтобы нанести ему малейший вред. Но если есть перчатка, валяющаяся без дела, то рано или поздно найдется рука, которая поднимет ее и попытается надеть.

24

Сомнамбула

Барбара, лежавшая в кабине бомбардировщика, заворочалась во сне. Но тут же ее тело напряглось, судорожно дернулось и замерло, быстро спеленутое невидимой смирительной рубашкой. Словно кто-то, управлявший ею, опасался, что она может разбудить Локи неосторожным движением.

У супера был очень чуткий сон. Правда, после изнурительного сексуального марафона он спал глубже, чем обычно, и чувствительность немного притупилась. До этого он изнасиловал Веру – занятие прескучнейшее, все равно что трахать рыхлый тающий сугроб, – а Лили решил оставить на завтра.

Кабина оказалась тесновата для пятерых, не считая хилого детеныша, который занимал совсем немного места, – и Наку пришлось с близкого расстояния наблюдать за соитием хозяина сначала с его девушкой, а затем и с Барби. Он смотрел на это равнодушно, не мастурбируя и даже не особенно возбудившись.

А Локи было тем более плевать. Он не испытывал ни малейшего неудобства, занимаясь любовью в присутствии суггестора и митов, – точно так же, как если бы за ним наблюдали собаки или дегро. Он чувствовал себя вполне раскованно и свободно.

Почти непрерывная бешеная скачка длилась еще дольше, чем в первый раз. Барби все больше входила во вкус, обнаружив в себе эксгибиционистку. Она будто мстила за что-то (за боль ревности, а может, и за чистоту) этой соплячке Лили, забившейся в угол и зыркавшей оттуда с совершенно безумным выражением лица. Чертова девственница! Если б не она, глядишь, все было бы иначе…

Детеныш почти сразу же заснул, изнуренный дальним переходом. Кажется, он не вполне осознавал, что его ожидает через несколько часов. И слава богу.

Вера лежала, отвернувшись от всех. Она давно выплакала все слезы. Теперь ее глаза были черны, как высохшие колодцы, но никто не видел эту пугающую черноту.

Локи считал, что осчастливил бабу – когда еще на нее взглянет настоящий мужик! Нак с его желтым стручком не в счет. В будущем суггестор станет ей кем-то вроде МУЖА (до чего же смешное евнухоидное словечко! – жалкий обрубок, оставшийся от «МУЖЧИНЫ»).

В общем, супер заснул утомленным и удовлетворенным. Он был уверен, что трусливый суггестор будет сторожить подступы к логову лучше цепного пса. Но даже в этом Локи переоценил Нака. Того хватило всего лишь на несколько часов. Он сделал обход, чтобы размять ноги и продрать глаза, но ветер усиливался, и Студент поспешно вернулся в согретую огнем очага и дыханием людей кабину.

Некоторое время он пытался бороться с дремотой, составляя в уме шахматную задачу, но вместо белых и черных абстрактных фигур в мозгу постоянно возникали вполне реальные образы: проклятый мэр на позиции белого короля; черная королева Барби; белая ладья – Грув; парочка пешек – идиотка Вера и смазливая сучка Лили («Тайная любовь Роя, мать ее так! Несостоявшаяся жертва инцеста… Долго же мэр прятал свое дерьмо… Ну ничего, вскоре он получит дочку обратно с подарком в брюхе – в сохранности, но не в ЦЕЛОСТИ. Ха-ха…»).

Была, правда, еще одна фигура, очертания которой Нак почему-то не мог различить. Он также не мог дотянуться до нее, не мог контролировать, и это его раздражало, как заноза в заднице. Только потом, когда он сделал начальную расстановку, фигура вдруг выплыла из мрака БЕЗ его участия – оказалось, что это белая королева, разрушившая своим вмешательством весь замысел.

Испугавшись галлюцинаций, Нак бросил вредное для трезвого рассудка занятие. Веки слипались. Он понял, что вымотался до предела, хоть и не кувыркался с бабами, как Локи. Сказывалось нервное перенапряжение. Рядом с супером он не мог расслабиться ни на секунду.

Вскоре Студент уже сладко спал, привалившись спиной к переборке. На его губах лопались пузыри. В полудетском лице появилось что-то беззащитное.

Он тоже не слышал, как дернулась Барби. Вдобавок существо, находившееся далеко отсюда и державшее женщину на прочном поводке, позаботилось о маскировке намерений и действовало чрезвычайно осторожно.

* * *

Следующее ее движение уже было плавным и совершенно бесшумным. Кукловод ПРИСПОСОБИЛСЯ.

…Рука раздвинула полумрак, скользнув по воздуху, как ночная птица. Было некое несоответствие в том, что она двигалась абсолютно независимо от других частей тела. Голова даже не повернулась. Дыхание осталось ровным и замедленным, характерным для состояния глубокого сна. Ноги уперлись в пол, и туловище слегка повернулось, чтобы поднятой руке было УДОБНЕЕ. Другая рука оказалась вывернутой и зажатой в крайне неестественном положении.

Кому-кому, а Барбаре было, кажется, все равно. Ей снился нездешний мир. В сновидении она лежала на кровати, усыпанной ЦВЕТАМИ (откуда она знала, что эти разноцветные ломкие пахучие штуковины называются цветами?..). Так много цветов, что ценность каждого была смехотворной. Увянут и умрут – вырастут новые…

И в самом деле: цветы ворохом сыпались сверху, из темноты, – подарок от неизвестного воздыхателя. Барби тонула в облаке сложных ароматов, а чудесный дождь не прекращался ни на минуту… И фиалки упали на ее глаза… И роза оцарапала шипами обнаженную грудь… И лепестки маков прилипли к губам… Левкои ласкали шею… Из вагины росла плотоядная орхидея…

Барби превращалась в цветы. Ее волосы стали стеблями астр, соски – бутонами тюльпанов, ушные раковины – лилиями; из-под ногтей вытягивались нарциссы. Язык заострился, как гладиолус; сквозь кожу полезли незабудки… Она уже не видела этого, но чувствовала себя так, словно была земляной насыпью, усеянной цветами. Насыпью над собственной могилой…

Тем временем ее рука подбиралась к поясу Локи. Он никогда не ложился спать голым – даже после изнурительного секса. В любую секунду он готов был вскочить и драться, а для этого лучше быть одетым и вооруженным. Пожалуй, имелась еще одна причина – он не хотел, чтобы гаденыш Нак из любопытства лапал Громобоя или Тихую Фриду. Это отдавало бы кощунством и осквернением. Все равно что позволить суггестору нагадить на алтаре.

Но не суггестор прикоснулся к Тихой Фриде. Рука Барбары легла на рукоять ножа. Почему она не потянулась к Громобою? Неизвестно. Может, Барбара вдруг неведомым образом ощутила, что у клинка было женское имя и коварная женская суть. Во всяком случае, ее пальцы нежно поглаживали (ядовитую змею – но что такое змея?) шероховатую кожу, которой была обтянута рукоять. Старую, хорошо выделанную кожу. Человеческую кожу, содранную с ляжек женщины, которую звали Фрида. Спустя много лет у Фриды появилась возможность отомстить жестокому мужскому племени. Это была лучшая, холодная месть, остывшая до температуры льда…

Рука Барбары приготовилась преодолеть последнее препятствие, но вдруг оказалось, что Фрида свободна. На ней не было затянутой супером узды! Один только Локи знал, как распускается сложный узел, и он надежно завязал его, прежде чем уснул. Тогда кто освободил Фриду? Еще одна загадка…

«Свободна, свободна, ш-ш-ш-ш…» – пропела Фрида свою песню немого убийцы. Теперь уже она управляла рукой, как всадник – лошадью. Рука была всего лишь мышечным двигателем, обладающим физической энергией и силой для удара, но клинок делал главную работу – искал дверь, в которую должна войти смерть.

Другого шанса не будет. Локи слишком силен. У Фриды был выбор – горло, глаз, сердце, яремная вена…

Где-то совсем рядом бился пульс, перетекала кровь, вкус которой она уже изведала когда-то. Кровь самца, убившего ее хозяина. НАСТОЯЩЕГО хозяина, окрестившего оружие… Фрида жаждала испить этой крови снова. Одурманивающий, пьянящий запах; неотразимая близость… Пить дольше, убивать медленно…

Но тот, кто направлял руку Барбары, проявил твердость. Он не хотел оставлять суперу ни малейшего шанса.

Фрида, занесенная над безмятежным лицом спящего Локи, едва заметно подрагивала. Это был единственный признак незримой, но упорнейшей борьбы. И победил тот, кто находился на другом конце сомнамбулического манипулятора.

Фрида резко устремилась вниз.

* * *

Локи проснулся за мгновение до того, как острие клинка прорвало его правое веко. Приближение смерти разбудило супера. Неразличимо малого времени уже не хватило, чтобы сохранить жизнь, но зато он успел забрать с собой ту, которая предала его – пусть и не по своей воле. Движение Локи, доведенное до полного автоматизма, было одинаково быстрым независимо от того, бодрствовал он или дремал, ел или испражнялся.

Фрида уже пробила глазное яблоко, перерезала пучок зрительных нервов и двигалась дальше, чтобы погрузиться в омерзительно рыхлую субстанцию, в которой было так мало любимой ею крови. Но зато это был самый надежный способ забрать жизнь.

А рука Локи выхватила из кобуры Громобоя. Она действовала быстрее, чем рука Барбары. Грохот разорвал тишину. Для супера момент выстрела совпал с короткой агонией.

И в этот же момент Фрида пронзила его мозг и провернулась в ране.

* * *

В отличие от Локи, Барби не успела проснуться и умерла во сне.

Цветы по-прежнему росли вверху, а она стала сначала черной сырой землей, плодородным слоем перегноя, в котором копошились насекомые, – затем опустилась глубже, еще глубже, пока не попала на нижний этаж, где не было даже скользких корней, зато лежали ровные струганные доски – мертвая гниющая древесина. Она очутилась в ящике, который оказался вовсе не цветником, а рассадником червей… Затем сверху обрушился заступ и проломил ее грудь.

Все это было динамичными, но крайне недолговечными образами ее последнего сна. Сон закончился. Тело, обожженное частицами горящего пороха и отброшенное выстрелом в упор, ударилось о спинку пилотского кресла и перестало жить. Прекратился ток крови; воздух вышел из разорванных легких; энергия истекла в пустоту…

* * *

Локи сделал только один выстрел – последний всплеск жизни перед исчезновением. Сила отдачи развернула его, и он остался лежать на спине с торчащей из глазницы рукоятью ножа – будто с подзорной трубкой, приставленной к глазу.

Еще один мертвец появился внутри мертвого ангела. Он присоединился к сонму призраков, которые ожидали нового «гостя», способного реанимировать их силой своего воображения.

* * *

…Кожа, обтягивающая рукоять ножа, была раньше чистой, отвратительно розовой, как поверхность протеза. Но это была НАТУРАЛЬНАЯ кожа. И сейчас на ней вдруг начал проступать странный темный рисунок, похожий на татуировку. Линии сливались и стягивались; расплывчатый контур становился вполне узнаваемым.

Сердце появилось на рукояти Тихой Фриды.

И это сердце ритмично пульсировало.

* * *

Голос Громобоя разбудил всех, кроме убитых и… Веры. Вера не спала. Она не могла заснуть, и ей казалось, что не сможет уже никогда. Следующим «сном» будет попросту смерть.

Сперма Локи застыла черным льдом, сковавшим ее внутренности. Память о том, что он с нею сделал, превратила мозг в проекционный аппарат, постоянно прокручивавший один и тот же ролик.

Ад тлел в ее голове.

И после всего случившегося она увидела ЭТО.

Она не собиралась кричать, хотя убивающая сомнамбула была поистине жутким зрелищем – гораздо более жутким, чем убивающий супер. Вместо того чтобы громко визжать, Вера начала бесшумно смеяться.

25

Ведьма и лепестки

Спросонья Нак не сразу сумел отличить реальность от кошмара. Лучше бы это был дурной сон и лучше бы он мог проснуться еще раз! Но не получалось. Запахи гари и крови, а также заложенные уши убеждали в том, что закрывать глаза бессмысленно – все произошло на самом деле.

Бог был повержен и, значит, оказался не богом, а самозванцем. Студент не на того поставил и проиграл. На сей раз реванша, похоже, не будет. Дважды в жизни он терял опору, однако теперь потерял гораздо больше. Он лишился хозяина и остался один на один с плохо устроенным миром. Падение с высот наместничества оказалось стремительным и труднопереносимым.

Некоторое время он сидел, тупо глядя на нелепый розовый член, торчавший из глаза мертвого супера, и даже не пытался справиться с охватившим его ощущением тотального абсурда. В какие игры он пытался играть совсем недавно? Главное, зачем?..

А это что за сломанная кукла? Вернее, две сломанные куклы. Или три… Одна вроде шевелится… Черт, кто-то подбросил на доску ЛИШНИЕ фигуры…

Из темноты донеслось жалобное поскуливание. В углу проснулся и плакал от страха детеныш. Вдобавок Наката почуял запах его мочи. Кабина бомбардировщика вдруг показалась Студенту ужасной ямой, в которой ничтожество человека, мерзость его плоти и надменная брезгливость сознания, ввергающая во все мыслимые беды, обнаруживались во всей своей красе, напрямую, обходясь минимумом аллегорий.

Накату чуть не стошнило от отвращения к самому себе. Он замотал головой и засучил ногами. Липкая картинка, сочившаяся дерьмом и кровью, все равно не отклеилась от его глаз и продолжала жечь их, будто темное пламя…

Надо бежать отсюда. Взять пистолет супера и бежать. Но куда? Для начала – подальше от этого места. А долго ли он протянет в ледяной пустыне один, пусть даже и вооруженный пушкой? Восемь, десять, двенадцать патронов – сколько там осталось? Хватит на неделю, если волки не нападут стаей. А дальше? Дальше голодная смерть. Но скорее всего, ему помогут умереть. Кто-то утолит свой голод, обглодав его кости. Да, выбор невелик.

Придется возвращаться в Пещеру. Он пока еще мог взглянуть на ситуацию со стороны, будто оценивал положение пешки в шахматной партии. Интересно, что ОНИ с ним сделают? Нет, правда интересно. Они убьют его быстро, медленно или оставят в живых? Как ни странно, последнего он боялся сильнее всего. Он окажется в положении неприкасаемого. Или наоборот – шелудивого пса, которого каждый посчитает своим долгом пнуть, отгоняя подальше, чтобы не испачкаться. Как они будут называть его: «членосос»? «вонючий предатель»? просто «вонючка»?.. Слишком долгая пытка уготована ему. И каждый день будет накапливаться неоплаченный должок…

Значит, надо заслужить прощение. Вымолить, выиграть время, доказать, что он свой, что его «измена» была всего лишь хитростью. Вытащить козырь из рукава в тот момент, когда ОНИ решат, что его карта бита.

Изворотливый ум Студента перебирал варианты, будто арифмометр, механически щелкающий внутри опустевшего дома. В конце концов он все-таки выдал результат.

Надо вернуть им проклятую книгу и больного ребенка.

Но вначале…

Столбняк мгновенно прошел. Студент на четвереньках пополз к трупу супера. Однако его ожидало новое разочарование. Пистолета не оказалось ни в скрюченных пальцах, ни рядом с мертвецом, ни даже в кобуре. Хотя с чего бы это ему быть в кобуре? Не думает же Наката в самом деле, что дохляк с пробитым мозгом способен выстрелить, а потом сунуть пушку обратно? Но на всякий случай он все же проверил. Пусто.

Обернувшись, он наконец увидел пушку, но в таком нежелательном ракурсе, что внутри у него что-то оборвалось. Единственный «глаз» Громобоя был направлен ему в лоб. Спирали нарезного ствола формировали странный зрачок. Где-то позади пистолета маячило неестественно маленькое личико Веры.

Студент не сразу узнал ее. За одну ночь она постарела лет на тридцать. Вдобавок эта досуха выжатая старуха явно выжила из ума. Человеческого в ее глазах осталось не больше, чем в Громобое. Точно так же они отливали сталью, а на дне зрачков был тяжеленный свинец…

– Ты чего? – спросил Наката, тут же испугавшись собственного сорванного голоса. Любой резкий звук мог заставить эту идиотку нажать на спуск. Она выглядела как существо, подвешенное на единственном, до предела натянутом нерве.

Сухая трещина ее рта стала чуть шире, но оттуда не донеслось ни слова. До Студента дошло: вымаливать прощение придется гораздо раньше, чем он доберется до Пещеры. Он никогда не подумал бы, что живая тряпка, о которую он столько раз вытирал ноги, станет его судьей и, возможно, палачом. Он попытался изобразить нежность и раскаяние, но, похоже, просто не знал, что это такое.

– Слава богу, милая, – прошептал он осторожно. – Ты как, в порядке? – Его тон стал заискивающим. – Пойдем домой? Давай я помогу тебе…

Нет, она была далеко не в порядке. Перегоревший мозг принимал только самые простые сигналы, а ее реакции были столь же примитивны…

– Домой, домой… – повторял Студент заклинание, которое, как ему казалось, еще способно вернуть в прежнее состояние этот муляж, зачем-то схвативший оружие. Именно полная непредсказуемость пугала сильнее всего, и Наката спотыкался о цепенеющие секунды. В данном случае были бесполезны и логика, и блестящая память. А взывать к прошлому (к любви?!), пожалуй, было бы роковой ошибкой…

Ствол дрогнул и совершил короткое колебание. «Глаз» в стволе будто подмигнул ему, приглашая выйти и побеседовать по-мужски. Но при чем здесь пистолет? Так и самому можно свихнуться… О Господи, и долго эта стерва будет пытать его? Чего она хочет? Прикончить его снаружи? Вряд ли она хоть что-нибудь соображает.

– Домой… – сдавленно выговорил Студент и попытался приблизиться к Вере. (Если получится, он приласкает ее. О, как он ее приласкает! Только бы забрать пушку. Он знал, на кого истратит один патрон. И еще два – чтобы не оставлять свидетелей. Хотя жалко. Три патрона – это три шанса выжить, когда встречаешься с волками. Мальца проще прирезать. А потом все можно будет свалить на дохлого супера. Дескать, озверел ублюдок…)

Он сделал маленький шажок и понял: все, хватит. Еще одно опрометчивое движение – и она выстрелит.

* * *

Вера действительно туго соображала. Но зато ее выводы были непоколебимы.

Зверь с его огромным инструментом уже мертв, а у этого желтого, кажется, тоже есть в штанах такая штука, плюющаяся горячей слизью и причиняющая боль даже после того, как ее вытаскивают…

Что он там бормочет? Сочетание звуков «д-о-м», кажется, означает место, где самцов много, очень много… Кажется, кажется… А что она знает наверняка? Ничего, кроме боли.

Боль внизу живота не проходила. Там порвалось что-то, пробитое тараном безжалостного зверя, и больше никогда не зарастет. Через рваную дыру будут вываливаться ее внутренности. УЖЕ вываливаются. Например, она не слышит биения своего сердца…

Самцы в Пещере? Она хочет убить их всех. И она сделает это. Пусть желтый отведет ее туда.

Его она убьет первым.

* * *

Когда ведьма наконец убралась и увела с собой желтого гоблина, Лили решилась вылезти из ниши, куда она забилась задолго до внезапной развязки, чтобы не слышать стонов Барби, которую прессовал своей тушей Бабай. Но стоны были слышны, даже если заткнуть пальцами уши…

С тех пор прошла целая вечность, в которой затерялись островки реальности: был замерзающий голодный ребенок, прижимавшийся к ней; был сон, похожий на снежную бурю; был раскат грома, раздробивший этот сон, словно полую кость; были смерти, после которых она обрела уже ненужную ей свободу.

Она примерно помнила место, где находилась Пещера. Там погибало все то, что было ей дорого и составляло чистенький, а теперь непоправимо раздавленный натюрморт ее детства. Детство закончилось. В эту ночь она будто потеряла девственность вместе с Верой, хотя Локи не прикоснулся к ней. Не успел…

То, что лицо Веры теперь носила ведьма, не имело особого значения. В сказках ведьмы способны и не на такое. Они превращаются в кого угодно…

Лили дотронулась до больного мальчика. Его личико пылало. У него был жар. Лили прижала его к себе – скорее по привычке, чем от жалости. Он не проснулся.

После пережитого потрясения она испытывала безразличие ко всему. Что еще могло напугать или тронуть ее по-настоящему? Под шлаком была обугленная затвердевшая корка; под коркой – обожженная плоть. Но когда-нибудь ожоги заживут. Она отдерет эту корку, чтобы подставить (солнцу?) огню жизни новую, чистую, нежную кожу…

Раз чудовище мертво, значит, нет ничего непреодолимого, безнадежного, бесконечного во времени. Даже насилие, ужас и смерть не приходят навечно. Тот, кто убил чудовище, боролся до конца. И она должна побороться. Тем более что рядом с нею был больной ребенок.

Но дело не только в этом. Неразрушимая часть ее существа напоминала спору, способную хранить жизнь в течение тысячелетий в условиях космического холода. А тут прошло всего несколько часов.

Лили оттаивала…

Возвращались разум и боль сердца…

Чувство долга стало питающим корнем…

Она вспоминала…

Тут, в этом логове зверя, остался какой-то залог человечности, который был похищен. В результате люди едва не превратились в животных. Она одна могла вернуть им прежний облик.

* * *

Лили приблизилась к тому месту, где лежал мертвый Локи. Несмотря ни на какие доводы рассудка, ей все еще казалось, что чудовище вот-вот оживет, а кошмар и действительность опять поменяются местами – ведь они проделывали это неоднократно с непередаваемой легкостью, тасуя ужасы, словно карточную колоду (Накаты? Студента?) гоблина.

Лицо мертвеца приковало к себе ее взгляд. Левый глаз Локи был открыт, и Лили вдруг заметила страшную вещь: из зрачка прямо в зенит бил тончайший черный луч. А сверху падали снежинки…

Она не решилась проверить, является ли этот луч иллюзией, – может быть, опасалась, что «струна», протянувшаяся от трупа в небо, перережет ее руку. Она содрогнулась и заставила себя отвернуться.

И начала искать книгу.

Книга должна быть где-то здесь, где-то совсем рядом. Лили обшарила все доступные места. Сумеет ли она прикоснуться к зверю, а если понадобится – отодвинуть его? Закралось подозрение, что гоблин или ведьма могли унести книгу с собой, но потом Лили поняла: им это не нужно. УЖЕ не нужно. У них теперь есть оружие. И значит, она должна успеть вернуться в Пещеру раньше, чем туда придут эти двое…

Теперь она действовала быстро, больше не думая о том, что зверь оживет. Но тут был не только зверь. Лили склонилась над Барби. Та лежала с развороченным животом; ее лицо было противоестественно спокойным, будто его не касалось то, что произошло с телом. Кровь запеклась на губах. Или не кровь?

В полумраке Лили не сразу разглядела ЭТО. И не сразу поняла, что ЭТО такое. Неудивительно – она никогда не видела живых цветов. А тут были даже не цветы.

На губах у Барби лежали оборванные лепестки лилий. Когда-то нежные и белые, но теперь увядшие и окрашенные в красный цвет.

* * *

Лили осторожно протянула руку. Первый росток радости пробился в ее сердце.

Книга была завернута в меховой жилет Барби. Кровь залила корешок, но, главное, страницы целы.

Подчиняясь невнятному предчувствию, Лили собрала лепестки и положила их в книгу. Потом сделала то, на что никогда не решилась бы, если бы не произошедшая в ней перемена. Вдруг она почувствовала себя ЖЕНЩИНОЙ.

Стараясь не задеть черный луч, Лили схватилась за рукоять ножа, на которой пульсировало сердце, зажмурилась и выдернула клинок из глазницы Локи. Ей показалось, что она услышала бесплотный шепот, донесшийся из ниоткуда: «Свободна, свободна!.. Ш-ш-ш-ш…».

Ее шансы добраться до Пещеры немного возросли.

Держа на руках больного мальчика, завернутого в доху Барбары, Лили с огромным трудом вылезла из (черепа ангела? могилы?) кабины.

26

Возвращение

Брести вот так, будто на казнь, слыша за спиной хруст снега под ногами неумолимого палача, было мучительно. Студент пережил одну из пыток холодного ада – пытку ожиданием худшего. Путь от бомбардировщика до Пещеры теперь казался ему невыносимо долгим. Но он не прошел и половины.

Ведьма не обращала внимания на волчий вой, раздававшийся совсем близко. И даже когда впереди замелькали серые тени, она продолжала двигаться с прежней тупой размеренностью. Желтый трусливый ублюдок несколько раз оглядывался и что-то жалобно верещал, но она без единого слова поднимала ствол и прицеливалась ему в голову – этого хватало, чтобы заставить его заткнуться, увянуть и топать дальше.

В конце концов, волки взяли обоих в плотное кольцо. Это были мутанты-плюсы, достигавшие в холке полутораметрового роста и гораздо более умные, чем обыкновенные звери. Они легко перемещались среди развалин и торосов – совершенно естественного для них рельефа.

Стая появилась в городе недавно. Она пришла с севера, из голодных скалистых пустынь, и уже выдержала несколько кровопролитных схваток с местными дегро. Волки неизменно побеждали и постепенно захватывали чужую территорию.

Студент насчитал как минимум два десятка четвероногих. Это означало, что в живых все равно останется около половины – если безумная стерва вообще будет стрелять! А ведь надо еще попасть. С ее-то зрением и в потемках…

Его начинало тошнить. Он всегда думал, что нет ничего страшнее, чем быть съеденным заживо, разорванным на части – и при этом видеть куски собственного мяса в звериной пасти. Даже когда Студенту ничего не угрожало, он представлял себе эту картину слишком явно – и ему казалось, что, возможно, его паранойя имеет вескую причину в прошлом… или в будущем. Теперь он склонялся к последнему, обнаружив в себе пророческие способности.

То, что он считал полузабытым воспоминанием детства, было предчувствием.

* * *

Волки охотились по своим правилам. В стае была четкая иерархия. Вперед посылали смертников из числа самых слабых и ПРИГОВОРЕННЫХ волков. Для начала – двоих. Два на два – честная партия. Это признал бы даже Студент – большой специалист по всевозможным играм.

Смертники напали сзади. Первой мишенью была Вера. Она почувствовала сильнейший удар в спину и повалилась лицом в снег, но не выпустила из руки оружия. Надетый капюшон спас ее от немедленной смерти. Волк впился зубами в толстую шкуру, покрытую густым мехом, и вытряхнул из нее содержимое.

Прокатившись несколько метров по обледенелому насту и ободрав до крови лицо и руки, Вера попыталась приподняться. Каждое движение давалось ей с трудом, но она справилась. Боль тут была ни при чем – она почти не чувствовала боли. Жалящее пламя по краям уродливой оболочки, которая называется телом, – разве это можно сравнить с настоящим страданием, гнездившимся глубоко внутри? Смешно…

Она понимала только одно: четвероногие пытаются помешать ей добраться до цели. Кстати, среди них тоже были самцы.

И она начала убивать.

Страдание вливало силу в ее хилые руки. Она умудрилась развернуться и выстрелила в глотку бросившегося на нее зверя. Из шеи волка выплеснулся кровавый фонтан. Пушка бешено дернулась, но Вера удержала ее после чудовищной отдачи…

Второму волку она всадила две пули в корпус, когда тот уже повалил на снег маленького желтого говнюка. Жалости к человечку она, конечно, не испытывала – просто проводник был нужен ей живым. Стреляя, она могла задеть его, однако Студенту повезло.

Смертники выполнили свою часть работы. Остальные твари выжидали, готовя новую атаку. Похоже, они были знакомы с огнестрельным оружием и его возможностями. И в то же время ПОНИМАЛИ, что запас патронов ограничен.

Придавленный тушей убитого зверя, но почти не пострадавший Студент отполз в сторону и медленно встал. Полураздетая ведьма, посиневшая от холода и еще более отвратительная, чем раньше, направила ствол на него. Либо она не осознавала, что делает, либо перепутала одетого в меховую доху человека с волком! Ну разве не идиотка?

Он обреченно заскулил. «Господи, за что?!» Он умрет так же, как Локи, – от руки свихнувшейся самки. Проклятые бабы!..

Наката нырнул в ближайший сугроб. И снова удача была на его стороне.

«Проклятая баба» выстрелила дважды, но промахнулась. На открытом месте, да еще на ветру голос Громобоя был не таким уж громким. Кажется, он тоже постепенно терял силу, лишившись хозяина. В чужих руках его сковывал холод смерти. Порох утрачивал свои свойства; детали механизма заедали; налет ржавчины и застывшая смазка были будто метастазы неведомой формы рака, который поражал благородное оружие, носящее ИМЕНА…

Ведьма переключила свое внимание на волков. Она не могла удерживать больше одной цели в сознании, сузившемся до пределов коридора в лабиринте, по которому она брела – брела до тех пор, пока не натыкалась на препятствие или не попадала в тупик. Сейчас в конце коридора возникали четвероногие. И она убирала их со своей дороги одного за другим. Не различая деталей, она стреляла по силуэтам.

Студент набрался смелости и поднял голову. Вера повернулась к нему спиной. Наката понял, что на этот раз он имеет действительно ПОСЛЕДНИЙ шанс.

Он проявил чудеса быстроты и ловкости. Отчаянное желание выжить придало ему сил. Он опередил даже волков. Подскочил к Вере сзади и ударил ее по затылку сложенными в замок руками.

Она рухнула как подкошенная, и Студент вырвал пушку из ее руки, схватившись за горячий ствол. При этом он сломал скобой ее указательный палец с обкусанным ногтем, но не услышал слабого хруста. Даже ожог был ему приятен.

При других обстоятельствах он получил бы вдобавок громадное удовольствие от обладания оружием – символом власти и превосходства, – однако сейчас было не до того.

– Ну что, сука, нравится? – сказал он с непередаваемым торжеством. И завизжал: – Хотела, чтоб меня сожрали, да?! Вот тебе, стерва!!!

Его ненависть была безграничной. Всю ее он вложил в удар, однако ему не удалось вырубить Веру. Почти сразу же та начала подниматься.

Он заколебался, решая, на кого истратить драгоценный патрон. Победил инстинкт самосохранения, и он выстрелил в ближайшего волка. Зверь с визгом метнулся в сторону («Твою мать! Всего лишь ранен…»); остальные залегли. Некоторые прятались за разрушенными стенами.

«Совсем как люди, – мелькнуло в голове Студента. – Они ведут себя как люди!» Это было, конечно, странно, но за минувшие дни он видел много странного и необъяснимого. Может быть, тогда с ними можно ДОГОВОРИТЬСЯ? «Договориться» в его понимании означало заключить сделку. Не такая уж нелепая мысль, как показалось в первую секунду…

Он отошел от Веры на несколько шагов и наметил себе путь к дальнейшему отступлению. Взгляд безумной бабы остановился на нем. Он понял, что она будет преследовать его до конца. Если он прострелит ей ноги, она будет ползти. Если сломает ей руки – она попытается вцепиться в него зубами… Убить эту тварь – ведь еще не поздно!

Но у него хватило выдержки, чтобы сберечь патрон. Он подождал, пока она приблизится, протянет к нему руки со скрюченными пальцами, откроет пасть… И тогда он сильно ударил ее рукоятью пистолета в висок.

На этот раз она не встала.

* * *

Волки наблюдали за происходящим. Он видел их мерцающие глаза. Много глаз… Последние свидетели… Будто сама дикая природа взирала на обреченного человечка… и еще могла простить.

Студент надеялся на взаимопонимание. Он ПРЕДЛАГАЛ зверям выкуп за свою жизнь. Делился добычей. Им оставалось только подойти и сожрать ее. Он считал, что этого куска мяса должно хватить на всех. Он откупился от стаи и сделал попытку удалиться.

Волки его как будто поняли. Трое поднялись и подошли к лежащей женщине. Он думал, что они достаточно голодны, чтобы заняться добычей немедленно… Но звери направились к нему.

– Эй, собачки, назад… – проговорил он, бросая слова на ветер.

Твари были уже в трех метрах от него. Он нажал на спуск, но выстрела не последовало. Обойма была пуста.

Сухой щелчок стал для волков сигналом к нападению. Студент снова нажал на спуск…

Он повторил это бессмысленное действие еще несколько раз, пока один из волков не повалил его в снег и не вырвал ему глотку.

27

Сны

Рой глядел на спящего Кешу, которого перенес к себе и положил рядом с еще теплым Грувом. Он не вполне осознавал, зачем делает это. Скорее всего затем, чтобы согреть мальчика. Или, может быть, он, нелепый человек, надеялся, что малыш поделится с Грувом жизнью?.. Но в остальном его мысли были достаточно связными.

Он понимал: все потеряно, но не сегодня. И даже не в тот день, когда в Пещере появился суперанимал. Все было потеряно гораздо раньше, в ДОПЕЩЕРНЫЙ период.

Почему никто не задумался обо всем, что можно потерять, прежде чем был исчерпан лимит времени? Рой уже знал ответ на этот вопрос: потому что только реальность непоправима. Любая глупость однажды будет совершена, и значит, предупреждения бесполезны. Так устроен род человеческий. Люди слабы, наивны и недальновидны. Он же не хотел, чтобы они ВСЕ превратились в суперов?

Существует предел, который лучше не переступать, иначе ПО ТУ СТОРОНУ начнется игра без правил. Кто-то попытается установить свои, но таких – единицы. Остальным придется подчиняться или умирать…

Потом Рой уснул. Ему приснилось белое заснеженное поле, а на горизонте – черная стена, поднявшаяся до небес. За этой стеной остался мир, в который он уже никогда не сможет вернуться.

* * *

Измученный и обессиленный Кеша даже не почувствовал, как Рой взял его на руки. Лакуна в восприятии была абсолютно непостижимой. Схватка в мире Теней не прошла даром. Мальчик никогда не вспомнит, как вообще сумел вырваться ОТТУДА. Но след наверняка остался. Незаметный внешне отпечаток мог проявиться спустя годы… или дни.

Потом Кеша долго спал.

Ему снился сон, который раньше много раз снился мамочке Лили. Во сне он открыл книгу и взял в руки засушенный цветок. Он ощутил, как между пальцами набухает стебель; увидел, что означает фраза дедушки Лео: «Цвет свежей зелени». У него на глазах образовался и раскрылся бутон; Кеша почувствовал ЗАПАХ.

Все оттенки весны были в том чудесном ожившем цветке. Он излучал тепло солнца. Поднеся чашечку цветка к уху, Кеша услышал во сне жужжание пчел, щебетание птиц и звенящий радостный смех. Цветок распускался, как маленькая улыбка природы, в которую та вложила все утраченное…

А потом Кеша увидел и ласковую улыбку мамы. Природа целиком поместилась в человеческом сердце. Лили склонилась над малышом, и он протянул к ней руку, в которой уже не было волшебного цветка. Он сразу почувствовал перемену. Это была чуть-чуть другая Лили – что-то случилось с нею, что-то очень плохое, – но теперь все позади…

Он тоже не остался прежним после схватки с чудовищем, и ему еще предстояло понять, что он причастен к смерти Барбары, – однако сейчас имело значение только сиюминутное: это уже не сон, все происходит наяву, и Лили ВЕРНУЛАСЬ.

* * *

Лео снилось, что он продает мороженое.

Стоял довольно жаркий денек, и возле его будки выстроилась очередь загорелых полуодетых людей. Сверкали улыбки, и Лео улыбался в ответ, хотя чаще всего он видел вместо глаз темные стекла солнцезащитных очков.

Погруженный в меланхолию старый Бен вяло помахивал хвостом, отгоняя мух, и ожидал желающих прокатиться. Лебеди медленно рассекали тихую гладь пруда. Парочки лежали на траве. Вдалеке был слышен смех, а с теннисных кортов доносились звонкие удары ракеток…

Обычный летний день. Один из многих. Ничего особенного. Все как всегда. Пройдет – никто не заметит и не пожалеет, что день прошел. Будничное чудо ничего не стоит.

Солнышко что-то сильно припекает сегодня. А вечер наступит еще не скоро. Прохлада сумерек казалась раем – впрочем, вполне достижимым. Надо только подождать несколько часов. Зажгутся фонари и звезды; люди отправятся в рестораны и кафе; летняя ночь приготовит свое меню искушений… Лео распродал все запасы мороженого и решил посидеть в тени.

Но не успел насладиться покоем. В глубине парка появилась фигура, выглядевшая нелепо в жаркий день: вся в черном с головы до ног. Однако никто не оборачивался, чтобы посмотреть вслед этому пугалу. Похоже, фигуру в черном видел он один.

Лео понял, что ему пора.

Он глубоко вздохнул, вбирая в себя неповторимые мгновения и запахи лета, и посмотрел в небо сквозь пятнистую золотисто-зеленую кожу листьев. Солнце, играя, брызнуло в него своими лучами; Лео зажмурился и улыбнулся, как ребенок.

Что-то заслонило солнце.

– Закончил? – просто спросило существо в черном, остановившись перед ним.

– Да, – так же просто ответил Лео.

– Тогда пойдем?

– Конечно.

Они вместе двинулись к темной арке, вдруг возникшей в белой, увитой диким виноградом стене. Они молчали. Слова были не нужны. Никто и никогда не понимал Лео так хорошо без всяких слов.

Проходя мимо открытой двери кафе, Лео услышал знакомую старую музыку – «Blues underground» исполняли «Thrill is gone». Он подумал с присущей ему неизлечимой наивностью: «Они еще слушают это? Значит, пока не все потеряно…»

Дорожка была ярко освещена безжалостным солнцем, и Лео вытер пот со лба.

Существо в черном сочувственно усмехнулось:

– Потерпи немного. Там, куда я тебя отведу, ты не будешь потеть. Обещаю.

Лео грустно улыбнулся и кивнул. Он знал, что существо в черном его не обманет.

Эпилог

Преемник

Мортимер, Отмеряющий Смерть, шел на запад, двигаясь вдоль невидимого остывающего луча. След другого суперанимала, совершившего изнурительный переход до него, не исчез и сохранится еще как минимум несколько лет. У Мортимера было предчувствие, что за эти годы жизнь радикально изменится. Самой радикальной переменой могла быть смерть.

Он тоже слышал о разрушенном городе, где живут несколько десятков митов. Шаман Гарик поведал ему о Пещере. Суггестор не обманывал – Мортимер был уверен в этом. Он получил от шамана неопровержимое доказательство его правдивости.

Мортимер был еще очень молод и не утратил вкуса к дуэлям. Ему рассказывали, что Локи очень быстр. Посмотрим. Он хотел владеть фермой единолично. Впрочем, не совсем единолично. Его триумф могли разделить надежные спутники: пятнадцатизарядный Стальной Дэн и Тощая Лиззи с костяными накладками рукояти.

Во время сеансов поиска он улавливал искаженные, ослабленные расстоянием сигналы другого супера, но пока не мог понять, что они означают. И, конечно, он не мог представить себе облик своего врага. Во всяком случае, Тень была мощной. При этом противник, кажется, контролировал волчью стаю.

Мортимер понимал, что предстоит нелегкая схватка. Если супер достиг второго и третьего уровней, то драться они будут не на ножах. Они не будут даже стреляться, потому что вообще не увидят друг друга. Мортимер был готов и к такому обороту событий.

* * *

Остановившись, чтобы переждать очередную бурю, он достал из мешка свой ужин – длинный, ярко-красный и мясистый язык шамана.

Часть вторая

Дракон

Пролог

Ему приснился зловещий сон, и, проснувшись, он сразу же отправился к могиле, которая позвала его. Он не мог бы сказать точно – зачем. Вероятно, для того, чтобы получить еще одно знамение. И потому, что убедился: нельзя пренебрегать сигналами ОТТУДА. В данном случае это был сигнал тревоги.

Если постараться, то у тени появится лицо – чужое или нет, на мгновение или надолго. Но он слишком хорошо знал, как редко враг надевает настоящие лица…

Теперь Кен стоял возле могилы того, кого считал своим учителем. Мертвец, лежавший здесь, научил его самому главному – трудному искусству выживания. В каком-то смысле мертвец был вторым отцом Кена. Один отец, которого Кен даже не помнил, дал ему жизнь; другой помог ее сохранить.

И состоится дуэль – но еще не сегодня и не завтра. Появится некто – супер, который возьмет у Кена эту жизнь, когда настанет час уходить, и примет в ужасное наследство то, чему нет названия.

Итак, в его сознании уже сформировался образ мистического триумвирата, без которого путь суперанимала теряет преемственность и смысл и превращается в жалкое блуждание вслепую. Каждому была отведена единственно нужная роль. И лучше не вмешиваться в этот порядок, в эти циклы, сцепляющие поколения, – иначе хаос неуправляемой, необузданной дикости сметет хилые стены запретов, продиктованных целесообразностью, которая понятна лишь единицам. Хаос хлынет из врат внутренней преисподней и захлестнет всех тех, кто мнил себя уцелевшим.

Недаром священники-суггесторы твердили о кощунственных Триадах суперанималов – антиподах «Отца, Сына и Святого Духа». О том, как на протяжении жизни супера стремятся пройти все три стадии – от физического совершенства до абсолютного контроля над сознанием, – чем оскорбляют абстрактные «небеса». Извращения духа приводили к чудовищным изменениям плоти – о да, этого нельзя было не признать! Только слепой или самоубийца мог закрывать глаза на подобные «побочные эффекты»…

Кен давно знал о (сыне? наследнике?)… о Третьем. Он понял, что в момент смерти осуществляется ПЕРЕДАЧА, намного раньше, чем большинство его сверстников. Это не отравило ему юность и всю последующую жизнь. У него не было юности, как в окружающем мире не было весны. А невинное детство Кена закончилось в четырехлетнем возрасте – в ту минуту, когда он впервые самостоятельно проник на второй уровень, в измерение Теней. Затем была потусторонняя схватка, сомнамбула с похищенной душой и убийство. Внутри вызревало семя Каина – черное, неистребимое, леденившее нутро, неумирающее, прорастающее снова и снова…

Не так много лет прошло, а кажется, что все самое худшее уже позади. Значит, счастливчик?

Пожалуй.

Особенно если сравнивать с мертвецами.

1

Кен

Могила не изменилась и оставалась неоскверненной. То есть снег и лед по-разному декорировали ее и окружающий ландшафт, скрадывая очертания гигантского упавшего с неба креста, но для Кена существовал только костяк реальности – скелет, поверх которого болталась и увядала недолговечная фальшивая маска. Он научился сдирать ее. Иногда это было больно, очень больно, но в безнадежном противоборстве с вечностью поневоле становишься безжалостным – прежде всего к самому себе.

Лили, женщина Кена и мать двоих его детей, тоже освоила эту жестокую и печальную науку, однако не до конца. Например, она боялась приходить к бомбардировщику, который был металлической могилой, и не хотела видеть замерзший труп Локи – значит, боялась воспоминаний и в конечном счете боялась СЕБЯ…

Он прощал ей эту маленькую слабость, потому что она была суггестором, сумевшим преодолеть многие пороки своей незавидной породы. Она дорого заплатила за это. И платит до сих пор. Следы всего пережитого уже обозначились на ее лице и теле – ежечасные взносы в копилку неумолимой старости. А ведь ей было только тридцать пять… Он готов был простить ей гораздо больше после того, как проникал в ее сны.

Их связь с самого начала приобрела в сознании мамочки Лили оттенок инцеста и уже останется таковой до конца ее дней. Именно ЕЕ дней – она старше и умрет раньше него. Он знал это абсолютно точно. Он еще помнил сказки, которые она сочиняла для детей Пещеры, сказки со счастливым концом: «Они жили долго и счастливо и умерли в один день…» Так вот, ничего этого не будет. «Долго»! Что значит «долго» в мире, где агония порой затягивается на десятилетия? И еще один хороший вопрос: что может означать в таком мире счастье?

Кен не искал ответов. Он никогда не впускал маленьких палачей-садистов в свой мозг. Им приходилось забавляться с другими – с теми, кто не умел противодействовать постоянному давлению небытия: тиски отчаяния, медленное удушье в атмосфере безысходности, сжатие сознания в точку…

Он понимал смысл старого слова «инцест». Но даже если бы Лили была его НАСТОЯЩЕЙ матерью, это вряд ли что-то изменило бы. Разница в возрасте ничего не значила. Вначале девушка воспитывала мальчика и ухаживала за ним, однако где-то на рубеже его пятилетия они начали постепенно меняться местами. Особенно ярко это проявилось после прихода Мортимера, Отмеряющего Смерть.

Оказалось, Кен мог кое-что предложить ей и другим обитателям Пещеры. Например, защиту. К тому моменту Лео умер, а Рой превратился в битую карту. Дитя превзошло взрослых. Кен не собирался сдаваться. Он черпал откуда-то силу жизни, без которой близкие не протянули бы и дня. С некоторых пор он чувствовал себя (своим?) как дома там, куда Лили опасалась заглядывать. Он без трепета владел тем, к чему она боялась даже прикоснуться. В общем, он доминировал в их союзе. И стал ее единственной опорой после того, как умер дядя Рой.

* * *

Жизнь сводилась к очень простым и беспощадным вещам. Но источник тайн не пересох. Кена снова позвала могила. Прежде такое случалось лишь дважды, и всякий раз это означало приближение смертельной угрозы. А после преодоления он узнавал нечто новое – о себе, о мире и о том, на что способен суперанимал в условиях крайней опасности.

Хотелось ли ему исчерпать генетический потенциал и достичь предела своих возможностей? Нет. Он понимал, что для него это будет означать завершение пути. Его наследник начнет отсчет с того уровня, на котором Кен остановится. Поэтому не было ничего другого, кроме обреченной на поражение борьбы с собственным непостижимым будущим. Программа действовала, несмотря ни на что.

* * *

Кен потратил какое-то время, вырубая ступени в ледяных челюстях, которые держали бомбардировщик мертвой хваткой. И эту работу он делал не впервые – раз за разом ее уничтожала неизлечимо больная природа. Жернова бурь стирали и перемалывали все, что человеческая слабость могла принести им в жертву. Но саму могилу Локи Кен сохранял в неприкосновенности.

Когда-то ему стоило огромного труда уговорить Лили отвести его на это место. Вообще-то он нашел бы логово хищника и без нее – к тому времени у него уже достаточно развилась специфическая способность обнаруживать СЛЕДЫ суперанималов. Но Кену хотелось, чтобы она тоже прикоснулась к Силе, впустила ее в себя, позволила Силе действовать, изменяя человеческую сущность…

Он был еще мальчишкой, а она не была супером. В результате испытание оказалось слишком трудным. Сила едва не искалечила ее. Вероятно, не все в порядке было и с ее рассудком – после всего, что она пережила. Но где стандарт, с которым Кен мог бы сверить ее состояние? Он и сам всю сознательную жизнь ощущал себя не вполне нормальным. Миты, которые окружали его, не позволяли ему забыть об этом с тех пор, как он перестал пачкать пеленки…

Пока он рубил лед, пара полярных волков держалась поодаль от хозяина. Огромного самца он называл Роем, а самку – Барби. Возможно, у Кена было извращенное чувство благодарности. Во всяком случае, он знал, что эти двое при необходимости отдадут за него свои жизни.

С таким прикрытием можно было никого не опасаться. Вернее, ПОЧТИ никого. А он уже ощутил скрытую угрозу, против которой бессильны все волки мира. Да и супера тоже, если на то пошло…

Наконец Кен добрался до кабины. Несколько лет назад он накрыл ее металлическими листами, закрепив их болтами. Получилось что-то вроде грубого, но надежного саркофага. Внутри все осталось почти таким же, каким было в день смерти Локи и Барбары. Кен не трогал и сами трупы; скованные морозом, они хорошо сохранились и представляли собой неотъемлемую часть финальной сцены. По крайней мере одно, самое значительное мгновение той жуткой драмы, разыгравшейся в вечном мраке, было остановлено и длилось, и длилось, и длилось…

Когда-то для Кена стал настоящим потрясением этот стоп-кадр, будто украденный из чужой памяти. И кое-что было действительно позаимствовано у насмерть перепуганного существа. Точнее – у мамочки Лили, долго приходившей в себя… Кен преодолел панический ужас, вселенный в митов (Бабаем? чудовищем?) Локи, и проникся глубоким уважением к тому, кто учил его даже после своей смерти.

В частности, Локи избавил Кена от чувства вины, которым тот терзался, оказавшись невольной причиной смерти Барби. И однажды молодой супер узнал, что митов иногда убивают из сострадания…

А вот Мортимера Кен презирал. И даже не считал могилой заброшенное место, где валялись останки мертвеца. Оно годилось разве что для того, чтобы прийти и помочиться на труп врага. Но Кен не был склонен к дешевым жестам. Справить нужду, оскверняя память умерших, – на это были способны худшие из суггесторов. Некоторые суперанималы – например, Мортимер – предпочитали проделывать это с живыми. Но теперь на ледяное надгробие Морти мочились волки Кена.

…Он отвинчивал гайки голыми пальцами так же легко, как делал бы это гаечным ключом. Его кожа не примерзала к металлу, покрытому загадочными идеограммами инея, а ногти все больше напоминали твердые изогнутые когти. Надо было сильно постараться, чтобы сломать их. Отрастая, они причиняли ему немалые неудобства. Можно было затупить их, царапая по бетону, но обычно Кен укорачивал когти точными ударами охотничьего ножа.

Он удивился бы, если бы узнал, носителем чьей наследственности он является. И если бы вообще не потерял заодно с детской чувствительностью способность удивляться.

2

Мать

Лили смотрела на играющих детей Кена. В последнее время она так и думала: не «мои дети», а «дети Кена». Она все чаще чувствовала себя лишней. Непременными спутниками этого чувства были опустошенность и тоска.

Дети играли молча, не замечая ее присутствия. Но и не мешали ей думать. Странная игра для трех-четырехлетних малышей – по любым меркам. Ох, эти двое… В каком-то смысле они УЖЕ были самодостаточны. Они не нуждались в ней. Отец и волки приносили им еду. Ее дети не испытывали потребности даже в материнских ласках. Не говоря уже о сказках, которые она когда-то сочиняла, чтобы убить нестерпимые часы ожидания возле костра.

Она помнила прошлое. Чужие дети спокойно засыпали под звук ее голоса. Эти двое спокойно засыпали только тогда, когда Кен был рядом. И кто знает, какие СКАЗКИ «нашептывал» им в темноте его жутковатый мозг? В том, что такого рода связь существует, она убеждалась не раз…

Можно ли в это вмешаться или хоть что-нибудь исправить? Да и НУЖНО ли вмешиваться? Она не знала. Она была слабой женщиной, потерявшей способность мечтать и фантазировать. Что-то ушло безвозвратно, а что-то умерло внутри нее. Возможно, это была ее собственная юность, тихое убежище, которое она незаметно покинула, и теперь уже не отыскать дорогу назад. Остались воспоминания, но они похожи на чучела: ни запаха, ни движения, ни живого дыхания…

А между тем многое повторялось: одни и те же страницы мелькали в книге жизни; каждые сутки она перелистывала одну, затем следующую. Время летело. Иногда становились уже неразличимыми отдельные события, запечатленные на этих страницах; многое было смазано или писано кровью… Лили теряла себя; оставалось только это завораживающее и пугающее белое мелькание. Как снег. Как буря. Как исчезающие на морозе облачка дыхания… Она листала свои дни. Чем дальше, тем быстрее.

Она не хотела стареть. Однако кое-что поняла: старение начинается с мозга. Потом приходит все остальное: ломота в костях, тяжесть в ногах, негнущаяся поясница, боли, морщины, отмирание тканей, слепота…

Лили вздрогнула. О чем она думала, прежде чем позволила себе раскиснуть? Ах да, о том, что многое повторяется, но с небольшими изменениями – и почему-то всегда к худшему. Взять, например, сегодняшний вечер. Все это когда-то уже было: костер, играющий ребенок и она в роли матери. Правда, теперь детей двое, зато она – по-прежнему только В РОЛИ матери. И не важно, что она выносила и родила в муках этих двоих (огромных полуметровых младенцев, покрытых золотистым пушком). Не важно, что она вскормила их своим молоком, – они не принадлежали ей. Они принадлежали Кену и пугающему неведомому будущему, в котором Лили просто нет места. Она чужая, пережиток прошлого, использованное орудие. Самка, сделавшая все, что от нее требовалось…

Ей было горько. Так горько, что она с трудом сдерживала слезы.

Лили вдруг поймала себя на том, что даже не может заплакать в их присутствии – чтобы не обнаруживать лишний раз свою слабость.

Кеша (тот, маленький, еще не изменившийся непоправимо Кеша!) почувствовал бы ее боль на расстоянии. Подбежал бы, прижался бы, попытался бы утешить. Эти двое – беспощадны. Боль для них – всего лишь стимул к развитию. И Кен стал таким же. Боль сигнализирует об ошибке. Боль – плеть, возвращающая на путь истинный или заставляющая идти вперед. Может быть, туда, где боли не существует вообще.

Путь суперанималов, будь он проклят!..

Она справилась с собой и не разрыдалась.

Итак, что же было еще в тот далекий вечер? Книга и засушенный цветок. Цветок уже рассыпался в пыль, а книга… Кен презирал любые фетиши. Лили и сама понимала: бессмысленно цепляться за то, что можно уничтожить. Этим обрекаешь себя на сожаления и новые страдания. И все-таки она не хотела расставаться с прекрасным прошлым, в котором любовь, нежность, добро и надежда не были пустым звуком.

Она честно сопротивлялась. По крайней мере, ей нельзя было отказать в терпении. Кое-что помогало держаться. У Лили было свое «лекарство». Например, книга была «доброй» вещью из «хороших» времен – Лили брала ее в руки, когда чувствовала прилив сил и веры. Но это случалось все реже.

А для другого настроения у нее был еще один талисман. Когда становилось невыносимо плохо, она прибегала к верному, многократно проверенному средству. Тихая Фрида – жестокая советчица. Циничная подруга, не щадившая ее слабостей и последних сопливых иллюзий…

Лили с содроганием думала о том, что будет, если снова придется пустить в ход нож. Лишь бы не сойти с ума и не убить своих детей. Убить Кена она уже не сумеет – даже во сне. Он давно превзошел Локи в искусстве защиты.

А себя? Сможет ли она убить себя? Ведь это очень просто сделать, особенно в ТАКОЙ вечер. Беспросветный в любом смысле слова. И одинокий, несмотря на то, что ее дети – плоть от плоти – играют друг с другом совсем рядом. И Кен далеко. Тоже играет со своими призраками в опасные игры, которых она не понимала и не хотела понимать. Так кто же из них сумасшедший? Она не взялась бы утверждать что-либо с полной определенностью…

Но в этот раз Лили не успела извлечь из кожаных ножен Тихую Фриду, чтобы ощутить биение мистического сердца и испытать, насколько далеко можно зайти, поддаваясь искушению самоубийством.

Снаружи завыли волки, которым Кен приказал охранять Пещеру. Лили, конечно, не могла сравниться со своими детьми, которые свободно РАЗГОВАРИВАЛИ и играли с волками, но все-таки она научилась различать тональности и отдельные голоса. Ей понадобилось всего несколько секунд, чтобы понять: подобного воя она не слышала никогда прежде.

Кто-то приближался.

Не Кен.

Чужой.

Она знала, что только супер может пересечь ледяную пустыню. Или суггестор – если очень сильно повезет. Но суггесторов волки молча разрывали на куски.

Новая беда.

Все повторялось. Жизнь – замкнутый круг; мир – заезженная пластинка.

Опять война.

Хватит ли у нее сил, чтобы пережить неизбежные потери?

3

Предостережение

Когда Кен вскрыл «саркофаг», ему показалось, что в кабине происходит какое-то движение. Но это была всего лишь мимолетная игра света и тени. Для его глаз света вполне хватало…

Он увидел то же самое, что видела когда-то мамочка Лили, прежде чем сбежала отсюда, унося ребенка и книгу. В восприятии мита здесь все было пропитано ужасом, но стоило развести его липкую пелену, как открывалась совершенно другая картина, а пребывание в мертвой голове ангела смерти приобретало смысл, доступный далеко не каждому.

Кену даже не надо было сосредоточиваться. Слишком давно он был настроен на волну Локи. Тот посылал ему сигналы, словно исчезнувшая звезда, свет от которой все еще доходит до далекой Земли спустя годы…

Но тут была также Барбара. О, сколько страданий когда-то причинила она мальчику! Невольная убийца, она и его заставила до дна испить чашу вины. Одно время он даже был близок к самоубийству. И спасся, придя сюда. Приглашение он получил, естественно, во сне.

Он поговорил с (настоящей) мертвой Барбарой, и та простила его. А затем потусторонний смех Локи и вовсе избавил его от капкана ложного греха, в котором лежала приманка искупления, – то, на что ловились обычно поклонники распятого агнца. Ловились вот уже больше двух тысячелетий…

В день своего очередного возрождения Кен совершил полет вместе с ангелом, услышал, как грохочет адская колесница войны, увидел гибель миллионов, постиг тщету человеческой жизни – и обрел силу жить дальше.

* * *

…Сейчас он присел возле трупа Барбары и погладил ее по смерзшимся волосам. Они с тихим хрустом обламывались под его ладонью… Ему не довелось видеть восковые фигуры, зато он вдоволь насмотрелся на окоченевших мертвецов. Его пальцы прикоснулись к твердым губам, к ледяным линзам глаз…

Что осталось от роскошной плоти? И где теперь то, что было микроскопической квинтэссенцией жизни?.. Иногда Кену хотелось разбить изваяние, чтобы добраться до матки. Плод не успел сформироваться. В лучшем случае осталась оплодотворенная яйцеклетка.

Кукла. Только сломанная кукла…

Он мог бы сейчас выйти на второй уровень и отыскать Тень Барбары среди прочих Теней. Но почему-то не сделал этого.

Он подошел к Локи, который не выполнил своего предназначения. Для Кена не существовало лучшего напоминания о необходимости продолжать путь. Казалось бы, так ли уж важно, сколько ступеней ты успеешь преодолеть за отпущенный тебе краткий срок, карабкаясь вверх по бесконечной лестнице? Но это сразу становится важным, когда вдруг узнаешь, что лестница непрерывно ползет ВНИЗ. Чертов эскалатор не останавливается ни на секунду, и преисподняя – всего лишь один из относительно доступных этажей. Не самый последний и не самый худший. Есть и такие, по сравнению с которыми ад покажется санаторием.

Кен знал кое-что о санаториях благодаря дедушке Лео. В его представлении это были места скопления слабых и больных митов. Хуже, чем мясная ферма суперанимала. Полная бессмыслица.

Да, в том, теперь уже разрушенном мире было полно нелепостей и многое казалось перевернутым с ног на голову…

Кен вошел в неглубокий транс и попытался установить контакт с Тенью Локи. Странно, но того не было в пределах досягаемости. Кен пробовал снова и снова («Зачем ты позвал меня?»). Тщетно. А ведь (убийцу) наследника не призывают просто так…

Локи не появлялся. Значит, происходило что-то исключительное. Даже Тени иногда ИСЧЕЗАЛИ…

Кен зацепил ближайшую, чтобы узнать хоть что-нибудь. По какому-то чудесному стечению обстоятельств (но Кен знал абсолютно точно, что чудес не бывает!) это оказался Лео. И Лео, рискуя существованием на своем уровне реальности, предупреждал: «Беги! Беги!! Беги!!!»…

Его беззвучный «вопль» мог свести с ума. Заработал чудовищный проекционный аппарат, и кино немыслимых кошмаров закрутилось для одного-единственного зрителя…

Кен мгновенно «вернулся». Ему не надо было повторять дважды. Некоторые вещи слишком многозначительны. Он сразу же вспомнил недавний сон. Круг замкнулся: от невнятной тревоги к более чем понятному предостережению.

Он по-своему отблагодарил мертвецов. Его «общение» с ними было лишено какой-либо экзальтации. Он не обращал внимания на мистические бредни митов. Он никому не позволил бы сделать из себя дурака.

Но были странные игры, которые он устраивал сам для развития сверхспособностей. Например, возвращение в прошлое. Пусть ненадолго – только на секунду или две, – зато все чаще ему удавалось застать ЕЩЕ ЖИВОГО Локи. Или Роя. Или Лео. Или существ, чьих имен он не знал, но от которых он перенимал все, что помогало выжить ему самому.

Однажды он заглянул в тот мир, который существовал до войны. По сравнению с выхолощенными рассказами Лео разница была огромной. При этом Кен не похищал чужих воспоминаний и не грезил наяву, окруженный призрачным экипажем бомбардировщика. Нет, это было совсем другое…

В любом случае увиденное ошеломило его. Кратких мгновений хватило, чтобы ощутить свою непередаваемую отчужденность от миллионов «собратьев». Тогда он впервые почувствовал себя изгоем, пережил нечто совершенно новое: он понял, что можно быть изгнанным, изолированным, обреченным не только в пространстве, но и во времени. Будто некий безжалостный судья приговорил его к пожизненному прозябанию в одной-единственной камере, а между тем тюремный коридор тянулся сквозь столетия. Сквозь упадок и крах – к эпохе расцвета.

И Кен решил, что когда-нибудь хотя бы ПРОГУЛЯЕТСЯ по этому коридору. Еще лучше – совершит побег из тюрьмы. Окончательное освобождение – разве не единственная стоящая цель? Если только Программа не реализуется в его детях. В таком случае он, конечно, не будет становиться у них на пути.

И была еще абсолютно непознанная и простиравшаяся в бесконечность территория будущего. Вспышки видений порой доносили до него информацию ОТТУДА – как, например, тогда, когда он заранее узнал о приближении Локи или Мортимера, – однако все это были отрывочные кадры, которые не давали представления о сути происходящего и разрушали постепенно мутный кристалл детского восприятия. Молнии испепеляли душу ужасом, а озарения превращались в миражи…

Кен вовремя понял, что прежде всего он сам должен измениться. Он упорно работал над собой, продвигаясь вслепую, наугад, – в этом деле у него не было ни советчиков, ни учителей. Никто не проложил тропу и не обозначил хотя бы приблизительных ориентиров. Что касалось игр со временем, то тут молчали все: и реанимированные супера, и Тень супраментала Карлоса, принявшего ужасную смерть.

Кен интуитивно чувствовал, что получил в наследство опасную игрушку – опасную даже для самого обладателя. И от нее не избавишься; она стала продолжением его мозга. Неудивительно, что иногда он совершал ошибки. Это ввергало его в поистине кошмарные ситуации.

Например, как-то раз он попытался узнать, кем были его родители, но, преодолевая лакуну во времени размером в четыре года, он оказался в утробе матери. Естественно, он лишился сознания и потерял контроль. Вполне вероятно, что он там и остался бы – навеки бессознательный плод, запечатавший сам себя в живом гробу, – если бы чья-то Тень не выдернула его оттуда.(Почему? Зачем? Он-то знал, что ничего не делается просто так. Мысль о таинственном спасителе с тех пор не оставляла его надолго и служила сильнейшим раздражителем.)

Это было явное поражение. И урок. Он отступил, чтобы затем предпринять новую попытку. Так он и продвигался: два шага вперед, шаг назад. Иногда ему казалось, что он годами топчется на месте, загубив драгоценный дар, или ходит по кругу – а в центре круга находится нечто, к чему лучше вообще не прикасаться, если не хочешь потерять рассудок.

Но он подавлял в себе малейшие проявления малодушия. И экспериментировал снова и снова, пока дар не начинал казаться проклятием. Вполне возможно, что так оно и было. Однако для Кена не существовало ни «подарков», ни «проклятий». Смысл имела только Программа, которую он обязан был воплотить, чтобы не превратиться в жалкое подобие супера. В мита. В одну из бесполезных жертв, приносимых на бесцельном пути блуждавшей в потемках цивилизации.

4

Вторжение

Готовясь к обороне, миты действовали четко. Арбалетчики занимали позиции; другие тем временем забаррикадировали вход в Пещеру.

«Кен неплохо их выдрессировал, – цинично подумала Лили. – Не хуже, чем волков. Хотя почему ИХ? Он выдрессировал НАС. И будем честными до конца: только благодаря этой дрессировке мы выжили после всего, что натворил ублюдок Морти…»

Она сидела в каком-то ступоре, будто знала заранее, чем грозит появление нового «гостя». Выбор невелик: либо Кен успеет вернуться, либо им никто не поможет…

Внезапно она увидела, что явилось истинной причиной переполоха. Вой был только зловещим аккомпанементом. Перед тем как вход был закрыт, в Пещеру приковылял волк с оторванной лапой, истекавший кровью.

Лапа была не перекушена, а именно ОТОРВАНА. Небольшой спецэффект в стиле Мортимера, но даже у Отмеряющего Смерть не хватило бы физической силы для этого.

Митам было послано недвусмысленное сообщение. На Лили кровавое зрелище тоже подействовало отрезвляюще. Она очнулась, вскочила и сделала то, что велел делать Кен в случае опасности. Она быстро одела детей и увела их подальше от входа в укрытие. В глубине Пещеры была бетонная вентилируемая кишка. Прочная металлическая дверь. Надежный засов; запас воды и пищи на неделю. Правда, никто не задумывался всерьез, что будет после того, как эта неделя истечет…

Тут уже собирались другие мамаши со своими чадами. Она стояла среди этих людей, потевших от страха, и пыталась вспомнить, когда прервалась ее живая связь с ними, когда она стала чужой в родном жилище… Или это они первые оттолкнули ее? Еще бы: она была женщиной (демона, высшего существа) спасителя. И посмотрите-ка, кого она родила! Здоровые и красивые (выродки) детишки; только почему они покрыты шерстью с ног до головы?..

Она замечала, что даже сейчас, в вынужденной тесноте, все невольно стараются отодвинуться от нее, как будто она стала неприкасаемой. «Неужели я излучаю ненависть? – подумала она. – Или запах, внушающий омерзение? Или от меня можно заразиться неизлечимой болезнью?..»

Напрасно она пыталась анализировать их поведение. Ей самой было знакомо ЭТО. Когда Кен занимался с нею любовью, случалось, что безо всякой причины она вдруг содрогалась и стонала сквозь стиснутые зубы.

Может быть, она испытывала оргазм? Нет.

Отвращение.

Будто гигантский черный паук обхватывал ее во мраке мохнатыми лапами… впрыскивал желудочный сок в ее рот и вагину… внутренности начинали разжижаться, перевариваться, превращаясь в холодную слизь…

Лили передернуло. Что ж, умом она понимала этих женщин. Сердцем – нет. Кен оставил на ней незримое клеймо. Но это не сделало ее супером. Значит, она потеряна. Потеряна до конца своих дней.

Начавшееся вторжение избавило ее от нового наплыва тоски. Внезапность атаки ошеломила митов. На этот раз они имели дело с чем-то абсолютно незнакомым. Некоторые не успели даже испугаться. И, конечно, никто не сумел выбраться из Пещеры через (туннель имени Накаты) запасной выход.

Лили могла только догадываться о том, что происходит по другую сторону металлической двери. Но ее охватило чувство, близкое к панике, когда стальная плита начала ВИБРИРОВАТЬ, издавая низкий гул. Людям из прошлого это отдаленно напомнило бы гудение колокола. Она же в жизни не слышала никаких колоколов, однако генетическая память сыграла с ней злую шутку. Лили захотелось сжаться в комок и закрыть уши ладонями. Ей было очень трудно справиться с собой…

Чей-то ребенок завизжал в полутьме. Лицо Лили искривилось в болезненной гримасе. Высокий визг, сопровождаемый инфразвуком, заставлял ее корчиться, высверливал барабанные перепонки, буром врезался в мозг.

Затем к этим инструментам пытки добавился еще один – не менее омерзительный звук, донесшийся ОТТУДА, из-за двери.

(Если бы Лили знала, какой нестерпимый галдеж стоит в середине птичьей стаи, ей было бы с чем сравнивать. Но она даже НЕ ВИДЕЛА ни одной птицы.)

Пламя свечей заколебалось…

Все заняло каких-нибудь десять-пятнадцать секунд. Несколько мгновений неизвестности, от которой можно было окончательно свихнуться. Лили инстинктивно прижимала к себе детей, понимая, что не может защитить их. На возвращение Кена она уже не надеялась…

Несмотря на хаос в голове, она замечала все – даже то, чего не хотела замечать. Например, ее дети НЕ БОЯЛИСЬ. Они уставились на дверь с жадным любопытством, которое при данных обстоятельствах показалось ей извращенным и жутким. Вероятно, они посчитали происходящее новой игрой, придуманной папочкой для… Для чего же? Для их развития, конечно же. Чтобы познакомить с тем, что МОЖЕТ случиться однажды. Но тогда ему придется показать им смерть…

Эта мысль промелькнула в ее голове, будто горящая бумага, и, рассыпавшись, превратилась в мешанину обрывочных слов. Дрессировка? Черта с два! Больше никто никого не будет дрессировать.

Тем не менее она следила за детьми как завороженная. Старший поднял голову и потянул носом воздух. Затем оскалился. Лили это было знакомо. Однажды мягкость детских черт исчезает, и обнаруживается (морда? маска?) лицо молодого и пока еще глупого хищника…

К тому моменту герметичность была нарушена. Лист легированной стали толщиной в несколько сантиметров ПРОГНУЛСЯ, уплотнитель вылетел с чмокающим звуком и хлестнул кого-то по ногам… Теперь уже визжали все, забившиеся в бетонную кишку, – все, кроме Лили и ее (зверенышей) детей. Люди пятились, сбившись в кучу, вжимались в стены, давили друг друга…

Под дверью образовалась щель, из которой ударили лучи странного лилово-голубого света. Красивое сияние достигло слепящей интенсивности; лучи разбегались веерами, как беззвучные очереди трассирующих пуль, и обжигали ноги…

У Лили уже не было связных мыслей. Она превратилась в сгусток непередаваемых ощущений. Наибольший ужас внушала тишина, установившаяся там, за дверью, в Пещере. Полная тишина. Неестественная даже в мире, где все привыкли к мертвым пространствам и звенящей пустоте. Каким-то невероятным образом Лили могла отделить эту всасывающую и гнетущую тишину от оглушительного стука собственного сердца, какофонии воплей и плача, стонов и шорохов, окружавших ее в бетонной ловушке.

Все защитники мертвы – в этом не могло быть сомнений. Ни волков, ни арбалетчиков, ни Кена… Осталось одно лишь СВЕЖЕЕ НЕЖНОЕ мясо – женское и детское. Входи и бери.

И ОН вошел и взял.

5

Белый призрак

…Что-то – может быть, едва ощутимое покалывание в области позвоночного столба – заставило его обернуться.

Тотчас же он услышал, как завыли его волки. Их вой нагонял тоску. Судя по всему, они были дезориентированы. Пожалуй, это хуже, чем страх. Со страхом четвероногих Кен умел справляться.

Он смотрел на север. Из хаоса взвихренного ветром снега вдруг возникло нечто более определенное – гигантская крылатая тень, казавшаяся тем не менее сотканной из нездешнего света.

Он никогда не видел ничего подобного, даже во сне. ЭТО было совершенно не похоже на летящего ангела смерти – тот воплощал в себе строгую и завершенную геометрию металлического орудия, а тень принимала очертания некоего древнего существа, рудиментарного призрака памяти, – и становилось ясно, что ЛЮБАЯ форма для нее – всего лишь маска.

ОНО приближалось.

Распростертые белые крылья были мертвым роем, состоящим из миллионов остановленных в падении кристаллов льда. И крылья тоже не двигались. ОНО – что бы это ни было на самом деле – парило в сверхъестественном покое, но само его (присутствие) вторжение вызывало ощущение неотвратимо надвигающейся угрозы.

Это было потрясающе красиво… и страшно до холода в кишках. Совсем как в детстве, когда (Кеша) Кен впервые заглянул туда, где обитают истинные хозяева жизни. Сейчас он снова превратился в того мальчика, дрожащего от ужаса, увязшего по самый пах в черном болоте паники. И убийственный холод подбирался к его (будущим детям) яйцам. В то же самое время невидимые пальцы ощупывали лицо, будто изучали его форму…

Очнувшись и сбросив наваждение, он понял, что белый призрак заставил его на несколько секунд вернуться в прошлое. Прежде никто и никогда не проделывал с ним подобного фокуса. Призрак обладал невероятной силой.

И это уже было не знамение.

Это была предопределенность.

6

Враг

…Она стала просто камерой, внутри которой даже не было фотопленки памяти, – только камерой с объективом, фиксирующей происходящее. Поэтому ее парализованный рассудок не расчленял реальность на правдоподобное и невероятное. Все было возможно за гранью, которую митам вскоре пришлось переступить.

По стальной поверхности двери пробежала рябь, как будто металл вдруг превратился в жидкость. На миг дохнуло обжигающим легкие жаром, тотчас же сменившимся безжизненным холодным ветром, который был всего лишь результатом всасывания воздуха в образовавшуюся в пространстве каверну. Свечи разом задуло, но тьма так и не наступила – возможно, к несчастью для Лили.

Затем на двери начало формироваться рельефное изображение. Податливый, словно плохо натянутая кожа, лист металла демонстрировал десятки масок, переливающихся друг в друга, пока наконец дверь не раскололась пополам. Засов хрустнул, как сухая доска, и обломки звякнули о стену. В расширяющийся проем хлынул голубой свет – целое море тепла, покоя, чистоты и блаженства…

Они все ощутили ЭТО одновременно. Даже дети перестали плакать. Погруженные в голубое сияние люди вдруг оказались в раю еще при жизни, но кем был дарован этот фальшивый рай? Какая расплата ждала впереди?

И если Лили не могла противостоять ужасу, то этому наваждению она сопротивлялась до конца. Оно было сильнее, чем искушение. Искушение ОБЕЩАЕТ, а тут уже все СВЕРШИЛОСЬ. Голубые лучи ласкали ее кожу, согревали и нежили плоть; внутри зарождалось ощущение чистейшего, небывалого, ничем не омраченного счастья. Она будто вернулась в детство и прижалась к безликой, но бесконечно доброй матери, которая когда-то проводила ее в тяжелый, полный страданий путь, а теперь встречала вернувшееся дитя и вновь принимала в свое лоно…

Лили таяла, теряла свою ОТДЕЛЬНОСТЬ, забывала об отчуждении, сливалась воедино с другими людьми – их души, такие реальные, почти ВИДИМЫЕ в голубом сиянии, которое пронизывало насквозь тяжелые шкуры, оказались рядом, плыли как туманности в межзвездном хороводе. Да, она увидела и звезды – они были прекраснее, чем сами мечты…

Так она, наверное, и ускользнула бы в беспредельность незаметно для самой себя, если бы не Тихая Фрида.

Фрида непонятным образом оказалась в ее руке (может быть, проделав тот же фокус, что и некогда с Барбарой) – и выставила свое злобное острое жало в направлении (матери, источника света, хозяина звезд, бога) ВРАГА. Фрида явилась якорем, удержавшим Лили в этой реальности. Она испускала простые и старые, как мир, флюиды: «Убей того, кто хочет убить тебя!..»

Лили ненадолго пришла в себя. Впрочем, было уже поздно – по любым меркам, – но она хотя бы провела сознательно свои последние минуты.

В проеме двери появился силуэт – огромный и крылатый, прекрасный и грозный на фоне выжженной дотла Пещеры, он мучительно напоминал ей что-то. Нечто забытое, может быть, химерическое. Явно нездешнее, но с легкостью проникающее куда угодно, во все времена и страны, подчиняющее себе все возрасты и человеческие сны, дарящее защиту безумцам и поэтам под сенью своих крыльев и вспарывающее темные омуты кошмаров…

Но затем, по мере приближения, силуэт сжимался, уменьшался в размерах, приобретал очертания, все более похожие на человеческую фигуру. Знакомую ей фигуру…

Наконец ОН вошел через проем.

Точнее, протиснулся – ведь это был очень большой мужчина.

Кен. Но не… Кен.

Его фигура, его лицо. Его движения, его запах, даже ритм его дыхания… Точная, ужасающе точная копия – вплоть до мельчайших шрамов на лице, – но интуиция подсказывала Лили, что это не он. И на сей раз она не отделалась иллюзией – кое-что похуже, чем черный паук, вскоре обнимало ее невидимыми конечностями. ОНО стремилось запутать, сбить с толку, лишить воли к сопротивлению, задушить страхом…

Она закрыла телом детей и выставила перед собой нож. Смехотворная поза, если посмотреть со стороны, но это все, на что Лили была способна в ту минуту.

«Кен» улыбался. Он улыбался широко и дружелюбно. Его клыки блестели. Дети потянулись к нему, но маленькие руки внезапно показались ей щупальцами, растущими у нее между ног. Она каким-то чудом удержалась от того, чтобы полоснуть по ним лезвием («Фрида, Фрида, проклятая подруга, что ты творишь со мной?!»). Просветление наступило вовремя. Лили убирала жадно тянувшиеся к (отцу) врагу ручки, отмахиваясь ножом от кривой улыбки, которая была страшнее любого клинка.

Потом он сказал:

– Отдай мне щенков.

О, что это был за голос! Способный заставить замолчать хор ангелов и перекричать самого дьявола. Казалось, он мог загипнотизировать летящие пули… но не мать, защищающую детенышей. Вместо согласия и покорности она сделала шаг вперед и нанесла удар.

И дорого заплатила за это.

Боль взорвалась в ней. Лили зажмурилась от слепящего проблеска бритвы, вспоровшей разом все ее нервы…

Когда она открыла глаза, над ней маячило уже совсем другое лицо – слишком высоко, чтобы она могла до него дотянуться.

Враг был ростом не менее двух с половиной метров, а она обнаружила, что стоит на коленях, зажав в руке Фриду, от которой осталась одна рукоять. Обломок клинка блестел у чужака в зубах. Он выплюнул его, затем протянул мохнатую лапу, схватил Лили за шиворот и отшвырнул в сторону.

Она ударилась о стену всем телом, но не потеряла сознания. Она сползла вниз и с трудом подняла гудящую, налившуюся свинцом голову. Все, кто находился позади нее, – все, кроме ее детей, – (спали, были мертвы) попали в ЕГО поддельный рай. Их лежащие вповалку тела напоминали ей смерзшиеся глыбы пепла. Жизнь оставила их безо всякой видимой причины. Самым ужасным могли показаться серые лица с застывшим на них одинаковым выражением блаженства – если бы Лили еще могла чему-либо ужасаться…

Она скулила, как раненая волчица в разоренном логове, скулила от отчаяния, но ползла. Инстинкт заставлял мать делать это. Ее (щенки) дети… ОН хочет забрать их…

Враг уже поднял ее малышей. Они казались куклами в его руках…

Она схватила его за ногу, когда он сделал шаг, чтобы пройти мимо. Он мог запросто стряхнуть ее, как тряпку, но вместо этого наступил другой ногой ей на спину.

Она почувствовала страшную, непреодолимую тяжесть, будто ее придавила скала, – ни повернуться, ни вздохнуть. Могильная плита расплющила ее на бетонной поверхности… Потом что-то хрустнуло в основании позвоночника, и Лили поняла, что больше никогда не сможет двигаться.

Голубой свет сменился непроницаемым черным туманом.

И кулак смертельного холода сжался.

7

Опоздавший

Кен опоздал всего на полчаса. Но если бы он опоздал на минуту или на двое суток, это, похоже, ничего не изменило бы. Враг не оставил следов за пределами Пещеры – не считая мертвых волков, глубоких проталин в снегу и потеков РАСТАЯВШЕГО льда. Слой воды еще не успел промерзнуть – под стекловидными наплывами была жидкость. Кое-где из-под сугробов даже показалась черная голая земля и серые пятна асфальта.

Никакого следа – ни свежего, ни остывшего. Никаких признаков «Тропы суперанимала», сохраняющейся в течение нескольких лет… У Кена сосало под ложечкой от того, о чем он мог пока только ДОГАДЫВАТЬСЯ.

Такое впечатление, что супер появился из ниоткуда, совершил стремительное неотразимое нападение и исчез в никуда. Его исчезновение было необъяснимо и убивало надежду отомстить. Ключ к этим «ниоткуда» и «никуда» содержался в недавнем видении, которое посетило Кена в кабине бомбардировщика. Он ошибся, приняв видение за предостережение. К тому времени удар уже был нанесен.

Кен ошибался и в другом. Например, он считал, что оставил Лили и детей под надежной защитой волчьей стаи. Он думал, что надежнее этой охраны – только он сам. Но теперь, когда Рой и Барби жалобно подвывали, будто оплакивали своих погибших собратьев, он понял: ему тоже предстоит пережить боль, которая опустошит сердце.

Возвращаясь, Кен готовился к худшему, и худшее ожидало его – свершившееся и непоправимое.

Он бросил беглый взгляд на трупы волков, лежавших на подступах к Пещере, – некоторые были сожжены, другие растерзаны, третьи задушены. Двое лежали со свернутыми шеями. Учитывая, что звери достигали в холке роста среднего мита, Кен получил некоторое представление о физической силе противника.

Вход в Пещеру изменился до неузнаваемости. От баррикады вообще ничего не осталось; от большинства арбалетчиков – тоже. Очаг погас, словно был затоптан огромным сапогом, зато под сводами до сих пор блуждали призрачные голубоватые огни. Часть перегородок между жилыми помещениями была снесена, и образовался хорошо заметный проход, по обе стороны которого валялись кучи оплавленного мусора. Супер не утруждал себя поисками коридоров и двигался к цели напрямик. Кен знал (знал!), что было этой целью.

Он уже ощущал ЕГО силу. Истинную силу, а не растраченную энергию мышц и переваренной в желудке пищи. Она проявляла себя как вязкая, липкая, сковывающая движения тень за спиной, которую нельзя увидеть и от которой нельзя просто избавиться. Она проникала и ВОВНУТРЬ – тогда ему начинало казаться, что он таскает под своей кожей и на своем горбу больную старуху. Таскает сейчас – и обречен таскать до конца своих дней. Это удел всех проклятых. Всех, кто обнаружил свою уязвимость. Всех, кто позволил врагу нанести удар первым. Всех, чья линия кровного родства была насильно прервана… Старуха уже не слезет; она будет медленно заражать его клетки, отравлять его кровь, красть его дыхание, убивать его сперму, жрать по кусочкам его печень…

Он даже стал хуже видеть, словно что-то влияло на зрение. Он приближался к тому месту, где найдет ИХ трупы… Либо не найдет ничего.

И он действительно не знал, что страшнее.

Оплавленная дверь тускло блестела в темноте, словно сломанная пополам монета. И на этой монете осталось рельефное изображение – морда существа, которого Кен никогда не видел. Или все-таки видел совсем недавно?.. Нет, облик крылатого белого призрака был неразличим.

Суггесторы, хранившие документальные свидетельства прошлого, когда-то рассказывали Кену, что в первые дни после войны неподалеку от эпицентра взрыва можно было увидеть тени на асфальте, оставшиеся от испарившихся людей. Только тени – и ничего больше.

По крайней мере, он убедился, что это правда.

Но один вопрос тем не менее остался: почему неизвестный супер не прикончил и его?

* * *

…Она пришла в себя, как только он начал перекачивать в нее витальную энергию. Впрочем, он быстро понял, что это ее не спасет. Она была словно пробитый мех, который он тщетно пытался наполнить воздухом: дырявая оболочка утратила форму и уже не всплывет.

Энергии хватило лишь на то, чтобы отсрочить агонию. Лили, раздавленная в буквальном смысле слова, лежала лицом вниз, и он не стал переворачивать ее, чтобы не убить сразу. Вместо этого он лег рядом с ней, прямо в лужу ее густеющей крови, и слушал ее предсмертный шепот.

Он гладил свою Лили, молча глотая горькие ранящие слитки слов, исторгнутых ее тускнеющим сознанием… Бредила ли она? Для него это не имело значения. Бред и явь равно претендовали на истинность – на каком-то из уровней реальности ВСЕ становилось чьей-то гигантской галлюцинацией… Он просто впустил в себя Лили – такую, какой она была в эти последние минуты, – и не мог сделать для нее большего. Она поселилась в его памяти и стала частью его души…

Она шептала: «Дракон… Помнишь, я рассказывала тебе?.. Огонь… Крылья… Дракон…»

Да, он помнил те долгие часы у костра, те прекрасные сказки юной девушки, жаждавшей приукрасить нестерпимую жизнь. И хотя ей казалось, что все минуло бесследно и старания были напрасными, он знал, что без тех сказок, без той книги и без того цветка не было бы сегодняшнего Кена, не было бы победы над Локи, над Мортимером, и не было бы двух десятилетий жизни, которую они выпили как драгоценную жидкость – бережными глотками, по одному глотку в день. Семь тысяч дней, отделенных друг от друга безвременными лакунами снов. И еще любовь, и рождение детей, и общие воспоминания, и тепло тел, и могила Лео, и книга, перечитываемая снова и снова…

Дьявол, теперь даже не верилось, что ему удалось вырвать у смертельной ледяной ночи так много!

Сердце Лили перестало биться одновременно с маленьким сердцем Фриды, зажатым в ее кулаке.

8

Накса

Получив пулю в грудь, Накса криво улыбнулась и подумала: «Твою мать, везде одно и то же!»

(Ее действительно встречали так негостеприимно почти во всех колониях, к которым она приближалась. Обязательно находился кретин, желавший проверить, насколько она уязвима. И взять у нее урок на всю оставшуюся жизнь. Слишком короткую жизнь – о да, с этим Накса была согласна.

Возможно, ее «слабый» пол служил дополнительным раздражителем для самцов. Они не верили, что она в одиночку делает то, на что они не способны.)

…Покачнувшись от удара, она выровнялась и выковыряла горячую пулю длинным когтем, отросшим на мизинце. Бросила быстрый взгляд на расплющенный, потерявший форму кусок свинца. Сойдет, чтобы отлить новую пулю для Рэппера. Или дробь для Обрезанного Иуды…

Между тем колонисты продолжали палить. Накса не полезла напролом и предпочла укрыться среди руин. У нее еще было время. Дракон приказал ей явиться сюда к исходу третьих суток. До назначенного срока оставалось больше восьми часов. Она могла подождать, пока тупицы впустую растрачивают боезапас. Но зато потом ее никто не остановит. Никто, кроме… другого супера. Впрочем, вероятность наткнуться на Свободного в этом захолустье была чрезвычайно мала.

В развалинах Накса чувствовала себя великолепно. Она родилась в одном из таких обледенелых лабиринтов; это была ее стихия. Она повсюду прекрасно ориентировалась, но в постурбанах могла дать сто очков вперед любому, кто рискнул бы сыграть с нею в прятки «на вылет». Те, которые все же рискнули, давно валялись подо льдом. Кое-кто из суггов болтал, что она видит сквозь стены. Накса не опровергала этих слухов. Дракон говорил ей: «Пусть слава опережает тебя и делает половину дела».

Она двигалась вдоль оборонительной линии, вычисляя слабые места. Лабиринт – это готовая засада и готовое укрытие. Все зависит от того, кто ты: хищник или жертва. Она почувствовала себя хищницей очень рано, лет в восемь. А потом нашла себе прекрасного учителя. Или, как она поняла гораздо позже, тот нашел ее.

Накса могла бы пойти и дальше, но, к сожалению, оказалась бесплодной. Она смирилась со второстепенной ролью, осознав, что любой вклад в реализацию Программы имеет свою цену. И даже у бесплодия была своя удобная сторона: Накса трахалась когда угодно и где угодно без последствий. О ее способностях к этому занятию тоже ходили легенды. Обычно ее партнерами были Свободные. За нею оставалось право соглашаться или нет (если, конечно, речь не шла о желаниях Дракона). Редкий суггестор мог удовлетворить ее. И, конечно, она никогда не пробовала в этой роли митов. На этот счет у нее существовал внутренний запрет – секс с митами казался ей чем-то вроде зоофилии.

Преданное служение Дракону не вступало в противоречие с ее идеалом свободы. Она была абсолютно свободна в выборе своей «религии», и когда Дракон явил ей одно из своих воплощений (а их у него было множество), Накса с радостью пошла по указанному им пути. Она, безусловно, не надеялась добраться до конечной станции (у нее хватило ума понять, что конечная станция вполне может оказаться миражом), однако само движение обретало единственный смысл в бессмысленной Вселенной. Движение означало эволюцию, а эволюция работала на Программу.

Накса не часто задумывалась над этим. Интимные проблемы остались в прошлом, а в настоящем чаще всего были холодный ветер, горячий свинец, редкие встречи с себе подобными и долгие переходы в одиночестве – а когда впереди наконец возникало жилье, она натыкалась на кретинов, которые не хотели ДЕЛИТЬСЯ. И тогда их уговаривал Обрезанный Иуда.

Она переокрестила свой дробовик четыре года назад. И если с первой частью имени все было ясно, то вторая вызывала недоумение у суггесторов, лишенных, как правило, чувства юмора (иногда ей казалось, что они просто БОЯТСЯ его иметь). Суггесторы не могли знать, что однажды дробовик подвел ее. Очень сильно подвел. И хотя скорее всего дело было в негодном патроне, Накса считала, что у ее двуствольного парня скверный характер. Его капризы стоили ей пробитого легкого, сломанных ребер и двух месяцев, вырванных из жизни. Черт с ними, с ребрами, – все срослось отлично! Только потраченное впустую время было невосполнимо и потому не имело цены…

* * *

Спустя пару часов, обогнув юго-восточную окраину колонии, она поняла, что и на этот раз для Иуды найдется работенка. Ну почему, почему эти тупицы так спешили умереть? Одного из стрелков она сняла, проделав для разминки фокус, которому ее научил Дракон. Фокус назывался «Белый револьвер». Немного скольжения, немного теней, небольшой (для супера) перепад давления – а когда из снежного вихря внезапно высовывался ствол, было уже поздно. Последнее, что видел ошарашенный мит, – это вспышку в центре бешено вертящегося белого пятна…

Кажется, колонисты уже поняли, с кем имеют дело. Они затихли и выжидали…

Накса не понимала, почему Дракон назначил встречу в этой дыре, но пути ЕГО неисповедимы, а ее долг – следовать за ним. В противном случае ей не хватило бы и трех жизней, чтобы преодолеть множество внутренних и внешних преград. Молиться? Она была не настолько сентиментальна. Она предпочитала слушать, как «проповедует» Рэппер.

К исходу седьмого часа она достигла Южных ворот, дважды предоставив слово Иуде. Сегодня тот был в хорошем настроении и высказался обоими стволами «за». Суггесторы, дежурившие на входе, оказались чуть умнее митов, которых обычно подставляли под пули, отправляя в наружный караул, и предпочли договориться по-хорошему.

Получив от них заверения в полной безопасности и потребительскую карту с неограниченным балансом, которая была просто-напросто «цивилизованной» формой взымания дани, Накса вошла в колонию.

9

Курица

Теперь он выяснил, что никакие потери его не сломят. И не остановят. Кен вдруг осознал, что с раннего возраста был готов к смертям, утратам, всей этой жестокости – не звериной и не человеческой; это была специфическая, непонятная митам и суггесторам жестокость суперанималов.

Теперь он просто платил по счетам. Чьим? Возможно, это были неоплаченные долги его прямых предков. Во всяком случае, он не бился в истерике и не проклинал какого-то там «бога». Он закупорил свою адскую боль, как яд в бутылке, закупорил и спрятал глубоко внутри – чтобы открыть сосуд боли когда-нибудь, в нужный момент, и влить отраву в глотку врагу. А если не получится, если месть не осуществится, то отрава замерзнет во льду вместе с его никчемным дохлым телом… Не иметь ад где-то в будущем, в отдаленной перспективе, а носить его в себе – это избавляло от еще одной зависимости.

Таким образом, причина и стимул жизни были в нем самом, а не в ком-то из близких людей; но там же хранился и «ключ» от аварийного выхода. И хотя он знал, что никогда им не воспользуется, это означало наличие выбора и делало его по-настоящему свободным существом.

* * *

Несмотря на свою молодость, он совершил уже два одиночных путешествия на восток и на юг. В первом случае это была проверка на зрелость, которую он устроил себе сам; во втором – жизненная необходимость. И вот теперь пора было снова отправляться в путь.

Он похоронил Лили, как хоронят суперов – лицом вверх, с открытыми глазами и с оружием. Рукоять сломанного ножа осталась зажатой в ее кулаке… Вначале он хотел положить в ледяную могилу еще один ее смехотворный фетиш, но затем, повинуясь внезапному порыву, спрятал книгу в свой вещевой мешок.

Книжонка была чем-то вроде приглашения к сентиментальной прогулке в прошлое. Раньше он думал, что не может себе этого позволить. Но теперь понял, что позволит себе все. Никакое чувство уже не ослабит его и не застанет врасплох. Даже любовь.

…Он выдалбливал нишу в ледяном панцире. Он работал размеренно и отрешенно. Формула «время лечит» была неплохим утешением для митов, но не для того, кто постиг относительность времени. И Кен хотел бы знать, какова смертельная доза этого сомнительного «лекарства»…

Пещера (родина) была уничтожена. Он осознавал, что уходит отсюда навсегда. Дорога длиною в жизнь – теперь это выражение приобрело для него буквальный смысл. Можно было выбрать любое направление. Но, закончив с похоронами, Кен решил на всякий случай СПРОСИТЬ. Напоследок. Еще раз испытать Локи со всей его призрачной шайкой, которая вполне годилась для того, чтобы называться Испорченным Оракулом.

* * *

В месте падения бомбардировщика по-прежнему находился концентратор СИЛЫ, но по неизвестной причине СИЛА посылала искаженные видения. Не исключено, что однажды сюда доберется какой-нибудь сугг с воображением, – и если он выживет, непременно появится новая легенда. Об источнике кошмаров. О могиле миражей. О демоне, плавящем лед и металл. О проклятии Локи, погубившем целую колонию.

Суггесторы испытывали детскую потребность навешивать ярлыки. Они залепляли реальность этими ярлыками, а потом, слепо тыкаясь в них мордочками, удивленно вопрошали: «Где я? Что это? Почему ОНО меня убивает?..» Кен ни на секунду не задумался, как назвать то, что он увидел на замерзшей реке. Лишь черная радость вспыхнула в нем и тут же погасла, когда он понял, что это не враг.

Локи стоял возле бомбардировщика, и поджидал его. Не призрак, но и не живое существо. Кен не стал лезть в кабину, чтобы посмотреть, лежит ли там труп. Он просто принял как неизбежность новые правила смертельной игры.

Мертвец тускло светился во мраке. Это был чужой, отраженный свет, падавший сквозь дыру в пространстве, которая вдруг открылась, будто старая рана. Где-то существовало магическое зеркало, иногда (на секунду, на час или только на один сон) возвращавшее теням форму, а ушедшим – память… Сгущаясь, тени обретали плоть. Луна мертвых, незримая для живых, восходила над призрачным горизонтом…

Кен смотрел на Локи, не отводя взгляда и не мигая. Он понимал, что может отменить эту встречу в любой момент. Но кто поступит так, когда кошмары УМОЛЯЮТ?

Локи молчал, однако его вид говорил о многом. Он выглядел так, как и должен выглядеть Локи Одноглазый, которого ненадолго выпустили из ада погулять. Локи-неудачник, Локи Проигравший, Локи, Которого Прикончила Шлюха…

Рой и Барби с глухим рычанием двинулись вперед. Кен приказал им остановиться – сигналом был резкий выдох сквозь стиснутые зубы.

ЭТОТ Локи уже не был опасен ни для кого, кроме разве что собственной Тени. Кен начал медленно приближаться к нему. Рана, зиявшая на месте одного глаза, притягивала к себе взгляд. Теперь в глубине этой уродливой воронки блестело что-то. Чей-то зрачок. Но не Локи.

Внезапно Кен понял, что имеет дело с Поднятым.

Раньше он слышал об этом от суггесторов. Как выяснилось, не все легенды оказываются лживыми выдумками… Зато он знал, что предпринять в подобном случае. Существовал единственный способ остановить Поднятого.

Кен потянулся за Секачом, чтобы отрезать Локи голову. Он сделал бы это без малейших колебаний. Он считал своим долгом оказать учителю последнюю услугу…

Но тут Локи засмеялся.

От этого смеха шерсть на загривке у Кена встала дыбом. Он почувствовал, что настоящая пытка начинается там, куда никому не дано заглянуть при жизни. Локи остался верен себе – он на свой манер издевался над самонадеянностью ученика…

Кен убрал Секач и повернулся, чтобы уйти. Но это был еще не последний урок.

Спустя минуту он впервые в жизни услышал, как хлопают крылья. Он оглянулся. Вокруг Локи беспорядочно металась черная птица, у которой была отрублена голова. Она бегала по насту, разбрызгивая кровь. Кен не мог понять, откуда она взялась.

Жирная, уродливая, с короткими крыльями… Птица вполне подходила по внешнему виду под описание курицы.

Локи смотрел на Кена с невыразимой улыбкой. Так смотрят в зеркало старики, читая в отражении беспощадный приговор и слишком поздно узнавая о себе все то, чего уже нельзя изменить или исправить.

А Кен наблюдал за курицей. Из ее шеи торчала горящая свеча, которая не гасла, несмотря на сильные порывы ветра и хаотические броски самой птицы. Это уже смахивало на неприкрытое глумление. Но и символы были очевидны: крылатая тварь, не умеющая летать (что может быть противоестественнее?), и свеча, освещающая путь (но кому?!).

Локи не случайно ухмылялся – действительно, разве это не смешно?.. Чего-то не хватало в его наборе. Ну да – самой отрубленной головы. Заслуживало внимания также то обстоятельство, что когда-то курица считалась ДОМАШНЕЙ птицей.

Вся эта нелепая сцена выглядела как неудавшееся жертвоприношение, игра дебильного ребенка. Кроме того, агония казалась чересчур долгой…

Наконец курица умчалась на северо-восток и скрылась из виду. Локи даже не посмотрел ей вслед. Его единственный затянутый мутной пленкой глаз был направлен на живого супера. Но был еще один глаз – не его. Кен ощущал чужой взгляд почти как прикосновение…

– Найди свою голову, – сказал Локи свистящим шепотом, после чего повернулся и направился к бомбардировщику.

* * *

Кен шел на северо-восток. Рой и Барби тащили нарты, в которые было загружено все необходимое для дальнего пути. Выбрав направление, Кен не собирался отклоняться от него без весомых причин.

На небе по-прежнему не было видно звезд. Магнитный «компас» в мозгу у Кена служил исправно. И все же именно проклятие стало его путеводной звездой.

10

Z-11

Да, он любил горячую кровь, как другие любят холодную водку, – ну и что? Разве это повод называть его кровожадным зверем? К тому же он никогда не пил кровь живых или испорченное адреналином пойло жертв, успевших испытать смертельный страх. Он не пугал и не подвергал бессмысленным пыткам. Он просто выполнял свою работу. Однако кличка «Вампир» приклеилась к нему намертво.

В реестрах, составленных супраменталами, он получил кодовое обозначение Z-11, но только настоятель Обители Полуночного Солнца, двое монахов в статусе Карателя и Убийцы боли, а также женщина-кормилица из Медвежьего стана знали, кем он является на самом деле.

Долгие годы супраменталы готовили своего агента для борьбы с теми, кого они считали монстрами, и вырастили… монстра. Впрочем, у них не было альтернативы. Все другие способы не оправдывали себя и обходились слишком дорого. Три, четыре, а то и десяток жизней за жизнь одного супера – такая цена казалась непомерно высокой даже неисправимым идеалистам.

У Вампира были шансы продержаться дольше остальных, и он блестяще их использовал. Выпущенный в мир, словно в лабиринт, населенный одичавшими псами, он отвоевал себе жизненное пространство. Он подвергся супраментальному воздействию еще во внутриутробный период и перенес несколько сотен гипносеансов на протяжении первых семи лет жизни. Направленная мутация плюс измененное сознание – в результате он превратился в весьма совершенное запрограммированное орудие. При этом программа, сформированная одновременно с глубинным личностным ядром, не могла быть обнаружена никаким сканированием. На втором и третьем уровнях он оставался неуязвимым. На специфическом жаргоне Обители это называлось «не отбрасывать Тени». В каком-то смысле он действительно напоминал неодушевленную вещь…

Настоятель Обители Полуночного Солнца считал Z-11 своим шедевром, но иногда (со временем все чаще) ему казалось, что он потерял чувство реальности и совершил непоправимую ошибку, создав дрессированного дьявола.

* * *

…Он поднес ко рту окровавленную Хлеборезку и облизал пламенеющий клинок. Плохая, отравленная кровь. Он не стал больше пить.

Вампир посмотрел на Z-29, скорчившегося возле его ног. Эта гора мертвого мяса уже ни на что не годилась. Вампир мог бы прикончить суперанимала трижды, причем первый раз – на расстоянии пятидесяти километров, когда засек точное местонахождение очередного объекта своей охоты, длившейся годами практически без перерывов. Но он предпочитал «близкие контакты». Вероятно, это было заложено в его личной программе. Одно из тех побуждений, которых он даже не осознавал…

Дуэль состоялась спустя сутки и не принесла Вампиру удовлетворения. Все закончилось слишком быстро. Проблем не возникло. Вампир ожидал большего от Z-29. Разочарованный результатом, он пренебрег правилами Ритуального Кодекса и не стал укладывать супера в лед. Он бросил труп на поверхности – на радость пожирателям падали. Где-то рядом бродил дегро; Вампир улавливал его присутствие. Жалкая тварь находилась не дальше нескольких сотен метров.

Дегро пожирают мертвых суперов. Разве это не символично? По мнению Вампира, суперанималы из третьего десятка и не заслуживали лучшей участи. Кроме того, сейчас не было необходимости маскироваться, следуя нелепому Кодексу, который в свою очередь был целиком подчинен Программе. Вампир не только убивал – он прерывал передачу эстафеты. Разрушение «троицы» оказалось едва ли не более важной задачей, чем физическое устранение супера.

До ближайшего стана было пять суток пути. Этот идиот Z-29 сам загнал себя в ловушку площадью несколько тысяч квадратных километров. Пустыня… Что может быть проще, чем охота в пустыне? За последний год Вампир уничтожил четверых. Но все они были сравнительно легкой добычей. А вот другие…

Ему до сих пор не удавалось выйти на главных противников. Дракон, Ураган, Джампер, Ханна… Эти имена мерцали в его темном сознании, как далекие маяки, до которых еще плыть и плыть… или как звезды, до которых ему никогда не добраться. Произнесенные вслух, имена вызывали ответную вибрацию в его теле. Вечные раздражители. На этих существах были сфокусированы его истинные устремления. К ним тянулись силовые линии, вдоль которых он принужден двигаться всю свою жизнь. А может быть, и после смерти – если правда то, что супраменталы используют Поднятых.

Вампир уже успел приобрести дурную славу – достаточную для того, чтобы непосвященные в замысел настоятеля супраменталы начали охоту на него самого. И это уже не назовешь прикрытием. Он понимал, что рано или поздно ему придется убивать тех, кому он служил. Нити его предопределенной судьбы сплетались в немыслимый узел. Раздираемый противоречиями, он все чаще терял контроль над собой. Но даже в пучине безумия существовали течения, которые заставляли его двигаться в поисках врага…

Покончив с Z-29, Вампир вытер нож и осмотрел оружие мертвеца. Огнестрельные хлопушки оказались изношенными и не представляли для него интереса. Он взял себе патроны, машинку для запрессовки пуль и кожаные ремни. Само собой, ему пригодилась упряжка, а также недельный запас мяса.

Направление дальнейшего движение не пришлось выбирать долго. Что-то влекло Вампира на северо-восток, и он подчинился невнятному зову.

11

Мачеха

Местные называли свою помойку Северной Столицей. Смех, да и только! Накса, повидавшая Великие Постурбаны юга, снисходительно ухмылялась, слушая дешевую похвальбу пьяненького сугга, подсевшего к ней в одном из баров на Литейном проспекте.

Поблизости было полно мастерских, где отливали пули, дробь и делали примитивные патроны. Накса даже не глядела в сторону этих ублюдочных оружейных. Но зато и питейных заведений хватало. Она бесплатно пила лучшую довоенную водку.

Вначале ей показалось, что сугг попросту клеит ее. Потом она почуяла, что он не так уж сильно пьян. Она «поиграла» с ним – легонько, чтобы у парня не появилось глюков. Спустя несколько минут Накса уже знала, что это связной Дракона. Тогда зачем нужна была дурацкая клоунада?!

Она выволокла сугга наружу и ткнула мордой в снег, чтобы немного остыл. После такого компресса тот мгновенно протрезвел и вполне связно доложил, как найти ночлежку под названием «Астория», где для Наксы уже был забронирован номер.

Она немного смягчилась. Ясное дело, сугг хотел пустить ей пыль в глаза. С мужчиной-супером он вел бы себя иначе, но в любом случае это были маленькие хитрости пса, выпрашивающего кость. И она бросила ему кость – даже шавки иногда приносят пользу.

Суггестора звали Лось. Он был не так глуп, как казалось на первый взгляд. Впрочем, в способности Дракона подбирать слуг она никогда не сомневалась. Сейчас ей нужна была живая игрушка – и она ее получила.

Поскольку Накса опережала график на несколько часов, она решила немного поразвлечься. Напиваться в компании Лося оказалось удовольствием ниже среднего, хоть тот и знал кучу анекдотов про митов. О том, чтобы поваляться с мужиком из Свободных, нечего было и мечтать. Лось, правда, предлагал свои скромные услуги, но быстро сник, как только Накса стиснула в кулаке его жалкое хозяйство.

Она не сделала его кастратом, но все-таки услышала в тот вечер ангельские голоса евнухов. Отвергнув очередную идею Лося заглянуть в публичный дом для женщин, она согласилась посетить здешний «театр». Вообще-то, Накса неплохо разбиралась в играх со сдвинутой реальностью. Дракон иногда крутил для нее такое «кино», что дух захватывало, но поглядеть на кривляние митов тоже было забавно.

Как и следовало ожидать, в ложе для суперов Накса оказалась в одиночестве. Она развалилась на мягком, устланном шкурами диване и позволила себе немного расслабиться.

В зал набилось несколько десятков митов. В ее сторону поглядывали с осторожным любопытством. Очевидно, о появлении супера знала уже вся колония. Накса подозревала, что это не очень понравится Дракону. Тот обычно действовал скрытно, но если раскрывался, то не оставалось никого, кто мог бы рассказать об этом.

Началась пьеска, оказавшаяся римейком допотопного фильма. Суть ее сводилась к тому, что супер с идиотским кодовым именем Т-1000 охотился за мальчишкой Коннором, а того защищал другой супер, которого играл здоровенный детина с тупой рожей. Звуковые эффекты создавал за сценой хор евнухоидов. Они же заоблачно подвывали в душещипательных эпизодах.

Все это было, конечно, несусветной чепухой, но по ходу пьески, разыгрываемой среди настоящих развалин, выяснялось, что Т-1000 перемещен во времени, а также умеет превращаться в кого угодно и во что угодно. Реализовывалось это до смешного просто: актеришка напяливал различные маски, но иногда вместо него появлялись другие, игравшие прежде убитых им персонажей.

В какой-то момент Накса даже перестала зевать. Она почуяла за всем этим дешевым балаганом Тень Дракона. Метаморфозы, стирание грани между настоящим и будущим, проникновение в недоступные области мира – вот что завораживало митов, да и не только их. У Наксы холодело в груди, когда она видела шлейф (только шлейф!) превращений Дракона. А ведь это все равно что следить за призраком или слышать затухающее эхо подлинного звука…

Короче говоря, ей было уже не до пьески. Если она получила послание, то его надо правильно истолковать. И не дай ей бог опоздать хоть на минуту!

Лось ждал ее снаружи. Накса втолкнула его в сани первой же подвернувшейся упряжки и велела погонщику гнать в «Асторию». Собачки мигом домчали их до ночлежки.

Оказавшись на месте, Накса внимательно осмотрела полуразрушенное здание, пытаясь обнаружить признаки присутствия Дракона. Но это не удавалось и более опытным суперам – если только Дракон не затевал игру первым. Зато тогда от его шарад голова шла кругом…

Из-за тяжелой металлической двери доносилось звяканье стил-гитары. Кто-то играл «Железный зуб». В правом крыле уцелевшего первого этажа находился кабак, в левом – номера, в полуподвале – тоже номера, но самые дешевые. Ездовые собаки, привязанные к ограде, злобно перегавкивались.

Погонщик что-то проскулил насчет оплаты, но стоило Наксе взглянуть на него в упор, как он заткнулся и предпочел поскорее убраться.

Накса распахнула дверь и очутилась в полутемном холле. За стойкой возникла бледная рожа портье, вскочившего при ее появлении. Позади него стоял черный шкаф с кодовым замком, не иначе – сейф, в котором хранили свое барахло самые тупые из клиентов.

Накса ухмыльнулась при виде такого неисправимого жлобства. Что действительно ценное можно было доверить этому дурацкому ящику?

На двери кабака имелась надпись: «Пожалуйста, оставьте своих мутантов снаружи и сдайте оружие в гардероб». Очередная глупость. Супера не расставались с оружием, а миту не поможет и ручной пулемет – не те рефлексы. Правда, были еще супраменталы, которые носились с утопической идеей всеобщего равенства перед законом. Но где он, этот мифический «закон»? У Наксы порой чесались руки и зудело между ногами – так ей хотелось повстречать крутого супраментала и «обсудить» некоторые спорные моменты. В койке или на дуэли – это уж как получится…

Из щелей перло жарким мясным духом, и Накса ощутила зверский голод, но сейчас ей было не до жратвы. Она по-прежнему терялась в догадках относительно того, на кой черт Дракон велел ей забраться в эту клоаку. По ее мнению, сгодился бы любой стан в пустыне…

Но тут до нее дошло: начался очередной эксперимент, от которых Наксе становилось не по себе. Она превращалась в слепую игрушку и не улавливала скрытого смысла происходящих событий – что могло быть хуже для супера! «Не по себе» означало, что озноб волнами пробегал по ее покрытой золотистой шерсткой спине, а такого не случалось даже в самый лютый мороз…

Однако справедливости ради следовало признать: Дракон ничего не делает без веских причин. Где же еще проводить подобные опыты над двуногими, если не в густонаселенном постурбане? Человеческого материала сколько угодно, и суггесторы всегда под рукой.

Лось о чем-то пошептался с портье, тот дал знак, и через секунду к Наксе подскочил холуй, угодливо предложивший показать номер. Накса не удостоила его ответом и двинулась в глубь темного коридора.

Нужная ей дверь находилась за поворотом, в тупике. Но на самом деле тупик был кажущимся. Заложенное кирпичами окно в торцовой стене могло послужить запасным выходом. Все было продумано – и Накса еще не решила, хорошо это или плохо. Ей приходилось видеть более изощренные ловушки. Она постучала кулаком по кладке и поняла, что в крайнем случае проломит ее без особого труда.

Дверь номера была металлической, с вмятинами от пуль. На замки – ЛЮБЫЕ замки – мог понадеяться разве что мягкотелый придурок мит. Поэтому Накса даже не поинтересовалась ключами. Она распахнула дверь ударом ноги и остановилась на пороге.

Норка выглядела вполне сносно. Оконные проемы закрыты стальными ставнями. Мебель – старая и тяжелая рухлядь, которой, видимо, и пытался забаррикадировать дверь один из прежних постояльцев. Накса отметила про себя, что следов крови нигде не осталось. Коридорный позаботился о «чистоте». Все-таки это был дорогой номер. То, что деревянную мебель до сих пор не сожгли, говорило о многом.

В другой комнате без окон стояла огромная кровать, над изголовьем которой висел кованый металлический крест – слишком большой для деликатного символа угасающей веры и слишком маленький для садомазохистских забав. Кроме того, на полу были расставлены металлические миски с незажженными свечами.

Лось до пояса сунулся в черный зев камина, чтобы развести огонь.

– Лучше принеси мне чего-нибудь пожрать, – бросила Накса и уселась в кресло, развернувшись лицом к двери и положив на бедра Рэппер.

Она явилась в точку встречи вовремя и теперь ждала. Самого Дракона или его посланника – безразлично. В худшем случае она была готова встретить даже агентов супраменталов, которые охотились за нею добрый десяток лет. Накса догадывалась, что ее имя не стоит первым в их черном списке… но где-то близко, очень близко к его верхней части.

12

Снежный барс

Когда-то он был одним из лучших и внес немалый вклад в реализацию Программы. Он поставил на ноги троих, а ведь многим не удавалось сохранить даже единственного молочного детеныша. Он уступал только Дракону и Джамперу. Кое-кто утверждал, что и Локи был чуть быстрее. Проверить это уже невозможно. Судьбе и Теням не было угодно свести их в поединке.

В свое время Барс был настолько хорош, что ни один из его взрослых сыновей не пришел на родовое кладбище, чтобы уложить отца в лед. А теперь… Старший сын погиб от руки Вампира. Отпрысков осталось двое, и следы их потеряны. Может быть, они тоже мертвы или находятся слишком далеко, чтобы вызвать Барса на дуэль.

Он давно ни от кого не получал известий и всегда держал второй уровень закрытым. С некоторых пор он мечтал исчезнуть из мира, стать недосягаемым и освободиться от цепей смертельной игры, в которую был втянут с детства. Что это – старость? Да. Но Барс имел смелость полагать, что это еще и мудрость…

Ему нравилась полная самоизоляция и уединенная берлога, где никто не тревожил его долгие годы. Он не хотел бы видеть своих сыновей. И у него было предчувствие, что он их не увидит.

Возможно, он постепенно утрачивал необходимые навыки, зато приобрел бездну времени для размышлений. И он понял: что-то пошло не так еще до его рождения. В Программе имелся скрытый порок. Прогресса не было. Даже лучшие из суперов блуждали в замкнутом круге смертей, насилия и рождений.

Но Барсу казалось, что он вырвался из этого круга. Для этого надо было всего лишь уйти на покой. И чтобы его ОСТАВИЛИ в покое. Он стар. Рефлексы давно уже не те, что раньше. Он имел шанс прожить в своей берлоге еще несколько лет и умереть тогда, когда почувствует, что ресурсы организма истощились полностью.

С возрастом пришло то, чего нельзя познать в молодости ни умом, ни сердцем. Это сомнительное «знание» – как плохая брага из перебродившего сока собственной жизни, отжатого безжалостным прессом времени. Она не проясняет ума, и от нее свинцом наливаются конечности; тем не менее она вливается в глотку независимо от желания. Единственное, чего он желал, это покоя.

У него появился досуг, странные для суперанимала мысли и свобода бездействия. Он был избавлен от необходимости ежесекундно выбирать между жертвенностью и убийством. Он научился смиряться с существованием неразрешимых тайн – в том числе в нем самом. Он хорошо спрятался. Он думал, что запертые уровни – это двери, от которых нет ключа.

Но, как оказалось, Дракон научился взламывать любые замки.

* * *

Барс добывал себе пищу в подземном бункере, где хранился стратегический запас. С некоторых пор он испытывал отвращение к убийству, предпочитая консервы сырому свежему мясу. Для супера это было верным признаком деградации, однако Барс открыл, что поиски своего истинного «я» могут скрасить тоскливую старость.

Кто же он? Вернее, в кого он постепенно превращался? Барс был все еще слишком силен и быстр для мита. И не способен на самопожертвование. Крайний индивидуализм завел его на голую вершину горы, на которой были только холод и бесцельность существования, зато никто не мешал. И путь отсюда один – в пропасть…

За свою жизнь Барс прикончил достаточно супраменталов, чтобы суметь отличить себя от представителей этой странной человеческой породы. Оставалось признать, что он – выродившийся суперанимал, генетическое недоразумение, не предусмотренное Программой. Но он был даже доволен таким раскладом. Это тем более позволяло ощутить свою непричастность и взглянуть со стороны на ту кровавую возню, которой самозабвенно предавались его бывшие соплеменники. Все были слепы, но Барс по крайней мере осознавал собственную слепоту.

Поэтому, когда он нашел посреди пустыни хорошо замаскированный бункер, доверху набитый всем необходимым для выживания, он счел это рукой судьбы. Судьба давала ему шанс измениться, обеспечив на долгие годы жратвой, одеждой, топливом и оружием. Он думал, что ему удалось выскользнуть из замкнутого круга. И несколько лет пребывал в этом приятном заблуждении.

В своем стремлении уединиться стареющий Барс забрался слишком далеко. Когда-то он предпринял самоубийственную попытку пересечь ледяную пустыню. Три месяца пути и почти непрерывных бурь… Ему никто не мешал, кроме стихии. Тут не было даже дегро. Вообще ничего живого.

Он оставил на маршруте трупы двенадцати собак. Еще четверых он съел сам, чтобы не сдохнуть от голода. Но он все равно сдох бы, если бы не наткнулся на бункер.

Сперва он думал, что стал жертвой предсмертной галлюцинации. У него и впрямь начались видения. В миражах он видел прошлое… Однако пища – это было нечто вещественное. И когда он запихнул себе в рот первый кусок, то понял, что прорвался к свободе.

Несмотря на то что он забрался в самую глубь пустыни, которую в периферийных постурбанах называли не иначе как Могила, Снежный Барс не изменил себе. Он пренебрег удобствами и устроил себе логово в паре километров от бункера. А также приготовил два ложных укрытия.

Возможно, кто-нибудь счел бы подобные меры предосторожности крайними и абсурдными. Но все эти годы старик ждал. Он ждал того, кто придет и притащит за собой его смерть, которая однажды отступилась от добычи. Мысли о смерти никогда не оставляли его надолго – иначе Барс не был бы суперанималом. И он готовился достойно встретить любую смерть – включая Ту, Что Приходит Сама По Себе.

Но все-таки лучше иметь Наследника…

Иногда ожидание пришельца казалось ему нелепым. Однако расслабляться не следовало. Ведь кто-то мог повторить то, что сумел сделать он. Зачем – другой вопрос. Жертвовать можно не только собаками…

В любом случае прошло уже слишком много времени, СЛЕД супера высох, и тропа исчезла.

13

Блокер

Дракон с отвращением вдохнул спертый и слишком теплый воздух. Вонючий коктейль… Это была не первая «экскурсия», и ему были знакомы запахи мегаполиса, которые действовали на обоняние, как действует на уши дичайшая какофония.

Мирок, в который он попал, на первый взгляд мог показаться даже уютным – если бы не яростный дневной свет, выжигающий зрачки. Поэтому Дракон предпочитал ночь. Хотя и днем он не испытывал особых неудобств. Во всяком случае, тут было полно жратвы. Так много, что охота (вздумай Дракон поохотиться) превратилась бы в бойню.

Но и бойня становилась излишней в условиях, когда все доступно: надо только протянуть руку и взять. Самки, деньги, транспорт, средства связи – никаких проблем. И супраменталы не путаются под ногами, разыгрывая свои дешевые спектакли в специально отведенных местах и в определенное время. Церковь – именно как называется здесь их балаган.

В общем, не самое худшее местечко из тех, которые он видел. А он видел многое. Он побывал даже там, где очень скоро сам превратился из охотника в дичь, и еле унес оттуда ноги…

Вот только здесь чересчур жарко и тесно. Чертовски тесно. Комфортабельное стойло для митов, в котором так легко преодолеваются примитивные искушения. Сытость, безопасность, удобства… А что дальше? Вырождение?

Дракон ощущал нечто подобное чесотке – будто тысячи насекомых копошились в шерсти на его теле, а под кожей закипала кровь. И не только потому, что он вспотел. Это был зуд, причина которого – чужеродная среда. У Дракона не возникло даже мысли задержаться здесь надолго или остаться навсегда. Он пробудет тут ни на секунду дольше, чем это окажется необходимым.

* * *

Блокер оторвал взгляд от монитора, поднял голову и перестал жевать.

Он мог похвастаться тем, что в свободное от работы время интересовался не только боксом и бейсболом. Минувшим вечером он посмотрел научно-популярный фильм об африканских горных гориллах. Поэтому ему не пришлось долго гадать, кого напоминает ему фигура, возникшая на парковочной площадке возле участка. Во всяком случае, парень точно не уступал самцу гориллы по габаритам.

Блокер не мог понять, откуда он взялся. Всего несколько секунд назад Блокер смотрел в ту сторону и никого не видел. Площадка была пуста, если не считать двух патрульных машин, которые стояли там уже пару часов с заглушенными двигателями.

Несмотря на то что изрядная часть улицы перед участком была ярко освещена, фигура неизвестного оставалась темной, будто постоянно находилась в узком коридоре тени, но этого просто не могло быть в скрещении лучей мощных прожекторов, которые били с четырех сторон.

Блокер считался неплохим дежурным. В большинстве случаев он правильно реагировал на те почти невероятные события, которые иногда происходили в огромной психушке с населением в шесть миллионов человек. По скромному мнению Блокера, город был раем для психов. Они плодились даже быстрее, чем их лечили… или убивали другие психи.

Блокер машинально бросил взгляд на хронометр в стальном корпусе и отметил про себя время: два часа шестнадцать минут пополуночи.

Когда он снова посмотрел на улицу, темный силуэт исчез. Зато что-то огромное и темное возникло возле двери. По ЭТУ сторону автоматической, бронированной, запертой двери…

С интуицией у Блокера тоже все было в полном порядке. В мозгу зазвенел предупреждающий сигнал, быстро сменившийся сиреной тревоги.

Блокер мгновенно подсчитал, сколько вооруженных коллег находится сейчас в участке, и на всякий случай потянулся к кобуре. Еще он успел подумать о том, что по сравнению с этим двуногим линкором самец гориллы отдыхает. Мысль была почти игривой и потому неуместной.

* * *

Дракон посмотрел на сидевшего перед ним задохлика.

Хватило одного беглого взгляда, чтобы понять главное. Человечек носил оружие. Он ОХРАНЯЛ стадо. Это ко многому обязывало и неизбежно накладывало отпечаток. Клеймо смертоносности и готовности умереть. Он взял на себя смелость ЗАЩИЩАТЬ митов от хищников. Значит, он был супером. Но что же это за мир, где такие вот недоноски считаются суперами?!

Возможно, у человечка были зачатки необходимых инстинктов – во всяком случае, он сразу же почуял опасность, исходящую от незнакомца. Но у него не было главного – СИЛЫ. Это подтверждало и другой вывод Дракона: цивилизованность одновременно означала мягкотелость. Тут прослеживалась неизбежная связь. Безопасность порождает расслабленность. Жизнь уже не кажется этим ублюдкам каждодневным вызовом, брошенным природой и другими тварями их способности держаться на плаву. Они не понимают, что каждая секунда жизни – это выстрел в упор, и каждая секунда чревата гибелью. А награда неоценима – всего лишь продолжение существования.

Но ЭТИ, должно быть, решили, что выжить легко. Надо только содержать целую армию вооруженных кретинов, которые будут охранять их всех – и никого в отдельности. Непростительная глупость!

Они спрятались за своей численностью. На фоне громадных толп смерть единиц – всего лишь мелкая неприятность, не угрожающая человеческому роду в целом. Однако Дракон успел заметить, что в этом мире бушующей и торжествующей пока жизни, который так отличался от его ледяной родины, подобная стратегия выживания была характерна для низших существ. Термиты, мелкие птицы, планктон…

Что ж, миты сами поставили себя на соответствующую ступеньку.

Дракон двинулся вперед. Визуальный эффект, который он называл «теневой воронкой», пропал за ненадобностью.

* * *

Как ни странно, Блокер успел подумать и вспомнить о многом. Время оказалось снисходительно к его заметавшимся мыслям, но не пощадило неуклюжее и тяжелое сооружение из мяса и костей, в которое внезапно превратилось тело. Блокер двигался слишком медленно – и, что самое худшее, он осознавал это.

Он понял, что совершил ошибку, решив стать полицейским. Он также ошибался, считая, что ему повезло. До этой минуты он тихо радовался своей спокойной работе. Он думал, что находится в безопасности – в отличие от патрульных и тех парней, которые рисковали шкурой, имея дело со всяким отребьем на улицах и в притонах. Но самую большую, непоправимую и трагическую ошибку он совершал всю свою сознательную жизнь – он не подготовился как следует к неповторимому и ужасному мгновению смерти.

Незнакомец олицетворял смерть. Это было так же верно, как если бы он был одет в балахон, пошитый из рваного савана, держал в руках нелепую и ржавую от крови косу, а вместо пышущего здоровьем бородатого рыла скалился череп. Блокер не увидел ничего подобного, когда незваный гость вышел из тени, – и тем не менее задница дежурного примерзла к стулу. Он увидел КЛЫКИ. И его конечности тоже сковало льдом.

Гора нависла над ним. Заслонила свет.

Незнакомец едва не задевал головой потолок. При этом он двигался совершенно бесшумно. Блокер ощутил мощное дыхание зверя…

Зверь был уже совсем близко. Одним своим присутствием он, казалось, раздвигал стены. Разрушал привычное пространство и хрупкую иллюзию безопасности, в которой пребывал Блокер. Тот почувствовал себя морской свинкой, брошенной в террариум. И стекло, отделявшее его от гибели, уже начало подниматься…

Это не значит, что одна рука Блокера не дернулась за пистолетом, а другая – к нужной кнопке на пульте. Но «горилла» будто попала сюда прямиком из фильма, прокручиваемого рывками, и во время очередного рывка все происходило в десятки раз быстрее, чем тянулась в восприятии Блокера резина реальности…

Последнее, что он ощутил, – это сверхзвуковой скачок уплотнения, который ударил его в лицо и разбил оба не успевших закрыться глаза. Они лопнули, словно наполненные водой шарики. Спустя неразличимое мгновение кулак, обернутый разогревающимся воздухом, проломил переносицу Блокера, и вместо лица появилась зияющая дыра с дымящимися краями.

Вряд ли кто-нибудь из экспертов сумел бы определить, каким образом нанесена смертельная рана. Тем более что в затылке жертвы образовалась вертикальная трещина, через которую выплеснулось вещество мозга. Это напоминало результат выстрела кумулятивным снарядом в металлический горшок – но лишь отчасти.

* * *

Кулак остался чистым. Ни капли крови… Все получилось даже проще, чем казалось вначале. Неудивительно, что эти кретины закончили самоуничтожением. И хотя в помещениях здешнего «убежища» находились еще как минимум восемь человек, Дракон уже понял, что достигнет цели без особых помех. Целью была, конечно, оружейная комната. Здешняя Алтарная Нора…

Он даже не посмотрел на мертвеца. Он чуял присутствие других «суперов», еще живых. Он использовал свой кулак еще раз, превратив пульт в груду смятого металла, и, не теряя ни минуты, двинулся на запах оружия…

* * *

Собрав нужное количество огнестрельных погремушек и патронов, Дракон решил добавить к ним нечто экзотическое – аннигилятор, плод оружейной матки с Кейвана.

Он накопил достаточно энергии, чтобы посетить место, расположенное в десятке тысяч световых лет отсюда, не считая незначительного обратного сдвига в биологическом возрасте. Другими словами, после «скачка» он станет немного моложе, хотя ему никогда не понять этого на рациональном уровне. Разум был не в состоянии постичь и многого другого, но СИЛА заменила суперу негодный инструмент.

Парадоксы вроде убийства собственного прямого предка были невозможны, потому что взаимосвязь пространства-времени исключала «возвращение» в ТОТ ЖЕ САМЫЙ мир. Таким образом, Дракон странствовал в искаженных реальностях. Впрочем, их бесконечное многообразие компенсировало отсутствие «портов» и «маяков» в бесконечном временном диапазоне.

Дракон тоже был изгнанником. Но он хотя бы осознавал истинную затерянность существа, которое сумело проникнуть через границы, обусловленные его животной природой.

И тем не менее даже он сталкивался с непреодолимыми препятствиями. При перемещении возникали целые зоны, недоступные по неизвестной ему причине. Дракон не без юмора называл их «заповедниками» – как все те места и эпохи, в которых охота становилась смертельно опасной.

Но Кейван, на котором шла глобальная война, оставался открытым для «посещений». И не было случая, чтобы Дракон не сумел добиться того, чего хотел.

14

Поручение

Сытость и покой не усыпляли ее. В сытости и покое было что-то предательское. Будто шепот из бархатной темноты: «Спи… Тебе уже ничего не нужно…» Супера только могила испортит. Накса прислушивалась к реальным звукам: лаю собак, человеческим голосам, треску поленьев, сгорающих в камине…

Дракон появился мгновенно. Она уже видела, как это бывает, но невозможно привыкнуть к событию, не имеющему протяженности. Нет никакого «зрелища», кроме внезапного холодного взрыва в пространстве, распираемом вломившимся в него существом.

Учитель кое-что рассказывал Наксе о перемещениях, однако подобные «фокусы» – тот самый случай, когда нет ни малейшей пользы от слов. Абстрактное знание иссушает мозг. Либо ты умеешь проделывать ЭТО, либо нет. А раз нет, то ты просто жертва или зритель, первобытный дикарь, которому в очередной раз всего лишь является демон…

Она криво улыбалась, пытаясь сохранить достоинство и держать глаза открытыми. Это было трудно, потому что в лицо ей ударил ураганный порыв ветра. Наксу прижало к спинке кресла; вес тела увеличился в несколько раз; кровь отлила от лица.

Тьма…

И – медленный (в сравнении с этим мгновением), очень медленный рассвет, который длился секунды.

«Все дело в том, что он переносит целый кусок пространства, – невольно вспоминала Накса бесполезные уроки (как она надеялась, ПОКА бесполезные), – окружающий воздух, микроорганизмы, шерсть, одежду, оружие, собственные вторичное и третичное тела». Иначе до «места назначения» добирался бы только голый труп.

Но зато и затраты витальной энергии возрастают в какой-то чудовищной пропорции. И если бы вдруг Дракон захотел взять с собой Наксу… Нет, она знала свое место. Она отлично понимала, что ни одна сучка на свете не заслуживает подобного «путешествия». Слишком велика цена. Это видно даже по Дракону.

Он изможден. Огромный силуэт тяжело перемещается во тьме. И все равно в каждом движении – красота и мощь матерого зверя. Тускло сияют глаза. Их взгляд способен заморозить пламя…

Огонь в камине, конечно, погас. Дрова разбросаны, и черный пепел все еще вьется по комнате… Но не только пепел. Снег. Нездешний снег…

Дракон отряхнул парку, и несколько снежинок попало ей на рукав. Зоркие глаза Наксы мгновенно заметили то, на что не всякий обратил бы внимание: снежинки имели нечетное количество лучей. Казалось бы, мелочь. Однако Накса понимала, что означает этот «пустячок», занесенный Драконом из другого мира. Такие детали укрепляют веру. И кто оспорит, что ее вера не была слепой?

* * *

…Спустя минуту Наксе стало ясно, почему Дракон так измотан. Он притащил с собой целый арсенал. Когда он начал выкладывать оружие на стол, ее пронзила дрожь радостного возбуждения. Ей хватило одного взгляда, чтобы понять: предстоит серьезная работа. Может быть, самая сложная за всю ее жизнь. Она знала, что без колебаний отдаст эту жизнь за него. А он и не ждал от нее ничего другого.

Как всегда, его истинный замысел был тайной. Дракон принес достаточно, чтобы три-четыре супера могли захватить и долгое время удерживать большой постурбан, но у Наксы появилось предчувствие, что он поручит ей работу другого рода.

Прежде всего, оружие было молодым, наверняка неокрещенным, а несколько стволов – вообще девственными. Они имели особый сильный запах – не очень приятный, но смерть и не должна благоухать. Некоторые образцы Накса видела впервые (они не были приспособлены под ЧЕЛОВЕЧЕСКУЮ руку), однако инстинкт подсказывал ей, с чем она имеет дело…

Избавившись от лишнего металла, Дракон прошел в спальню и рухнул на кровать, которая жалобно взвизгнула под его громадным весом.

– Будешь охранять щенков, – бросил он из темноты.

– Чьих? – Накса напряглась. Это было что-то новенькое. До сих пор она в основном нападала и крайне редко защищалась. Она умела проходить через оборону как нож сквозь масло. (Черт возьми, но для войны против кого он приготовил столько железа?..)

– Теперь твоих, – засмеялся Дракон. – Я выполнил твое желание, женщина.

– Что ты знаешь о моих желаниях? – сказала она с неожиданной горечью. Накса произнесла это очень тихо, но он услышал.

– Заткнись. Я хочу, чтобы ты сделала из них суперов. С наследственностью все в порядке. Они не должны умереть, иначе умрешь ты.

В этом Накса ни минуты не сомневалась. Бесплодная самка – разменная монета. Она привыкла к этому. Но иногда смерть – не самое страшное наказание…

– Ты что, посадил меня на цепь?

(«Посадить на цепь» на жаргоне Свободных было худшим из оскорблений.)

Дракон пропустил вопрос мимо ушей, и через секунду Накса сама почувствовала смехотворность своей ложной гордыни. Когда он снова заговорил, ей показалось, что он уже лишился физического тела и первозданная тьма вибрирует, порождая звук:

– Их доставят сюда завтра. Я дам тебе в помощь пару парней. Постарайся стать ХОРОШЕЙ матерью. Любящей. Надеюсь, попы уже сообщили тебе, что Бог есть любовь?

Она не могла понять, говорит ли он серьезно или смеется над ней. А если смеется, то сколько горькой правды, постигнутой через адскую муку, в его словах? Но в том, что любовь действительно может быть эффективным инструментом, она убеждалась не один раз. И она тоже знала кое-что о любви, вернее, о худшей ее разновидности…

Накса подошла к кровати и легла рядом с ним не раздеваясь.

Вблизи она почувствовала исходившую от Дракона СИЛУ – будто воздух был уплотнен и наэлектризован. При этом ровное дыхание мужчины накатывало на нее звенящими волнами. У нее не было ни малейших шансов пробиться сквозь этот невидимый панцирь. И даже когда Дракон входил в нее, она ощущала, что их разделяет КОКОН.

Но сейчас, лежа рядом с дремлющей СИЛОЙ, Накса лихорадочно соображала. Он сказал «пару парней»? Это было по меньшей мере странно. Собрать в одном месте Свободных соло, заставить их изменить свои пути, навязать им ЧУЖОЕ оружие – и все из-за чьих-то сосунков?! Черт, значит, что-то было в этих щенках. Нечто особенное. Нечто чрезвычайно ценное. Или бесценное, если Дракон готов принести в жертву жизни ТРОИХ суперов…

Она не стала спрашивать, почему он сам не возьмется охранять щенков, – это было не ее ума дело. Дракон давно отучил Наксу задавать подобные вопросы. Он не наказывал ее, нет. Просто она знала, что единственным ответом будет ледяное презрение.

Но были и разрешенные вопросы.

– Это надолго? – спросила она.

Он улыбнулся так, как умел улыбаться только Дракон. Накса немедленно ощутила холод лезвий, будто кто-то СБРИВАЛ шерсть с ее спины.

– Пока они не съедят тебя живьем, женщина.

15

Старуха и рабыня

Кен смотрел на крепкую старуху и ее молодую рабыню, сидевших по другую сторону костра. Огонь был небольшой и питался малым. Стоило опустить взгляд ниже, и в язычках пламени появлялись те, кого он видел и прежде – УСЫПИТЕЛИ и ПРОВОДНИКИ. Они были неотделимы от стихии огня. Они многократно возникали и пропадали вместе с ней, но им была неведома смерть. Воздух не исчезает, когда перестает дуть ветер…

«Сквозь огонь иди за мной…» В памяти Кена всплыли слова, которых ему никто никогда не говорил. Аппетит костра был совсем слабым, но Кен представил себе огненный столб, достигавший небес; сотни солнц, вспыхнувших одновременно; сгорающий мир; яростное пламя; раскаленный меч Господа; биение жара… Сквозь огонь… Иди… Куда?.. И где-то там – обещанное. Обугленная изнанка действительности, холод, темнота, смерть…

ПРОВОДНИКИ настойчиво звали за собой. Кену ничего не стоило преодолеть искушение. Так легко не поддаваться, когда знаешь, что ждет по ту сторону… Он много раз уходил вслед за ними и возвращался, не найдя того, ради чего можно было бы остаться бесплотным…

Он посмотрел в зрачки старухи. Она тоже видела КОЕ-ЧТО в огне. Они поняли друг друга. Старуха слегка улыбнулась одними уголками губ. Теперь Кен знал наперед, что вскоре она предложит ему свою рабыню. Дешевый ход. Примитивное испытание.

Он перевел взгляд на предназначенную для него самку и подумал, каково это: быть приманкой в чужих жестоких играх. Но рано или поздно такая участь ожидает всех. Даже супраменталы признавали, что люди – всего лишь предмет бесконечного торга между Богом и дьяволом. Значит, выход один: идти к Богу и слиться с ним воедино. Но была и другая дорога – та, которая вела в противоположном направлении. И пока не окажешься в конечном пункте, не узнаешь точно, куда идешь.

Супраменталам проще – они много чего напридумывали, чтобы оправдать человеческую слабость. И еще больше изощрялись, чтобы оправдать Силу.

Кен выбрал третий путь: жить так, будто нет никого над ним. И эта тактика приносила плоды – неведомый «хозяин» действительно спрятался и давно не высовывался из своей норы, ничем не выдавая своего присутствия.

…Металлический ошейник на женской шейке выглядел старым. На нем были царапины и следы ржавчины. Конец цепи, тянувшейся от петли ошейника, был пристегнут к поясу старухи. Но это ничего не значило. Жрица и рабыня в любой момент могли поменяться местами. И если молодая женщина обладала красивым телом, то старуха выставила на продажу нечто большее. Кен должен был определить подлинность товара и его цену.

– Эти твои волки… – заговорила жрица, прерывая долгое молчание. – С ними будет трудно в постурбане.

Рой и Барби, лежавшие за спиной Кена, глухо зарычали.

– Ты слышала ответ, – сказал он.

По знаку старухи рабыня достала из мешка кусок мяса. Жрица положила мясо на угли.

Кен потянул носом воздух. Знакомый запах. Слишком знакомый…

Он вдыхал аромат, который плыл над местом стоянки. Голод забился внутри, как раненый зверь, но Кен без колебаний прикончил его.

Спустя некоторое время старуха достала нож, разрезала мясо и протянула ему лучший кусок.

Кен рассмеялся ей в лицо:

– Глупая сука! Если бы я ел человечину, я сожрал бы… ее. – Он показал на молодую и вполне АППЕТИТНУЮ рабыню. Затем его палец с отросшим когтем переместился на старуху. – А тебя отдал бы своим волкам.

– Хорошо сказано. – Жрица выглядела совершенно невозмутимой. – Тебе нужна женщина? Здесь неподалеку, в укрытии, есть девочки на любой вкус.

– Все, что мне нужно, я найду сам.

Старуха открыла замок на поясе и бросила Кену конец цепи со словами:

– Она отведет тебя в Обитель.

– Мне не нужен проводник.

– Она не проводник. Она – живой пропуск.

– Зачем мне идти в Обитель?

– В одиночку нечего делать против Z-1. Ты попросту не найдешь его, даже если будешь искать всю оставшуюся жизнь. А осталось не так много времени – поверь той, которая прожила слишком долго…

16

Принуждение

За пятнадцать с лишним лет Барс изучил бункер как свои пять пальцев и большую часть маршрута проделывал в кромешной тьме. Правда, это относилось только к доступной части сложнейшего лабиринта – единственному ярусу, на который он попал без всяких трудностей. Почему здесь не было даже трупов, так и осталось для него загадкой.

Открытый ярус означал либо незаметное проникновение чего-то смертоносного с последующим полным устранением всех следов пребывания живых существ, либо то, что они ушли сами. Один из путей уводил вниз. Потом и этот путь был закрыт.

Временами у Барса возникало ощущение, что он подобрался к преисподней с черного хода, однако пройти дальше брошенной кормушки оказалось невозможным. Нижние ярусы заблокированы. Мощные люки антирадиационных шлюзов задраены изнутри, а за ними – черт знает сколько фильтрационных камер и деактиваторов. И перекрытые шахты. И лифты с обесточенными приводами…

Поэтому Барс даже не пытался туда проникнуть. По самым скромным подсчетам, еды и всего остального, хранящегося на первом ярусе, могло хватить одному человеку лет на триста. Он, конечно, не собирался жить так долго.

Впрочем, для некоторых суперов существовал способ проходить сквозь стены. ДОРОГОЙ способ. В молодости Барс, наверное, предпринял бы авантюру, выслав на разведку свою Тень. Да, тогда он, глупый щенок, не жалел энергии, переполнявшей молодой организм… Но с возрастом он избавился от суетного любопытства и прочих вредных для здоровья вещей. Те, кто заперся там, внизу, уже давно сдохли. Что делать в могильнике? К счастью, Барса куда больше интересовали его собственные интимные отношения со смертью, чем все мертвецы, вместе взятые.

* * *

С возрастом он не потерял главного, что составляло сущность супера. Он ни разу не поддался ложному чувству безопасности.

Вот и сейчас он пробирался по загроможденным проходам бункера с такой осторожностью, будто делал это впервые. Его не покидало предчувствие, что когда-нибудь удобный мирок, в котором он так долго оставался чистеньким, не убивая и не охотясь, может рухнуть. Быстро. В один момент. Более того – ДОЛЖЕН рухнуть. За необъявленное перемирие придется дорого заплатить. Вселенная – это хаос, круговорот жизни и смерти, а никак не вечный приют для стареющих суперанималов.

Предчувствия было достаточно, чтобы отравить самые спокойные минуты. Горечь в мыслях, горечь в еде, горечь в сердце… Полной гармонии с самим собой он не достигал никогда. Тень будущего омрачала каждое мгновение настоящего и не давала увидеть свет истинного бытия. А теперь стремительно приближался тот, кто отбрасывал эту тень…

Барс шел по длинной дуге кольцевого коридора, с удовлетворением отмечая, что за время его отсутствия ничего не изменилось. Внутри кольца находился большой зал, заставленный компьютерными терминалами и другой аппаратурой. Лабиринт внутри лабиринта. Вероятно, это был пункт управления, разделенный на множество секторов узкими извилистыми проходами. Двигаться по ним в полной темноте было намного труднее, и Барс предпочитал окружной путь.

Вдоль внешней дуги находились помещения, которые он когда-то тщательно обследовал и потерял к ним интерес. Набитые обездвиженными и обесточенными фетишами вымирающей расы, они значили для Барса не больше, чем затхлые мертвые залы какого-то музея – вдвойне нелепого оттого, что некому было любоваться экспонатами. Никогда прежде Барс не испытывал здесь ни малейшего дискомфорта. Он не впускал сюда призраков и держал запертым самый опасный инструмент пытки – собственный мозг.

Он уже почти добрался до продовольственного склада, когда внезапно ощутил чье-то присутствие. Не приближение, а именно присутствие – как будто не существовало пустыни вокруг и громадного расстояния, отделявшего его от живых.

Он не терял ни секунды на пустые мысли о том, что это невозможно, что у него приступ паранойи или что мертвецы решили немного поиграть с ним. Он замер и впитывал новое ощущение словно губка, которая поглощает влагу и очищает загрязненную поверхность. Однако «грязь» с каждой секундой все глубже въедалась в реальность…

Странное присутствие. Барс еще помнил, как раньше воспринимал близость других – митов, суггесторов и суперов. Сейчас происходящее напоминало тревожный сон – но только тем, что во сне иногда появляется образ человека, который на самом деле давно уже мертв. И все ничего – до тех пор, пока не начинается его переселение из снов в действительность.

Барс выхватил оружие – смазанное, идеально подогнанное и готовое к работе, несмотря на долгое бездействие. Движения супера не утратили автоматизма и были почти такими же быстрыми и бесшумными, как в старые недобрые времена…

Он не сразу осознал, что снова готов убивать. Вернее, инстинкт всегда опережал осознание на мгновение, достаточное для безупречного реагирования. Но плохо было то, что он до сих пор не мог определить, где находится… (враг?) незваный гость.

Ему не пришлось долго вспоминать все, что он когда-то умел, и для этого не понадобилось чрезмерных усилий. Его специфическая чувствительность пробуждалась от спячки, в которую была погружена столько лет. Оказалось, что простого ожидания мало – нужна реальная угроза, чтобы разбудить дремавшую СИЛУ.

Теперь, когда внутри взвыла сирена тревоги, ему снова стали доступными ощущения, острота которых была сравнима разве что с оргазмом, но это причиняло боль, и только после какого-то предела боль превращалась в извращенное удовольствие. Каждая клетка тела «спаривалась» с окружающей темнотой, и к каждой вещи был протянут нерв…

Лучи, приходящие в мозг, минуя зрачки… Зарождение незримых огней… Уколы не ощутимого кожей ветра… Тишина, гудящая, как колокол… Цветовые оттенки звуков… Шорохи звезд… Прикосновения теней… Кровоточащие запахи…

Ни в чем не было и намека на искомый объект. Барс все еще не мог вычислить расстояние, отделявшее его от гостя, однако пытался засечь хотя бы шлейф, оставленный живым существом. Тщетно. Мощность излучения колебалась, и вдобавок оно было РАССЕЯННЫМ, как будто принадлежало не единому организму, а рою. Правда, это должен быть рой размерами с бункер…

Откуда-то снизу, из-под кишок, поднималась волна холода. Это был еще не страх. Всего лишь понимание неизбежности с примесью все той же горечи…

Он столкнулся с чем-то, чего раньше не было в известном ему мире. Мир изменился, а он, Барс, остался прежним. Значит, его участь предрешена.

В этот момент раздался звук, грубо вторгшийся в невыносимо звеневшую тишину и легко прорвавший сплетенную супером тончайшую сеть сверхчувственного восприятия. Звук поражал своей узнаваемостью, механической банальностью – и в то же время в нем содержался оттенок нереальности. Примитивная вибрация, которой здесь и сейчас, безусловно, не было места. Тем не менее не возникало ни малейших сомнений в том, где находится ее источник.

В этом переходе от полной неопределенности и размытости врага (теперь уже Барс не играл словами) к точной локализации наверняка был какой-то подвох. Отвлекающий маневр – причем слишком очевидный. Барс хотел бы избежать ловушки и оказаться хозяином положения в СВОЕМ бункере, но у него не осталось выбора. Бесплотный враг уже напялил маску. Игра в прятки на выживание обрела старые правила и знакомый сценарий…

А звук был всего лишь скрежетом механизма, поднимавшего кабину лифта с нижних ярусов.

17

Святой

Никто из тех, кто считал его святым, не догадывался, какой страх он испытывает. Со временем он привык даже к тому, что пустое слово «Святой» стало его именем, но это нисколько не возвысило его и не помогло вытащить себя за волосы из жуткой трясины, в которой он увязал все глубже.

Страх… Святой мог бы составить ужасающую энциклопедию страха. Не хватило бы многих лет, чтобы описать все его оттенки и проявления. И каждый день плодились новые мутации страха – извращенные, невероятные, немыслимые. Святой наблюдал их, и у него оставалось все меньше возможностей для борьбы. Это происходило даже здесь, в Обители Полуночного Солнца! Что же творилось СНАРУЖИ?

Иногда только страх напоминал Святому о том, что он все еще жив. Страх был огромным ледяным стержнем, пригвоздившим настоятеля к черной пустоте космоса; он питался кровью побежденного рассудка; пока он пил, мимо проносились целые галактики кошмаров. Ничто не могло надолго нарушить их глубокую интимную связь; изредка вспыхивавший свет маяка надежды лишь еще сильнее обнажал болезненную беззащитность застигнутого врасплох человека (не святого, далеко не святого). Преодоление воздвигало новый темный лабиринт. Лабиринт внутри лабиринта. И Святой предвидел, что ему предстояло блуждать в них до самого конца. Некоторые непреодолимые стены он воздвиг лично и порой сам загонял себя в тупики. Он не был совершенством и ежесекундно расплачивался за совершенные ошибки.

Его палачом был страх – император чувств. Все остальные – жалкие бунтари, идущие на приступ вечной крепости с негодными средствами. Победа любви или страдания никогда не бывает окончательной. У страха есть абсолютное оружие, которое он пускает в ход рано или поздно. И если не удается испугать, то оно по крайней мере устраняет противника и сам предмет спора. Это – смерть, всеядная сука.

Для Святого смерть постоянно была рядом, но еще не имела власти над ним. А страх всегда таился ВНУТРИ. Учитель. Злой и требовательный наставник. Настоятель личного монастыря. Святому казалось, что он носит его в левом нагрудном кармане – отвратительного карлика, от которого невозможно избавиться.

Святой пробовал делиться своими мыслями по этому поводу с ближайшими из людей. Однако мало кто хотел учиться. Даже лучшие, верные и вполне надежные супраменталы сбегали от проповедей страха под защиту предательского союзника – времени. Но когда время вдруг оказывалось исчерпанным, становилось поздно – хоть для борьбы со злом, хоть для сожалений…

Святой не сдавался. О, как ему хотелось досконально изучить язык страха, понять, о чем тот говорит! В его гипнотическом шепоте содержалась либо великая подсказка, либо парализующий яд.

Святой прислушивался день за днем, ночь за ночью. Он выбирал вымирающие станы и постурбаны, где шепот страха звучал настойчивее. Иногда он тоже сбегал в сияющие и недолговечные дворцы отраженного вечностью света – и проклинал себя за малодушие. Он видел множество обманутых, принявших луну за незримое солнце. А истинное солнце зашло. Оно скрывалось за пеленой туч или за краем планетного диска. Затмение длилось десятилетия. Эра Кали была в самом расцвете.

Святой знал: можно стать героем на час. Можно сделаться на мгновение хозяином жизни и смерти, покончив с собой. Но это извращенный случай, когда проявление смелости означает прекращение борьбы. Только трусы могут сопротивляться долго.

Можно заставить начисто забыть о страхе. Для этого существовали соответствующие психические практики. Святой умел создавать идеальных солдат. Он умел убивать боль, применяя банальный гипноз. В конце концов, он использовал Поднятых… Но ведь не это было целью. Его попытки побеждать честно, оставаясь в размытых границах ЧЕЛОВЕЧНОСТИ, не имели успеха.

Для кого-то спасительная летаргия длилась почти целую жизнь. Но однажды «наркоз» заканчивался. Появлялась возможность, воспользовавшись бесчувственностью мозга, посмотреть в глаза своему нейрохирургу. И Святой ни разу не прочел благодарности в последнем, обращенном к нему взгляде.

Иногда его собственный страх тоже надевал добрую маску спасителя, оправдывая осторожность и необходимость новых жертв, но «прикосновение» к стынущему сердцу было ужасным. Святой падал в бездонную воронку со скользкими краями. Не за кого зацепиться, не на чем удержаться от падения…

Коварство страха было столь велико, что время от времени он начинал напевать колыбельные. Святому оставалось балансировать на грани изматывающей бессонницы и плохих видений. И то, и другое – как две челюсти Вампира. Смыкаясь, они обретают смысл, оправдывают свое существование и предназначение. Укус сам по себе безболезнен. И паук высасывает подготовленную, запеленутую и полупереваренную жертву…

Святой понимал, что страх всегда был в нем и в других людях – неотвязный и обязательный, как потребность дышать. С ним рождались, с ним умирали. Он обладал непреодолимым притяжением – черная дыра, возникшая на пепелище разрушенной до основания цивилизации. Природа не терпит пустоты, и вместо всех человеческих устремлений, вместо самой человечности остался страх – жадное, неистребимое и неистовое нечто, влекущее к гибели душу, стягивающее ее в точку коллапса.

Суперанималы не в счет. Они – не люди. Псы тьмы, слуги страха. Они были созданы ослепленной природой и призваны на то краткое в сравнении с долгой историей цивилизации время, пока закончится период упадка, – вплоть до полного вымирания. Последний человек перед смертью выдохнет с воздухом то неописуемое, что зовется способностью испытывать страх. Эфир наполнится другими, чужими голосами – если вообще останется хоть что-нибудь живое и сознательное…

И культура мертва, давно мертва. Она погибла задолго до того, как люди забились в пещеры. То, чем занимались супраменталы в Обители Полуночного Солнца, – вовсе не сохранение культуры и основ цивилизации, ибо уже нечего сохранять. Они всего лишь поводыри уцелевших слепцов – поводыри, которые сами имеют только по одному глазу, да к тому же подслеповатому. Они заняты выживанием. Это поглощает их без остатка: все силы, способности, время, жалкие проблески эмоций. Их любовь и сострадание – только часть инстинкта, позволяющего выжить стадным животным. Их вера – оправдание жертв, приносимых на алтарь выживания расы. Но и сама раса уже распалась на несколько ветвей.

18

Зондирование

Кен понял, что старуха права и в одиночку выслеживать того, кто забрал его детенышей, – самоубийственная глупость. Конечно, он жаждал мести, но это чувство остывало быстро. Еще в Пещере оно сделалось достаточно холодным, чтобы он мог принимать абсолютно взвешенные решения. Месть вовсе не являлась главным мотивом. Гораздо сильнее звучал зов крови, и намного важнее была необходимость сохранения потомства.

Кен не интересовался именем женщины, которую сделали живым пропуском. Он ощущал неописуемое – тяжелый смрад принуждения. Не первый раз он сталкивался с проявлением несвободы – худшего из состояний, закрепленного в ведомом существе, – но сейчас испытывал дискомфорт от того, что эта марионетка принадлежала кому-то другому. Разорвать связь с хозяином означало убить ее.

На привале она сказала ему: «Я стану тем, чем ты захочешь». Он понял, что это правда. Ее сознание подвергли соответствующей обработке, чтобы она могла быстро приспосабливаться под тех, кого должна была привести в Обитель. Или НЕ привести, если «клиент» окажется скрытым врагом. Однако чуть позже он почувствовал, что изменено не только ее сознание…

Но вначале был долгий и трудный переход. Женщина неплохо держалась – первые несколько часов. Потом Кену пришлось снизить темп, потому что она начала отставать, хотя двигалась по его следам, а он прокладывал путь в сугробах, высота которых достигала паха. Волкам с их мохнатыми лапами было проще. Они тащили нарты на широких полозьях, которые редко проваливались глубже чем на длину ладони – до тех пор, пока Кен не поднял упавшую женщину и не положил ее рядом с мешками. Рой и Барби были не против. Да и кто будет возражать, если лишний груз означает пищу? Человеческая самка, конечно, худа и костлява, но это лучше, чем ничего.

Кен без труда разбирался в поведении волков. Гораздо сложнее было понять намерения тех, кто подбросил ему приманку.

Потом впереди выросла стена, занесенная снегом. Она тянулась на несколько сотен метров, и обойти ее не составило бы особого труда, но при ближайшем рассмотрении стена оказалась поездом. Локомотив и три передних вагона сошли с рельсов и теперь напоминали огромные надгробия; остальные вагоны превратились в обледеневшие пещеры. Спустя долгое время после катастрофы их уже можно было считать ЕСТЕСТВЕННЫМ укрытием.

Прорубив ход в толще снега, Кен обследовал это место с максимальной осторожностью.

В одном из вагонов еще тлел старый СЛЕД суперанимала, который останавливался тут больше десяти лет назад. Почти наверняка это был Мортимер, Отмеряющий Смерть. Кену даже хотелось этого. Он рассчитывал, что во сне к нему придет Тень мертвеца. Любые контакты полезны, даже если смахивают на кошмар…

По крайней мере, внутри вагона не было ветра. Кен накормил волков и женщину. Сам он ел только снег. Он легко подавил чувство голода, однако не стал подавлять другие желания. И после того как Кен взял женщину, он убедился в том, о чем уже догадывался: она была не только пропуском, но и очередной ступенью защиты. Она не сопротивлялась. Наоборот. Именно тогда он и услышал от нее правду: «Я стану тем, чем ты захочешь».

Кен понимал, в чем состояла цель игры. Кто-то досконально изучил все уязвимые стороны самцов. Секс – область наименее контролируемых проявлений. Преодолеть подсознательные импульсы не удавалось никому. Во время совокупления становились уязвимыми даже суперанималы. Еще были сны, но Кен отдавал себе отчет в том, что, имея дело с суперами из первой тройки, не стоит рассчитывать на такую же нелепую ошибку, какую когда-то совершил Локи.

Впрочем, у него самого был выбор. Однако Кен сознательно пошел на контакт, выяснив, кем является женщина на самом деле. Он не ошибся. Он лучше многих других знал, что такое зондирование через посредника. Кроме того, в любви самка оказалась гораздо искуснее и опытнее, чем Лили. И неудивительно: приспосабливаясь к нему, она отразила его тайные желания с совершенством зеркала.

Свойства ее метаморфной плоти были почти сверхъестественными. Кен почувствовал, что имеет дело с новым проявлением вездесущей СИЛЫ, – только СИЛА могла так изменять тела. Отсюда оставался один шаг до превращений. И легенды о Драконе уже казались куда более реальными…

А пока он воспользовался тем, что ему было нечего скрывать. Искусство супраменталов Обители вознаградило его за снятую защиту. Самка текла под ним, билась и играла в его руках, как струя упругого пламени; в каждый момент времени она воплощала в себе то, чего вожделела его мужская сущность; каждое мгновение она наполняла все шесть его голодных чувств в немыслимых сочетаниях: удушающие петли поцелуев, щемящие запахи, горько-соленые стоны, оранжевый бархат кожи, кричащая дыра между бедрами, обжигающие контуры лица. И дальше, дальше уводила в долину, где множились ее образы: обретенная мать, чьи ласки разрушали табу и вовлекали в кровосмесительную борьбу; девственница, приносимая в жертву перед священным идолом; смерть, отбирающая из чресл жизненную силу… Универсальная любовница, она с одинаковой легкостью становилась рабыней его агрессии, палачом его слабости, растерзанной жертвой его страсти к разрушению, а в конце – черной безликой богиней его неубитой юношеской меланхолии…

Но по большому счету все это было ложью и принуждением. Он отмерил искушение, однако еще раз убедился в том, насколько совершенными могут быть миражи. Да, любовь этой самки была миражом – не отделенным в пространстве, а ограниченным рамками времени. Он подвергся полному зондированию. Он разделил с неизвестным тяжесть своих намерений. Осознавал ли он их до конца? Безусловно, нет. Поэтому он рисковал, обнажаясь до такой степени, но даже в этом проявилась его готовность рискнуть всем. За несколько часов он будто переспал с сотней женщин, и они опустошили его, вывернули наизнанку, забрали все, что еще оставалось лишнего и предназначенного для чужого сердца и ненасытного мозга…

А после его занимал уже другой вопрос: сохраняет ли самка постоянную связь с хозяином? Но, конечно, не старуха была ее хозяином. Настоящий хозяин был полностью закрыт, все каналы энергообмена надежно защищены. Кен улавливал только смутный образ того, кто находился на другом конце потока, управлявшего живым муляжом.

Однако след не мог привести к СУЩЕСТВУ. Он не указывал ни направления, ни расстояния. Более того, след сбивал с толку, ежесекундно порождая фантомов. Слишком искусная имитация… В этом хозяин самки ничем не уступал самым сильным и неуловимым суперанималам. Тем, чьих настоящих лиц никто никогда не видел.

19

Голова и лицо

Уже через несколько секунд Барс определил, какой именно из четырех ОБЕСТОЧЕННЫХ подъемников заработал. Еще минуту он потратил на то, чтобы вернуться по кольцевому коридору на четверть дуги назад, и оказался прямо напротив бетонного аппендикса, в конце которого были раздвигающиеся двери.

Кабина ползла медленно, чересчур медленно. И так долго, будто поднималась от центра Земли. Сквозь щели из шахты не пробивалось даже слабейшего лучика света.

Барс не рассчитывал, что получит фору или поблажку. Слежка в полной темноте и раньше не была его самой сильной стороной. Свое положение он выверял на ощупь с точностью до нескольких сантиметров. Его память хранила подробный план лабиринта, и сейчас он не имел права ошибиться.

Зафиксировав азимут, он отступил от лифта и углубился на десяток шагов в развалы компьютерных терминалов. Здесь он находился в относительной безопасности; в то же время кабина лифта оставалась на линии огня. Тот, кто поднимался в ней, неминуемо попадет в сектор обстрела. Но Барс не был наивен, поэтому позаботился и о том, чтобы не получить пулю в затылок.

Незримый луч его внутреннего локатора непрерывно обшаривал пространство, не отдавая предпочтения ни одному из направлений. Едва ли не самым неприятным во всей этой короткой, но изматывающей войне нервов было то, что Барс не улавливал воздействия сильного раздражителя, каким являлось для него электричество. Иначе говоря, тот, кому удалось запустить лифт, остававшийся без движения как минимум полсотни лет, использовал энергию совершенно иного происхождения. Это была еще одна «мелочь», грозившая раздавить панцирь сомнительной неуязвимости супера, словно яичную скорлупу.

Барс ждал. Теперь уже поздно было что-либо менять. Секунды тянулись чудовищно долго. И если эти секунды действительно последние, то их стоило растягивать до бесконечности…

Раньше, чем створки начали раздвигаться, Барс уже почуял, что по другую сторону, в остановившейся кабине, нет ничего ЖИВОГО.

Но что-то там все-таки было. Нечто, искривлявшее поисковый «луч» и притягивавшее к себе Барса, будто фетиш. Или даже часть его плоти.

Чувство было абсолютно иррациональным, однако это не помешало суперу представить на мгновение, что в кабине лежит его отрубленная рука. Или нога. Или отрезанный член. Или бьющееся сердце… Но пока он сохранял полный набор того, чем снабдила его природа, и потому отвратительная абсурдная игра все больше напоминала кошмарный сон.

Главным стало не утратить концентрации. Когда-то он мог преодолевать любые наваждения…

Вспыхнул тусклый красный фонарь, припорошенный пылью. Этот свет был таким же липким, как тьма. Он не столько освещал предметы, сколько обволакивал их кровавой пленкой. Ложной аурой, скрадывавшей форму.

Фонарь сочился багровым инфернальным сиянием, но в проводах по-прежнему не было тока. Барс старался не замечать этой вопиющей нелепости, как и десятка других противоречий, обрекавших его на лихорадочные поиски опоры для рассудка и клея для разбитой вдребезги логики. Он нашел единственно верный выход – отбросил всякую логику и вцепился в ускользающий призрак собственной жизни, полностью оказавшейся в зоне кошмаров.

А потом начали происходить и худшие вещи. Теперь Барс мог видеть, но это ничего не упрощало. Наоборот, вовлекало в новую западню.

Из кабины лифта, в которой, конечно, никого не было, выкатился предмет неправильной формы. Когда предмет попал в полосу света, Барс сжал пистолетные рукоятки так, что заныли пальцы.

Это была голова его среднего сына.

Глаза могли обмануть, да и узнать искаженные предсмертной судорогой черты было трудно, но не обманывало то самое чувство родственной плоти, беззвучный зов крови, который звенел в мозгу у Барса, предвещая трагический конец и самый страшный приговор для суперанимала – заглохший род, стертую Программу, прервавшуюся цепь жизни и развития, которой полагалось тянуться в будущее, соревнуясь с вечностью…

В этот момент он с ослепляющей беспощадной ясностью постиг, что вся его жизнь была взята взаймы у ростовщика времени – ненадолго и на не вполне законных основаниях. А возвращать долг придется с огромными процентами.

…Голова катилась в его сторону и через пару секунд скрылась под металлическим шкафом.

Барс понял, что продолжение следует. Он не обманывал себя тем, что стал жертвой иллюзии, – за этим неизбежно наступала вполне реальная смерть. И так же, как недавно он не дал собственному воображению и растерянному рассудку сыграть свою предательскую роль, он не дал шанса боли. Он остановил боль на периферии сознания и не позволил ей доминировать. Она лишь кричала с окраин его существа, напоминая о том, кем он еще был на самом деле: отцом, стариком, в конце концов – человеком…

Шорох раздался позади него – не случайная ошибка врага, а сигнал, чтобы привлечь внимание. Барс стремительно обернулся («Шевелись, развалина! Быстрее, старый хрен!..») и выстрелил с обеих рук по мелькнувшей фигуре, в очертаниях которой успел заметить что-то странное.

Пистолеты не подвели, да и Барс уже не помнил, когда в последний раз промахивался. Выстрел мимо – все равно что пустой разговор. Супера крайне редко позволяли себе такое.

Барс знал, что не промахнулся. Силуэт чужака находился на линии огня до последнего мгновения, а потом внезапно исчез. Не переместился, а исчез – не надо было иметь восприятие супера, чтобы уловить разницу.

– Не балуйся, старик, – произнес голос слева.

Барс повернул голову на звук – только для того, чтобы увидеть темный прямоугольник монитора. Там не было даже динамика. В тот же момент что-то сдавило его шею.

Хватка оказалась мертвой, поэтому Барс не пытался вырваться или ударить затылком. Это привело бы только к потере времени, которого и так почти не осталось. Если бы его душили струной, он был бы мертв уже через несколько секунд. Поэтому он просто поднял руки, поднес пистолеты к голове, развернул их стволами назад и выстрелил, рискуя своими барабанными перепонками.

Он никого не убил. Чуждая жизнь мельтешила вокруг, словно бункер наполнился крылатыми насекомыми. Пули пронзили разреженный рой, не причинив никакого вреда. Теперь Барсу казалось, что он проглочен живым облаком.

Одна из гильз ударила его в скулу. После залпа он частично потерял слух, зато удавка исчезла так же внезапно, как захлестнулась. Обернувшись, он наткнулся на металлический шкаф, в двери которого появились два пулевых отверстия на уровне его глаз. И, как выяснилось чуть позже, он не настолько оглох, чтобы не услышать голос, который пробился сквозь гудящую спрессованную жесть, набитую в его уши.

Голос спросил вкрадчиво:

– Может быть, ты хочешь, чтобы я принес вторую голову?

Барс опустил пистолеты. Не потому, что поверил в этот блеф или надеялся сохранить жизнь младшего сына, а потому, что сопротивление было бесполезным. ПОКА бесполезным – он еще не признал себя окончательно проигравшим. Для этого ему, пожалуй, действительно надо было отрезать все четыре конечности…

– Так-то лучше, – продолжал голос. – Нам есть о чем поговорить. Но я рад, что ты все еще не разучился держать оружие. Скоро это тебе пригодится…

Барс отчетливо улавливал насмешку. Что ж, незнакомец имел полное право испытывать легкое чувство превосходства. Когда демонам угодно повеселиться, они развлекаются именно так.

Но у этого демона по крайней мере был человеческий голос, и значит, было как минимум одно человеческое тело. Барс уже догадывался, что столкнулся с кем-то из первой пятерки. Кто именно пожаловал к нему – Призрак, Дракон или Ханна, – не столь важно. Каждый из них был прерывателем рода. Узлом Программы. Маршалом гонки на дистанцию в несколько поколений… Барс буквально увидел себя вмороженным в бессмысленную вечность, еще одним экспонатом того самого дурацкого «музея».

Однако враг не спешил отправлять его тело в лед, а Тень – к другим Теням. Плохой признак. Это означало зависимость, и что могло быть хуже? Барса зацепили единственным крюком, который был способен пробить его толстую, загрубевшую с возрастом шкуру, и выдернули из привычного состояния уверенности и покоя.

(Тут же возник новый зрительный образ: грузная туша с болтающимися конечностями. Матерый зверь. Еще живой. Барс узнает в нем себя. Он висит в разделочной пещере какой-то фермы. Он может трепыхаться, но цепи неумолимо подтягивают его к тому месту, где суггесторы вспарывают митам животы и вынимают дымящиеся потроха…)

Враг продолжал играть с ним по своим правилам. И все же Барс трепыхался.

– Не верю… – захрипел он и не узнал собственного голоса, потому что попытка «слегка» придушить его не осталась без последствий.

Чужак понял то, что не было произнесено.

– Я покажу тебе твоего щенка. Начнем? – предложил голос, принадлежавший суперу, который, конечно, ни у кого и никогда не спрашивал разрешения.

Барс не видел смысла отвечать. Даже если враг действительно способен ПОКАЗАТЬ что-то сквозь годы и расстояния, то это будет всего лишь продолжением кошмара.

– Повернись, – приказал голос, обладавший почти гипнотической властностью. – И без глупостей. Не разочаровывай меня, старик. Мое время стоит дороже твоей жизни.

Барс ни на секунду не усомнился в том, что так оно и есть. Он медленно повернулся. Ощутил воздушную волну. Кто-то появился перед ним, но не сразу: вначале СИЛА, свернутая в тугую спираль, а затем уже – супер.

Спустя мгновение Барса посетила холодная отстраненная мысль. Он понял: ему повезло, дьявольски повезло. Он увидел то, что видели немногие. Лицо Дракона, которое, впрочем, тоже было всего лишь маской из костей и плоти. Однако эту маску мог содрать только сам хозяин.

Барс узнал его по ряду признаков. В конце концов, легенды времен его молодости обманывали во многом, но не во всем. Сейчас трудно поверить, а ведь он тоже был когда-то щенком и жадно впитывал все, о чем говорили супера или испуганно шептались миты. Завораживающее влияние носителей СИЛЫ не обошло его стороной. И оставался без ответа только один вопрос: сколько жизней у этого… демона?

Барс смотрел снизу вверх – Дракон был выше на целую голову и гораздо шире в плечах. В красном тяжелом сиянии, истекавшем из фонаря (словно кулак выдавливал из сердца остатки крови), открытые части его лица и рук и впрямь казались освежеванными. Улыбка сверкала, как лезвие. В глазницах чернела бездна. И, конечно, он излучал СИЛУ. Это создавало почти зримый эффект дрожания окружавшего его прозрачного кокона…

Барс понял: можно выпустить обойму в упор, но вряд ли хоть одна пуля достигнет цели.

Дракон медленно выпрямил руку, протягивая ее к его лицу. Старику понадобилось невероятное усилие воли, чтобы остаться в неподвижности. Все его существо протестовало против этого вопиющего нарушения границ дозволенного, против насилия над сутью суперанимала. В его позвоночник будто всадили раскаленый стержень, а шерсть взмокла, и по коже пробегали волны зуда, неотличимые от содроганий.

Мерзость, мерзость прикосновения другого самца… Невыносимо…

Сильнее чем когда бы то ни было Барс чувствовал себя зверем с проблесками разума – загнанного зверя, который РАЗРЕШИЛ кому-то (хозяину?!) положить ладонь себе на голову, признавая в чужаке доминанта, в то время как ревущие инстинкты требовали одного: впиться зубами в эту ладонь и драться до последнего.

Самое дикое заключалось в том, что Дракон прекрасно понимал, чего стоила Барсу мучительная борьба с самим собой. Он рисковал, применяя пытку, после которой ему мог достаться лишь бесполезный труп. Но он выиграл. Ценой смерти звериной половины разум победил инстинкты.

Дракон не ошибся. Выбери он кого-либо помоложе – и все закончилось бы простым убийством. Но Программа требовала изощренного манипулирования. Ему нужен был опытный и ХОЛОДНЫЙ супер, чтобы уравновесить излишнюю эмоциональность этой глупой самки Наксы. Потом он позаботится о Третьем…

Дракон приложил два своих твердых, как сучья, пальца ко лбу Барса. Тот превратился в статую, внутри которой осталось пепелище отбушевавшего пожара. Действительно ОСТЫВАЮЩЕЕ пепелище. И лишь жалкие призраки, разорванные фрагменты, разбитые осколки личности блуждали в тоскливой воющей пустоте. Барс тщетно пытался «собрать» себя в единое целое. А потом началось новое испытание, еще более жестокое.

Он вдруг УВИДЕЛ. И даже не увидел, а будто перенесся на несколько мгновений в другое место, отстоявшее от бункера на тысячи километров.

Он оказался в темном подземелье, превращенном в тюрьму, возле медвежьей ямы, накрытой металлической решеткой. Каждый прут был толщиной с запястье. И в эти прутья вцепились чьи-то ободранные окровавленные руки с вырванными когтями.

Барс смотрел вниз чужими глазами, и в поле зрения появились тяжелые сапоги, которые наступили на пальцы, дробя суставы…

Стон раздался прямо у него в голове… Он не мог отвести взгляда, потому что зрачки ему не принадлежали. Он был только призраком, подсаженным в чью-то плоть…

Дно ямы оставалось неразличимым. Там, в жуткой, беспросветной и зловонной (Барс даже почуял смрад экскрементов) глубине угадывалось обращенное кверху лицо. Лицо его сына.

И едва ли не страшнее, чем само заточение, было выражение, застывшее на этом лице. То, чего не смогла смыть даже боль. Немая, долгая, безнадежная мольба…

Барс не мог представить себе, что надо сделать с суперанималом, чтобы превратить того в раба, который мочится под себя и жрет собственное дерьмо, сходя с ума от голода…

– Хватит! – прохрипел он сквозь зубы (все еще чужие зубы!) и не узнал голоса. Он с трудом ворочал языком; челюсти были будто сведены судорогой. – Я сделаю все, что ты хочешь.

– Я знаю, – сказал Дракон, прерывая контакт.

И Барс ВЕРНУЛСЯ.

20

Щенки

Накса получила подтверждение серьезности намерений Дракона после того, как он привел ее к огромному полуразрушенному дому на севере постурбана. Здание было бесформенным, многократно укрепленным и с разных точек казалось то ли зверем, припавшим ко льду и вмерзшим в него брюхом, то ли случайным нагромождением черных торосов. Однако вблизи становилось очевидным, что плиты хорошо подогнаны друг к другу, фундамент надежен, а исчерченная осколками кладка, замуровавшая проемы ослепших окон, прочна, как монолит. Дом был превращен в крепость еще в те времена, когда можно было достать хороший цемент. Накса этих времен уже не помнила. Но от ее взгляда не ускользнуло и то, что многое сделано совсем недавно.

– Твое новое гнездышко, – небрежно бросил Дракон, показывая на мертвое чудовище, внутри которого ей, по всей видимости, предстояло провести неопределенно долгое время. Как всегда, он был щедр. Она знала, сколько может стоить такое логово. И она знала суггесторов, готовых отдать целые фермы за относительно безопасное убежище, расположенное в постурбане. Действительно, что может быть дороже для суггестора, чем спокойная старость и сама жизнь? Но для Дракона любые широкие жесты оставались всего лишь проявлениями мелкой и жалкой суеты. Накса тщетно пыталась понять, зачем ему нужна эта смехотворная возня.

Он протянул ей ключ от бронированной двери, которую ничего не стоило забаррикадировать изнутри. Столь же просто можно было завалить камнями коридор. Как всякий супер, искушенный в уличных боях и осадах убежищ, она начала изучать расположение помещений снизу.

Подвал с разветвленной сетью ходов был переоборудован в бункер со знанием дела. При беглом осмотре Накса не нашла слабых мест, но коварный и капризный божок выживания, которому она давно не приносила в жертву свою плоть и кровь, назойливо твердил ей, что слабые места есть всегда. Правда, тот, кто терпит поражение, узнает о них слишком поздно…

* * *

Щенков доставили сутки спустя. Накса готовилась к этому событию как умела. Она развела огонь и послала верного Лося за жратвой, причем приказала выбрать мясо «понежнее». Например, молочного детеныша мита.

Точно в указанное Драконом время двое незнакомых суггов подъехали на собачьей упряжке и внесли в логово большой мешок из шкуры дегро. Когда они бросили мешок на пол, внутри кто-то слабо зашевелился…

Сугги стояли, ожидая чего-то. Наверное, платы за труды. Накса достала нож, чтобы расплатиться с ними, но Дракон опередил ее. Его силуэт бесшумно возник из темноты за спинами суггов. Затем с промежутком в доли секунды он свернул им обоим шеи.

Чистая, тихая и бескровная работа. Накса понимала, что это было необходимо. Сугги – самые неудобные свидетели. Мита можно запугать до смерти, но суггесторы рано или поздно открывают свои пасти и начинают трепать языками. Проще убить их, чтобы заставить молчать.

Дракон уволок трупы в подвал. Пока он отсутствовал, Накса с двойственным чувством рассматривала мешок. С одной стороны, она заранее возненавидела чужих детенышей, которые были живыми напоминаниями о ее бесплодии. Пока еще живыми… С другой стороны, она понимала, что получила редкий, может быть, единственный шанс стать кем-то вроде матери. Пусть не настоящей, полноценной самкой, способной реализовать Программу, – но все же… Сырая глина оказалась в ее руках. Накса могла вылепить из этого материала что угодно.

Чем старше она становилось, тем выше поднималась цена, которую приходилось платить за привилегию быть рядом с Драконом. До сих пор бесплодие обрекало ее на довольно жалкую роль – несмотря на явное физическое превосходство над многими соперницами. Но те имели матку, в которой могла быть зачата новая жизнь, – и отсутствие этой «мелочи» отбрасывало Наксу на обочину пути суперанималов.

Однако теперь… Она была благодарна Дракону за предоставленный шанс, хотя знала, что ему плевать на ее благодарность. Она сама – тоже всего лишь козырная карта в его дьявольской игре. Но последняя ставка пока не сделана.

Накса посмотрела наружу через специально проделанную в стене бойницу. Дракон уже сбросил трупы вниз (для скольких еще тварей подвал станет могилой, прежде чем детеныши вырастут или опасность минует?). Затем он отправился куда-то на собачьей упряжке. Она догадывалась – куда. Скорее всего, за обещанной «парой парней», которые прикроют ее, когда за щенками явится… Кто? Родная мать? Накса вырвет ей глотку. Отец? Она не станет убивать его сразу – сначала узнает, чего стоит этот самец как мужчина. Накса понимала, что он является носителем уникального генетического кода… А если явятся оба родителя? Что ж, это будет немного интереснее.

Наксе давно не приходилось участвовать в по-настоящему крутых заварушках, и она ощущала что-то вроде зуда в мышцах после долгого застоя. Смертельная угроза – лучший стимулятор. А теперь еще появился дополнительный повод предвкушать схватку. Впрочем, она была далека от того, чтобы недооценивать противника, который был силен, как никогда.

Она развязала мешок. На длинной шерсти дегро запеклась чья-то кровь. Но Накса уже чувствовала, что со щенками все в порядке. Немногие из суперов могли похвастаться таким потомством. Подумать только – сильных и красивых щенков убивали ничтожные микроорганизмы, и лишь единицы имели врожденный иммунитет.

Эти были здоровы и не излучали страха. Болезнь или ранение она ощутила бы на расстоянии, как аналог дурного запаха…

Она медленно вспарывала ножом горловину мешка, пока не увидела головы разнополых детенышей. У них были связаны руки и ноги, а рты заткнуты кляпами. Подобные меры предосторожности были не лишними, хотя щенки могли задохнуться. Судя по всему, их привезли издалека, но в добротной и теплой одежде из волчьих шкур им по крайней мере не грозило обморожение.

Накса вытащила кляпы и ждала реакции. Она сделала вид, что хочет рассмотреть детенышей поближе. На самом деле обучение уже началось. Ее рука будто случайно задержалась перед лицом мальчика, который был чуть старше и крупнее сестры. Если бы сопляк попытался укусить ее, она нанесла бы безжалостный и строго выверенный удар – как раз такой, чтобы урок запомнился навсегда. Заодно она проверила бы хватку его челюстей и оценила быстроту…

Но щенок продемонстрировал нечто более ценное – ум и выдержку, редкостные для его возраста. Возможно, он догадался о ее намерениях, а возможно, умел просчитывать свои действия на несколько шагов вперед. Накса решила, что в любом случае он не мог прочесть ее мысли – она поставила надежный экран.

Их взгляды встретились. Абсолютная непроницаемость его глаз с вертикальными щелями зрачков была гораздо красноречивее и опаснее открытой ярости. Накса поняла, что ей придется принять вызов, брошенный будущим в столь извращенной форме.

И еще неизвестно, кто окажется победителем.

21

Приманка

Суггестор ждал его на окраине постурбана. Это была женщина. Вначале Вампир принял ее за проститутку или агента Обители, но очень быстро понял, что она ни то и ни другое. Кто-то из суперов оставил на ней незримое клеймо жертвы. Так что самку можно было считать подарком. Угощением, приготовленным для гостя. Шесть литров красного «вина».

Вампир был пока сыт, но по достоинству оценил сомнительный дар. Пища, которая достается слишком легко, почти всегда означает ловушку. Что ж, ему не привыкать. Как существо, изначально предназначенное быть живой приманкой, Вампир ничего не имел против. Долгие годы он бродил, разоряя чужие угодья, чтобы привлечь к себе внимание крупного хищника. Кажется, такой момент наступил. Путь длиной в целую жизнь заканчивался. Вампир не испытывал по этому поводу ни малейших сожалений.

У него не возникло даже мысли взять предложенную «еду» и вернуться в пустыню. По мере приближения к цели становилось ближе и последнее освобождение. Вампир ничего не знал о смерти. Поэтому у него не было причин считать себя живым.

* * *

Самка была напугана. Тот, кто поставил клеймо, заодно проделал старый трюк с ее органами чувств. На жаргоне суперов-фермеров это называлось «стричь скотину» – что-то из древности, относящееся к домашним четвероногим тварям… Конечности женщины были свободны, однако она плохо видела, слышала и обоняла. Да и разговаривала с трудом.

Впрочем, для Вампира она не представляла интереса в качестве источника информации – за исключением тех выводов, которые он сделал из самого факта ее появления. Все выглядело слишком просто. Кто-то знал о приближении супера и бросил ему приманку. Суггесторы пропустили самку через внешнюю границу оборонительного рубежа – значит, получили соответствующий приказ. Так иногда поступали с больными, чтобы предотвратить эпидемию, но женщина не была носителем смертельно опасных вирусов – во всяком случае, здоровью Z-11 ничего не угрожало. Никто даже не пытался стрелять в Вампира. Из этого следовало, что ему дадут свободно пройти мимо сторожевых постов. И теперь только одно имело значение: КТО из суперов захватил постурбан?

Вампир быстро, но тщательно обыскал самку. Она тупо повиновалась, пока он грубо лапал ее, царапая когтями. Кроме всего прочего, у нее была снижена чувствительность к боли – еще одно удобство для любителя парного мяса. Или свежей крови.

Разорвав парку и меховой жилет, он обнаружил, что прямо на животе у самки нарисована карта постурбана с обозначением маршрута и конечного пункта.

Это меняло дело. Кто-то собирал ГРУППУ. А может быть, и СТАЮ.

Такое случалось крайне редко – на памяти Вампира всего лишь однажды: когда Джампер выступил в большой поход против Независимых Подземных Территорий. В тот раз погибли шестеро суперов – но и Территории превратились в филиал преисподней. Вымершей преисподней, непригодной для тех, кто проклят навеки. Там не осталось даже пожирателей падали…

И в Обители задавали себе вопрос: зачем Джамперу нужна была ТАКАЯ победа? Разве что он предвидел угрозу, которую могли представлять в будущем обитатели пещер. Кстати, ни Дракон, ни Ханна в походе не участвовали. Во всяком случае, в СТАЕ их никто не видел – что, конечно, далеко не одно и то же…

Z-11 был готов сражаться где угодно, с кем угодно и в какой угодно компании. При любом раскладе он ничего не терял. Если другие прикончат нескольких суперов, то этим они всего лишь расчистят ему путь к главным мишеням. Но есть работа, которая по зубам только ему – Вампиру, Не Отбрасывающему Тени.

22

Обитель

Обитель Полуночного Солнца оказалась идеально защищенной. В каком-то смысле она была и останется неуязвимой – до тех пор, пока жив хотя бы один монах. С точки зрения Кена, способ маскировки и защиты был столь же прост, сколь и эффективен – никакой Обители не существовало. То есть ее не существовало в виде постурбана, поселения, фермы, стана, церкви, отряда фанатиков или любого другого образования, сосредоточенного в определенном месте. Незримой Обителью была вера, которая объединяла сотни, а может, и тысячи супраменталов и агентов из числа суггов и митов, разбросанных по всему вымирающему миру, – вера в возрождение цивилизации. Но кроме веры, было оружие и была реальная сила: судя по тому, что организация по-прежнему действовала, ее основу составляли далеко не худшие представители расы. И, как догадывался Кен, из поколения в поколение они осуществляли СВОЮ Программу…

Вероятно, тот, кто создал Обитель, был настоящим гением. Однако не исключено, что он был трусливой крысой и все получилось как бы само собой – в результате долгой и жестокой борьбы за выживание. У монахов просто не оставалось другого выхода. Зато теперь любые попытки уничтожить Обитель оказывались бессмысленными – все равно что сетью ловить ветер. Можно было уничтожить одного, двух, трех, десяток агентов, но для одновременной охоты на всех, не говоря уже о тщательно замаскированных адептах, не хватило бы ни сил, ни возможностей даже объединившихся суперанималов. А ведь были еще Судьи и Поднятые, и были постурбаны, считавшиеся необитаемыми…

Впрочем, в той же степени это относилось и к суперам. Они собирались в стаи только в исключительных случаях и на короткий срок. Поэтому сложившееся равновесие могло поддерживаться еще неопределенно долгое время. И Кен не знал бы, на кого поставить, если бы речь шла о превосходстве в будущем – лет этак через сто. Находиться на грани жизни и смерти было для него естественным и единственно известным ему состоянием. Он был далек от того, чтобы оценивать постоянно тлеющую войну в категориях добра и зла. Война шла всегда и повсюду. Настоящее каждую минуту сражалось с прошлым и уничтожало его. Сильные пожирали слабых, а слабые – слабейших. Даже мозг был в первую очередь оружием. Инстинкт самосохранения приказывал: «Убей, чтобы не быть убитым!» И тот, кому удавалось вырваться из замкнутого круга насилия, делал это лишь ценой жизни несчастных, копошившихся в грязи и умиравших ради чьей-то мнимой «чистоты».

* * *

Когда Кен понял, что идти, в сущности, некуда, ему стал ясен и двойной смысл фразы, которую произнесла старая жрица: «Она отведет тебя в Обитель». Обитель там, где обретаешь одно из трех: надежду уцелеть, веру в сверхсущество, управляющее твоей жизнью, или самого себя. Но Кен умел жить без веры и надежды, а себя вообще не терял. Кроме того, он знал, что рано или поздно ему придется снова убивать. Вряд ли женщина, использованная в качестве посредника, была достаточно изощренным инструментом, чтобы определить, готов ли он изменить свой путь, и подтолкнуть его к этому изменению. Тем не менее, он достиг некой точки на тайной карте сознания. В этой точке, как в фокусе, пересекались многие влияния. Тут сиял невидимый свет.

Он дал команду Рою и Барби остановиться. Солнце находилось по другую сторону планеты, и значит, по меркам любой эпохи была глубокая ночь. Кена окружали пепел, снег и лед. И еще ветер – как бесконечно длившийся выдох из волчьей пасти величиной с пустыню…

Оставалось несколько часов до начала снежной бури. Кен ждал знамения на развилке своей судьбы.

Ему не пришлось ждать долго.

* * *

Незнакомец появился в тридцати шагах от него. Это было таинственно и жутко – будто обледеневший мертвый холм был чревом трупа, внезапно исторгнувшим из себя нечто живое. Причем не младенца, а старика. Но Кен мгновенно уловил разницу между старостью, покорно ожидающей смерти, и старостью, ежесекундно сражающейся со смертью. Излучение в момент появления супраментала было подобно вспышке.

Волки бросились на чужака. Вероятно, их тоже ошеломила способность скрытно и легко преодолевать рубеж безопасности: так, будто до определенного мгновения его вовсе не существовало. А когда она почуяли запах, стало уже поздно – расстояние до незнакомца оказалось в несколько раз меньше дальности прицельного выстрела. Это означало, что, будь он охотником, все они, включая хозяина, уже были бы мертвы.

Но выстрелов не последовало. Вместо короткой казни – справедливого наказания за проявленную слабость – произошло то, что прежде Кен считал почти невероятным. Однако слишком многое изменилось.

Волки остановились перед супраменталом. Рычание, клокотавшее в их глотках, захлебнулось. Они превратились в изваяния.

Кен выжидал. Теперь, когда чужак не воспользовался форой, супер был уверен, что имеет превосходство в быстроте, – а иначе ему незачем искать своих детенышей…

Волков и незнакомца будто разделила стеклянная стена. Впрочем, преграда была непреодолимой только с одной стороны. Супраментал протянул руки и возложил ладони на головы волков. Те по-прежнему стояли неподвижно – покорившиеся и завороженные светом, который пробивался из-под его пальцев и окутывал их подобно желтому дыму…

В этот момент неподвижности и хрупкого перемирия Кену стало ясно: он нашел Обитель. Хотя вряд ли обрел ее. Во всяком случае, дуэли не будет. Сегодня никто не ляжет в лед.

– Хорошие звери, – произнес старик бесцветным голосом, а потом ОТПУСТИЛ Роя и Барби. Он позволил им остаться хищниками, хотя мог бы превратить в мясо, даже не прикоснувшись. Но с этой минуты они не представляли для него никакой опасности.

Женщина, лежавшая в нартах и укрытая шкурами, зашевелилась и подняла голову. Очевидно, тоже почувствовала присутствие ХОЗЯИНА. Кен не обращал на нее внимания. Незнакомец притягивал к себе взгляд. И не только взгляд. В сознании возникал навязчивый образ огромной, пустой, разоренной, черной церкви, тщетно устремлявшей свои стрельчатые обводы в каменные и столь же безжизненные небеса…

Когда старик приблизился, супер увидел под капюшоном череп.

Маска.

Метафора смерти.

Игра.

Впадины глазниц – бездонные колодцы, полные страха. Казалось, они вобрали в себя все страдание и мерзость мира с того дня, как первый живорожденный закричал от боли.

Спрессованный ужас немыслимым образом превращался в силу.

Не было альтернативы кошмару, продолжавшемуся снаружи и внутри. Не было ничего, что оправдало бы миллиарды смертей в прошлом и все смерти будущего. Не было ложной веры, не осталось благодушных иллюзий. Но безнадежность и страдание, достигнув предельной концентрации в одном-единственном существе, оборачивались чем-то невыразимым.

Кен убедился в том, что Безликие – не легенда. Они действительно существовали. Отныне ему придется иметь дело с масками и научиться играть в прятки с собственным разумом. Реальность уже никогда не будет прежней. Он должен изменить восприятие – или погибнуть.

Он принял это как должное. Из глазниц черепа ударили лучи света. Безликий на мгновение снял защиту, и Кена едва не опрокинула излученная сила. Но на самку эта же сила подействовала благотворно. Она быстро и разительно изменилась. Если прежде ее глаза напоминали дыры, просверленные в обглоданных костях, то теперь они засияли, словно раздутое пламя костра. Наверное, так могли выглядеть отблески потерянного рая в бельмах слепца…

Да, это было возвращение к жизни. Кен знал, как сделать из мита ходячий муляж, но ни разу не видел обратного превращения. Перемены завораживали. Наконец самка освободилась, будто супраментал отдал ей похищенную прежде душу. У нее-то было всего ОДНО лицо – но и оно оказалось маской.

* * *

…Призрачный свет Обители навевал сновидения, которые, возможно, были фрагментами иного, нездешнего существования. Вероятно, Кен спал – или же был перенесен в такое место, о котором не имел представления. Защита, возведенная Святым, была прочна, как скала, и непреодолима, как вечность. Святой мог подарить краткую передышку, заставив ждать даже Смерть, Которая Приходит Сама По Себе…

Кен видел величественные, страшные, безумные сны: о потерянной земле, о черных городах, о войне, о Тенях, обреченных на изгнание… И если он спал, то свет постепенно проникал в его сны, а потом сами сны стали светом.

Этот свет пронизывал все уровни реальности, и Кен вдруг «увидел» лабиринт своей жизни с нестерпимой, беспощадной ясностью – словно прежде его раздробленная личность двигалась к неведомой цели несколькими путями одновременно, и многие Тени безнадежно заблудились, застряли в тупиках или удалялись от того почти недостижимого центра, где они могли бы слиться воедино и обрести истинную цельность, а также власть над собственным бытием. Сердце лабиринта одновременно было сердцем бога, в которого превращался каждый, познавший свою природу до конца.

Но у последней двери ждал привратник. Уже не святой. Некто без облика и без имени. Тот, кто мог быть кем угодно. Тот, кто излучал свет, но сам оставался темным, как поверхность солнца. Наверное, тот, одно из имен которого было – Светоносный.

* * *

…Они разговаривали в странном месте – внутри какого-то громадного и сумрачного (укрытия? пещеры?) здания. Кен не видел признаков разрушения. И конечно же, это было не восстановленное убежище. Купол выглядел слишком непрочным и легким, воплощая в себе уязвимость красоты. Казалось, он не опирался на стены, а парил в воздухе. И что могло быть более хрупким, чем стекло? Стекло – но не осколки былого великолепия. В стрельчатых окнах были огромные картины из цветного стекла (витражи – прошептала память), а за ними, по другую сторону полупрозрачного вещества, – что-то огромное, сияющее, посылающее мощные потоки тепла, которое Кен ощутил на своем лице, когда его коснулся зеленоватый луч. Этот луч прошел сквозь фрагмент витража в форме листа, и Кена вдруг обожгло воспоминание детства – цветок, хранившийся в старой книге, стебель и лепестки которого рассыпались в пыль от прикосновения неловких пальцев…

Где-то звучала музыка – далекая, непостижимая, пребывающая вне времени. Кен был одет в черное (одежда священника-суггестора, символизирующая смирение и трагизм существования), а Безликий – в красное. На голове старика мерцала совершенным бриллиантовым блеском корона. Ее зубцы были чем-то похожи на шипы. Но Кен смотрел на пурпурную мантию – застывший поток крови…

Разговор был вполне непринужденным – так беседуют люди, находящиеся в полной безопасности, обсуждая самые обыденные вещи, – и, может быть, потому казался Кену зловещим, как последняя встреча с ангелом смерти. Почти невыносимая банальность тона и слов перерастала в нечто большее – в отрицание самой возможности человеческого взаимопонимания.

Немым свидетелем был еще один, распятый человек. Его окутывала вуаль сверхъестественного сияния, но не скрывала непристойной наготы. Дело в том, что безволосое (!) тело блестело, будто полированное дерево. Он выглядел как мит, принесенный в жертву, и это было странно: супраменталы давно поклонялись не слабости, а силе…

Безликий говорил мягко и равнодушно:

– На всех стадиях эволюции существа дорого платили за привилегию продолжить свой род. Низшие даже умирали ради этого. Но чем выше развитие, тем меньше потребность в воспроизведении. Постепенно это становится осознанным законом и неизбежно приводит к выводу, что совершенный может быть только один. Материя должна перейти в качественно иное состояние. То, что в древности называли духовной субстанцией. Особый вид энергии, объединяющий все существующее…

– К чему ты клонишь? – Кен не узнал собственного голоса. Он испытывал абсолютно иррациональное чувство, будто превратился в деревянный ящик, внутри которого разговаривал незнакомый человек.

– Единство действительно означает единственность.

– Кажется, я знаю начало и конец этой сказки. Кое-кто и раньше слишком много болтал о Боге…

– Меня никогда не интересовали мифы, тем более мифы о том, кто погубил собственное творение. Я говорю о конечном продукте Программы. Уже теперь ясно, что это будет единственный обитатель планеты, хотя он вряд ли ограничится планетой. И к тому же бессмертный – поэтому отпадет необходимость в воспроизведении.

– Звучит неплохо, правда? – мрачно пошутил Кен.

– Это меня отчасти успокаивает.

– Что именно?

– Твоя ирония. Но может быть, это всего лишь еще один способ ввести в заблуждение.

– Есть более простые способы.

– Ты же сам понимаешь, что в отношении меня они бесполезны.

– Зачем ты мне это говоришь?

– Чтобы ты понял, с кем тебе придется иметь дело. Дракон гораздо ближе к очередному Узлу Программы, чем остальные.

Кен смотрел на темное пятно под короной, словно ожидал, что сквозь маску хотя бы на мгновение проступит лицо. Ему либо сделали подарок, либо бросили отравленное мясо. Во всяком случае, имя произнесено…

Он был осторожен:

– Это всего лишь новый миф. Я не хочу повторять чужие ошибки.

– Тогда я объясню подробнее. Реализация Программы переворачивает историю. Теперь мы имеем не грехопадение, не закономерный итог движения от Золотого века к Железному, а восхождение к единому существу, которое вберет в себя все свойства совершенства. Но закрадывается маленькое сомнение: что это – может быть, новая шутка дьявола? Новая ловушка? Губительное искушение? Или наоборот: единственный выход, последняя дверь, которая пока остается открытой? Но не для всех – вот что настораживает.

– Ни одна дверь никогда не была открыта для всех, – заметил Кен.

– Верно. Но даже избранные были людьми.

– Суперанималы – тоже люди.

– Нет. И Дракон – лучшее подтверждение этому. Ты поймешь сам, когда найдешь его. Вернее, когда он позволит себя найти. Он ждет тебя. Отнеси ему СВЕТ.

23

Полигон

Щенки голодали уже третий день, но не притрагивались к человеческому мясу. Накса пошла на довольно примитивную хитрость и нарезала мясо маленькими кусками, смешав его с медвежьим. В поджаренном виде блюдо испускало умопомрачительный аромат. У нее самой потекли слюнки – но детеныши проявляли твердость, которой могли бы позавидовать многие взрослые.

Наксу начинало бесить их упорство. Они не жаловались, не плакали и не играли – по крайней мере в ее присутствии, а она была рядом почти всегда, отлучаясь ненадолго и оставляя их под охраной Лося. Тот был чрезвычайно бдителен, потому что знал, чем грозила ему малейшая оплошность.

Большую часть времени детеныши просто сидели, замерев в неподвижности, как истуканы, уставившись в огонь или в стену, на которой не было ровным счетом ничего, а их глаза напоминали до блеска отполированные головки пуль.

Вскоре Накса поняла, что они уже умеют подавлять чувство голода и, самое главное, страх. В них была суровая мрачная непоколебимость, казавшаяся противоестественной в столь раннем возрасте. И лица, лица – будто маски, вырезанные из кости…

Когда она заметила, что детеныши ослабли физически, до нее дошло, что Дракон не одобрит ее методов. Если бы не тень хозяина, падавшая на нее всегда, наяву и во сне – как бы далеко он ни находился, – она наверное попыталась бы накормить щенков насильно. Разжать челюсти и набить рот мясом. Протолкнуть его глубже, заставить проглотить. А затем порода супера возьмет свое.

Ее саму так воспитывали. Детство прошло под знаком насилия и закончилось быстро. Собственный отец лишил ее девственности, и она была благодарна ему за это – потому что на его месте мог оказаться кто-нибудь другой, гораздо более жестокий. На своем веку она видела предостаточно трупов изнасилованных самок с перерезанным горлом. А также тех, чье нежное девичье мясо было срезано с костей…

Поэтому Наксу остановила вовсе не жалость. Она сомневалась в результате. А не будет нужного результата – не будет и ее. Дракон дал это понять предельно ясным образом.

Она вовремя одумалась, хотя в ее распоряжении были еще огонь, холод и лезвие Сосульки. Воспитанная болью, Накса не знала ничего другого и вдруг поймала себя на том, что хочет вылепить из щенков свое подобие. Но зачем? Разве она – совершенство? Разве ее жизнь – идеал реализации Программы? И если на первых порах ей было необходимо увидеть в детенышах хоть что-нибудь ЩЕНЯЧЬЕ, признак слабости или намек на взаимопонимание, то очень скоро она искала уже совсем иное: сверхспособности, возможности преодоления эволюционного порога, крепнущие ростки того, чем она сама никогда не могла бы стать.

Накса ожидала, что девчонка окажется чуть слабее и податливее своего братца, но даже если это было так, то взаимное влияние по каналам, доступным только им двоим, уравнивало шансы обоих. Наксе пришло в голову, что было бы неплохо разделить щенков и держать в изоляции друг от друга – по крайней мере до тех пор, пока маленькая сучка не сломается.

Однако у Наксы хватило ума понять, что Дракону зачем-то понадобилось вырастить Дубль: двоих, нерасторжимо связанных кровным родством, боевую машину удвоенной эффективности, суперов, которые действуют как единое целое, на жаргоне Свободных – «двустволка». И Накса отказалась от попыток разбить кристаллы, не поддающиеся давлению. Что там Дракон говорил о любви? Она вряд ли смогла бы когда-нибудь полюбить чужих детенышей. Но, кроме любви, существуют еще необходимость и беспощадный закон выживания. Для начала надо принять щенков такими, какие они есть.

Не мешало бы дать им новые имена. Накса даже не поинтересовалась, как их звали раньше. Она не хотела оставлять предательский след даже в собственных мыслях, потому что имя значило очень много. Это вибрация, которая постепенно становится неотъемлемой частью существа. И тогда гораздо труднее что-либо изменить.

Накса долго размышляла, вспоминала, перебирала известные ей клички и просто сочетания звуков, прежде чем остановилась на двойном имени смешанного Дубля, которое слышала еще в детстве. Мор-Фео. Правда, последнее слово, как всегда было за Драконом.

А щенков она начала кормить звериным мясом и женским молоком.

* * *

Спустя неделю, когда детеныши окрепли, Накса решила устроить им первое серьезное испытание – пока под видом игры. Интуиция подсказывала ей, что на этот раз они не откажутся немного «поиграть». И она не ошиблась. Ее не смущало также и то, что обычно суперов начинали обучать подобным играм не раньше, чем им исполнялось двенадцать-тринадцать лет. Она прошла свой первый полигон в четырнадцать и чудом уцелела. Но ее жизнь с самого начала стоила меньше, чем жизни самцов. А когда стало ясно, что она бесплодна, ее стоимость упала до нуля. Поэтому она готова была умереть за того, кто дал ей шанс.

Дракон, который за минувшее время появлялся в убежище трижды и всякий раз оставался всего на несколько часов, не возражал против небольшого отклонения от им же самим установленных правил. Это действительно было необходимо, чтобы определить потенциал Дубля. Настоящих суперов не воспитаешь в теплой конуре, под защитой чужих стволов и в условиях максимальной безопасности. Риск неизбежен. И чем раньше начнется охота, тем скорее разовьются рефлексы, тем больше шансов взобраться на очередную ступеньку лестницы поколений, ведущей… Куда? Накса дорого дала бы за то, чтобы узнать это.

Дракон не обращал на щенков внимания. На первый взгляд в его присутствии они вели себя так же, как обычно: непроницаемые маски, замкнутость, видимость безразличия. Но Накса лучше многих других знала, что близость СИЛЫ ни для кого не проходит даром, тем более для молокососов. Она ощущала это на собственной шкуре. СИЛА постепенно и непреодолимо затягивала в свой темный водоворот, подчиняла себе мысли и сновидения, искажала восприятие, извращала желания, опрокидывала возводимые рассудком жалкие преграды.

Вероятно, щенков как раз и спасало то, что их рациональный разум был недостаточно развит. Дракон казался им частью слепой природы – чем-то вроде бури, бушующей за неописуемо тонкой перегородкой. Стоит преграде рухнуть – и хрупкий мирок утонет в хаосе безумия, который страшнее мертвой матери…

Во время пребывания в убежище Дракон в основном занимался устройством внутреннего и внешнего рубежей круговой обороны, размещением огневых точек и ловушек, переоборудованием печей, арсеналов и сортиров, а также возился с оружейной маткой, которой было отведено наиболее защищенное помещение бункера. Накса досконально изучила место, где ей предстояло сражаться и, возможно, умереть, – за исключением «жилища» матки, настроенной на излучение хозяина. Дракон не советовал Наксе входить туда, чтобы не стать СЫРЬЕМ.

Вскоре матка начала плодить бастардов, сочетавших свойства земного и кейванского оружия, а Накса заподозрила, что Дракон готовится к тотальной войне против всех, включая Урагана, Джампера и Ханну. В ней поднималась волна жутковатого восторга, смешанного с предчувствием смерти и оттого еще более пьянящего. Это было похоже на оргазм, падение в бездну безумия или в черноту космоса, пронизанную сиянием нездешних звезд, которые мерцали, как огни нечеловеческих убежищ… Она тщетно пыталась представить себе, чем все это может обернуться. Произойдет нечто невероятное, непостижимое. Возможно, она, Накса, будет сметена с лица земли ничтожной пылинкой, сгорит без следа в карающем огне, но, возможно, прикоснется к вечности.

Когда она поинтересовалась, где обещанная «парочка суперов», Дракон сказал с убийственной улыбкой: «Не торопись, женщина. Они в пути. Их время еще не пришло».

Но и время Дубля еще не наступило. И не наступит ближайшие лет десять. Куда этим щенкам тягаться с любым супером категории Z! Зато Накса с горечью осознавала, что через десять-двенадцать лет будет уже слишком стара для настоящей схватки. Втайне она надеялась, что ждать так долго не придется. Десять лет – огромная фора. И если Накса знала хотя бы половину правды о Джампере и Ханне, то вряд ли Дракону удастся сполна воспользоваться этой форой.

Накса решила форсировать обучение. В день, назначенный для испытания, Лось подогнал к самой двери убежища крытые сани, смахивавшие на труповозку из числа тех, в которых иногда доставляли на кладбище суггесторов, заранее оплативших собственные похороны. И хотя внутри действительно попахивало мертвечиной, Накса не видела в этом дурного предзнаменования. Дракон, а не предрассудок, был истинным, сверхъестественным хозяином ее судьбы.

Проверив подходы к убежищу, Накса дала знак щенкам собираться. Она вообще мало разговаривала с ними. Достаточно было скупого жеста или даже взгляда. Но Накса не обольщалась; она знала, что смертельные враги подчас понимают один другого лучше, чем ближайшие друзья.

* * *

Полигон находился на окраине постурбана и занимал часть старого разрушенного города. Обледеневшие руины амфитеатром лежали вокруг громадного кратера. Под снегом и льдом осталась земля, превращенная в стекло огнем преисподней. Место, где железобетон не испарился, но разрушения были наибольшими, представляло собой трехмерный лабиринт невообразимой сложности. То, чего нельзя создать искусственно. Идеальную модель, сочетавшую в себе любые структуры. След прикосновения Хаоса. А Хаос был темным божеством на изнанке сознания каждого супера – хотя немногие из них признались бы в этом.

И потому, оказавшись на полигоне, Накса долго стояла во тьме, будто перед алтарем гигантской церкви, сводами которой были свинцовые небеса, а стенами – изломанная линия горизонта, разрываемая багровыми сполохами гроз. Накса застыла, пораженная грандиозностью происходящего. Она уловила ритм творения и разрушения, находясь на самом пике эры умирания, завороженная собственной обреченностью и дикой, варварской красотой катастрофы, которая длилась, длилась и длилась…

Детеныши неподвижно замерли рядом, устремив взгляды в даль. Вероятно, проклятые щенки (в миг озарения Наксе вдруг открылась суть постигшего их проклятия), щенки, взрослевшие слишком быстро, ощутили то же самое – величие смерти, с одинаковой легкостью надевающей любые маски: из камня, пепла, костей или даже живой плоти. Миллионы призраков тех, кто вознесся в один и тот же миг, роились вокруг. Здесь стояла ревущая тишина. И молчание руин гремело, как Вселенная, выносящая окончательный приговор.

* * *

Полигон обслуживали суггесторы из цеха оружейников. Накса снисходительно относилась к этому переходному типу: всерьез поклоняются оружию, но на большее не хватает – кишка тонка. Впрочем, сугги вели себя почтительно, а на Обрезанного Иуду, о котором столько слышали, готовы были молиться.

Ради безопасности щенков Накса выяснила, не вошел ли в лабиринт кто-нибудь из суперов. Ее заверили, что все сектора и уровни свободны. Она не сумела бы определить присутствие постороннего только в одном случае – если бы тот решил сыграть не по правилам и полностью закрылся. Изредка случалось и такое. Тогда полигон превращался в поле боя. Превосходная тренировка – для победителя. Но вряд ли нашелся бы безумец, который начал бы охотиться за Наксой всерьез. Все супера знали, что она принадлежит Дракону. А те, кто пытался оспаривать это, давно лежали во льду.

Накса бегло ознакомилась с картами полигона – конечно же, весьма приблизительными. Огромные зоны оставались неисследованными и до сих пор никем не пройденными. Крестами были обозначены известные места гибели суперанималов. Накса насчитала как минимум десять таких значков. Бесславные могилы…

Полигон оказался едва ли не самым опасным из всех, которые ей довелось видеть. Входов и так называемых связок тут было очень мало, зато имелось изрядное количество тупиковых ветвей. В случае чего страховщикам понадобятся часы, если не дни, чтобы добраться до отдаленных секторов. Но для Наксы было очевидно и то, что на некоторых маршрутах помощи ждать бессмысленно – суггесторы просто не сумеют преодолеть завалы.

В конце концов она выбрала для щенков кратчайший маршрут – что-то около пятнадцати километров по прямой – и ткнула когтем в точку выброса. Для суггов была непостижима быстрота, с которой она разбиралась в чужих запутанных каракулях, видя их к тому же в первый раз, но Наксе было достаточно взгляда, чтобы карта целого сектора со всеми подробностями запечатлелась в памяти.

Впрочем, свое дело суггесторы тоже знали хорошо. Сначала детенышей пропустили через тренажер. Накса заказала десять заряженных и двадцать пассивных ловушек – обычная норма для щенков-подростков. Обоим детенышам понадобилось на десять минут меньше обычного, и оба не получили ни единой царапины. В тире Мор, стреляя из незнакомого оружия, выбил девяносто шесть из ста, а Фео – девяносто четыре. Накса подозревала, что маленькая сучка сделала это специально: самка уже знала свое место.

Детенышам выдали все необходимое снаряжение: ракетницы, сигнальные ракеты, защитные маски, запас еды на трое суток, бинты, оружие, стреляющее резиновыми пулями, и ножи. Как Накса и предполагала, щенки не отказались от опасной игры, и она догадывалась почему. Они использовали любую возможность, чтобы приобрести опыт и силу. Они готовы были учиться у кого угодно: хоть у врага, хоть у самого дьявола. Они если и не осознавали полностью свое положение, то по крайней мере инстинктивно стремились извлечь из него наибольшую выгоду для себя. Это означало, что некто (отец? мать?) успел внушить им первую заповедь смертного: жизнь ВСЕГДА слишком коротка. И кто знает, как все сложится в будущем (например, в следующую секунду) и на чьей стороне окажется перевес?

Поскольку супера из Дубля не должны сражаться друг с другом, Накса решила, что на этот раз сама будет изображать дичь. Заодно немного разомнется. Правда, для нее пробный маршрут не был даже серьезной тренировкой. А вот щенки не переставали удивлять. Почти наверняка они впервые держали в руках снаряжение для полигона и тем не менее обращались с ним так, словно уже проделывали это неоднократно. Подгонка заняла меньше минуты. Ни единого лишнего или суетливого движения, выдающего волнение. Только спокойная уверенность, граничащая с тайным превосходством.

В голову Наксы закрадывались нехорошие мысли. Что, если дать им НАСТОЯЩЕЕ оружие? Что, если пустить их по маршруту высшей сложности? Что, если не тратить времени на обучение и сразу отвести их к Алтарной Норе?..

И тут Дракон напомнил о своем незримом присутствии. Часть ее существа, превращенная им в палача, принялась за другую часть, которая стала жертвой. Накса забылась. И забыла конечную цель. Ей пришлось основательно покопаться в себе – как копаются в останках, надеясь определить причину смерти. Пожалуй, она не годилась на роль матери, потому что до сих пор подсознательно хотела убить щенков. Но тогда на что она вообще годилась?!

Ладно, пусть живут. Но они должны получить урок. Урок, который покажет им, насколько они слабы и ничтожны.

В полдень, темный, как полночь, Мор и Фео вошли в лабиринт. Накса сделала то же самое в другом месте и двумя часами позже. Игра в охоту началась.

24

Перенацеливание

Как обычно, перенацеливание произошло незаметно для Вампира. Потеря ориентации оказалась кратковременной и не причинила ему особых неудобств, а главное, он не стал легкой добычей. В его внутреннем тире поменялись мишени и появились новые объекты притяжения – гораздо более мощного, чем прежде. Он не знал пока, с кем их отождествить.

Эта неизвестность создавала бы иллюзию выбора и свободы – если бы Вампир придавал значение такой никчемной штуке, как свобода. Во всяком случае, смертельная игра продолжалась и приобретала новое измерение.

* * *

…Вампир отпустил самку, задыхавшуюся под ним. В момент затемнения он утратил контроль и навалился на нее всей своей тяжестью. На его чудовищном органе осталась ее менструальная кровь. Кровь текла обильно. Он не был ведомым существом, целиком подчиненным целесообразности, и, кроме того, его возбуждал вид и запах крови.

Сейчас кровь означала бесплодное соитие. Но так было не всегда. Почему-то именно в эту минуту Вампир (вспомнил?) подумал о детенышах. В его сознании даже возник некий расплывчатый образ и тут же исчез. Два темных маленьких силуэта на фоне еще более глубокой темноты. По крайней мере, охота началась в лабиринте его мозга…

Назойливая мысль о детенышах витала еще некоторое время, словно запах дешевых духов какой-нибудь сентиментальной шлюхи, зарабатывающей себе жизнь своим телом. Если хотя бы одна из десятков тех, кого он наградил семенем супера, выносила и родила… Но Вампир знал, каков обычно бывает результат. Ублюдки. Помеси. Отбросы Программы. Не тот случай, когда можно говорить об улучшении породы.

И все же он, как и всякий суперанимал, испытывал не вытравленную Святым до конца потребность в ПЕРЕДАЧЕ.

…Самка что-то пыталась сказать ему. Он не придал этому значения и через несколько секунд забыл о ее существовании. Примерно столько же времени понадобилось ему, чтобы одеться, а оружие и так было под рукой. Вампир выбрался из подвала, который служил убежищем четверым или пятерым суггам. С того часа, когда женщина привела его сюда, те предпочитали не высовываться.

(Меченая самка была на волосок от гибели. Сначала Вампир намеревался уничтожить живую карту, но теперь от нее снова запахло ловушкой. И если это действительно ловушка, то пусть в нее попадет другой – Z-11 оставил приманку нетронутой.)

Он вскочил в первую же попавшуюся упряжку, вышвырнув из нарт погонщика. Тот отделался легким испугом. Собаки оказались так себе, но Вампир знал, что путь ему предстоит недолгий. Он помчался по темному постурбану, который лежал перед ним словно обугленный скелет: черные кости развалин, сломанные ребра арматуры, беспорядочно рассыпавшиеся камни-фаланги, пробитый череп храма…

Для него не существовало запретов. Он двигался в потоке СИЛЫ – наконечник мистической стрелы, сгусток материи, несущийся по воле потустороннего урагана. Он принадлежал к касте избранных: для него сиял свет, которого не могли видеть несчастные, погребенные заживо во мраке полуживотного существования. И те шарахались в ужасе при его появлении, еще глубже забивались в свои норы, искали спасения под защитой древних стен…

Он двигался так быстро, что колебалось пламя костров на дне глубоких металлических бочек. Его тень мелькала на синих увядших лицах митов, но черный прилив страха держался гораздо дольше. Другая – незримая и неизмеримая – Тень падала в хаос вероятностей, где зарождалось будущее, опережая физическое тело.

Собаки жалобно повизгивали на бегу и роняли пену, выбиваясь из сил, однако нечто подавляющее инстинкт самосохранения гнало их вперед. В сны спящих митов прокрадывались кошмары, а тот, кто не спал, мог видеть, как сквозь оцепеневшую явь летит воплощение смерти – черная фигура в нартах, влекомых обезумевшими псами.

Случись в ту ночь снежная буря, даже она не остановила бы Вампира. В отдельные периоды сверхконцентрации он приобретал способность к тому, что называлось в Обители «оседлать ветер». Но если сам Святой оставался практически независимым от условий внешней среды, то Z-11 было еще далеко до такой автономности.

* * *

Вампиру понадобилось не более получаса, чтобы достичь окраины лабиринта. Он вошел в него в пяти километрах от места, где к тому времени находилась Накса. Неплохая и долгожданная добыча для Z-11, но отметки на целеуказателе Вампира не совпадали с ее шлейфом. В лабиринте был еще кто-то.

Образовался неправильный, непрерывно меняющийся треугольник. И этот треугольник постепенно стягивался в точку.

25

Поднятые

До Северной Столицы оставалось идти примерно трое суток. Собакам понадобилось бы вдвое меньше времени. Барс не мог бы объяснить даже самому себе, почему он не обзавелся упряжкой и нартами, хотя удобные случаи для этого были: по пути он миновал несколько станов и два постурбана. Он был доволен по крайней мере тем, что сил у него еще хватает, но кому он принадлежал теперь со всей своей силой и потрохами?

Невыносимое противоречие раздирало его сознание на части: стремление к свободе и угроза прерывания рода. Ему казалось, что он медленно сходит с ума. В мозгу уже тлело безумие, и достаточно было искры, чтобы вспыхнувшее пламя сожрало остатки рассудка. И все-таки он продолжал свой путь – стареющий хищник на охотничьей тропе.

Он нашел убежище, чтобы переждать снежную бурю. Мит, который открыл ему ворота стана, сказал, что это место называется Приютом Ангелов. Конечно, Барс не встретил тут никаких ангелов.

Зато в эту же ночь к нему пришли Поднятые.

* * *

…Они навалились на него спящего, и ни одна из сигнальных систем, гарантирующих суперанималу предупреждение о нападении, не сработала. В момент пробуждения Барс ощутил удушье, бессилие, ужасающую БЕСПЛОТНОСТЬ, словно был чем-то эфемерным, замурованным внутри глиняной куклы. А потом оказалось, что «глина» – это мертвая плоть, смрад замедленного разложения и полное отсутствие излучений мозга.

В течение нескольких секунд он корчился под тяжестью рыхлого мяса, которое уже сделалось ядовитым, и потому он не мог вонзить в него клыки. Но что еще хуже – он не успел воспользоваться огнестрельным оружием. Его руки оказались придавленными огромной массой. А лицо накрыла косматая шкура дегро…

Сразу трое. Многовато для стана, насчитывающего не более пятидесяти голов. Не надо было обладать опытом Барса и прожить столько лет, чтобы понять: кто-то не хочет, чтобы он добрался до того места, где ему придется сражаться за свое освобождение. Впервые он почувствовал, что свобода стоит всей жизни, но иногда ее нельзя обрести и такой ценой.

Тем не менее он боролся до конца. Поскольку специфические боевые функции супера оказались блокированы, он был вынужден драться примитивно, вернувшись в дикое состояние, с затемненным сознанием. Он использовал зубы, а затем, когда сумел высвободить руку, – когти и нож.

И только после того как он лишил Поднятых способности двигаться, обезглавив всех троих и раздробив им суставы, у него появилась возможность обдумать случившееся.

В сущности, никакой загадки не было. Вопросы стали очевидными, и ответ лежал на поверхности. Барс спросил себя: а зачем вообще нужны Поднятые? Клейменый суггестор дал бы им фору как живое орудие убийства. Они также не годились в качестве традиционного подарка, означающего приглашение, – никто из суперов не стал бы есть гниющее мясо. По боевым возможностям Поднятые уступали даже дегро – в этом Барс только что убедился лично.

Что же оставалось? Только одно: сообщение. Кто-то использовал Поднятых для передачи сообщений. Это действительно удобно – особенно если не имеет значения расстояние. Причем вовсе не обязательно снабжать Поднятых какой-либо информацией. Не исключено, что само их появление служило неким сигналом. Но вот именно этого кода – вероятно, самого мрачного в истории способа коммуникации – Барс не знал. Разве что сама Смерть решила напомнить о себе, однако старик еще не дошел в своем развивающемся безумии до того, чтобы наделить ее чувством юмора.

Он пытался анализировать. С некоторых пор этот процесс сделался для него чем-то вроде складывания мозаики, только ему приходилось собирать фрагменты собственного рассудка, совмещать осколки воспоминаний, склеивать реальность, расползавшуюся по швам. И все равно получалось нечто хрупкое, грозящее рассыпаться от легкого внешнего толчка.

Но кое до чего он все-таки додумался. При жизни Поднятые были суперами – он установил это по многим сохранившимся внешним признакам. А убитые супера ложились в лед. Так Барс пришел к мысли о том, что где-то поблизости должно находиться кладбище. Ему необходимо его найти. Зачем? На этот вопрос у него не было ответа. Речь, конечно, не шла о дуэли – для вызова существовали способы попроще. К тому же без ритуала передачи кода дуэль превращалась в бессмысленное убийство.

Меньше чем через час Барс отправился на поиски кладбища.

26

Мор

На первом же перекрестке Мор и Фео разделились. Очень скоро они потеряли друг друга из виду, однако поддерживали сверхчувственную связь, которая казалась митам абсолютно непостижимой – чем-то вроде способности пребывать в двух местах одновременно. Суггесторы, пытавшиеся втиснуть свои представления о суперах хоть в какие-нибудь рамки объяснимого, называли это взведенным капканом. Сами суперанималы действовали вне всяких рамок – вероятно, в этом прежде всего и заключалось их превосходство. И худшей из новостей считалось известие о появлении в постурбане Дубля или, иначе, «Януса».

Для Мор-Фео это была далеко не первая охота. Нечто подобное происходило с ними в сновидениях, которые транслировал Кен, напрямую передавая детенышам свой опыт. Отец предпочитал делать это не на словах или на отвлеченных примерах, а максимально быстрым и действенным способом. Потому они и учились быстро.

Все было как наяву – даже боль, от которой щенки не просыпались сразу, но зато потом обнаруживали кровоподтеки под своей короткой шерстью. Стигматы религии выживания… Да, все было как наяву – все, кроме смерти. И сейчас большая самка тоже не собиралась их убивать. Более того, она рисковала жизнью, вовлекая щенков в свои опасные игры. Но им грозила Смерть, Что Приходит Сама По Себе, – ее присутствием было пропитано пространство древнего лабиринта. Она гнездилась в каждой щели и пронизывала неустойчивое нагромождение изъеденных ветрами железобетонных скал и каньонов. Чаще всего она являлась под видом случайности или бессмысленной стихии, однако Мор и Фео уже знали, что нет ничего случайного на путях неизбежности. И если тень прошлого падала в настоящее, не подверженная каким-либо изменениям, то будущее отбрасывало множество бледных теней, различать зыбкие контуры которых было дано не каждому. Кен учил своих детенышей делать это.

Но никто не мог бы научить их тому, как избежать прямых и обратных петель времени.

* * *

В какой-то момент связь прервалась. Это произошло внезапно, без предварительного сигнала опасности. Брат не был ранен, не умер и не потерял сознания – во всех этих случаях Фео по крайней мере сумела бы обнаружить тело. Он просто исчез.

Она почувствовала себя так, словно подверглась мгновенной операции. Ощущение сверхнаготы, будто заживо содрана кожа. Из конечностей вынуты кости. Стерта половина памяти… Вместо потоков СИЛЫ, прежде соединявших ее с Мором, зияла воронка, в которую засасывало ее усеченный рассудок. Она испытала нечто худшее, чем физическая боль.

Фео остановилась, прижалась спиной к стене, подняла бесполезное оружие. Осколки разбитых зеркал, отражавших прежде незыблемую реальность, кружились перед нею. И все же она смутно осознавала, что такое быть Дублем на самом деле. Это означало громадное преимущество в мире РАЗДЕЛЕННЫХ существ, которое для каждой из половин может обернуться гибельным безумием.

Ей понадобилось время, чтобы справиться с утратой. Что-то надвигалось из темноты. И пока оно не поглотило ее целиком, Фео ждала возвращения Мора.

* * *

Ему тоже пришлось перенести подобный удар, сравнимый разве что с недавней гибелью матери, но период адаптации к новым условиям оказался гораздо короче. У него просто не было выбора. Ему не дали ни одной секунды, чтобы прийти в себя. Сразу же после того, как он лишился сестры, он мог лишиться и жизни.

Он очутился в удушливой горячей атмосфере, и под его ногами не было опоры. Он рухнул вниз с высоты в два своих роста. Падая, он уже искал цель, которую следовало поразить в первую очередь, – источник наибольшей опасности. Но, вспомнив о резиновых пулях в своей игрушке, Мор понял, что обречен.

Мягко приземлившись, он тут же откатился в сторону, чтобы не оказаться, во всяком случае, слишком легкой добычей. Почти мгновенно он почуял присутствие множества других существ – будто задел чужую сеть, в которой трепыхались жертвы. Подавляющее большинство из них были митами. Мор никогда не слышал о существовании таких громадных ферм.

Миты вели себя спокойно, а постоянный фон излучаемого страха, к которому Мор привык с рождения, был чрезвычайно слабым. Но где-то среди этого громадного стада скрывался хищник – тот, кто расставил ловушку. Тот, кто охотился, невзирая ни на какие табу.

Инстинкт гнал Мора в укрытие, но поблизости не было ничего подходящего. Голое гладкое место – и вдобавок хорошо освещенное. Мир Лили. Мор узнал его мгновенно по множеству едва уловимых примет. Она много рассказывала своим детенышам об утраченном рае, но Мору он вовсе не казался таковым. Мир ее памяти, мир, который она не успела увидеть, мир, ставший легендой к моменту ее рождения. Что было правдой, а что искажено, приукрашено ее тоской и несбыточными мечтами типичного мита? Мор не знал этого и вряд ли узнает. Его эмоции были уже совсем другими. И мир этот был для него чужим. Более враждебным, чем ледяная пустыня.

Мор пытался сориентироваться, собрать воедино рассыпающиеся осколки рассудка, удержать под контролем разрываемые атаками сильнейших раздражителей органы чувств. Где-то рядом в каменном русле текла РЕКА – просто поток растаявшего льда, – однако для Мора не существовало ничего более странного. И еще огни. Целые россыпи огней. Как сверкающий иней… Это не были ориентиры, или костры, или уничтожающее пламя войны, или признаки охоты суперов-файрстартеров. Источники холодного, искусственного, безопасного света, созданные для того, чтобы миты могли лучше видеть. Чтобы в конечном счете убить страх. Но страх нельзя убить, он неуничтожим, – значит, свет был нужен для того, чтобы загнать страх в самые глубокие норы… Сияние отодвигало ночь куда-то за пределы города, в малонаселенную зону. Самые отдаленные огни казались Мору глазами сотен тысяч сытых дегро, застывших под гипнозом тупого удовольствия и убаюканных чувством ложной безопасности. То, чего он не понимал растерянным умом, он постигал инстинктом.

(И этот инстинкт подсказывал ему: кто-то заранее готовил чудовищное жертвоприношение, кормил, содержал и выращивал миллионы жертв. Кто-то знал, что старая цивилизация обречена, и позаботился о будущем. Отсюда неизбежно следовал вывод: Программа действовала задолго до появления настоящих суперанималов.)

Смесь странных запахов дразнила его тонкое чутье. Судя по взаимному положению светила и планеты, начиналась ночь, однако для Мора тут было даже слишком светло. К тому же его ослепил мощный узконаправленный луч, давление которого он ощутил почти физически. Зрачки Мора мгновенно превратились в линии. В уши вонзился рев, сопровождаемый звуком сирены. В ее завывании было что-то гипнотическое.

Механическое чудовище (одно из тех, которых Лили называла МАШИНАМИ) надвигалось стремительно, быстрее любого известного Мору зверя или супера. (Если только оно не было фантомом. Однако у щенка не осталось времени, чтобы выяснить это. По слухам, бродившим среди суггесторов, Джампер умел поддерживать до десяти фантомов одновременно, хотя с увеличением их количества неизбежно падала реалистичность. Подтвердить или опровергнуть эти слухи по понятным причинам не мог никто. Кен держал пару фантомов в течение часа. В подавляющем большинстве случаев этого было вполне достаточно.)

Мор моментально оценил происходящее и сделал то единственное, что сулило шанс выжить: перекатился еще раз, чтобы оказаться между огромными колесами, и прижался к темной шершавой поверхности.

Металлическая масса накрыла детеныша. Исходящий от нее жар обдал его тошнотворной волной. Сирену заглушил низкий звук, таранивший тело, заставлявший вибрировать внутренности…

Мор испытал непродолжительный, но жутчайший приступ клаустрофобии. Жизненное пространство сплющилось до размеров узкой горизонтальной щели – и, не будь Мор таким маленьким, он превратился бы в кусок ободранного окровавленного мяса. Неведомому хищнику оставалось только раздавить и растереть его.

Но за доли секунды Мор преодолел страх и приготовился умереть так, как учил его Кен, – с ясным сознанием того, что не было и не будет ничего, кроме этого мига смерти, вместившего в себя всю жизнь…

Волна раскаленного металла схлынула, но за ней накатывала следующая. Мор скорчился в потоке ядовитого смрада, и тем не менее он успел почувствовать, что человек внутри уносящейся МАШИНЫ был не охотником, а только живым орудием. Слепым орудием, хотя вряд ли жаловался на зрение. В отличие от него Мор видел во всем происходящем – даже в том, что оказался здесь, – неумолимую логику смертельной игры. И настоящие игроки, возможно, пребывали за пределами времени…

Он поднял голову ровно настолько, чтобы убедиться: один и тот же прием редко срабатывает дважды. Другая машина была низкой, приземистой, с плавными очертаниями, созданной для движения на большой скорости. А Для Мора скорость означала преследование.

Внутри машины находились вооруженные суперанималы. Он почуял близость оружия. Настоящего оружия, а не того дерьма, которое ему подсунули на полигоне.

(Его не покидала мысль о том, что это часть испытания, устроенного самкой, которая хотела заменить детенышам мать. Впрочем, не хотела – он чуял отвратительный запах принуждения… Петля на маршруте – почему бы нет? В следующее мгновение он мог быть выброшен обратно. Но пока Мор не знал этого точно, он должен был действовать так, словно каждая секунда – решающая и последняя.)

Он дважды выстрелил по фарам – и без пользы истратил заряды. Резиновые пули не пробивали защитных стекол. Мор рванулся в сторону, за пределы вырезанного лучами светового коридора, однако конус мощной фары-искателя не отпускал его.

Он удивлялся тому, что до сих пор не убит. Если бы на месте этих странных охотников в машине находился супер из его мира или даже натасканный суггестор, Мор был бы уже мертв – окончательно и бесповоротно.

Он впервые осознал, что, возможно, является всего лишь приманкой, пока идет охота на более крупного зверя. А этим крупным зверем мог быть только Кен. И чем дольше продержится Мор, тем большая опасность будет угрожать отцу.

Позади громыхнул крупнокалиберный пистолет. Получив удар в предплечье, который сбил его с ног, Мор понял, что у него есть шанс уцелеть. Это был плохой выстрел. Любой выстрел, оставлявший жертве хоть какое-нибудь время, считался плохим.

Мор замер, лежа лицом вниз. Он отключил дыхание и уменьшил излучение до минимального уровня. Кроме всего прочего, это означало остановку мышления. «Не притворяйся мертвым, а СТАНЬ мертвым», – говорил Кен, давая ему первые уроки маскировки. (Впрочем, Мор уже приобрел печальный опыт, когда пытался проделать нечто подобное в Пещере: он узнал, что при встрече с суперами уровня Дракона такие приемы бесполезны. Но может, виновата Лили? В чем виновата? В собственной смерти? Приходилось признать, что она была обречена…)

Однако сейчас он противостоял охотникам, которые не только плохо стреляли. Эти идиоты, похоже, понятия не имели о Тенях! Оба были открыты – до такой степени открыты, что Мор при желании сумел бы узнать, как зовут их бедных самок и детенышей. Но, во-первых, у него не возникало подобного желания, а во-вторых, самок и детенышей действительно стоило пожалеть, потому что вскоре они останутся без защиты и без еды. То есть сами превратятся в чью-то добычу… Мор понял, что полная маскировка ему не нужна.

Охотники вышли из машины и медленно приближались к лежащему щенку. Хаос, царивший в головах этих ублюдков, Мор мог сравнить разве что со снежной бурей. Некоторой концентрации они все же достигали, но только на поверхности, а под этим тонким и несовершенным защитным слоем бурлила мутная взвесь противоречивых мыслей, желаний, страстей…

Мор превратился в «пустое место», воронку в пространстве, из которой ничего не выходило наружу, однако это была обманчивая пустота. Его собственный защитный экран отражал почти все, как идеальное зеркало. Поскольку от охотников можно было ожидать чего угодно – например, контрольного выстрела в голову, – Мор был готов и к такому варианту развития событий. Всегда существовал временной промежуток между намерением и движением, за который супер успевал принять новое решение.

Выстрел привлек интерес митов, находившихся неподалеку, – интерес явно извращенный, порожденный пустотой существования. В этой пустоте даже проявления инстинкта самосохранения приобретали искаженные формы. Мор впервые в своей жизни почувствовал себя чем-то вроде погремушки, которая завладевает вниманием совсем еще беспомощных детенышей, сосущих материнскую грудь. И не важно, что «погремушка» не подавала признаков жизни. На какое-то время Мор стал центром события, нарушившего монотонное течение дней и ночей.

Контрольного выстрела не последовало. Незначительные размеры жертвы ввели охотников в заблуждение. Щенок был безоружен и не сумел скрыться. Мор уловил, что они не считают его настоящей добычей. То есть не принимают всерьез. Но его пытались убить – значит, он все-таки представлял собой некую угрозу. И хотя ему еще не была ясна причина, по которой они вообще охотились на него (во всяком случае, не собираясь его сожрать), закрадывалось подозрение, что они охотились просто ради удовольствия.

Если так, то ему повезло. И в ледяной пустыне тоже встречались выродки, оставшиеся за пределами Программы. Тупиковые ветви эволюции. «Падшие ангелы» – этого жаргона суггесторов Мор не понимал, но знал, что супера из первой десятки уничтожают «ангелов» как врагов рода.

И был еще один вариант, пожалуй, самый худший: возможно, Мор попал на чужой полигон.

Охотники остановились в шаге от него. Для «ангелов» они были слишком осторожны. Даже трусливы. Он поймал образ, маячивший в сознании обоих – безликий и неопределенный, просто пятно страха, – однако это был шлейф супера. И по интенсивности этого пятна, по его специфической «окраске» Мор вдруг догадался, кому принадлежит шлейф.

Дракон побывал тут. Появился и исчез, как стертое изображение в памяти уцелевших, но оставил материальный след: десятки трупов. И страх перед неведомым. Его стиль. Ускользающий облик был самой совершенной из масок воплощенной смерти.

* * *

…Один из охотников пнул лежащего под ребра носком сапога.

Мор ждал этого. Все выглядело естественно – расслабленное «бесчувственное» тело перевернулось.

Ни разу не встретившись с Драконом лицом к лицу, Мор уже усвоил первый примитивный урок: любое движение может создавать иллюзию. До последнего мгновения он оставался МЕРТВЫМ, а затем позволил инстинкту действовать. Его пока еще небольшая сила достигла максимальной концентрации.

Первый охотник не успел выстрелить. Перед ним мелькнула тень, которая распрямилась, словно отпущенная пружина. Второй выстрелил в то, что, как ему казалось, было человеческим силуэтом.

Он промахнулся. Его промах дорого обошелся обоим.

Позже, когда номер первый очнется в госпитале, он обнаружит, что ослеп на один глаз, и расскажет недоверчивым тупицам в голубых халатах, что видел «ангела с покрытым шерстью лицом». Он будет упорно твердить об этом до тех пор, пока им не займутся другие люди, которые с одинаково серьезными лицами выслушивали изнасилованных мумиями, похищенных инопланетянами и получивших благословение лично от Иисуса, встретившись с Ним в баре «Вода жизни».

Его напарник ничего не расскажет. Он не сможет говорить почти до конца своей жизни. Синтезатор речи, который станет неотъемлемой частью его организма за пару лет до смерти, будет издавать жутковатые звуки, складывающиеся в простейшие слова. Впрочем, пытка воспоминаниями не продлится слишком долго. Грядет тотальная катастрофа, которая сотрет с лица земли и его, и весь этот город.

27

Башня света

«Как в старые времена», – подумал Барс, глядя на силуэты, едва выделявшиеся на фоне безжизненного серого ландшафта. Эти силуэты тонули в ночи, сливались с темнотой; и по мере удаления от костра Приюта Ангелов даже глаза супера переставали различать отдельные фигуры…

Три упряжки. Груженые нарты. Двадцать четыре собаки. Шестеро митов, охваченных страхом. Барс шел сзади, но именно он вел их, указывая направление.

Он не случайно вспомнил о своем третьем дальнем походе. Тогда он был молод и обладал верой, питавшей его энергией наивности. Он искал место, которое, возможно, существовало только в легендах. Долину вулканов. В воображении суггесторов это место приобрело все атрибуты рая. Оно было согрето теплом самой матери-Земли. Холодеющая старуха уже не могла зачать в своем лоне новую жизнь, но еще могла растопить лед подземным огнем.

Барс вряд ли сумел бы объяснить, зачем стремился туда, – как и многие фанатичные паломники прошлого. Ведь успех не сулил ему ничего, кроме иных пространств, которые откроются по ту сторону Долины. Таким образом, его вера сводилась к преодолению. Она не нуждалась в существовании Бога. Для нее вообще не требовалось объекта. Она была непрерывно отодвигавшейся за горизонт целью, жизнью, застигнутой в движении, призраком возрождения, витавшим в цитадели смерти.

Когда Барс выступил на поиски Долины, с ним было два десятка митов. К концу похода осталась только одна самка, оказавшаяся выносливее всех. Но ему пришлось съесть и ее, потому что слепая вера завела его в самое сердце Черного Треугольника. Там он прозрел и больше уже не искал рай. Он принял реальность во всем ее безжалостном правдоподобии, разделив явь и сон, тоску и надежду, неутолимый голод и потребность в пище, юность и зрелость.

Теперь все действительно было иначе. В каком-то смысле последний поход был актом сопротивления. Барс шел, утратив свободу, хотя миты об этом не подозревали. Его тюремщик обитал в той части мозга, которую супер не контролировал. Он не мог разрушить стену, расколовшую сознание, но иногда тюремщик отпирал дверь его камеры и позволял пройти по узкому коридору, соединявшему вменяемость и безумие.

Дракон не оставил Барсу выбора, однако кто-то послал Поднятых и пробил брешь в стене. Пленник выскользнул через дыру и свернул с пути, надеясь достичь ледяного кладбища раньше, чем тюремщик обнаружит беглеца. В любом случае Барс подчинялся чужому плану и понимал, что для суперанимала это означает конец.

Вскоре он нашел СЛЕДЫ Поднятых – гораздо менее интенсивные, чем при их жизни. Едва ощутимый налет праха на ледяных зеркалах…

В одиночку Барс двигался бы гораздо быстрее, но приходилось считаться с возможностями митов. Они нужны были ему живыми. Эксгумационная команда, которая сделает всю грязную работу.

А если он ошибся, неправильно истолковал полученное послание? Чем бы ни закончился поход, эти миты не надеялись вернуться домой. Они выбивались из сил, но продолжали идти, потому что знали, какая участь ожидает того, кто упадет и не сможет подняться. Собаки, похоже, тоже это знали.

И спустя четверо суток почти непрерывного движения Барс увидел нечто такое, во что было трудно поверить даже ему.

* * *

Она была прекрасна. Сквозь конус падавшего с ее вершины луча она казалась пепельным призраком, стражем давно минувших времен, охраняющим застывший образ болезненного воображения, мертвым рыцарем прошлого, одетым в броню своей нереальности, капризом памяти, впитавшей надменность вечности. Но ЧЬЕЙ памяти?

Наваждения бывали даже более великолепными. Барс, долгие годы оторванный от очагов цивилизации, войн и смертоносных игр суперразума, не сомневался, что супраменталы тоже эволюционировали. И если в пору его молодости они были способны создавать иллюзии, ради которых умирали их рабы, то, может быть, теперь они наконец научились создавать нечто такое, ради чего митам и суггесторам стоило жить.

Барс видел в этом оружие. Новое оружие в руках извечного врага.

Он превратил свое восприятие в скальпель, готовый безжалостно отсечь любые миражи. Он тщательно фильтровал информацию, поступавшую по всем каналам. Сквозь вопли органов чувств он пытался различить шепот инстинкта. Ему было трудно вдвойне, потому что приходилось «держать» митов. Барс ощущал изменения в их излучениях. Кто-то перехватил контроль. Они оставались покорными ему – ведь он мог одним движением свернуть шею любому. Однако их страх сделался иным. Теперь страх внушала не СИЛА, а оружие. Разница заключалась в том, что оружие могло находиться в руках ничтожества – и все равно убивать.

Голос инстинкта звучал громче, по мере того как смолкали другие голоса. Инстинкт подсказывал Барсу: ОНА настоящая.

Он понял, что, сам того не желая, нашел легендарную Башню Света.

* * *

До его слуха доносились голоса митов – те молились, рыдали, а кое-кто даже смеялся. Они радовались так, будто чудом избежали неминуемой гибели, и благодарили за это своего бога. Бог и свет – в их сознании эти понятия были неразделимы.

Но Барс, совершавший долгие странствия не только в ледяных просторах, но и в измерениях Теней, знал, что абсолютный Свет слепит и сжигает, уничтожая все живое. Истина во всей своей полноте не может быть разделена, как наследство, и принадлежать кому-либо в виде обломка, по которому догадываешься о целом. Бессмысленно также пытаться сложить мозаику из фрагментов, разбросанных повсюду – от сновидений до священных книг суггесторов. Истина едина и самодостаточна. Она побеждает покушающихся на нее, превращая их в НИЧТО, растворенное в ВЕЗДЕ. Тьма защищает, прикрывая собой, словно щитом, осколки бытия, которые в противном случае вообще не могли бы существовать.

Но было еще кое-что, кроме Истины, в чем отчаянно нуждались миты. Надежда. Любовь. Утешение. Руки, готовые обнять по ту сторону непереносимого ужаса. Сердце, готовое простить что угодно. Лекарство, способное избавить от адской боли.

* * *

…Тем временем узкий луч сместился и упал на маленький караван Барса. Образовалась тропа света. В направлении Башни лед сверкал, как полированное лезвие ножа; фигуры собак и людей казались сгустками мрака, пойманными в прозрачную сеть.

Смотреть на слепящий источник, посылавший луч, было больно, но даже Барс не мог не признать, что двигаться по освещенной тропе гораздо удобнее. И если бы тюремщик в его мозгу внезапно проснулся и обрел прежнюю власть, он не сумел бы столкнуть супера с пути ценой потери рассудка – Башня притягивала слишком сильно. Ее притяжение становилось неодолимым.

Где-то поблизости, конечно, находилось кладбище суперанималов. Лед хранил доказательство прерванного рода – то, что означало для Барса освобождение. Однако он чуял за всем этим тень своего заклятого врага. Тень в сияющих доспехах света – как ни странно, Барс еще был способен оценить мрачную изощренную красоту подобного превращения.

И он двинулся к месту предстоящей последней схватки – во всяком случае, так ему казалось. Он замыкал круг длиной в жизнь. Вернулся туда, откуда начал свой путь супера. Туда, где был запущен код Передачи. В контексте Программы он оказался холостым выстрелом, засохшим побегом на эволюционной ветви. Но это перестало иметь для него решающее значение. Он ощущал спокойную безнадежность.

28Звезды

Он шел по улицам, пряча добытое в схватке с охотниками оружие под одеждой из звериной шкуры, – изгой, пытающийся остаться в живых не из-за надежды на возвращение, а ради самой жизни. Вокруг не было никого, кто мог хотя бы смириться с его существованием.

Он остановил кровотечение и уменьшил боль до приемлемого уровня. Он мог бы подавить ее полностью, но сознательно не сделал этого: боль несла полезную информацию о состоянии и степени подвижности поврежденной конечности.

В ярко освещенных пещерах он видел исступленно трясущихся митов, которыми овладел тяжелый монотонный ритм. Из рассказов Кена Мор знал, что подобное происходило и на фермах, когда шаманы-суггесторы устраивали племенные пляски. Но там, в мире холода и льда, обнаженной сути и нескрываемого страха, инструментами служили барабаны с мембранами из человеческой кожи и полые кости дегро, с помощью которых извлекались тоскливые звуки, похожие на сдавленный вой. А тут было совсем другое: насилие над естеством, проявлявшееся во всем – в вони специфических болезней, в увешанных металлическими побрякушками телах, в звучании, лишенном природной окраски.

Он шел сквозь этот бессмысленный шум, хаос вспышек и ложных угроз, преодолевал постоянный давящий фон. Мора тянуло в темноту, в безлюдное тихое место; он ощущал острую необходимость хотя бы немного приглушить импульсы, которые раздирали на части его обостренное внимание – ведь каждое мгновение он ждал новой атаки с любой стороны.

Однако найти такое место оказалось непросто. Мор осознавал, что выглядит чужеродным элементом среди непрерывной отупляющей суеты. Он неоднократно ловил на себе любопытные взгляды, которые вызывали в нем агрессию, но ему приходилось сдерживать себя, потому что митов было много, слишком много. Слабые собираются в стаи; их спасение – в количестве. Здесь этот универсальный закон приобрел особое значение. Интересы стаи доминировали над всем. Те, кто восставал, обрекали себя на преследование. Сильным был уготован ад при жизни, слабым – медленная смерть. Адом при жизни было, конечно, заточение.

Мор понимал, что такое рабство. Он повсюду чуял неистребимый кислый запах принуждения – даже более сильный, чем тот, который исходил от митов, живших с ним в одной Пещере. У тех митов не было выбора. У этих выбор еще был, однако они никогда им не воспользуются.

Он знал: ночь на его стороне. В темноте он выглядел странно, но не более того. Достаточно было спрятать лицо. Вряд ли случайные встречные могли заметить то, чем он отличался от них, да и от всех живущих. А когда наступит день (ослепительный белый кошмар!), Мор сделается объектом пристального внимания и мишенью для других охотников. Поэтому он продолжал поиски укрытия, где можно было бы переждать неблагоприятный период.

Ему приходилось ежеминутно петлять в каменном лабиринте, но он старался сохранить общее направление движения, пробираясь на север и выпутываясь постепенно из липких сетей вездесущего света. Свободного пространства становилось все меньше, зато сам путь делался все более извилистым и сложным. И тот, кто ощущал пустоты и мог видеть в темноте, получал фору.

Наконец Мор решил, что нашел подходящее место. Тут почти не осталось горящих фонарей, а небольшие стайки митов грелись возле железных бочек, в которых чадили костры. Стены полузаброшенных многоэтажных жилищ, темные и грязные, терялись в дымных небесах.

В этих закоулках было лишь немного безопаснее, чем в ледяной пустыне. Но теперь, когда Мор обзавелся оружием, у него появилась возможность охотиться самому. И первым делом стоило подумать о том, чтобы раздобыть немного еды.

* * *

Здесь, в сумеречной зоне постурбана, где его опустошающее мертвенное сияние напоминало о себе лишь слабой электрической метелью, Мор впервые увидел звезды.

Он поднял голову к небу: они были там – тусклые, испачканные дымной пеленой, – но уже не абстрактные точки на трехмерной карте мира, все четче проявлявшейся в сознании детеныша суперанимала, по мере того как его Тень проникала в глубины пространства и времени; теперь он воспринимал их древними органами чувств. Звезды посылали свой свет сквозь тысячелетия. Этот свет преодолевал такие пропасти мрака, в которых жизнь Мора в одно мгновение истлела бы ничтожной искрой.

Внезапно он ощутил себя изгнанником, продолжением существа, некогда объявшего вселенную, но сжавшегося в черный плотный шар; этот шар перекатывался в его мозгу, наполняя болью утраты. Звезды были домом, куда невозможно вернуться. Глядя на них, ему хотелось кричать.

Ад вечности прикоснулся к нему. Дыхание космоса заморозило его сердце.

Разбиться о черный лед… Рассыпаться на миллионы осколков… Не видеть зеркала, в котором отражалось что угодно – мир от края до края, бесконечные скопления спиралей света. Все что угодно, кроме Мора… Пытка бытием.

И еще планеты. Планеты казались затерянными среди звезд, но они были частями неизмеримо меньшего механизма. Его хрупкость поражала так же, как уникальность жизни, цеплявшейся за планетную кору. Звезды и планеты сияли, словно отсветы костров в зрачках отца и матери. Мать принадлежала прошлому; от отца Мор унаследовал устремленность в будущее.

* * *

Еда была рядом. Ее хватило бы ему с избытком и надолго. Пожалуй, в этом теплом киселе смрада и гнили мясо успело бы протухнуть. То, что еда была еще живой, не имело особого значения. Как и то, что она излучала агрессию.

Ничто не могло показаться Мору слишком странным в свихнувшемся мире.

* * *

Они отделились от стены.

Крысы. Двуногие крысы.

Он еще не пробовал крысиного мяса. Кен приносил своим детенышам чистую еду.

Их было трое, упакованных в снятую с животного и хорошо выделанную кожу – почему-то черную и блестящую. Три жертвы, которые думали, что жертва – это он. Мор еще не видел их лиц, но в первую очередь его интересовало оружие.

Оружия оказалось достаточно: пистолет – близнец того, которым недавно завладел Мор, кастеты, ножи, лезвия в подошвах ботинок. И еще палки, соединенные цепью.

Одна из крыс что-то сказала в его адрес. Мор не знал их языка, однако в его мозгу немедленно возник образ грязного волосатого существа с голой красной задницей, пожирающего свой кал.

Ему не хотелось поднимать шума, ведь стрельба означала погоню. Возобновление охоты. Он предпочел бы убить крыс тихо и оценивал свои шансы.

Каждый из троих был выше его на целую голову. Он видел бледные руки. Это были еще щенки, но от одного пахло недавней смертью. Смертью, менструальной кровью самки и дурманом.

Мор не вполне понимал, что означает такое сочетание, но волна отвращения пробежала по его спине, электризуя нежную золотистую шерсть. Про дурман он впервые услышал от Кена. Отец называл дурман убежищем слабых. К тому же это было временное убежище – как, впрочем, и любое другое. В отличие от пули, дурман убивал медленно. Тем не менее с ним обращались будто с величайшим сокровищем. Его обожествляли. Ему давали красивые имена. Сугги, владевшие секретом изготовления «Ангела-проводника», имели все. Вернее, все, что им позволяли иметь суперанималы.

Тлея, дурман выделял дым, навевающий сладкие грезы. Этот дым вдыхали, чтобы еще при жизни попасть в рай. Немногие могли позволить себе такую роскошь. Правда, рано или поздно приходилось возвращаться. Кен тоже побывал там – это был жалкий суррогат подлинного странствия. Его щенки, несмотря на малый возраст, понимали разницу. В свое время он дал Мор-Фео прикоснуться к тому, что испытывал сам, посылая свою Тень блуждать в иных пространствах.

Но в прошлом дурман был, по всей видимости, доступен почти каждому. Даже митам. Он освещал внутреннюю темноту. Он позволял заглянуть туда, где было слишком страшно оставаться надолго. И жизнь превращалась из кошмара в созерцание.

29

Алекс

Недавно Крошка Алекс переступил черту. Две недели назад он застрелил полицейского, и до сих пор его одолевал зуд. Это было как невидимая проказа; зуд раздирал мозг и внутренности. Алекс просто стал очередной жертвой эпидемии. Ему хотелось убивать снова. Он вступил в клуб убийц, из которого начинался путь к смертельной инъекции или в газовую камеру. Крошка Алекс предпочел бы умереть на улице от руки такого же бандита, как он.

Его сны были наполнены ледяным черным ветром, который выл в пустоте, будто сирены патрульных машин. Снова и снова из мглы проступало лицо здоровенного типа в форменной одежде и с пушкой в руке. Громила собирался нажать на спуск, но мгновением раньше рявкала пушка в руке Алекса.

В сновидении пуля была огромной и летела медленно; она напоминала серебристый катер, оставляющий в океане воздуха кильватерный след. Потом она врезалась в белый, словно выточенный из слоновой кости лоб – и распускался багровый цветок, выплескивая отвратительные лепестки, а вой сирен достигал болевого порога…

Крошка Алекс должен был убивать наяву, чтобы убить свой сон.

Оба его приятеля теперь казались ему сопляками. На их руках тоже осталась чужая кровь, но они еще никого не забили до смерти. Пропасть разделяла убийц и всех прочих. Обратного пути не было.

Алекс не чувствовал ни малейшего раскаяния. Только жажду. В его больном мозгу пылал костер, который можно было погасить разве что новой кровью.

На какое-то время он стал королем улицы. Его маленькое королевство принадлежало ему только по ночам. Он знал, что просуществует оно недолго, и ощущение зыбкости лишь делало Крошку Алекса еще более опасным. Он ни во что не ставил чужие жизни, но ему было плевать и на свою собственную. Комплекс неполноценности превратил прыщавого недоноска в чудовище, а пистолет уравнял его с теми, кого он ненавидел за физическое превосходство над собой. Понятно, что таких было подавляющее большинство. Свою роль сыграла и тщательно скрываемая гомосексуальная наклонность. Педераст, бандит, шакал в одном флаконе, от которого разило отнюдь не духами. Содержимое перебродило в гремучую смесь.

Жизнь уже давно казалась Крошке чем-то вроде компьютерной игры: устройство непостижимо, программы написаны каким-то умненьким говнюком по заказу жирных королей, владеющих всем миром – и не только по ночам. Что же оставалось Алексу? Ведь он начинал с одного из самых нижних уровней, пройти который полностью и подняться на следующий было так же трудно, как отсосать собственный член. Слишком много препятствий, врагов и ловушек; слишком мало денег и мозгов. Но, несмотря на свою ограниченность, Крошка понимал, что все предопределено заранее – дальше его просто не пустят. В этой проклятой игре были установлены ограничители, отсекавшие путь наверх всякому отребью вроде него. Он был сырьем цивилизации – и одновременно ее отбросами. Она пожирала собственное дерьмо, чтобы продолжать существование и поддерживать иллюзию прогресса. Крошка Алекс, к его огромному сожалению, был слишком ничтожен даже для того, чтобы непереваренной костью застрять у нее в кишках. И все-таки он пытался.

* * *

Крошка почти обрадовался, когда до отвращения предсказуемая игра совершила неожиданный поворот. Такое случалось редко, но зато сулило возможность поразвлечься. Он увидел придурка, на котором была самая настоящая звериная шкура, запачканная кровью.

Существо не попадало ни в одну из известных Алексу категорий. Оно казалось порождением чьей-то больной фантазии и явно прибыло издалека – возможно, прямиком из наркотического бреда. Однако при всем том оно не выглядело нелепым, словно какой-нибудь дурацкий монстр из комиксов.

Волосатый карлик наверняка не мылся уже много суток. Видимые части лица были гладкими, как у ребенка, и красными, как у запойного пьяницы. Одна рука находилась в неестественном положении. Но Крошка Алекс ни на секунду не принял его за бездомного калеку из тех, что роются в мусорных баках, собирая объедки. Бродяг он не трогал, считая это ниже своего достоинства. Уродец держался вызывающе прямо. Он уступал Алексу в росте, зато был шире в плечах. И смотрел он как-то странно. Под действием этого взгляда у Крошки вскоре возникли проблемы. Серьезные проблемы.

* * *

Мор понимал, что эти трое хотят напасть на него не потому, что испытывают голод. В их действиях не было никакой рациональной необходимости. И в пустых глазах вожака он увидел подтверждение этой бессмыслицы. Подобным образом вели себя дегро. У Мора не осталось сомнений – с дегро Кен всегда поступал одинаково.

Это была его вторая настоящая схватка, и установить контроль оказалось намного проще, чем в первый раз. Но на саму атаку он потратил энергию, источник которой сделался недоступным, как только Дубль разделился.

* * *

В какой-то момент Алекс начал видеть то, чего не должен был видеть. Затем к зрительным образам добавились звуки и запахи, а некоторое время спустя он уже осязал чью-то вывернутую наизнанку липкую кожу и ощущал дьявола внутри себя. Что-то проникло в его плоть, стало его новой плотью, непривычной, будто он втиснулся в резиновый мешок для перевозки трупов. А его плоть в результате подмены была отдана на растерзание невидимому палачу.

На стенах переулка, на грязных мусорных контейнерах, на крышках канализационных люков, на заплеванном асфальте, в мутных лужах и даже в небесах появились изображения. Они непрерывно менялись, перетекая друг в друга и создавая пространственный лабиринт, в котором очень скоро увязал взгляд. Наступал паралич внимания. Этих изображений – но не совсем изображений! – были десятки, сотни, тысячи. За ними скрылся силуэт маленького волосатого говнюка.

Крошке Алексу показалось, что он под кайфом угодил в какое-то дурацкое компьютерное кафе, только не испытывал от этого ни малейшего удовольствия. Он почувствовал себя так, словно его мозг был краном в огромной цистерне с дерьмом и теперь кран прорвало. Вовне выплеснулось то, что хранилось прежде в искалеченной памяти Алекса, – наглухо запертое, запечатанное болью, залитое алкоголем, замаскированное наркотиками, уже почти забытое и спрятанное от самого себя. Но сейчас ЭТО возвращалось.

Тошнотворные переливающиеся «картинки», которые воспроизводили с чересчур изощренными подробностями различные эпизоды поганой жизни Алекса, окружали его; ненавистные голоса вползали в уши, запахи вливались в ноздри и хватали за желудок. Он сделался податливым, как презерватив. И что-то – чужая неумолимая воля – натягивала его, пустого и прозрачного, на чудовищно искаженную материализацию воспоминаний и грязных фантазий. Хуже всего было то, что он не мог остаться пассивным зрителем извращенного шоу, где демонстрировалось содержимое его вывернутой наизнанку душонки. Пока помои удерживались внутри, импульсы безумия были направлены вовне, на разрушение несправедливо устроенного мира; сейчас все стало наоборот: Крошка поневоле занялся самоуничтожением. К этому его принуждало несметное количество двойников, корчившихся в глюках, – псы, озверевшие от многолетнего голода и раздиравшие хозяина на куски после того, как им удалось выбраться из вольера.

Алекс даже не думал о том, кто открыл вольер. Ему было не до этого. Наручные часы отсчитали всего несколько секунд. Их хватило, чтобы он свихнулся окончательно. По бедрам сползало что-то теплое. Анальный сфинктер подвел Крошку впервые за последние пятнадцать лет его жизни. Он обделался, но это был сущий пустяк в сравнении со всем остальным.

Реальность рассыпалась на тысячи фрагментов. Соответственно, Крошка Алекс развалился на тысячи человекоподобных существ, проживавших заново худшие моменты своих гнусных жизней. Концентрация мерзости превышала все мыслимые и немыслимые пределы.

Он насиловал свою мать, и дружки помогали ему… Его самого насиловал папаша, у которого смердело изо рта и которого он не помнил, но точно знал, что не ошибся… Он вскрывал себе вены ржавым тупым ножом… Он отрезал кошке голову… Задыхался в гигантской давильне и слышал, как трещит его грудная клетка… Он стал кастратом и пел в церковном хоре… Злейший враг кончал ему в рот… Убитый полицейский с дырой в груди, улыбаясь, подходил к нему, хватал его за уши, целовал взасос, а затем откусывал Крошке губы и язык… Совсем еще маленький Алекс изучал с помощью опасной бритвы анатомию девочек… Он лежал с распоротым животом, и крысы пожирали его кишки… Он заживо переваривался в чьем-то желудке… Ему забивали гвозди в череп, превращая в пародию на сенобита…

И это была только ничтожная доля того, что зафиксировало его рассыпавшееся на песчинки сознание. А было еще и то, для чего в ограниченном лексиконе бедняги Алекса не нашлось слов. Стертый в порошок жерновами внезапного ада, он так и не успел понять, что к этому причастен волосатый карлик. Алекс утратил связь с реальностью и не знал, что происходит с двумя его дружками.

Тех тоже поджидало безумие, превратившее их в легкую добычу.

* * *

Трое дегро были полностью дезориентированы, но Мору это дорого обошлось. Он впервые использовал ПОТОК и столкнулся с тем, что Кен, обучая его, называл отдачей. Здесь просматривалась лишь отдаленная аналогия с огнестрельным оружием. Всякое воздействие на чужое сознание в случае неподготовленной атаки было чревато опасными последствиями для самого атакующего. Отраженное влияние стирало грань между объектом и субъектом.

Соединившись с Тенями дегро, растворившись в них, поднимая их из потаенных глубин на уровень физической реальности, он испытывал то, что можно было сравнить только с заражением смертоносным вирусом. Он ощущал ЭТО как возникновение и развитие посторонней агрессивной формы жизни внутри себя – жизни примитивной и абсолютно чуждой. Но примитивные формы в конечном итоге всегда одерживали верх над более сложными, которые рано или поздно погибали. От такой контратаки у Мора не было защиты. Изменения на уровне структуры разрушали его сознание.

ПОТОК в качестве оружия оказался для него слишком мощным. То, что хлынуло из открытых им шлюзов, поглотило Мора целиком и унесло с собой, высасывая разум. Лишенный ориентиров, он погрузился в хаотическое нагромождение иллюзий. Он кружился в воронке безумия – несмотря на сдвиг во времени, ее все сильнее раскручивали трое обреченных существ из погибшего мира. Эти трое, превращенные ПОТОКОМ в трансляторы, плодили кошмары, реактивная сила которых увлекала слившиеся воедино Тени в их же бездонное нутро – и шансов вырваться оттуда у Мора было столько же, сколько в том случае, если бы он попал в гравитационное поле черной дыры. И нечто сулило продолжение существования измененного сознания, устремившегося по запретному пути к вечности, после смерти и распада тела.

Он не мог прекратить это по своей воле; у него не осталось энергии, чтобы ликвидировать пролом в защитном коконе, образовавшийся в результате отдачи. Он никогда еще не был так близок к смерти – и вдруг сквозь бесконечно отвратительные образы агонизирующей жизни увидел ЕЕ – не Ту, Что Приходит Сама По Себе, а Последнего Утешителя, появление которого предсказывала и обещала Книга Мертвых Супраменталов. (Записанную частично на металлической фольге, а частично на человеческой коже Книгу Кен нашел там, где только ее и можно было найти, – на теле мертвеца, принадлежавшего к Братству Обители.)

Это означало, что Мор сам вызвал Утешителя, смирившись с неизбежностью, и ставило под сомнение его естество, его суперанимализм, но ему уже было все равно – Утешитель, фигура которого излучала слепящий свет, приближался к нему, как медленно двигающийся разряд молнии. В этом свете все казалось ничтожным, в том числе утраченная жизнь. Стиралась грань между бытием и небытием. Сквозь пелену, созданную органами чувств, проступал иной облик мира – именно облик, будто мир был поглощен Утешителем, а Мор спасен от исчезновения ценой растворения тела.

Нечто отдаленно похожее он испытывал, когда Кен посылал в странствие Тени Дубля, однако сейчас Мор претерпевал радикальное изменение. Прежде неизвестное ему существо вырвало его из лап смерти и отправило туда, где не было разницы между мгновением и вечностью.

Сознание стало осью, на которую были нанизаны все уровни и вокруг которой вращалась вселенная. Эта полая ось, заключавшая внутри себя сознание, словно костный мозг, представляла собой коридор сквозь время. Длина его измерялась бесконечностью. И каким-то непостижимым образом «ось» замыкалась в «кольцо», что делало абсурдной саму идею прошлого и будущего.

Мор почувствовал, что значит полностью оказаться в чужой власти. Сам он не мог ничего. Он был ничтожным сгустком восприятия, захваченным врасплох подлинным и необратимым превращением, абсолютным дикарем в беспредельности, открытой ему… кем?

Он вдруг узнал. Не лицо, нет – существо меняло маски с такой же легкостью, с какой стирало следы своего пребывания не только на сменявших друг друга с невообразимой быстротой планетах, но и в пророческих снах очередных жертв, – Мор узнал эманации, которые впервые уловил, стоя в душной тьме железобетонной ловушки за смехотворным препятствием в виде стальной двери и ощущая страх матери каждой клеткой тела. Страх сочился из нее, как пот, как кровь, как сдавленное дыхание.

Мор сделал еще одно открытие: изначальная агрессия, пройдя сквозь живые фильтры, оборачивалась страхом. И это была не самая впечатляющая трансформация. Мору предстояло принять то, чего не мог вместить его разум: нового бога в мире без богов. Бога в облике отца, убивающего мать, ломающего ей хребет. Дающего жизнь, отбирающего жизнь. А выбор был сделан без участия ныне живущих – несколько поколений назад, при зарождении безликого чудовища, называемого абстрактным словом «Программа» и требующего нескончаемых жертвоприношений. Жестокость? Это было что-то из рабского языка митов. Целесообразность? О да, теперь Мор если не увидел цель, то по крайней мере познакомился с аргументами, опрокинувшими его жалкие щенячьи представления о пути суперанимала.

И осталась только одна причина для сомнений: он по-прежнему не принадлежал самому себе.

30

Самоубийца

Вблизи Башня Света представляла собой мощный каменный бастион, воздвигнутый на вершине скалы. К ней вели ступени, вырубленные в ледяном склоне. Ее подножие облизывали застывшие языки холодного пламени.

Выйдя из луча, Барс мог рассмотреть Башню во всех подробностях. Он понял, что это древний маяк, бессмысленное устройство с точки зрения супера, однако для всех остальных оно означало нечто большее, чем ориентир, сделавшись символом выживания. Маяки заменяли древним путеводные звезды и предупреждали об опасности. А в мире, где звезд никто не видел…

Барс рассмеялся. Он смеялся прежде всего над собой, но также и над митами с их наивными упованиями. Ну вот они здесь – и что дальше? Отсюда только один путь – в темноту, которая теперь покажется этим полуживотным еще страшнее.

Улыбка примерзла к его лицу, когда он осознал, что происходит. Свет! Как всегда, свою роль сыграл проклятый свет, проникавший во все закоулки памяти. Барс невольно вспомнил, как Дракон проник в его идеальное убежище, и оно сразу же перестало быть идеальным. С чего все началось? С реанимации мертвых механизмов. Кабины лифтов двигались в шахтах. Лампы светились в обесточенных сетях… Кое-кто снова овладевал чудовищной энергией, на которую намекали только молнии, сверкавшие в небесах без Бога. Но теперь не нужны были и посредники между сознанием и материей.

Барс бросил взгляд на митов, которых он все еще удерживал в зоне своего влияния. Они молились, опустившись на колени. Жалкие рабы оставались рабами независимо от того, где находился и кем был их истинный хозяин. Однако Барс утратил власть над ними. Он не мог презирать этих обреченных, потому что сам был обречен. И в отличие от них он испытывал абсолютное, законченное, непоколебимое одиночество.

Миты обрели то, чего он лишился навеки, – Церковь, Веру, Утешение. Не имело значение, что церковь – всего лишь древний маяк, чудом уцелевший на берегу замерзшего моря. Церковь стояла там, где и положено: на краю черной бездны, накрытой ледяной плитой, на краю смерти, бессмыслицы и пустоты. Рядом, будто воплощая зловещую иронию, находилось кладбище суперанималов – трофеи вместо могил иерархов. А за мучениками дело не станет – Барс был уверен в этом. Церковь означала возрождение старой цивилизации. Она посылала свет тем, кто блуждал, затерянный в темноте. Она ждала возвращения своих разбежавшихся овец…

Барс должен был ее разрушить. Он сделал бы это, даже если бы вдруг осознал себя слепым орудием Дракона. Но маскировка Z-1 была безупречна. И поэтому состарившийся суперанимал думал, что это ЕГО схватка. Дуэль без права Передачи.

* * *

Святой спускался к нему в окружении роящихся фантомов. Огненный фронт, феерия света, стая танцующих ангелов, а на другом уровне реальности – ложные Тени. Барс ни разу не видел настоящего облика своего врага, но узнал его сразу в тысяче масок, ни одна из которых не давала представления о том, что скрыто за нею. Этим Святой напоминал ускользающего от ответов Бога суггесторов и митов.

Барс не стал вытаскивать бесполезное оружие. Он также подавил в себе внезапное желание потрогать четыре глубоких параллельных шрама на лице, протянувшиеся от правого виска до скулы. В отличие от других, полученных раньше или позже, эти шрамы сохранились до сих пор и были достаточно хорошо ощутимы. Он оставил их как напоминание, как нестираемое клеймо. Единственная рана, нанесенная им самому себе. Он изуродовал свое лицо собственными когтями, когда пытался содрать с него несуществующую Маску Зверя. Ему казалось, что плоть обугливается от жара, а оба глаза превратились в лужицы расплавленного свинца. Заметавшись, он ронял капли, подпалившие шерсть и до кости прожигавшие мясо…

В ту кошмарную минуту его рука не принадлежала ему – как и огромная часть сознания, которой завладел супраментал. И продемонстрировал Барсу, что есть оружие пострашнее огнестрельного. Почему он не убил его? Потому, что Барс проделывал с ним нечто подобное. И должны были остаться шрамы, если только Святой не свел их и не нарастил новую плоть. Шрамы от ожогов и зубов.

…Барс услышал голоса огненных ангелов. Вернее, это был один голос, издаваемый множеством глоток.

– Я посылал за тобой троих, – сказал Святой. – Хотя бы один должен был дойти.

– Я получил вызов, – ответил Барс, в любой момент ожидая атаки с любого направления, с жутким бессилием осознавая, что бескровная схватка уже началась, и с опозданием прозревая неумолимую логику событий и конец собственного пути.

«Если хочешь остановить меня, покажи мне место, где я погибну…»

Барс с горечью подумал, что это, наверное, и есть безумие – разговаривать с отражениями в разлетающихся осколках разбитой реальности, слышать голоса, звучащие отовсюду.

– Это не то, что ты думаешь. – В тоне Святого звучало явное превосходство. – Мое послание – не вызов. Дуэли не будет. Если только ты не захочешь умереть. Добро пожаловать в Обитель!

Барс решил, что над ним просто смеются. Его не принимали всерьез. Он больше не представлял собой угрозы – в противном случае не стал бы супером, которому предложили присоединиться к стаду обращенных.

Он стойко перенес это чудовищное унижение. Оно тоже было частью противостояния, в котором он не имел шансов. Все происходящее подталкивало его к прежде немыслимому выходу – убить себя.

Луч света, посылаемого прожектором маяка, медленно перемещался, разрезая мрак. И Барсу вдруг почудилось, что это черное вспоротое брюхо уже дохлого зверя ночи сейчас раскроется и оттуда выплеснется зловонное месиво из миллионов полупереваренных мертвецов. Смерть. Все насквозь пропахло смертью.

– Мы покажем тебе свет… – обещали голоса. – Ты станешь одним из нас…

Барс оскалил зубы в ухмылке. Он знал, что этого никогда не будет. Его оскал был приговором самому себе. Чем-то вроде улыбки черепа, вмороженного в лед могилы. Воплощенным сарказмом природы. Барс одержал последнюю бессмысленную победу, отказавшись от всего, что еще мог предложить ему Святой взамен пути суперанимала.

Самым надежным способом была остановка сердца. Если не получится, он пустит в ход когти. На крайний случай у него были стволы и нож.

– …Понимаем, ты ведь явился сюда не за этим, – вкрадчиво шептали голоса, создавая иллюзорную множественность и опережая его в короткой гонке к быстрой и легкой смерти. – Ты пришел за второй головой, не так ли?

Барс сразу понял, о чем идет речь. Ему показалось, что чья-то лапа схватила его не успевшее остановиться сердце и ритмично сжимается, прокачивая кровь против воли самоубийцы. Это была пытка и спасение одновременно.

Наведенный Драконом кошмар внезапно снова обрел силу реальности. Барс перенесся в замкнутое пространство своего бетонного логова. Здесь был мрак, и здесь был свет, не имевший права на существование. Здесь были машины, работавшие на энергии сознания. Барс видел шлейфы Дракона – дрожащие миражи в тех местах, где разогретый воздух заполнял каверны…

Из пустой кабины лифта выкатилась голова его сына. Тук, тук, тук… Звук, который преследовал Барса, как незатухающее эхо в лабиринте мозга…

И появился еще один Поднятый – может быть, послание, запоздавшее навсегда, – супер, убитый больше полутора десятка лет назад. Он держался за спиной Барса, будто тень, отбрасываемая им самим же в луче ослепительного света предсмертного откровения, и повторял без конца: «Найди свою голову. Найди свою голову. Найди…»

Кошмар тек сквозь него, словно наваждение и реальность поменялись местами, а Барс превратился в призрака. Зловонный, липкий, густой поток, утащивший за собой плоть – с вершин ледяного покоя в долину отчаяния и дальше, затягивая в трясину небытия. Поток нес тех, кто уже утратил силу сопротивляться. Здесь они были лишены индивидуальности, представляя собой лишь различные комбинации отмеченных клеймом жертв. Здесь они обменивались своим страданием, не приносящим очищения.

На какой-то неопределенный промежуток времени Барс сам сделался существом, посаженным на цепь в медвежью яму. Он испытал убийственное унижение, пережил постепенное превращение в животное; он был раздавлен, его личность – стерта; он стал бесполезным куском мяса, заложником, за которого так и не был заплачен выкуп.

И тогда его убили. Святой сумел показать ему это, будто принял эстафету палача от Дракона, продолжая транслировать кошмар из другого источника. Все, что касалось Передачи кода, попадало в сферу его особого интереса. Недаром кладбище суперанималов находилось поблизости, поставляя обширный материал.

Труп несколько лет держали во льду, словно замороженное мясо. Убитый и был мясом. Его похоронили так, как хоронят убитых на дуэли, – в этом тоже заключалась ловушка, которая должна была сработать лишь спустя годы. Рядом с ним лежали суперанималы, выполнившие свое предназначение.

А потом настал момент, когда свет Святого растопил лед и мертвец отправился в путь. Его сопровождали двое. Они двигались по направлению к Приюту Ангелов. Один из Поднятых, которому Барс отрезал голову, был его сыном.

Супер наконец понял это, и в тот же миг кошмар схлынул. В наступившей леденящей пустоте, обретая прозрачную ясность рассудка, Барс действовал наверняка. Он не хотел больше принадлежать никому. Даже самому себе.

Игра закончилась. Он был пешкой, забытой на дальней клетке, – пешкой, от которой уже ничего не зависело. Абсолютно ничего.

Он вытащил пистолет и приставил ствол к голове. Рука не подвела – в отличие от сердца и мозга. И после того как он нажал на спуск, его кровь забрызгала стену маяка, будто надпись, сделанная с намерением осквернить святыню, но так и оставшаяся не понятой никем.

* * *

За семьсот километров от того места Дракон мгновенно проснулся и открыл глаза. Он ощутил, как оборвалась нить, связывавшая его с одной из кукол. Обрыв нити означал смерть. Дракон все еще мог манипулировать Тенью Барса, но потеря контроля хотя бы на одном уровне была плохим признаком.

Причиной происходящего, безусловно, явилась Обитель. Святоши, чересчур много болтавшие о любви и мире, на самом деле ни на миг не прекращали беспощадной войны против суперанималов. Они защищали себя, свое стадо и свой способ существования – Дракон понимал, что в этом смысле у них не было иного выхода. Им не оставили выбора.

И он был причастен к этому; более того, менталы считали его врагом номер один. Он возглавлял список категории Z. Дракон, конечно, знал о классификации, принятой в Обители, – ведь он выкачал информацию из десятков уничтоженных им супраменталов и суггесторов. Количество убитых митов исчислялось сотнями. Миты были мясом и, как ни парадоксально, главной ставкой в этой войне. Тот, кто контролировал митов, контролировал будущее.

Дракону не составило бы труда подыскать замену испорченной кукле, но для этого требовалось время, не говоря уже о затратах энергии. Фактор времени мог сыграть решающую роль теперь, когда эта тупая сука Накса увязла в лабиринте. Кроме того, кукла гораздо слабее хозяина, и потому всегда существует опасность перехвата контроля.

Мысль о возможном взаимодействии с другими суперами Дракон отмел сразу же. Никто из Свободных уровня Ящера или Ханны не стал бы помогать ему. Они негласно разделили сферы влияния, и пока на планете им всем хватало места. И еды. Однако Дракон знал, что это состояние хрупкого равновесия не может быть долгим. Неизбежна новая тотальная война.

Дракон владел оружейной маткой с Кейвана. Это давало ему некоторое преимущество, но он был уверен, что подобные ему тоже эволюционировали в соответствии с Программой и готовились к решающей схватке. Самореализация неизбежно подводила их к апофеозу существования вида.

Война охватит все доступные уровни и станет чем-то трудновообразимым для суггесторов и митов. Это будет поистине космическая битва, которая даже демонам покажется смертоносным кошмаром. Матка была совсем не лишней, однако о своем главном оружии – причем немыслимой мощи – Дракон позаботился заранее. Его козырем в игре были два щенка, объединенные в Дубль, которые пока едва ли подозревали о собственной силе и предназначении.

Но теперь, после смерти Барса, Дракону стало ясно, что он недостаточно хорошо охранял их. Z-11, находившегося поблизости, он не принимал всерьез. С этим куском дерьма он разберется мгновенно. Однако не стоило забывать о биологическом отце Дубля. Тот мог по глупости и по неведению испортить все.

Имелась веская причина, по которой Дракон не убил его возле Пещеры, а также в любом другом месте, и возможно, в этом было куда больше тайного смысла, чем казалось раньше. Если только Обитель сделает правильный ответный ход. Сделает то, чего он ожидал.

31

Приглашение

После того как ему в первый раз приснились погибшие города прошлого, он понял, что Обитель Полуночного Солнца навсегда соединилась с ним. Она вошла в его плоть и кровь, приняла под свое покровительство того, кто, возможно, был хуже, чем еретик.

Но нуждался ли ОН в Обители? Была ли она способна защитить его? Стоило ли чего-то ее тайное оружие? Кен ничего не знал об этом. Со времен его щенячьего возраста супраменталов становилось все меньше, а их влияние ослабевало. Получалось, что Обитель терпела поражение, растянувшееся на десятилетия. Старый мир, существовавший на протяжении многих веков – пусть даже полный страха, смерти, боли и чудовищных страданий, – все же оставлял людям какую-то надежду, какие-то шансы. То, что теперь приходило ему на смену по мере реализации Программы суперанималов, окончательно делало планету непригодной для жизни ее прежних обитателей, а само бытие смещалось в запредельные сферы. Перерождение, равнозначное глобальной катастрофе, грозило необратимым изменением внешней среды и материализацией ранее неведомых сил на поле боя, где будут сражаться за жизненное пространство те, кто сумел стать хозяином собственных кошмаров и превратить их в оружие.

Ожидание этого витало в снах. Новая иррациональная и расщепленная реальность словно сигнализировала о своем приближении, искажая все, что прежде было понятным, неоспоримым, запечатленным в генетической памяти. Кену снились мегаполисы, вмещавшие и пожиравшие миллионы душ. Залитые светом города казались красивыми только издали. Их сновидческая красота вызывала глубиннейшую тоску. Они были чрезвычайно далеки от того, что составляло суть его жизни, но все же ближе, чем бесконечный хаос, в котором обитали существа вроде Дракона, растворявшего свое тело и сознание в многослойной вселенной, внедрявшегося в ее структуру, претендовавшего на…

Бессмысленное слово «бог» всплыло в сознании, как обломок древней примитивной цивилизации, которая уповала на высшую силу. Убить бога. Заодно уничтожить его творение. Так ли далеко все зашло, что смерть Дракона нарушит зыбкое равновесие новой Земли? Или он уже проник в запретные области и пересек границу, за которой обрел бессмертие?

Вопросы, заданные наяву, были лишь бледными тенями того, что осаждало мозг Кена. На сознательном уровне он установил непреодолимый барьер, но ЭТО накатывало волнами, порождавшими сны. Он возвращался снова в сохраненную супраменталами историю; он решил, что Обитель входит в него своими освященными образами прошлого. Но прошлое отнюдь не было потерянным раем: голод, войны, постепенное умерщвление планеты. Прежде он знал одну сторону ада – ледяную, безжизненную, застывшую; теперь он узнавал другую – бешено вертящиеся колеса судьбы, атомная западня, перенаселение, нехватка ресурсов, миллиарды сознаний в сетях виртуального дьявола, а в конце всего – раскаленная лава тотальной войны…

* * *

Старая жрица не ошиблась, когда говорила, что в постурбане с волками могут возникнуть проблемы. Кен понимал это, но не собирался облегчать жизнь своим врагам. Чтобы проблем было поменьше, он приказал Рою и Барби держаться поближе к нему при пересечении внешнего кордона – на тот случай, если какой-нибудь слабонервный сугг откроет огонь, приняв четвероногих за авангард дикой стаи.

…Сначала появилось мерцание среди черно-синих торосов. Затем над ними поднялся изломанный контур – будто гигантская челюсть торчала изо льда, вонзив в небо неровные ряды зубов. Россыпи огней напоминали светящуюся радиоактивную пыль, гонимую ветрами вечности с места на место. То, что ее занесло сюда, представлялось совершеннейшей случайностью.

Сейчас больше чем когда-либо постурбан казался Кену частью чужой и абсолютно ненужной ему планеты. Он пришел сюда лишь затем, чтобы вернуть похищенных щенков. Однако сигналы детенышей с некоторых пор сделались неразличимо слабыми. Кто-то поставил непроницаемый экран.

К тому времени все запасы кончились, и тащить нарты не было никакой необходимости. Женщину забрал Безликий. Возможно, теперь она присоединилась к Обители и обрела новую жизнь.

Волки и Кен шли налегке – если не считать веса оружия и тяжести понесенной утраты. Физически супер находился в отличной форме. Встреча со Святым не прошла даром. Кен осознавал это, несмотря на то что меньше всего ему хотелось бы оказаться в роли наемника или хуже того – куклы. Но СИЛА была безлика, нейтральна и не принадлежала никому – вода жизни, вовлеченная в круговорот, частью которого на какое-то время становились и смертные тела.

Святой был одним из мощнейших концентраторов и проводников СИЛЫ. Благодаря этому он перемещался в тахионных туннелях – были случаи, когда его видели в нескольких местах одновременно, что порождало новые легенды. Эта способность не имела ничего общего с постановкой фантомов и означала как минимум третий уровень – то есть Святой был едва ли не единственным супраменталом, который мог противостоять Дракону в личной схватке.

Но Кен ни на секунду не поддался искушению заполучить в союзники мастера Обители Полуночного Солнца. Он пытался удержаться за пределами порочного треугольника: превосходство – неравенство – рабство. Его путь пролегал по размытой границе света и тьмы.

Здесь не было ничего постоянного и законченного, все могло обернуться собственной противоположностью. Здесь обличья менялись в зависимости от освещения, и маски мелькали с быстротой, которая не оставляла шансов истине. Здесь иногда молились своим убийцам и проклинали спасителей. Здесь ложь сделалась продолжением правды, и наоборот. Здесь СИЛА была только пятой стихией, о разрушительной способности которой подозревали лишь очень немногие из блуждавших вслепую. Здесь пытались выжить. И никто не искал справедливости.

* * *

Стрелков на обоих кордонах – внешнем и внутреннем, разделенных извивающейся бетонной кишкой, – оказалось гораздо больше, чем того требовал здравый смысл. Появление волков вызывало неизбежный страх, но никто не пытался помешать Кену войти. За супером и его мутантами следили с почти нескрываемой ненавистью. В какой-то момент ему даже показалось, что сугги готовы открыть огонь из всех стволов, а для многих из них это было бы равносильно самоубийству.

Но ничего не произошло. Это подтверждало то, о чем он уже догадывался. В постурбане находились другие супера, и сугги не знали, поддерживает ли он связь с ними. Суггесторы боялись, потому что предчувствовали войну, в которой им останется только умирать.

Что ж, по крайней мере, он не напрасно проделал трудный и долгий путь. Шесть недель под безумными небесами. Больше тысячи километров сплошных льдов. Биметаллический термометр показывал температуру не выше минус тридцати, но нередко она опускалась до минус пятидесяти. Бури, наметавшие за ночь шестиметровые сугробы. Ветры, сбивающие с ног. Естественные преграды и, что гораздо хуже, неестественные помехи. Миражи. Магнитные аномалии, наваждения. Искажения невидимых звездных сфер. Стаи волков, которые вели себя как смертники – все, включая доминантов. Кену пришлось истратить на них значительную часть боезапаса. И ни разу не удалось перехватить контроль.

Сражаясь со своими сородичами, Рой получил серьезное ранение: у него был разодран живот и порваны грудные мышцы. Он потерял много крови. Кен вылечил волка, затратив витальную энергию, эквивалентную нескольким десяткам килограммов живого веса. Но тогда он уже овладел способностью проводить СИЛУ сквозь себя и не потерял ничего, кроме времени. Это задержало его на двое суток.

И тем не менее у него было ясное понимание того, что самое трудное впереди. Все только начиналось – и закончиться могло очень плохо. Ему не нравились постурбаны вообще и этот в частности. Он не знал, где родился, но вырос в Пещере, среди нескольких десятков митов – а после прихода Мортимера их осталось гораздо меньше. Сколько Кен себя помнил, его окружала пустыня. Мертвый город. Одиночество. Безлюдье. Чистый эфир, в котором лишь изредка звучали голоса призраков – и еще реже можно было услышать призывы живых. То был мир, где еще существовали бесконечность времени и пространство, не ограниченное теснотой лабиринтов.

Здесь Кен чувствовал себя так, словно его окружал липкий туман. Дело было в количестве людей. Они создавали вокруг себя изматывающий хаос – вдобавок к тому, который царил в их умах. Они барахтались в бурлящей трясине излучений, где всегда доминировали страдание и страх.

Но место последней схватки не выбирают. Одно из главных правил игры: смерть встречает в худшем месте, в худшее время. Кен давно был готов к этому. В постурбане, носившем нелепое название Северная Столица, обитали тысячи митов. Дракон уже успел населить своими пугающими тенями их кошмары – а наяву им осталось ожидание, едва ли не худшее, чем кошмар. Вампир, Накса – эти тоже питались человеческим мясом и собирали ежедневную дань.

В результате на Кена смотрели как на ангела смерти. Он шел по стремительно пустеющим улицам в сопровождении своих волков, каждый из которых достигал в холке роста взрослого мита, – этих воплотившихся в зверей демонов ледяной преисподней. Все трое казались оборотнями, понимавшими друг друга без слов. От них шарахались ездовые собаки. Ни одна шавка не посмела залаять.

Кен слишком хорошо помнил, какое впечатление произвело на него самого появление Локи. Но тот пришел один. И Локи всего лишь хотел сделать Пещеру своей фермой. Ему не нужно было беспокоиться о Передаче кода.

Сигналы детенышей по-прежнему оставались надежно экранированными. Кен допускал, что его заманивали в ловушку. Но Дубль не мог быть только приманкой – щенки слишком ценны сами по себе. Кто-то умело двигал живыми фигурами, не оставляя им выбора и маскируясь под руку судьбы. Взаимное уничтожение Свободных – для Обители это была бы победа, однако манипулировать суперами из первой десятки не сумел бы даже Святой.

Кен двигался вполне целенаправленно и вскоре оказался в оружейном квартале. Сугги успели прикрыть большую часть лавок. Он обошел остальные и только в четвертой подобрал то, что нужно. За патроны он заплатил свинцовыми слитками и прозрачными ограненными камнями, на которые так падки самки суггесторов. Подобного мусора в мертвом городе было полно.

За качество товара хозяин лавки отвечал головой. Кен расстрелял десяток патронов в маленьком тире, находившемся тут же, в подвале, и остался доволен. Огнестрельное оружие выглядело совершенно бесполезным и даже смехотворным против Z-1, но у Дракона наверняка имелись рабы, готовые защищать хозяина ценой собственных жизней.

Теперь Кен должен был утолить свой голод. Запах привел его к заведению, которое называлось «Медвежий капкан». Возле дверей торчало потрепанное чучело медведя. Рядом висел стальной лист с надписью – стандартная просьба оставлять мутантов снаружи, которой Кен пренебрег.

Он вошел и оглядел длинное помещение с низким потолком и тремя колоннами. В пасти огромного камина, сделанного в виде капкана, пылал огонь. На столах горели свечи, вставленные внутрь закопченных стеклянных цилиндров. Вдоль короткой стены тянулась металлическая стойка, за которой тускло мерцали зеркала и бутылки. Кроме мяса, пахло потом, алкоголем и дурманом.

Кен насчитал в зале одиннадцать человек. Еще четверо находились на кухне. Все они избегали встречаться с ним взглядом и не представляли никакой угрозы. Хозяин заведения держался на почтительном расстоянии. Этот хорошо откормленный жирненький сугг выразил готовность удовлетворить любые желания супера. ЛЮБЫЕ желания. Кен знал, что так оно и будет.

Он сам выбрал стол. Рой расположился неподалеку от входа. Барби отправилась к задней двери. На тот случай, если придется держать оборону, они действовали быстро, слаженно и бесшумно.

В меню было только мясо. Человеческое стоило гораздо дешевле любого другого. Кен взял три огромные порции сырого медвежьего. Сугги завороженно смотрели, как едят голодные волки. Это было извращенное развлечение, щекотавшее нервы. В отличие от собачьих боев тут каждый из зрителей мог в любой момент стать жертвой.

Пока Кен ел свой обед, его побеспокоили трижды – весть о приходе супера распространялась быстрее, чем ему хотелось бы. Один из суггесторов предлагал «лучших на Севере» женщин, другой – водку и собачью упряжку на выбор. Третий ничего не предлагал. На нем тоже стояло незримое клеймо. Он был обречен, хотя пока не знал об этом. Еще одна бессмысленная и бесполезная жертва.

– Два супера – это слишком много для нашего города. А чего ждать, если их четверо? – Человек будто разговаривал с самим собой. Кен понял, что тот отчаянно рискует. Может быть, блефует? Для этого нужно иметь веские причины. В любом случае от живого сугга он узнает больше, чем от трупа.

– Расскажи мне о них, – приказал он, изучая тускло освещенное кострами ущелье улицы. – И не жди ничего хорошего. Так легче жить. И легче умирать.

– Шестнадцать месяцев назад люди выбрали меня мэром, – произнес суггестор. Он говорил глухо, сквозь зубы. Видно было, что этот разговор дается ему нелегко. Он избегал встречаться с супером взглядом.

Кен не поверил своим ушам. В последний раз он слышал слово «мэр» еще до того, как умер дядя Рой. Печальный и скучный дядя Рой, чей дух был сломлен. Приход Локи изменил жизнь в Пещере. От Кена не ускользнуло то обстоятельство, что сейчас все выглядит в точности наоборот: он был чужаком, бедствием, монстром, убийцей, который мог утопить постурбан в крови.

– Шестнадцать месяцев – большой срок, – заметил он таким тоном, что нельзя было понять, сколько издевки содержится в этих словах.

– Я обязан поддерживать закон и порядок в своем городе, – продолжал незнакомец с завидной для сугга твердостью. И добавил: – Любыми средствами.

Кен подумал, что, окажись на его месте, например, Мортимер, Отмеряющий Смерть, «мэр» был бы уже мертв. Окончательно и бесповоротно. Эта фраза – «в своем городе» – стоила бы суггестору жизни. «Закон, порядок». Еще два пустых слова. Какой смысл произносить их, если ты не можешь защитить даже самого себя?

Волки одновременно вскочили, уловив беззвучный сигнал.

Рука Кена метнулась к горлу сидевшего напротив человека. Тот заметил это лишь тогда, когда когти вонзились в его кожу. Но неглубоко. Кажется, до сугга дошло, что он мог быть убит прежде, чем понял бы, с какой стороны нанесен удар.

Поэтому он заговорил иначе – но не раньше, чем Кен разрешил ему говорить.

– Нам не нужна война. Мы заплатим выкуп. Отдадим все, что у нас есть.

«Что ты станешь делать, несчастный, если я скажу, что возьму твоих детей?» – с горечью подумал Кен. Он краем уха слушал «мэра» – тот монотонно и медленно, словно Поднятый, рассказывал о «женщине с седой шерстью» – и думал, кто и на что хотел спровоцировать его, подослав этого человечка. На убийство? Но убийство сугга супером было обычным делом. Внезапно Кен понял: его просто пытались задержать. И уже становился лишним вопрос, откуда суггестор узнал о двоих суперах из четверых им упомянутых.

* * *

Вскоре он рассматривал мрачное сооружение, превращенное в крепость, которое местные уже успели назвать Домом Дракона. Оно было погружено в темноту и, несмотря на теплящиеся СЛЕДЫ суперов, казалось пустым, покинутым даже Тенями. Но возможно, только казалось. Тот, кто поставил экран, наглухо отгородивший Кена от детенышей, мог проделать подобный фокус и здесь.

Кен понимал, что рано или поздно ему придется войти и обыскать дом. Понимал он и то, как мало у него шансов против троих противников. Хватило бы и одного Дракона. Но он не видел смысла в ловушке, из которой исчезает приманка. Это его вдвойне настораживало. Он очутился в тупике.

Хотя от дома его отделяло расстояние в несколько сотен шагов, Кен мог оценить масштабы приготовлений. Восстановленные участки стен отличались от старых оттенком и качеством кладки; бойницы были расположены со знанием дела. Святой не ошибся, когда говорил: «Он ждет тебя». Но означало ли это обещание неизбежной схватки? Слишком просто…

Кен замкнул кольцо, изучая дальние подходы к укрытию. Серый снег, наметенный за время недавней бури, оставался нетронутым. Сугги и миты благоразумно убрались из стоявших поблизости уцелевших зданий. Вокруг Дома Дракона образовалась мертвая зона радиусом с полкилометра. Молнии, почти непрерывно сверкавшие на востоке, выхватывали из темноты фасад, чем-то похожий на звериную морду. Зверь спал и грезил о Тенях, которые разбудят его.

Внезапно Кен заметил красноватый свет, мелькавший внутри дома. Его источник перемещался от бойницы к бойнице – сначала на втором этаже, а затем и на первом. Пропал ненадолго и снова появился справа от угловой башни – очевидно, там, где находился один из замаскированных выходов.

Вскоре Кен различил темную фигуру, двигавшуюся вместе со светящимся пятном. Тот, кто вышел из дома, нес мертвую голову, из глазниц и открытого рта которой били лучи света, – общепринятый среди суперов предупреждающий знак, Красная Лампа. Иногда такие вывешивались на окраинах захваченных станов во избежание «лишнего» кровопролития – маяки безумия на берегах смерти.

Кен выжидал, сканируя мертвеца. Спустя несколько секунд он узнал Поднятого. Локи, навеки проклятый посланник неведомого ада, шел медленно, пробираясь через сугробы и утопая в них по пояс, вспахивая ногами снежную целину. В одной руке он держал свою Лампу, а в другой – оружие, которого Кен прежде никогда не видел.

Приблизившись, Локи бросил оружие в снег. Оно упало в трех шагах от Кена. Странные обводы, незнакомый принцип действия, неизвестный материал – что-то вроде сверхпрочной керамики. Непостижимым образом ЖИВОЕ. Во всяком случае, обладающее способностью к воспроизводству. Кроме того, оружие явно предназначалось для существа, имевшего гигантскую трехпалую кисть. Чужой убийца без запаха. Еще не побывавший в Алтарной Норе…

Локи спросил со смехом:

– Ты нашел свою голову, сынок? – И поставил Лампу рядом с оружием. – Если нет, возьми эту и отнеси ему СВЕТ.

Почти сразу же вокруг мертвой светящейся головы начал таять снег. Она была «подключена» к мощному и практически неисчерпаемому источнику энергии, находившемуся на громадном расстоянии. Это впечатляло. В каком-то смысле Лампа тоже была оружием – возможно, наиболее смертоносным из всех. Кен оказался перед выбором, но по-прежнему мало что понимал в затеянной с ним безумной игре.

Тем не менее, он выбрал. Наступило время действовать. Покончить со всеми играми, если уж нельзя победить.

Кен поднял оружие трехпалых. Направил ствол на Дом Дракона и потянул спусковой крючок размером с коготь дегро.

Отдачи не было. Если бы не эффект, последовавший немедленно, Кен решил бы, что убийца мертв. Но дом беззвучно исчез в ослепительной вспышке света. Звук пришел чуть позже – когда начали рушиться уцелевшие стены, будто подрезанные ножом. Ударная волна была направлена от Кена к развалинам – даже не волна, а шквал, утащивший за собой длинный снежный язык в невидимую пропасть.

Облако заполнило опустевшее пространство. Едва оно начало рассеиваться, стало ясно, что Дома Дракона больше не существует. Не существовало и всего того, что находилось на линии выстрела. Черный коридор протянулся до самого горизонта, а там, где земля соединялась с небом, возникло странное атмосферное явление – клубящиеся тучи устремлялись со всех сторон в одну точку, словно втягиваемые в гигантскую глотку…

До Кена дошло, как легко он мог умереть. В этот же миг ему открылось и многое другое – например, то, что он был не единственным, кого позвал Дракон и кого позвала Обитель. Испытание светом оказалось еще более тяжелым, чем испытание тьмой. И он до последней секунды не узнает, выдержал ли его.

Судя по всему, и Святой, и Дракон, устраивая эту гонку с природой, позаботились о запасных вариантах. Слишком велика была цена ошибки. И если для осуществления замысла достаточно одного «избранного», другие рано или поздно неминуемо становятся лишними. Значит, кто-то не явится в назначенное место; не выдержавшим мучительное и, вероятно, бесконечно жестокое испытание была уготована смерть. Щенкам это не угрожало; в каком-то смысле Кен находился в гораздо худшем положении, чем они. Хотя их тоже сунули в мясорубку, в которой мало кому удавалось уцелеть, а среди выживших никто не оставался прежним.

Он мысленно перебирал все живые и мертвые элементы, которые некий мастер церемонии подбрасывал ему на пути. Существа, атрибуты, память, Тени, сны. Белый призрак, Безликий, жрица, Поднятый Локи, оружие, Лампа. Лампа и оружие. Источник света и источник смерти. Иногда – одно и то же.

Это было приглашение. Что-то изменилось. Кен подозревал, что причина кроется в нем самом. И если чего-то не хватало в хаотическом кружении осколков, то, значит, он сам был недостающим элементом.

«Отнеси ему СВЕТ».

Местом встречи должен был стать не дом в этом постурбане – одном из многих. Дракон ждал его в Алтарной Норе.

Чтобы наконец сложить мозаику.

32

Охота

Один из детенышей исчез. Перед его исчезновением Накса не ощутила предсмертного всплеска сигнала. Она не хотела даже думать о том, что щенок мог погибнуть. Его гибель означала бы, что Накса не выполнила приказ Дракона. В таком случае ей лучше было бы сунуть себе в рот ствол Обрезанного Иуды и нажать на спуск. Потому что Дракон скорее всего сохранил бы ей жизнь. Он превратил бы ее в искалеченное отверженное полуживотное и отдал бы в рабство суггесторам. Он умел выбирать из двух зол худшее.

Кстати, о Драконе. Мгновенное и тихое исчезновение Мора чертовски напоминало Наксе почерк Дракона. Тот перемещался, не оставляя эфирного следа. Накса слишком хорошо изучила эту особенность, чтобы ошибаться. Высылать на поиски Тень было бессмысленно.

У нее возникло два предположения. Либо Дракон появился в лабиринте с неизвестной целью и затем забрал с собой детеныша (но почему одного?), либо… щенок умел проделывать подобные фокусы самостоятельно. При мысли об этом Накса испытывала прежде незнакомое ей чувство неполноценности. Заканчивалась эпоха таких, как она. Наступало время подлинных хозяев пространства. Темный холодный мир уже не принадлежал ей, и навеки останется чужим и непознанным бесконечное многообразие миров света…

Она вдруг увидела миллиарды жизней, роившихся в вечном мраке подобно черному снегу, – жизней бессмысленных, проходящих мимолетно, не оставляющих памяти о себе.

Ее жизнь была одной из них.

* * *

Наксе не оставалось ничего другого, кроме как продолжать поиски и попытаться спасти хотя бы половину Дубля. Это стало совершенно необходимым с той секунды, когда она обнаружила присутствие в лабиринте еще одного супера. Появление чужака имело смысл только в единственном случае: он охотился по-настоящему.

Она хотела устроить щенкам испытание? Что ж, игра превратилась в последнее и самое трудное испытание для самой Наксы, совершившей роковую ошибку.

Все обернулось против нее – она ощущала враждебность темного застывшего хаоса, в котором проблески жизни были исключением из правил, а разумная жизнь бросала вызов собственному, уже однажды разрушенному порождению, нарушала мертвое равновесие, действовала вопреки закону возрастания энтропии и потому обрекала себя на противостояние с умирающей природой, которая корчилась в предсмертных судорогах.

Выбравшись из железобетонных пещер, Накса оказалась на краю гигантского амфитеатра. В облаках сверкали молнии, и вспышки мутного багрово-серого света вырывали из власти темноты ни на что не похожий пейзаж.

Дно кратера представляло собой ледяное поле, на поверхности которого ветры гнали снежные волны. Ближе к краю наносы приобретали зазубренный рисунок и текли, формируя недолговечные дюны. По мере удаления от эпицентра развалины поднимались все выше, как легион окаменевших демонов, чье субъективное время остановилось при падении в черную дыру…

Это была даже не смерть – для сознания наступила бесконечная пытка неподвижностью. Мысли сделались подобными камню. И хотя тело Наксы все еще сопротивлялось надвигающемуся окоченению, она ощущала, как ее постепенно сковывает остывающее стекло пространственной ловушки.

Торчащий под углом к горизонту обрубок трубы в отсутствие четкой перспективы выглядел то как обломанный коготь, то как недоступная черная башня, стоящая на краю вселенной. Накса вдруг поняла, почему столько суперов нашли здесь свою смерть. Лабиринт растворял в себе их дух, переваривал стержень, на который Программа нанизывала поколения, убивал саму потребность в противостоянии. Он таил в себе искушение испробовать СИЛУ, одновременно воплощая напоминание о тщете. Он заставлял разум в конце концов признать свое поражение. Может быть, спасением здесь стало бы безумие.

Накса отключила рассудок. Она просто прогнала его от себя: некая отделенная ее часть – рациональное «я» – теперь вращалось где-то во тьме подобно раскрученной над головой праще или астероиду, захваченному тяготением, но летящему слишком быстро, чтобы столкнуться с планетой и уничтожить ее…

И снова было сошествие в ад. Стальные церберы пытались прикончить ее. Это были церберы-мутанты, одно- или многоголовые – в зависимости от того, сколько заживо сгоревших мертвецов избежали окончательного разложения в их обледеневших желудках. На территории полигона смертельным врагом становилось собственное воображение, дыхание, малейший звук. Здесь шепот обрушивал десятки тонн камней, зыбучие снега образовывали блуждающие топи, шорох возвращался звенящим эхом, многократно усиленным стеклоподобными оплавленными параболоидами, колодцы и пропасти поджидали тех, кто не чуял каверн под предательски тонким слоем льда.

И вдобавок ко всему появился суперанимал, который сам по себе представлял смертельную угрозу. Накса была совершенно уверена, что прежде никогда не встречалась с ним, ибо излучения были индивидуальны, как отпечатки пальцев. Впрочем, она слышала о супере, имя которого оставалось неизвестным. Его называли просто Тенью – он умел воспроизводить чужой СЛЕД. Не исключено, что так «развлекался» кто-нибудь из первой десятки.

Было крайне трудно, практически невозможно определить потенциал противника до решающего момента схватки. В любом случае Накса не собиралась его недооценивать. Она должна была найти уцелевшего детеныша, причем опередить супера-убийцу, и это вынуждало ее рисковать, нарушая одно из основных правил охоты: «Жертва двигается; охотник встречает в точке смерти».

Когда в результате сближения углов треугольника расстояние между ними сократилось до нескольких десятков метров, Накса выпустила фантомов. Она не расходовала избыточной энергии на поддержание формы, и потому это были очень грубые подобия двуногого существа, но зато она наделила их своим запахом. Она не обольщалась: подобный трюк не мог дезориентировать супера высокого уровня.

Чтобы защитить себя от контрвыпадов, Накса вывесила Летающий Глаз, однако уже через четыре секунды Глаз был сбит Черным Бумерангом. Проследив его траекторию, Накса поняла, что противник поставил ложный маяк – и, возможно, не один.

Тем временем Фео сместилась, используя Замурованный Коридор, и Накса в который раз констатировала, что прежде не имела понятия о скрытых способностях детеныша. Для супера-убийцы это, очевидно, тоже явилось неожиданностью. Сложнейший рельеф полигона вынуждал всех троих двигаться крайне запутанными маршрутами, и Наксе было трудно определить, кого неизвестный супер избрал в качестве первой цели.

Ситуация становилась критической. Накса намеревалась послать Дракону сигнал тревоги, но не смогла обнаружить своего покровителя ни на одном из доступных ей уровней. Если он отправился в очередное странствие, то выбрал для этого исключительно неподходящее время. Впрочем, она не могла судить о его выборе. То, что он, возможно, мертв, даже не приходило ей в голову…

Без всякой видимой причины внезапно рухнуло перекрытие и едва не похоронило Наксу под обломками. Это вызвало сход лавины, полностью засыпавшей нижний ярус. Но вряд ли незнакомец стал жертвой собственной атаки. Облако снега и пыли накрыло развалины и вскоре достигло десятиметровой высоты. Наксе пришлось на некоторое время остановить дыхание.

Она не сомневалась, что обрушение вызвано направленным воздействием инфразвуковой волны. Накса могла противопоставить этому разве что Вакуумную Стену, уничтожавшую любые движения воздушной среды. Но удерживать Стену дольше нескольких секунд удавалось только Ханне.

Схватка, отбиравшая громадное количество витальной энергии, происходила в почти полной тишине – стрелять среди руин было равносильно самоубийству. И все же Накса готовилась умереть. Любая минута годилась как для смерти, так и для жизни. И любая минута могла стать последней, поэтому заслуживала того, чтобы отнестись к ней с уважением.

Накса не могла не признать: время для нападения было выбрано идеально. Она тащила за собой свою вину, понимая, что прощения не будет. Она потеряла щенков, план Дракона провалился, и Накса явилась непосредственной причиной этого. Инстинкт впервые подвел ее. И потому она встречала врага не в надежном, специально подготовленном к обороне убежище, а здесь, в гигантской ловушке. То есть в таком месте, хуже которого только бетонная яма, пропахшая экскрементами, где доживают свой век посаженные на цепь суперанималы.

…Мимо ее головы пронеслась Комета, обдав скулу раскаленным ветром. За Кометой тянулось нечто похожее на мерцающий хвост, который состоял из нескольких десятков струй горячего газа. Каждая струя заканчивалась мощным концентратором энергии.

Накса впервые видела в действии подобное оружие, хотя слышала, что другие супера называли концентраторы Зубами Вампира. Своей видимой формой они действительно напоминали зубы, однако для них не была помехой и стена метровой толщины.

В первое мгновение Накса решила, что охотник промахнулся. Но затем ее дернуло так, что она едва не выпустила из рук Обрезанного Иуду. Два Зуба все-таки зацепили ее – один засел под нижним ребром, другой вонзился в бедро чуть ниже ягодицы. Зубы выпустили отростки, и началась обвязка костей. Газовые струи стали затвердевать, минуя жидкое состояние.

Накса рванулась, прикладывая отчаянные усилия к тому, чтобы не превратиться в оплетенный проволокой скелет, с которого будет содрана ВСЯ плоть. Боль была чудовищной. Самке казалось, что ее сухожилия уже отделяются от костей, а на самих костях сомкнулись стальные челюсти капканов.

Теперь ей пришлось сражаться против двух врагов – внешнего и внутреннего. Внутренним стало собственное, беззвучно вопящее под пыткой сознание. И при этом Накса не могла быть уверена, что Фео удовольствовалась ролью пассивной жертвы и не пытается спастись собственными силами. Спастись или… напасть? Как показали последние события, даже по одиночке щенки были способны на многое. Накса ожидала неприятностей и с этой стороны. И не ошиблась.

Она справилась с тем врагом, который был в ее власти, всего за несколько секунд. Боль превратилась в холодное пламя, бушевавшее в теле, но не затрагивавшее волю. За это время внешний враг успел подготовить новую атаку.

Последнее, что она увидела в своей жизни, были тысячи пламенеющих клинков, которые летели, покрыв огромную площадь, так что ей некуда было деваться, а между каждой парой не поместился бы и кулак. Они напоминали фрагменты разбитой ледяной стены. Только один или два были настоящими. Кто-то сыграл с Наксой плохую шутку, и она догадывалась, на чьей стороне оказалась маленькая сучка Фео…

Оптический обман. Преломление света в толще кристаллов. Но откуда взялся свет? Защитное зеркало, делавшее Наксу невидимой для противника, превратилось в осколки, посылавшие ложные отражения… Сверкающие лезвия ножей… В какой-то момент ей представилось нечто другое: блестящие белые камни, составлявшие безупречные своды двух арок – нависающей и опрокинутой.

Теперь это были НАСТОЯЩИЕ зубы Вампира. Или зубы Дракона? Этого она не узнала. Надвинулся черный силуэт. С вырванным горлом Накса протянула недолго. Но достаточно, чтобы нанести ответный удар. Стиснутая в холодных объятиях, выдавливаемая из плоти сомкнувшимися челюстями земли и неба, она сумела лишь пошевелить пальцем.

Обрезанный Иуда на этот раз не подвел. Дробовик с грохотом отрыгнул – из обеих стальных пастей вырвалась свинцово-пороховая блевотина. Заряды ушли в темноту, не встретив на своем пути ничего более теплого, чем замерзшая вода. Но зато после выстрела поверх вибрирующего эха раздался вкрадчивый звук, которого Накса уже не слышала. Звук нарастал, давая возможность оставшимся в живых осознать неотвратимое.

Спустя несколько секунд тринадцать тысяч тонн снега, льда и камней погребли под собой Вампира и его жертву.

33

Алтарная нора

Он прошел сквозь стену, которая была законом, управлявшим всем – от галактик до пыли и человеческих жизней. Он уже почувствовал Тень Фео на вполне определенном расстоянии от себя. Он возвращался в ледяную пустыню, которая уже никогда не будет для него прежней – ведь он увидел, что нет никаких пустынь, кроме каверн в собственном сознании. Преподанный ему урок заключался в том, что нет и никаких законов. Следовательно, равно преодолимы галактики, время, смерть. Он знал это, но еще не был хозяином своей судьбы. Хозяином был бог. Одно из имен бога было Дракон.

Бог привел его в свое святилище, к алтарям, на которых когда-то были принесены в жертву миллионы жизней, хотя мало кто знал об этом. Мор теперь знал.

Образы приходили к нему нагими, лишенными словесных лохмотьев. Знание вливалось в него подобно струе свежей крови. Источник энергии, собранной в фокусе темных зеркал сводов, был неисчерпаем.

Величие этого места подавляло бы суггестора или мита, если бы им каким-то чудом довелось оказаться здесь, но суперанимала оно возвышало. Громадная пещера, из которой был только один выход на поверхность, заключала в себе бесконечность космоса, идею всех земных храмов и тайну внеземных. Ее естественное или искусственное происхождение не имело значения, тем более что землетрясение когда-то неузнаваемо изменило первоначальный замысел создателей укрытия, которые намеревались избежать приближавшейся гибели. Чем-то пещера напоминала пирамиды старого мира: фараоны, снабженные всем необходимым для загробной жизни, были необратимо мертвы, однако то, что оставалось в их гробницах, не утратило способности убивать и тысячелетия спустя…

Мор заново ощутил свое тело, которое претерпело трансформацию в результате временного скачка. Оно потяжелело, увеличилось в размерах. Оно принадлежало суперу, который был на несколько лет старше. Шерсть и когти удлинились, кожа загрубела, мышцы затвердели. Мор чувствовал себя так, словно все предшествовавшее существование было только прелюдией к жизни, сном в утробе иного мира. Бог щедро поделился с ним энергией, не считаясь с потерями, – ведь теперь Мор знал и о том, чего стоило Дракону перемещение.

Совершив скачок, он лишился одежды и оружия, но приобрел нечто большее. В терминах суггесторов-жрецов это было причащение. Он вкусил божественной плоти и крови, которые сделались ЕГО плотью и кровью. Слияние означало и автоматическую Передачу кода.

* * *

В северной части Алтарной Норы свод огромного подземного зала нависал над пропастью. Она уходила на километры в глубину. Возможно, в этом месте когда-то раскололась земная кора, но Мор догадывался: тут было что-то другое. Чья-то могила. Или… КОЛЫБЕЛЬ.

Дракон привел его к самому краю. Теперь Бог стоял рядом – темный, нагой, словно Сатана древности на высочайшей скале ада, озиравший бесконечно мрачное царство проклятых и похищенных душ. И готовый покинуть обитель мрака навсегда.

Мор вдруг понял, что было целью. Возвращение к свету.

ВОЗВРАЩЕНИЕ К СВЕТУ!

Преображение. Магия будущего. Магия, которой еще не существовало. Она рождалась сейчас, у него на глазах.

Для этого Дракон собирал Триаду. Он сам. Дубль Мор-Фео, который считался единым существом, невзирая на разделенные тела. Кто третий?

Третий как раз входил в Алтарную Нору. Кен, прошедший путь последнего испытания. Кен, измененный светом. Кен, несущий в себе дух Обители Полуночного Солнца. Преемник Безликого. Недостающее звено, которое должно было соединить супраменталов и суперанималов.

Упали маски, под которыми эволюция скрывала до поры свои намерения. Вероятно, митам эти «намерения» показались бы чудовищными. Мору оставалось только пожалеть их. Он уже чуял истинную свободу. Он уже видел невообразимые миры света, пространства, закрытые для воплощенных. Все и было затеяно во имя окончательного разоблачения обмана, замаскированного под законы природы, во власти которого пребывали тысячи поколений и миллиарды созданий, возникавших из тьмы, блуждавших во тьме и бесследно канувших во тьму.

Кен приближался. Энергия, преобразующая Триаду, достигла максимальной концентрации. Фигуры излучали свет. Все становилось светом.

«Отнеси ему СВЕТ»…

От прежнего Кена мало что осталось. Он видел, что Мор и Фео уже спасены – причем спасены навсегда. Он сам сумел обрести полноту только здесь – когда нашел своего отца, которого – жалкий слепец! – прежде хотел убить.

Сын Дракона. Кто бы мог подумать? И тем не менее Безликий знал об этом. Что он там говорил о последней двери, которая пока открыта? Да, он знал, наделив Кена всем необходимым для того, чтобы путь его стал путем в один конец.

«Последняя дверь» означала и последнюю надежду на прекращение войны. Безликий сделал свою ставку. Он рисковал всем.

* * *

Кен, пронзенный знанием, вдруг «увидел» это: иной исход. Он мог бы атаковать, и Дракон не отразил бы удар. Бог не хотел ему мешать! Кен нес в себе оружие Обители («Отнеси ему СВЕТ»). Одна микросекунда – и все было бы кончено. Кен получил бы назад своих щенков. Победа на час. Или на одну конечную жизнь – какая разница?

Кен почувствовал это, как несбывшееся проклятие, как ад, которого удалось избежать…

Дракон слепнет. Вспышка, более яркая, чем тысячи солнц, которые он видел, странствуя в других мирах, выжгла ему сетчатку обоих глаз. Сама по себе слепота еще ничего не значила бы. Он мог переместиться туда, где зрение вообще излишне. Он обладал органами чувств, позволявшими сносно существовать и здесь, на этой скованной льдами и погруженной во тьму Земле. Ему не грозила бы смерть от голода. Все необходимое для продолжения охоты он имел в своем мозге. Вероятно, слепой Дракон внушал бы своим будущим жертвам даже больший ужас, чем прежде.

Вот на какое-то мгновение перед ним открывается та самая «последняя дверь». Остается сделать шаг длиной в поколения. Но его сын отверг конечную цель. Все усилия оказались тщетными. Реализация Программы прервана. В Кене и его щенках все еще слишком много ЧЕЛОВЕЧЕСКОГО. Самка-мит подпортила кровь. Обрести абсолют можно было только ценой отказа от жалкой сущности, не обещавшей ничего, кроме борьбы, страданий и смерти, которая обессмысливала любой пройденный путь. Вплоть до тотальной катастрофы, вызвавшей ускоренную эволюцию суперанималов, вся история была топтанием на месте. Смерть каждой незаурядной особи отбрасывала назад весь вид, возвращала в точку, откуда начиналось восхождение.

Уникальный шанс был бы упущен. Возможно, никогда больше природа не позволила бы подойти так близко к захвату безраздельной власти над собой, к полному синтезу энергий, к проникновению жизни в материю, пространство и время. Обретение вселенной? Нет, Триада могла СТАТЬ вселенной. Изменить не только свое сознание, но и облик мира. Что там миты лепетали о Боге? Наверное, они имели в виду именно это. Однако жалкие твари тянули суперов вниз. Дракон знал, что такое преодоление «законов природы», и он испытал, каково это – тащить из трясины физических ограничений не только себя, но и миллионы инертных существ, впившихся в тело крючьями генов. Его сыну было бы легче. А Мор-Фео мог осуществить скачок к энергетическому существованию.

Осознавали ли они, что потеряли бы, откажись Кен от соединения Триады? И если да, то что означал их добровольный отказ?

Ответ один: они НЕ ХОТЕЛИ. Им не нужны ни власть над временем, ни истина, ни беспредельная экспансия. Слишком глубоко заложено в каждом из них стремление к смерти – раздробленное и отлично скрытое под тоской, состраданием, любовью и ненавистью…

* * *

Мор воспринял свое кровное родство с богом как само собой разумеющееся. Тем более что слияние продолжалось. Мощь Триады становилась немыслимой. Ее появления ждала не только Земля. Ее ждал Кейван и еще десятки умирающих миров, изувеченных, погруженных в боль и хаос непрерывных войн.

Программа была завершена. Ханна, Ураган, Джампер, Демон, Безликий – все они проиграли эту гонку, призом в которой была вечность.

* * *

Плоть сделалась лишней.

Триада оставила тела.

2001–2003 г.

Content

Андрей Дашков
Венец творения

Часть первая Суперанимал

Пролог Дуэль на ледяном кладбище

1 Руины

2 Цветок из книги

3 Мертвый ангел

4 Дядя Рой

5 Имена

6 Студент

7 Полет

8 Барби

9 Дегро

10 Тень

11 Карлос

12 Он входит

13 Вопросы и ответы

14 Подарок хозяину

15 Внутренний конфликт

16 Кеша

17 Ренегат

18 Суггестор

19 Путь

20 Победитель

21 Потери

22 Отбраковка

23 Среди теней

24 Сомнамбула

25 Ведьма и лепестки

26 Возвращение

27 Сны

Эпилог Преемник

Часть вторая Дракон

Пролог

1 Кен

2 Мать

3 Предостережение

4 Вторжение

5 Белый призрак

6 Враг

7 Опоздавший

8 Накса

9 Курица

10 Z-11

11 Мачеха

12 Снежный барс

13 Блокер

14 Поручение

15 Старуха и рабыня

16 Принуждение

17 Святой

18 Зондирование

19 Голова и лицо

20 Щенки

21 Приманка

22 Обитель

23 Полигон

24 Перенацеливание

25 Поднятые

26 Мор

27 Башня света

28Звезды

29 Алекс

30 Самоубийца

31 Приглашение

32 Охота

33 Алтарная нора