Райан Джеймс

Погодите, как вы сказали?

Эту книгу хорошо дополняют:

Осмысление

Кристиан Мадсбьерг

Ловушки мышления

Чип Хиз и Дэн Хиз

Осознанность

Марк Уильямс и Денни Пенман

Эмоциональный интеллект

Дэниел Гоулман

Осознанность. Простые практики

Дорис Идинг

James E. Ryan

Wait, What?

And Life’s Other Essential Questions

HarperOne

An Imprint of HarperCollinsPublishers

Джеймс Райан

Погодите, как вы сказали?

И другие вопросы жизненной важности

МОСКВА

«МАНН, ИВАНОВ И ФЕРБЕР»

2018

Информация

от издательства

Издано с разрешения HarperCollins Publishers и Andrew Nurnberg Associates International Ltd. c/o OOO “Andrew Nurnberg Literary Agency”

На русском языке публикуется впервые

Райан, Джеймс

Погодите, как вы сказали? И другие вопросы жизненной важности / Джеймс Райан ; пер. с англ. Е. Лалаян. — М. : Манн, Иванов и Фербер, 2018.

ISBN 978-5-00117-009-9

Эта книга выросла из выпускной речи Джеймса Райана, декана Гарвардской высшей педагогической школы, которая собрала более 4 млн просмотров в Сети. Автор доказывает, что умение задавать вопросы — важнейший навык в современном мире. Нельзя знать всех ответов, но можно научиться задавать правильные вопросы, помогающие освободиться из плена старых, заезженных истин и открыть новые возможности для роста и движения вперед.

Для каждого, кто хочет научиться задавать вопросы и развиваться.

Все права защищены.

Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

© 2017 by James E. Ryan Published by arrangement with HarperOne, an imprint of HarperCollins Publishers

© Перевод на русский язык, издание на русском языке, оформление. ООО «Манн, Иванов и Фербер», 2018

Оглавление

Введение. Зачем мы задаем вопросы?

Глава 1. Погодите, как вы сказали?

Глава 2. Хотелось бы знать…

Глава 3. Можем ли мы хотя бы…

Глава 4. Чем я могу помочь?

Глава 5. Что по-настоящему важно?

Заключение. Бонусный вопрос

Благодарности

Дагу Кендаллу посвящается

Введение

Зачем мы задаем вопросы?

Если хотите знать, в жизни есть пять по-настоящему важных вопросов. Их просто необходимо регулярно задавать себе и другим: это поможет вам стать по-настоящему счастливым и успешным человеком. Мало того, вы сумеете дать положительный ответ на вопрос, который в этой книге называется бонусным, хотя он, вероятно, наиважнейший из всех возможных.

Прежде чем вы закатите глаза или, того хуже, перестанете читать, позвольте сказать следующее: я и сам понимаю, что мое заявление в предыдущем абзаце чересчур пафосно. Единственное, что меня хотя бы отчасти извиняет, — это что моя книга родилась из речи на выпускной церемонии в университете, а по закону жанра такие речи и должны звучать пафосно. В любом случае не судите слишком строго, по крайней мере, пока. Надеюсь, что моя книга богаче и увлекательнее, чем речь на выпускном. И уж точно объемнее.

Речь я произнес по долгу службы, поскольку занимаю пост декана Гарвардской высшей педагогической школы. Каждый год, провожая наших выпускников во взрослую жизнь, я обязан обратиться к ним с коротким напутственным словом, но это слово у меня обычно получается куда длиннее, чем полагается. Выпускники и их родные обязаны выслушать мое напутствие, так уж повелось: чтобы получить в руки вожделенный диплом о высшем образовании, они вынуждены, отчаянно борясь со скукой (не говоря об опасности схватить тепловой удар), безропотно выслушивать все обращенные к ним банальности и штампы. Своей прошлогодней выпускной речью о правильных вопросах я более или менее доволен. Не сказать, что она выдающаяся, но в целом недурна.

Никак не ожидал, что моя речь станет «вирусной», но она, как ни удивительно, и впрямь пошла в народ. Миллионы людей посмотрели в интернете коротенький ролик с этой речью. Многие оценили ее очень высоко. Впрочем, встречались отзывы довольно сердитые и откровенно ругательные. Большинство из них я помню до сих пор, и, кстати, некоторые из них презабавны. Ничего не поделаешь, таковы причуды мира онлайн-комментариев и моей психики.

И что же? Не успел я оглянуться, как получил письмо от редактора издательства, в котором мне предлагалось переделать речь в книгу. А вы не успели оглянуться, как стали ее читателями, по крайней мере, дочитали до этого места.

Итак, зачем, спросите вы, нужна речь, а потом и отдельная книга, о том, как важно задавать хорошие вопросы вообще и пять жизненно важных в частности? И это тоже хороший вопрос. (Чувствуете, куда я клоню?) Мой ответ, по крайней мере в определенной степени, обусловлен личными причинами.

Меня с детства обуревала жажда, если не сказать мания, задавать вопросы. Подобно большинству малышей, я был неутомимым почемучкой. Но в том-то и беда, что я так и не избавился от этой детской привычки, чем доставляю особенные неудобства родным и друзьям. Вспоминаю не без стыда, сколько наших мирных семейных трапез я отравил своей надоедливостью и как туго приходилось моим родителям и особенно бедняжке сестре под шквалом моих настырных «почему» да «зачем».

С возрастом мои вопросы из разряда невинно-любопытных «почему небо голубое» постепенно перешли в разряд тех, что более уместны в устах адвоката при перекрестном допросе свидетеля, чем за семейным столом, разве что в моих было больше настойчивости, чем желания «прижать допрашиваемого». Ну или так я, во всяком случае, считал. Я надоедал родителям вопросами, почему они верят в определенные вещи и есть ли у них на то весомые основания. Например, я просил маму доказать, что Рональд Рейган станет хорошим президентом, и без конца требовал от отца объяснить, почему из Рональда Рейгана достойного президента не получится. Их обоих я донимал вопросом, чем они докажут, что Папа Римский — это действительно наместник Бога на земле. Впрочем, не всегда я был так серьезен. С не меньшей страстью я подвергал своих родителей «перекрестным допросам» на вполне житейские темы. Скажем, допытывался, на каком основании они решили, что мне полезно есть брюссельскую капусту и почему кто-то вообще посчитал, будто печень и репчатый лук можно употреблять в пищу.

Короче, я был несносен. Отец, никогда не учившийся в колледже, ума не мог приложить, как быть с нескончаемым потоком моих вопросов и с тем фактом, что природа, похоже, наградила его сына всего двумя талантами: задавать вопросы и кидать мяч. В отличие от него, я не имел ни малейших наклонностей к технике и ничего не умел делать руками. Практических навыков и природной сноровки у меня не было совершенно. Зато никогда не иссякали вопросы, и отец не раз в сердцах восклицал, что мне надо пойти в юристы. Он не мог представить, что я смогу зарабатывать себе на жизнь чем-то другим.

Кончилось тем, что я последовал совету отца и, окончив колледж, поступил в университет на юридический факультет. Вот где я попал в родную стихию. На юридическом факультете преподавали по методу Сократа, во всяком случае, в некой его разновидности. Преподаватели вызывали студентов и задавали вопрос за вопросом, чтобы проверить, ведут ли их ответы к дополнительному разбирательству или выставляют факты в несколько ином свете. Серии таких вопросов при правильной постановке заставляют студентов глубже продумывать, какие логические рассуждения вытекают из приведенных ими аргументов, и выявлять общие правовые принципы, равно применимые в различных контекстах.

На юридическом факультете я сразу почувствовал себя среди людей из того же теста, что и сам. Это и стало одной из причин, почему после нескольких лет юридической практики я решил переключиться на преподавание права.

Вскоре после того как я начал преподавать в школе права Виргинского университета, где сам в свое время отучился, мои родители приехали ко мне в Шарлотсвилл. Отец попросил разрешения присутствовать на одном из моих занятий. И сейчас, вспоминая тот день, я чувствую пронзительную горечь, зная, что то был первый и единственный данный моему отцу шанс увидеть меня за преподавательской кафедрой. Уже через несколько месяцев он скоропостижно скончался от сердечного приступа.

Отца немного удивило мое решение стать преподавателем. Он знал, как по душе пришлась мне юридическая практика, и не мог до конца поверить, что преподавание права — это настоящая работа. Но когда он своими глазами увидел, как я веду занятие, когда услышал, как я засыпаю своих студентов вопросами, он уверился, что мне удалось-таки найти то единственное дело на свете, к которому я имел природную склонность. «Вот для чего, оказывается, ты был рожден», — сказал мне отец и больше в шутку, чем всерьез заметил, что ему не верится, как мне могут платить — ведь я всего лишь задаю студентам такие же надоедливые вопросы, как те, которыми в детстве изводил их с мамой за нашими семейными обедами.

После пятнадцатилетней практики преподавания в Виргинском университете я нежданно-негаданно получил предложение занять место декана в Гарвардской высшей педагогической школе. А надо сказать, на протяжении всей карьеры образовательное законодательство неизменно оставалось в центре моих профессиональных интересов: я преподавал его и писал на эту тему научные статьи. Так что переход в педагогическую школу не выглядел совершенным сумасбродством с моей стороны. А кроме того, я всегда дорожил любой возможностью получить больше знаний, памятуя, какую огромную пользу дала мне учеба — сначала в моем родном городке на севере штата Нью-Джерси, а позже в Йеле и Виргинском университете.

Хотя мои родители так и не окончили колледжа, оба они свято верили в силу и могущество образования, я же имел шанс на собственном опыте испытать это. Преподаватели муниципальной школы, где я учился, помогли мне поступить на первый курс в Йельский университет, и это в корне изменило мою жизнь: открылись двери, о существовании которых я даже не подозревал. Учеба в университете натолкнула меня на вопрос, ответ на который занимает меня практически всю профессиональную жизнь: почему наша система государственного образования одним детям приносит такую несомненную пользу, а многим другим не дает практически ничего, в особенности детям из малоимущих слоев? Так вот, я согласился на должность декана в Гарварде, поскольку увидел в этом шанс — из тех, что выпадают всего раз в жизни — влиться в команду энтузиастов, беззаветно преданных идее образования и решительно настроенных улучшить образовательные возможности для учащихся, которых система слишком часто и незаслуженно сбрасывает со счетов.

В первый же год деканства я убедился, что нашему брату приходится много и часто выступать с разными речами. А самая важная среди них — речь на выпускной церемонии. Ее-то как раз труднее всего сочинить так, чтобы она звучала достойно.

Я не слишком хорошо представлял себе, какой теме посвятить мою первую выпускную речь, и, не особо мудрствуя, пересказал, конечно, применительно к контексту, свое выступление на выпуске из школы. (Что греха таить, я пребывал в легкой панике.) Моя школьная речь посвящалась очень «оригинальной» теме под названием «Ценность времени» и представляла собой попурри из высказываний великих людей, которые я надергал из Bartlett’s Familiar Quotations1: вот что говорили о такой ценности, как время, Хелен Келлер2, Альберт Эйнштейн, Йоги Берра3 и прочие. Перерабатывая эту литературную основу для своей речи на выпускной церемонии 2014 года, я понял, какую мысль так неуклюже пытался выразить 30 лет назад, когда окончил среднюю школу: мы не должны тратить свое время на страхи — бояться прошлого, будущего, неопределенности, новых идей и обстоятельств. Я и сейчас в этом убежден.

На второй год деканства я посвятил выпускную речь теме, столь же занимавшей меня на протяжении долгих лет, — греху недеяния. Я воспитан в лоне католической церкви, в детстве меня каждую неделю водили на мессу, и одно время в нашей местной церкви я даже прислуживал у алтаря. Католики, если кто не знает, очень тонко разбираются в разнообразных грехах и знают все про грех недеяния.

Мое личное знакомство с этим грехом произошло во время первой исповеди. Примерно за год до того — мне было тогда 11 лет — мы с приятелем нечаянно устроили небольшой пожар у нас на заднем дворе. Мы раздобыли увеличительное стекло и пытались с его помощью поджечь сухую листву. Когда наши попытки не увенчались успехом, мы решили слегка смочить неподдающиеся листья бензином. И эта задумка прекрасно сработала — да так лихо, что над нашим задним двором взметнулся высокий язык пламени. Мы с другом не растерялись и сумели вовремя сбить огонь — правда, при этом я сжег себе обе брови.

Тем вечером в ответ на расспросы родителей, не знаю ли я случайно, откуда у нас за домом взялась проплешина выгоревшей травы, я напустил на себя такой же недоумевающий вид, какой был у них.

«Надо же, как странно», — молвил отец.

Я тут же поинтересовался, что странного он в этом видит.

«Понимаешь ли, — ответил он, — я более чем уверен, что еще сегодня утром у тебя были обе брови».

Он больше ни словом не упомянул эту странную историю и не попытался надавить на меня, чтобы выпытать правду. Уверен, он решил, что рано или поздно я сам сознаюсь в содеянном. Что я и сделал. Но сначала я открыл правду нашему священнику и только потом, спустя долгое время, родителям.

Изначально я немного колебался, стоит ли признаваться в этом на своей первой исповеди. В моих глазах грех был довольно тяжелый, чтобы вот так с ходу признаться в нем, к тому же мне пришло в голову, что, по сути, я согрешил дважды: когда устроил пожар и позже, когда, как иногда выражаются политики, «не мог припомнить» об этом, когда родители расспрашивали меня.

Когда же мне пришло время идти к исповеди, я сначала спросил священника, что бывает, если не сознаешься во всех своих грехах. На самом деле мне хотелось выведать, какие у меня есть варианты. «Это тоже расценивается как грех, — сказал священник. — Грех недеяния». «Вот черт», — пронеслось у меня в голове, хотя, разумеется, вслух я этого богохульства не произнес. А священник тем временем объяснял, что если по каким-то причинам ты не поступил как должно, это ничуть не меньший грех, чем намеренно сделать что-то плохое.

Поначалу меня привела в смущение мысль, что можно согрешить, даже вообще ничего не сделав, но с годами я пришел к убеждению, что грех недеяния часто приносит больше вреда — как другим, так и лично тебе, — чем намеренные прегрешения. Разумеется, я верю и в то, что грех недеяния часто становится для нас источником самых горьких сожалений, и именно поэтому я в конце концов признался родителям в поджоге на заднем дворе. По этой же причине я решил посвятить греху недеяния выпускную речь на втором году работы деканом Гарвардской высшей педагогической школы. Я исходил из того, что студенты должны ясно отдавать себе отчет в том, чего они не делают.

Весной 2016 года в преддверии выпускной церемонии мои друзья и коллеги принялись расспрашивать меня, чему я на этот раз посвящу свою речь. Некоторое время я отделывался глубокомысленным: «Хороший вопрос», — хотя понимал, что мой ответ воспринимается как увертка. А потом я вдруг понял, что, хотя такого рода ответ и не лучший, «хорошие вопросы» как таковые вполне подойдут как тема выпускной речи, особенно притом что сам я по жизни прямо-таки одержим этим предметом.

И тогда я взял за тему своего выступления, а потом и этой книги, важность умения задавать — и выслушивать — хорошие вопросы. В следующих главах мы обсудим пять насущных, жизненно важных вопросов и заключительный — бонусный. Но прежде чем приступить к их рассмотрению, нам было бы неплохо обрисовать более широкий контекст, в котором они применяются. И потому позвольте мне высказать два общих соображения относительно вопросов вообще.

Первое: не надо жалеть времени на обдумывание, какие вопросы будут правильными и поэтому должны быть заданы.

Многие из нас слишком долго терзаются сомнениями, знают ли они правильные ответы. Особенно подвержены таким сомнениям свежеиспеченные выпускники, только-только получившие на руки диплом, подтверждающий приобретенные ими знания. Их родственники, особенно если они внесли свою лепту в оплату образования, тоже обычно хотят получить ответы на свои закономерные вопросы. Однако многих из нас всю жизнь преследует боязнь ударить в грязь лицом из-за неправильного ответа на какой-то вопрос. Это часто встречается в профессиональной среде: кто же захочет выставить себя малокомпетентным в глазах коллег? Беспокойством по поводу правильных ответов пропитана и наша личная жизнь, поскольку мы не хотим показать тем, кто от нас зависит, что не имеем представления, как поступать и что делать в тех или иных ситуациях. Например, новоиспеченные родители желают знать все ответы и на вопросы своих детей, и на собственные вопросы о детях. Молодых родителей, как и новых сотрудников, вопросы, на которые они не знают, как ответить, нередко заставляют нервничать, а это бывает сплошь и рядом, когда впервые сталкиваешься с чем-то новым для себя. Вот почему что-то, что тебе в новинку, запросто может вогнать тебя в стресс. А кто не потеряет голову, если считает, будто должен знать все ответы, а у самого только и есть, что одни вопросы?

Я очень мучился из-за этого, когда только-только стал деканом. Поначалу я считал, что главная часть моей новой работы в том и состоит, чтобы знать все ответы. Ведь если ты лидер, от тебя ждут, что ты сгенерируешь некое видение. Формулирование этого видения в определенном смысле и есть ответ на самый ключевой вопрос: что это за учебное заведение, что тут главное? Честно говоря, на первых порах у меня как у декана не было ничего даже отдаленно похожего на это самое видение. Да что там, я едва ли знал, где искать ближайшую уборную. Не имея ответов на вопросы, не говоря уже о каком-либо видении, я поначалу так сильно переживал, что временами испытывал отчаяние и даже впадал в панику.

Однако через некоторое время мне надоело прикидываться, будто я знаю все ответы, и я принялся задавать вопросы, даже иногда отвечал вопросом на вопрос. Спросят меня о чем-нибудь, а я в ответ: «Это хороший вопрос. А что вы думаете по этому поводу?» Постепенно я осознал, что для декана задавать хорошие вопросы столь же важно, как для преподавателя права, за тем исключением, что суть вопросов будет совершенно другой. Например, только задавая вопросы окружающим, ты сможешь сформулировать видение, убедительное и неотразимо привлекательное для тех, с кем ты работаешь. До тех пор пока я не понял этого, я долгое время находился в стрессе из-за того, что не мог с ходу ответить на все встававшие передо мной вопросы, и глобальные, и совсем незначительные.

Я ни в коем случае не пытаюсь внушить вам, будто ответы на вопросы — это нечто ненужное или неважное. Нет, я убеждаю вас, что вопросы играют не менее важную роль, чем ответы на них, а во многих случаях и более важную. Существует простая истина: ответ может быть хорош лишь в той степени, в какой хорош заданный вопрос. Если задать неправильный вопрос, получишь на него неправильный ответ.

Мне известно об этом не понаслышке: у меня есть масса примеров из собственной жизни, но давайте я поделюсь с вами только одним из них. Дело было в 1990 году на танцевальной вечеринке, устроенной для студентов-юристов в Виргинском университете, где я тогда учился. В какой-то момент я призвал всю свою храбрость и решился представиться своей сокурснице Кэти Хомер, в которую был без памяти влюблен. Но я допустил две ошибки. В первую очередь, я стал знакомиться с ней, когда она танцевала с другим партнером. (Только не спрашивайте меня, почему, хотя это был бы очень хороший вопрос.) Вторая и более важная ошибка состояла в том, что в последний момент я ужасно оробел и вместо того чтобы познакомиться с Кэти, стал знакомиться с ее партнером, назовем его Норман. Я спросил, причем достаточно громко, чтобы перекричать грохот музыки: «А ты, случаем, не Норман, а? Я к тому, что мы с тобой, похоже, в одной группе по гражданскому процессу, и я в восторге от того, какие умные вещи ты говоришь у нас на семинарах». Норман приветливо ответил: «Ну да, это я. Премного благодарен!»

Учитывая, с каким вопросом я обратился к этому Норману, он дал самый что ни на есть подходящий ответ. Но для меня ответ был неверным. Для меня верный ответ звучал бы так: «Меня зовут Кэти Хомер. Мне очень приятно познакомиться с тобой, и да, я выйду за тебя замуж». Но не сумев задать правильный вопрос, я лишил себя всякой надежды получить правильный ответ. Это счастье для меня, что Кэти своим женским чутьем уловила, какой вопрос я пытался задать, что и объясняет, почему сегодня мы с ней женаты.

Ставить правильные вопросы труднее, чем может показаться. Говорю это не просто чтобы объяснить, почему на дискотеке я задал неправильный вопрос. Задавать правильные вопросы трудно потому, что для этого требуется видеть дальше простых ответов и вместо них фокусироваться на трудных, щекотливых, скрытых, неловких, а иногда даже болезненных. Впрочем, хотелось бы думать, что вы и те, к кому вы обращаетесь, не пожалеете усилий, чтобы оправдать справедливость этого утверждения как в вашей профессиональной, так и в личной жизни.

Задавать хорошие вопросы — это непременный залог успеха практически на любом профессиональном поприще. Хорошие учителя, например, признают, что грамотно поставленные вопросы порождают знания и высекают искры, разжигающие любознательность. А нет более ценного свойства, заслуживающего, чтобы его развивали и культивировали в детях, чем любознательность. Эффективные лидеры, даже самые великие, и те признают, что не знают всех ответов. Зато они знают, как задавать правильные вопросы — вопросы, которые побуждают и других, и их самих вырваться из плена старых, заезженных истин, вопросы, способные открыть новые возможности, которые невидимы и непредставимы, пока не задан нужный вопрос.

Новаторы во всех областях безоговорочно отдают должное мудрости Джонаса Солка4, того самого, который разработал одну из первых вакцин против полиомиелита: «То, что обычно принимают за момент открытия, на самом деле момент открытия вопроса». Требуется время, чтобы сформулировать правильный вопрос, но, будьте уверены, это с толком потраченное время. Известно, например, что Эйнштейн, а он придавал огромное значение умению задавать вопросы, как-то высказался, что если бы ему выделили всего час на решение проблемы, первые 55 минут он обдумывал бы вопрос, которым следует задаться. Допускаю, что вы оставили бы себе больше времени на поиск решения, чем Эйнштейн, но, думаю, суть вы уловили.

Задавать хорошие вопросы не менее важно и в личной жизни. Настоящих друзей, как и любящих родителей, отличает умение задавать замечательные вопросы. Уже одно то, какие темы они затрагивают и как формулируют свои вопросы, свидетельствует, как хорошо они знают и понимают тебя, как искренне заботятся о твоем благе. Их вопросы заставляют задуматься, призывают к откровенности и приглашают к более теплым отношениям. Они задают вопросы, которые не столько требуют ответа, сколько бередят душу, вопросы, над которыми нельзя не задуматься, от которых не отмахнешься и не убежишь. Я считаю, что задавать такие вопросы — это великое искусство, и оно, безусловно, заслуживает того, чтобы овладеть им.

И, конечно, способность ставить хорошие вопросы остается одним из важнейших качеств, принципиально отличающих человека от машины. Пабло Пикассо однажды сказал, что считает компьютеры вещью бесполезной, поскольку единственное, что они умеют, это давать ответы на вопросы. Пожалуй, тут он несколько хватил через край, тем более что сказано это было еще до того, как появились облачные вопросно-ответные системы, как, например, Siri и Google, не говоря уже о Watson5. Но если хорошенько подумать, то Siri, Google и Watson при всех своих замечательных возможностях корректно отвечать на простые предметные вопросы пока еще сильно отстают в умении ставить такого рода вопросы.

Кроме того, компьютеры пока еще плохо умеют «понимать» неряшливо или некорректно заданные вопросы, на чем, собственно, и основано мое второе соображение, что важную роль играет умение расслышать хороший вопрос. Вспоминается старое клише, что плохих вопросов не бывает. На самом деле оно неверно, хотя и отчасти. Есть масса вопросов, на первый взгляд из рук вон плохих — вроде моего «А ты, случаем, не Норман?». А вот останутся ли такие вопросы плохими, нередко зависит от того, к кому они обращены. И потому осмелюсь предположить, что вы, когда к вам обращаются с вопросами, можете обратить самые негодные из них в хорошие при условии, что будете выслушивать их со всем вниманием и доброжелательностью.

Наверняка вам не раз встретятся вопросы безнадежно плохие, которые уже ничем не исправить, но все же большинство из тех, что на первый взгляд бестактны и неуместны, по сути своей вопросы хорошие или попросту невинные, хотя их не сразу распознаешь за несуразной словесной оболочкой. Чтобы вам стало понятнее, о чем я говорю, предлагаю пройти коротенький тест, или, как принято выражаться в современном образовании, произвести формативную оценку (проверить, в правильном ли направлении вы мыслите). Я расскажу две истории, обе правдивые, а вашей задачей будет определить, в чем разница между ними.

Дело было в 1984 году. Я, студент-первокурсник, только что заселился в кампус Йельского университета, и у меня с одной из однокурсниц завязался разговор, живой и непосредственный, так, о всякой ерунде. Минут через двадцать она вдруг примолкла, а потом спросила: «Слушай, можно задать тебе один вопрос?» В душе я ликовал: «С ума сойти! Сейчас она пригласит меня вместе пообедать или сходить в кино. Потрясающе, я здесь всего дня два, и вот меня уже хотят пригласить на свидание».

Но прежде чем я скажу, о чем она меня спросила, должен обратить ваше внимание на одно обстоятельство: в ту пору я ростом едва дотягивал до 160 см — на целых 15 см меньше, чем сейчас. Но что еще уместнее заметить, я тогда был совершенно незрелым и выглядел как подросток лет двенадцати-тринадцати. Однако вернемся к самому вопросу. Девушка, на свидание с которой я так настроился, замялась: «Хм, вот не знаю, как бы получше спросить, но ты случайно не из этих малолеток-вундеркиндов?» Стоит ли говорить, что мы с ней не пошли ни на обед, ни в кино.

А теперь прошу сравнить этот вопрос с тем, который был задан моей матери месяца через два после сконфузившего меня разговора, когда меня приняли за недоростка-вундеркинда. Я вырос в Мидланд-Парке, городке синих воротничков6 на севере штата Нью-Джерси. По большей части у нас жили люди рабочих профессий: лудильщики, кровельщики, водопроводчики, электрики, слесари да бродяги-разнорабочие. В пригородах же обитала публика посостоятельнее, домовладельцы оттуда как раз и нанимали на работу кровельщиков, электриков, сантехников и разнорабочих из Мидланд-Парка. Продовольственный магазин A&P, где мы делали покупки, находился как раз на границе Мидланд-Парка и богатого соседнего городка. Как-то раз, когда моя мама на стоянке перед A&P загружала в машину продукты, к ней подошла чрезвычайно ухоженная дама с идеальной укладкой и спросила, не из Мидланд-Парка ли она. Мама ответила, что да. Тогда дама, указывая на наклейку Йельского университета на заднем стекле родительской машины, спросила: «Не подумайте, что я люблю совать нос в чужие дела, но просто мне ужасно любопытно, стикер Йеля уже был на машине, когда вы ее покупали?»

Чувствуете разницу между этими двумя вопросами, да? Первый был совершенно невинный и даже (немного) забавный, что окончательно дошло до меня, когда я, наконец, спустя несколько мучительно долгих месяцев достиг половой зрелости. Второй вопрос носил откровенно недоброжелательный характер. То был даже не вопрос — то было желание оскорбить и унизить.

Вам в жизни тоже придется, если уже не приходилось, слышать такие неприязненные вопросы — одни от людей незнакомых, другие от коллег, начальников или родственников. В том и штука, чтобы отличать недоброжелательные вопросы от тех, что по сути невинны, а по форме неуклюжи. За неуклюжими вопросами порой таится желание задающего их узнать вас поближе, а иногда они продиктованы боязнью или тревогой, а то и необразованностью, причем с моральной точки зрения ничто из этого не заслуживает осуждения. Единственные по-настоящему плохие вопросы — это, по сути своей, и не вопросы вовсе. Это нападки, завуалированные под вопросы и имеющие целью унизить вас или поставить вам подножку. К такого рода «вопросам» следует относиться с настороженностью, но я убежден, что к искренним вопросам, включая и те, что неловко сформулированы, нужно относиться открыто и великодушно.

Чтобы дать вам более конкретное представление, почему я так верю в могущество — и красоту — хороших вопросов, я хотел бы перейти сейчас к тем пяти, которые считаю важнейшими из насущных. Эти вопросы вы должны задавать всегда и уметь расслышать, когда их задают другие, даже если их формулировки не так точны, как вам бы хотелось. Разумеется, ими не исчерпывается перечень важнейших вопросов, которые вам когда-либо придется задавать себе и другим. Что важно, а что нет, зависит от контекста. Но эти пять вопросов представляют собой сущностную, подходящую для ежедневного применения канву для простых и глубоких разговоров, от них всегда будет польза, в каком бы контексте они ни звучали. Они одинаково пригодятся вам и чтобы просто пережить утро понедельника, и в переломные моменты, когда вы решаете, как распорядиться жизнью. Эти вопросы помогут вам завязать новые отношения и придать больше глубины и душевности тем, что у вас уже есть.

* * *

Когда я ходил в начальную школу, наш завхоз носил на поясе огромное кольцо, с которого свешивалось множество ключей. Они буквально гипнотизировали меня, эти ключи, отчасти из-за того, что, по моим детским представлениям, ключей было явно больше, чем дверей в школьном здании, во всяком случае, тех, которые дозволено видеть нам, первоклашкам. Я все гадал, что же это за потайные двери, которые отмыкаются этими ключами, и какие тайны скрываются за ними. Я считал завхоза самым могущественным человеком в школе, потому что у него были ключи от всех дверей. А для меня ключи символизировали могущество.

Вопросы подобны ключам. Правильный вопрос, заданный в нужное время, отомкнет дверь к чему-то новому, о чем ты еще не знаешь, что еще не осознал или о чем еще даже не задумывался и что непосредственно касается других людей или себя самого. Осмелюсь предположить, что пять вопросов, о которых речь пойдет ниже, подобны пяти главным ключам на вашей связке. Разумеется, в иные моменты вам понадобятся еще какие-нибудь ключи, но эти пять будут теми, которые вы всегда захотите иметь под рукой.

Глава 1

Погодите, как вы сказали?

Впервые в жизни вопрос «Погодите, как вы сказали?» вырвался у меня за несколько мгновений до того, как появился на свет мой сын Уилл.

Мы с Кэти, хотя и ждали нашего первого ребенка, пребывали в уверенности, что вдоль и поперек изучили процесс родов и во всех мелочах представляем себе, что такое схватки и потуги. Мы исправно ходили на курсы для будущих родителей, тренировали правильное дыхание, смотрели все положенные видеоролики. И когда 25 февраля 1996 года настал момент икс и у Кэти отошли воды, мы считали себя полностью готовыми к предстоящему.

Мы прибыли в нью-йоркскую больницу Ленокс Хилл, и нас проводили в родзал, обставленный и убранный не хуже, чем номер в Marriot. У Кэти это была первая беременность, и потому она не могла наверняка сказать, начался ли уже активный родовой процесс или нет. Да, она ощущала кое-какие умеренные боли, но опытные медсестры посчитали, что у нас еще много времени. Мы бродили по больничным коридорам в надежде ускорить процесс, Кэти улыбалась и лишь иногда легонько морщилась от боли. В какой-то момент к нам подошла пожилая медсестра и с чисто нью-йоркской фамильярностью сказала Кэти: «Знаешь, дорогуша, чего тебе не хватает? Настоящих схваток!»

Они начались спустя примерно десять часов. И их уж было ни с чем не спутать. Однако проблема заключалась в том, что дальше схваток дело никак не шло, и через какое-то время для Кэти и нашего сына Уилла начались настоящие мучения. Но вот вошел доктор и невозмутимо сообщил, что нас пора переводить в другое помещение. Такого наш первоначальный план не предполагал, однако мы отправились за ним без единого вопроса, что само по себе, учитывая тему этой книги, не лишено некоторой иронии.

Другое помещение представляло собой операционную: из наших уютных апартаментов а-ля гранд-отель мы угодили в залитую ярким светом стерильную и холодную камеру с кафельными стенами. Здесь нас уже поджидала бригада фельдшеров и медсестер. Я остался стоять у кровати, на которую положили Кэти, а тем временем доктор очень спокойно объяснял ей, что младенца фактически «заклинило на выходе», вероятно, из-за того, что у него очень большая голова, и что они намерены помочь ему. Затем доктор спросил, какой вариант родовспоможения мы выбираем, наложение щипцов или вакуум? Кэти закричала: «Что угодно, но пусть это прекратится!» Ее слова не содержали прямого ответа на вопрос, однако я решил не заострять на этом внимания. А вместо этого сказал, что доктору, должно быть, виднее, что выбрать, учитывая, что мы с Кэти в этом деле абсолютные новички. Доктор сделал выбор в пользу вакуума.

Не успел я оглянуться, как возле меня вырос какой-то человек, представившийся врачом. Он принялся объяснять совершенно спокойным тоном, что собирается надавить всей рукой, от локтя до запястья, на живот Кэти и фактически выдавить младенца, «примерно как косточку из оливки». Отчетливо помню, что когда он положил свою руку поперек живота Кэти и для упора крепко ухватился пальцами за противоположный рельс кровати, я подумал, что на курсах для беременных ни разу даже не упоминали о такой процедуре и мы ни разу не видели ни в одном из всех многочисленных роликов ничего похожего на «выдавливание косточки из оливки».

Но все, на что я оказался способен в тот критический момент, это произнести: «Погодите, как вы сказали?»

Вместо ответа доктор принялся давить всей рукой на живот Кэти. Она вежливо отметила, что это причиняет ей легкое неудобство, а если точнее, заорала: «Отвали от меня, не то убью!» И почти тотчас же Уилл повел себя в точности как оливковая косточка — выскочил наружу.

Вообще-то я услышал вопрос «Погодите, как вы сказали?» задолго до того, как сам произнес его в операционной. Один из моих однокашников и соседей по комнате в кампусе Кит Флэвелл задавал этот вопрос всегда и всем. Славный и дружелюбный канадец Кит временами с трудом понимал, что говорят однокурсники, в том числе и я. И у него выработалась почти рефлекторная привычка реагировать этим своим «Погоди-ка, как ты сказал?» на любые наши разговоры, чаще всего содержавшие утверждения в диапазоне от слегка неправдоподобных до откровенно бредовых. К тому же, насколько я помню, так спрашивал только Кит и никто другой, это был его коронный вопрос.

Потом мне кто-то говорил, что у канадцев это очень распространенный вопрос, но у меня никак не получалось выяснить, был ли он таким же распространенным в середине 1980-х годов, когда учились мы с Китом. Так что по большому счету я не могу точно указать, где или когда этот вопрос прозвучал в первый раз. Кто его знает, может, это наш Кит положил начало международному тренду?

После выпуска наши с Китом пути разошлись, и его коронный вопрос на некоторое время исчез из моей жизни. Правда, Кэти нет-нет да и задавала его, переняв в свое время от Кита, но я ни разу не слышал этого вопроса ни от кого другого. Затем, лет десять назад, наш сын Уилл тоже начал задавать этот вопрос, что, впрочем, закономерно, учитывая его корни. Замечал я это и за его друзьями. А потом буквально в одночасье что-то произошло, и я стал слышать этот вопрос повсюду: куда бы я ни пришел, кто-нибудь обязательно да задавал его. На сегодняшний день он служит своего рода связкой в повседневных разговорах, особенно среди молодежи до тридцати, хотя определенно он в ходу не только у миллениалов.

Сторонники традиционной грамматики могут сетовать на распространенность этого вопроса, особенно возражая против чрезмерного злоупотребления сорным словечком «погодите». Другие могли бы пойти еще дальше и выставить этот незамысловатый вопрос очередным свидетельством деградации языка и упадка цивилизации. Впрочем, критики всегда найдут, что покритиковать, а вот скептики в данном случае ошибаются, поскольку «Погодите, как вы сказали?» — вопрос поистине замечательный. Этот обманчиво простенький вопрос имеет принципиальное, если не сказать основополагающее значение, в чем вы немедленно убедитесь, стоит вам в полной мере оценить возможности его применения.

Вопрос «Погодите, как вы сказали?» отличается необычайной гибкостью применения, чем, по-видимому, отчасти и объясняется его популярность. Ему можно придать разный смысл и интонирование в зависимости от потребностей конкретной ситуации. Например, заданный спокойным тоном, вопрос «Погодите, как вы сказали?» можно использовать всего лишь как просьбу к собеседнику повторить только что сказанное, а вам это даст время собраться с мыслями, поскольку его утверждение или предложение удивило вас и вам трудно сразу поверить в него. Другой пример: растянутое «погоди-и-и-те», сопровождаемое отрывистым «как», — это хороший способ выразить неподдельное недоверие к словам собеседника. Это примерно то же самое, что корректное «Вы действительно сказали, что…» или «Вы меня разыгрываете?». Обратный вариант, когда за коротким «погодите» следует протяжное «ка-а-а-к», можно применить в ответ на просьбу сделать что-либо, на ваш взгляд, совершенно неприемлемое, и это позволит ясно выразить свои подозрения и скепсис насчет мотивов собеседника или категорическое несогласие с его просьбой.

Именно с вышеописанной интонацией этот вопрос чаще всего пускают в ход мои дети в наших с ними разговорах. Обычно они задают его, когда разговор достигает того пункта, где я предлагаю им выполнить одну-две из их домашних обязанностей. В их восприятии мои речи звучат примерно как «бла-бла-бла, а сейчас я прошу тебя прибрать у себя в комнате». И ровно в этот миг я неизменно слышу: «Погоди, ка-а-ак ты сказал? Ты сказал прибрать? У меня в комнате?»

Вопрос «Погодите, как вы сказали?» числится первым номером в моем списке жизненно важных, поскольку это действенный метод призвать собеседника внести ясность в то, что он сказал. А ясность — это первый шаг к истинному пониманию чего угодно, будь то идея, мнение, убеждение или деловое предложение. (Только имейте в виду, что задать этот вопрос в ответ на предложение руки и сердца не самая лучшая идея.)

Это «погодите», предшествующее вопросительному «как», может показаться всего лишь бесполезным словом-паразитом. Но я придаю ему решающее значение, поскольку оно служит напоминанием вам (и вашим собеседникам тоже), что полезно приостановить беседу и убедиться, что вы правильно понимаете то, что было сказано. А то мы слишком часто не даем себе труда взять паузу и прояснить смысл услышанного, считая, будто уже все понятно, хотя на деле это не так. Тем самым мы упускаем возможность постичь значение идеи, утверждения или события во всей полноте. Вопрос «Погодите, как вы сказали?» — отличный способ выявлять такие возможности и пользоваться ими.

Расскажу одну историю, она произошла много лет назад, когда мы с Кэти и пара наших друзей отправились отдохнуть в Норвегию: нашей целью были турпоходы и каякинг. Там мы повстречали старого приятеля: он работал на турбазе пилотом легкомоторного самолета, проводил для туристов обзорные полеты по окрестностям и доставлял их на отдаленные туристические стоянки. Услышав, что мы собираемся в поход к одному из фьордов, он спросил, можем ли мы прихватить с собой одного из его клиентов, девятнадцатилетнего японца, желавшего увидеть именно этот конкретный фьорд. Мы согласились, и на следующий день парень отправился в поход вместе с нами.

Его английский оставлял желать лучшего, а наш японский, понятное дело, вообще был на нуле, так что по дороге к фьорду мы почти не разговаривали. Когда мы подъехали к месту, наш новый товарищ резво выскочил из машины и вытащил из рюкзака обложку музыкального альбома. Затем он принялся перебегать с места на место, причем всякий раз проделывал одно и то же: то попеременно оглядывал открывавшийся вид на фьорд и высокую гору, что виднелась в отдалении, то внимательно смотрел на обложку альбома, словно сравнивал их. Потом перебегал на другое место, и все повторялось. Мы наблюдали за ним в немом удивлении, время от времени недоуменно переглядываясь, и вскоре начали опасаться, что с ним творится что-то неладное.

Когда он наконец прекратил беготню и мы смогли подойти к нему, то увидели, что на обложке, которую он так внимательно рассматривал, изображен пейзаж, очень похожий на окружающий: фьорд и высокая гора в отдалении. А обложка была от диска с записью симфонии норвежского композитора Эдварда Грига. И тут до нас дошло, что на обложке помещено фото именно того места, где мы находились, а наш спутник пытался найти точку, с которой когда-то была сделана фотография. Он объяснил, что это была мечта всей его жизни — оказаться в этом самом месте, и он потратил все свои сбережения, чтобы поехать в Норвегию.

Тогда-то Кэти и задала ему сакраментальный вопрос: «Погодите, как вы сказали?» Из объяснений парня мы узнали, что он вырос в крохотной квартирке в Токио и его детство было тяжелым и безрадостным. Единственной отдушиной была симфония Грига: под эту музыку он отрешался от житейских горестей и мечтал, что когда-нибудь обязательно посетит чудесное место, изображенное на обложке его любимого альбома. Для него это было самое прекрасное место в мире. Конечно, мы далеко не сразу уловили суть его рассказа, но Кэти своим вопросом «Погодите, как вы сказали?» дала ему понять, что он интересен нам как личность, и вызвала в нем желание поделиться своей историей. А ведь она и впрямь оказалась интересной и трогательной.

Обратиться к собеседнику с вопросом «Погодите, как вы сказали?» — это еще и хороший способ избежать скоропалительных суждений. Слишком часто мы раньше времени соглашаемся или не соглашаемся с собеседником или идеей, не предприняв должных усилий, чтобы до конца уяснить себе точку зрения или вникнуть в выдвинутую теорию. Наши публичные разговоры, и особенно общение в социальных медиа, нередко выглядят как игры, где нужно выбрать ту или иную сторону или группу единомышленников. Мы читаем или слушаем какую-то информацию, одним махом составляем суждение, а тех, у кого другое мнение, игнорируем, решив, что они ничего не понимают или вредничают. Дай мы себе больше времени осмыслить идеи или точки зрения, особенно новые и очень смелые, мы проявляли бы меньше пренебрежения к ним, а вот любопытства — гораздо больше.

Даже если вы, глубоко вникнув в идею или точку зрения, все равно остаетесь при своем мнении, то, скорее всего, отнесетесь с большим уважением к тому, кто их высказал, чем если бы не потрудились разобраться.

В любом случае, если вы правильно поняли суть идеи или довода, это как минимум поможет вам составить обоснованное суждение о них. Я постиг эту истину, наблюдая, как разбирает дела судья Верховного суда США Джон Пол Стивенс, один из величайших виртуозов допроса среди всех, с кем я сталкивался на профессиональном поприще. Счастливая возможность видеть в деле судью Стивенса выпала мне, когда я работал под началом главного судьи Верховного суда США Уильяма Ренквиста7. Такое место — хрустальная мечта любого начинающего юриста, особенно если он одержим страстью задавать вопросы, главным образом потому, что нам разрешалось присутствовать на заседаниях во время прений сторон. На рассмотрение каждого аргумента выделяется один час — по 30 минут для каждой из сторон. Если не брать в расчет судью Томаса, а он прославился тем, что почти никогда ни о чем не спрашивал, судьи Верховного суда обычно так и засыпали адвокатов вопросами. Нередко бывало, что судьи раскрывали суть своих доводов, формально обращая их к адвокатам, но фактически больше адресуя своим коллегам по судейской скамье, нежели представителям сторон, которые в данный момент выступали перед судом.

Но не таков был стиль Стивенса. Хотя я ни разу не слышал, чтобы он дословно произносил «Погодите, как вы сказали?», в сущности, именно этот вопрос он методично, раз за разом обращал к адвокатам. Задавая один и тот же вопрос в разных формулировках, судья Стивенс добивался от адвоката полной ясности в ключевом пункте, на котором держалась выстроенная тем позиция по делу. Судья Стивенс проделывал все это с чрезвычайной учтивостью, почти нежно. Его манере изъясняться были одинаково чужды и пафос, и намеренная язвительность, которые были свойственны некоторым из его коллег, в частности судье Скалиа. Напротив, беря слово, Стивенс неизменно начинал с учтивого: «Адвокат, прошу извинить, что прервал вас, но можно ли попросить вас прояснить один пункт?»

И можно было не сомневаться, что последовавший за этим вступлением вопрос ударит по самому слабому месту в аргументации адвоката, — здесь у судьи Стивенса практически не бывало осечек. Обращаясь к адвокату с просьбой взять паузу в изложении позиции и разъяснить ее ключевой пункт — это мог быть определенный факт или положение в статье закона, — судья Стивенс обычно четко показывал, что в аргументации адвоката есть проблема, иногда достаточно крупная. Судья Стивенс имел обыкновение вмешиваться в ход рассмотрения дела чаще, чем его коллеги. Он задавал вопрос, центральный для позиции адвоката, и он был таков, что только удовлетворительный ответ мог дать шанс на благоприятный исход дела. Если адвокат затруднялся вразумительно ответить, судья Стивенс объяснял, почему с такой аргументацией тот обречен проиграть дело. И поскольку Стивенс всегда начинал с того, что просил разъяснений, это давало ему возможность впоследствии веско и аргументированно выносить то решение, которого, как он считал, требует рассматриваемое дело.

Пример судьи Стивенса и его подход к постановке вопросов иллюстрируют ту непреложную истину, что почти во всех случаях полезнее сначала задать вопросы, чтобы прояснить позицию, а уж потом выдвигать свои доводы. Прежде чем бросаться на защиту чьей-либо позиции, потрудитесь задать вопрос «Погодите, как вы сказали?». Иными словами, дознание всегда должно предшествовать защите.

Не спорю, все это намного проще говорить, чем делать. В прошлом году мне и моим коллегам посчастливилось побывать на мастер-классе, который провел у нас Ракеш Хурана, профессор Гарвардской школы бизнеса, а сейчас декан Гарвард-колледжа. У нас с коллегами заведено ежегодно приглашать лучших преподавателей Гарварда для проведения у нас в высшей педагогической школе мастер-классов: так мы заостряем внимание на необходимости высококачественного преподавания в масштабах всего университета. Приглашенные преподаватели дают уроки, а затем рассказывают, какие ставили перед собой цели и почему. Проведенное Ракешем занятие показало нам, как блестяще он владеет методом кейсов — обучения на примере анализа конкретных случаев из практики, — который обычно используется в школах бизнеса.

На своем мастер-классе Ракеш Хурана представил нам кейс, основанный на реальном случае из бизнес-практики. Главными действующими лицами были некие Дженни, Ли и Пит. Молодая привлекательная Дженни, компаньон небольшой фирмы по связям с общественностью, принадлежащей Ли, старается заключить сделку с потенциальным клиентом, голландцем по имени Пит. На ответственный обед с Питом Дженни приглашает Ли, и это будет первый раз, когда Ли встретится с Питом. Во время обеда Пит несколько раз упоминает, как это замечательно, что ему довелось работать с Дженни, и всякий раз выражает восхищение привлекательностью и обаянием Дженни. Ли ни словом не реагирует на комплименты Пита в адрес Дженни, а та тоже делает вид, что не замечает их. Все, что делают Ли и Дженни, это просто стараются не дать разговору выйти за пределы обсуждаемых деловых вопросов. Пит спрашивает, можно ли надеяться, что Дженни будет лично участвовать в намечающемся проекте, и Ли заверяет его, что да, Дженни обязательно будет работать на проекте вместе с другими сотрудниками фирмы. Но вот обед подходит к концу, и Пит, делая жест в сторону Дженни, сообщает Ли, что получил огромное удовольствие от обеда, поскольку никогда не упускает случая пообедать с такой красоткой.

После того как Ракеш изложил этот кейс, дискуссия на нашем мастер-классе поначалу вращалась вокруг Дженни, вставшей перед ней дилеммой и тем, как ей следовало ее разрешить. Возможно, Дженни должна была прямо сказать Питу, что его высказывания в ее адрес носят сексистский характер, несмотря на риск оттолкнуть клиента и провалить сделку? Или она должна была в интересах бизнеса не подавать виду, что слова Пита задевают ее? В нашем обсуждении мы также уделили много внимания поведению Ли и той роли, которую Ли следовало сыграть в этой ситуации. Аудитория — а я полагаю, что на данный момент и вы тоже — имела много чего сказать про Ли, и притом плохого больше, чем хорошего. Многие утверждали, что он должен был заступиться за свою юную протеже Дженни, а не оставлять ее без поддержки перед слишком увлекшимся клиентом.

В этот момент в нашу дискуссию вмешался Ракеш, притворившись, будто только что вспомнил одну важную деталь, которую «совершенно случайно» забыл упомянуть ранее: «Ах, простите, ради бога! Как-то вылетело из головы сказать вам, что Ли — это женщина». Тут он сделал паузу, чтобы до нас хорошенько дошел этот существенный факт, который никто из нас не удосужился прояснить, когда Ракеш излагал суть кейса. Все, кто был на мастер-классе, включая и вашего покорного слугу, дружно разинули рты, а потом в один голос воскликнули: «Погодите, как вы сказали?!» Затем по аудитории прокатились робкие смешки: это мы сообразили, что как дураки кинулись судить о поведении Ли, исходя из общего убеждения (заблуждения), что Ли — мужчина. Кто же еще? Хотя нам и в голову не пришло сначала уточнить пол этого самого Ли.

Именно эту мысль и старался донести до нас умница Ракеш. Мы предположили, что есть все основания осудить поведение Ли. Однако Ракеш научил нас не поддаваться излишней уверенности и показал, как пристрастны мы были в наших доводах и суждениях, в основе которых лежали ложные допущения. Возможно, вы по-прежнему осуждаете поведение Ли, но очевидно, что куда лучше судить кого-либо, располагая всей полнотой фактов. Такой урок я запомню надолго и уверен, что он того заслуживает.

Помнить о нем особенно полезно в сложных ситуациях, возникли они у вас дома или на работе. В тяжелом разговоре или в ситуации, когда страсти накалены, очень сложно вынырнуть из волны захлестывающих эмоций и выяснить, всеми ли фактами вы располагаете, чтобы сделать справедливые выводы. Ведь это просто — слишком просто — давать волю чувствам и реагировать, руководствуясь больше своими представлениями о ситуации, чем фактами. Напоминайте себе, что должны задать вопрос «Погодите, как вы сказали?». Он, словно страховочный барьер, не позволит вам сделать скоропалительные выводы.

Вопросом «Погодите, как вы сказали?» вы помогаете внести ясность в мысли не только себе, но и собеседникам. Когда ты родитель, очень полезно в разговоре со своими отпрысками перехватывать инициативу и спрашивать: «Погоди-ка, как ты сказал?» Читатели, у которых есть дети, по опыту знают, что те порой грешат тем, что мы, чтобы не быть к ним чрезмерно строгими, назовем ошибочными суждениями. Дети могут недооценить опасности и цену приключений, которые затевают с друзьями вдали от ваших глаз. Они могут ошибиться, оценивая, сколько времени уйдет на выполнение какого-нибудь дела. Но что гораздо серьезнее, они могут в силу своей неуверенности или уязвимости неправильно оценить собственное место в жизни, не разглядеть и не осознать свои сильные стороны или привлекательность для других людей.

Впрочем, взрослые тоже нередко склонны совершать такие ошибки. Например, люди, неуверенные в себе, привычно и повседневно строят неверные предположения и далекие от истины умозаключения, убеждая себя, будто им не хватает компетентности, обаяния или способностей, чтобы успешно строить профессиональную карьеру или отношения. Если вы видите, что ваш ребенок, друг или кто-то из родных явно недооценивает себя, соответствующая разновидность вопроса «Погоди, как ты сказал?» поможет выявить эти его ошибочные представления и выводы о самом себе, и тогда вы сможете напрямую сосредоточить на них разговор. Более того, используйте в подобном диалоге подходящую разновидность второго насущного вопроса — «Хотелось бы знать, с чего ты решил, что ты такой?» — и этим вы побудите близкого человека пересмотреть его представления. Не сказать, что такого рода разговоры всегда легко даются, но они так же жизненно важны, как и вопросы, которые побуждают начать их.

Еще хотел бы сказать пару слов о важном умении внимательно слушать собеседников. Когда выступаешь в роли слушателя, нужно быть очень внимательным, чтобы не пропускать вопросы, по смыслу означающие «Погодите, как вы сказали?». В процессе общения с друзьями, родными или коллегами какие-то наши реплики неизбежно вызывают у них возражения или критику, и в ответ на их негативную реакцию очень легко немедленно завести спор, чтобы защитить свою точку зрения. И хорошо бы в такие моменты помнить, что человеку, который возразил тебе или принял твои слова в штыки, может быть, всего-то и нужно, что лучше понять, почему ты сказал то, что сказал, и что тебя к этому побудило.

Такой подход к вопросам — это, по существу, та же манера сначала расспросить собеседника, а уж потом вступать с ним в полемику. Главное — не позволять себе ввязаться в спор, скорее всего, бесплодный, пока ты полностью не изложил свои суждения. И потому в следующий раз, когда в ответ на свой совет или предложение вы услышите «Это какая-то нелепость» или «Трудно придумать более глупую идею», напомните себе, что, может быть, это и есть разновидность вопроса «Погодите, как вы сказали?» и вас всего лишь просят подробнее объяснить вашу мысль. Возможно, после того как вы разъясните, что имели в виду, собеседники все равно останутся при своем мнении, но едва ли все еще будут считать вашу идею смехотворной или глупой.

Одним словом, «Погодите, как вы сказали?» — это вопрос первой необходимости, поскольку на нем основана способность постигать суть, а это, в свою очередь, залог жизни полнокровной и созидательной, получения радости и удовлетворения от каждого дня. Чем лучше понимаешь людей и идеи, с которыми тебя сталкивает судьба, тем больше богатств и красок открывает перед тобой мир. А кроме того, те, кто культивируют в себе привычку сначала выяснять суть, а уж потом составлять суждения, ограждают себя от беспочвенных конфликтов и укрепляют узы с теми, кто их окружает. И это не такая уж малая награда за вопрос, на вид простой и безыскусный.

Глава 2

Хотелось бы знать…

Народная мудрость гласит, что любопытство до добра не доведет, а вот кошке оно и вовсе вышло боком. Но опыт подсказывает мне, что скорее верно прямо противоположное.

Вскоре после нашей с Кэти женитьбы мы некоторое время жили в Нидерландах, а это, как всем известно, страна каналов. Как большой любитель бега, я каждое утро совершал пробежки. Во время одной из них я отправился в парк за несколько километров от нашей квартиры и там, пробегая через покрытое травой поле, вдруг заметил, что впереди травяной покров почему-то меняет оттенок с густо-зеленого на светло-изумрудный. Вместо того чтобы задаться вопросом «Хотелось бы знать, почему трава впереди другого цвета, чем та, что у меня под ногами?», я безрассудно устремился вперед.

И только с разбега нырнув в канал, я сообразил, что этот изумрудный ковер — никакая не трава, а самые натуральные водоросли. Впрочем, это было запоздалое открытие: когда я восстановил контакт с действительностью, то уже торчал по пояс в воде, весь облепленный мерзкой зеленой тиной, и старался оценить степень полученного телесного ущерба, исподтишка оглядываясь, не заметил ли кто моего конфуза. Затем я кое-как выбрался на земную твердь, слава богу, целый и невредимый, если не считать подмоченного самолюбия — увы, несколько свидетелей моего падения отпустили в мой адрес реплики, которые в приблизительном переводе с голландского означали: «Вот умора так умора! Ты, малый, летел прямо в канал!» В довершение всего мне пришлось пробежать несколько километров до дома в мокрой и грязной одежде, повергая в изумление прохожих своим живописным нарядом, который делал меня похожим на незадачливое морское чудище по имени Зигмунд из популярного в 1970-е годы телешоу для детей8.

Это приключение натолкнуло меня на еще один важнейший вопрос: «Хотелось бы знать…» (Как вариант: «Вот интересно…») Не спешите возражать мне, я и сам знаю, что, строго говоря, это не совсем вопрос. Скорее это прелюдия к целой серии вопросов. Во всяком случае, для вопросов двух категорий: «почему» и «а что если». В этой главе мы рассмотрим обе категории, объединив их в одну тему, а именно сосредоточимся на вопросах «Хотелось бы знать почему?» и «Хотелось бы знать, а что если…»

Первый позволяет нам сохранять интерес к окружающему миру, и он очень пригодился бы мне во время курьезной пробежки. Спрашивая себя «Хотелось бы знать, а что если?», мы сохраняем связь с миром, а кроме того, побуждаем себя пробовать что-то новое. Данный вопрос может дать толчок к размышлениям о том, как ты можешь улучшить этот мир или, по крайней мере, свой уголок в нем. Хотя у этих двух вопросов, очевидно, разный смысл, они находятся в родстве между собой. Например, как можно задать вопрос «Хотелось бы знать почему?» без того, чтобы потом не вырулить на вопрос «Хотелось бы знать, а что если?»? Заинтригованы? Оставайтесь с нами.

Однажды Альберт Эйнштейн в своей классической манере сказал: «Сам по себе я не наделен особыми талантами, разве что ненасытной любознательностью». Несомненно, что первая часть этого заявления не соответствует действительности, зато вторая — правда. Окружающий мир, как видимый, так и невидимый, вызывал у Эйнштейна бесконечное любопытство. «Очень важно, — подчеркивал он, — не переставать задавать вопросы. Не потерять священный дар любопытства».

Любознательность начинается с вопроса «Хотелось бы знать почему?». Когда дети делают первые шаги в познании мира, это первейший вопрос из всех, что их занимают. Для детей вопрос «почему» — главный инструмент познания, и ему отводится невероятно много места в их повседневных разговорах. Как я замечаю, у большинства людей с годами любознательность по каким-то причинам угасает. Возможно, в детстве родители или учителя, уставшие от бесконечных «почему», не очень поощряли их проявлять любопытство. Повседневная жизнь с ее бесконечными заботами тоже способна отодвинуть любознательность на второй план, поскольку иной раз взрослому человеку, чтобы просто прожить день, требуются неимоверные усилия. Как бы то ни было, это редкое исключение, когда взрослым удается сохранить врожденное любопытство и такой же живой интерес к миру, какой они испытывали в детстве.

Вы на долгие годы сохраните любознательность, если возьмете себе за правило задавать вопрос «Хотелось бы знать почему?». Даже если люди вокруг вас устают от этого вашего постоянного вопроса или им трудно отвечать на него, вы обязаны продолжать задавать его себе. Это ни в коем случае не означает забросить все дела и днями напролет витать в облаках. Все, к чему я призываю вас, это регулярно давать себе небольшую передышку, чтобы оглядеться вокруг — посмотреть на людей, которые окружают вас, или на обстановку, в которой находитесь, не забывая задаваться вопросом: «Хотелось бы знать почему?»

Один этот вопрос, словно золотой ключик, откроет перед вами множество дверей и разгадки огромного количества тайн, больших и маленьких. Этот вопрос дает начало открытиям и ведет к поразительным прозрениям. Его без устали задавали все известные ученые и мыслители, от Марии Кюри до Стивена Хокинга. Этим же вопросом столетия напролет задаются художники и писатели. В глазах ученых и художников, не говоря уже о выдающихся педагогах и предпринимателях, наш мир полон загадок, только и ожидающих, чтобы кто-нибудь разгадал их.

Вовсе не обязательно быть ученым или художником первой величины, чтобы во всей полноте осознать всю загадочность окружающего мира и разгадывать его тайны. Все, что вам нужно, — оглядываться вокруг и задавать вопросы. Слишком часто мир представляется нам чем-то статичным, и мы не можем осознать, что окружающее нас сегодня — это продукт прошлого, иными словами, результат действия сил, которые канули в Лету, нам не дано видеть их. Все, что нас окружает, несет в себе послания и подсказки из прошлых времен, только и ожидающие, чтобы мы обнаружили и истолковали их.

Взять хотя бы такую простую и привычную для американцев штуку, как сложенные из булыжника стены-изгороди, разгораживающие поля. В Массачусетсе, там, где живу я с семьей, часть этих изгородей служит границами соседних участков, другие углубляются далеко в лес, что начинается за нашим домом. Эти немые знаки прошлого давно стали привычной частью окружающего пейзажа, и на них просто не обращаешь внимания. Сам я никогда не задумывался об их происхождении, пока моя дочь Фиби, когда ей было восемь лет, не спросила, откуда в наших краях столько каменных изгородей.

«Понятия не имею!» — вот первое, что я ответил, однако потом решил провести небольшое краеведческое исследование. И обнаружил, что история этих каменных сооружений гораздо богаче и интереснее, чем могло бы показаться на первый взгляд. Начать с того, что гранитные и известняковые валуны, из которых сложены изгороди, многие тысячи лет назад были оставлены в наших краях отступающими ледниками. (Согласен, эта страница истории здешних мест скучновата, но дальше будет интереснее.) Во времена колонизации и последующих революционных перемен фермеры, когда расчищали земли под поля, выкорчевывали многочисленные валуны и булыжники и поначалу просто сваливали их в кучи. А позже нашли им применение — научились выкладывать из этих покатых валунов и булыжников крепкие изгороди, чтобы застолбить границы своих земельных владений. Шло время, здесь бурно развивалась промышленность, а потому все больше фермерских семейств отходили от сельского труда и перебирались на местные заводы и фабрики. Каменные изгороди утратили прежнее значение, и о них позабыли. Заброшенные, они тихо доживали свой век, и часть их за времена промышленной революции совершенно скрылась под зарослями травы и кустарников. Лишь намного позже, уже в середине ХХ века, о наших старых каменных изгородях снова вспомнили, поскольку это осязаемые свидетельства истории становления страны, и прежде населявшие эти места поколения фермеров в заботе о процветании своей земли вложили в их сооружение много смекалки, труда, старания и упорства.

И чтобы по-настоящему разглядеть эти изгороди, а не просто скользнуть по ним взглядом, не замечая, как мы привыкли, понадобился вопрос, какой из детского любопытства задала мне Фиби: «Хотелось бы знать, почему в наших краях столько старых каменных изгородей?» Это неизбежно приведет нас к целой веренице вопросов. Интересно, сколько им лет, этим изгородям? Интересно, для чего и как их сложили? Интересно, почему одни изгороди пролегают через лес, а другие расходятся в стороны, огибая его по кромке? Интересно, почему некоторые изгороди сохранили первозданный вид, а другие почти разрушились и заросли? Стоит только задаться такими вопросами и начать искать ответы на них, как нечто, что прежде казалось обыденным и неприметным, вдруг предстает перед тобой таинственным и раскрывает свое очарование.

Мои собственные изыскания в конечном счете привели меня к личности Генри Дэвида Торо9, которого восхищали каменные изгороди в окрестностях его хижины на берегу Уолденского пруда в Конкорде. В своих дневниковых записях за 1850 год Генри Торо отмечает: «Мы никак не готовы поверить, что наши предки умели поднимать на большую высоту огромные камни или складывать такие толстые стены. Как это может быть, что свидетельства труда так зримы и долговечны, а его творцы, бренные, как все земное, давно покинули этот мир? Когда я замечаю в кладке старинной изгороди камень, для перемещения которого, должно быть, понадобилось множество воловьих упряжек, <…> я сгораю от любопытства, потому что это предполагает энергию и силу, о каких нам невозможно и помыслить».

Вот и получилось, что простенький вопрос о каменных изгородях, местами почти вросших в землю, обернулся для нас с Фиби уроком краеведения и подвел к серии экзистенциальных вопросов, над которыми размышлял еще Генри Торо. Все это помогло нам с дочерью глубже осознать связь с миром, который непосредственно окружает нас. А ведь начиналось все с ее незатейливого вопроса: «Хотелось бы знать почему?»

Каменные изгороди в полях — это всего лишь пример, однако куда бы вы ни бросили взгляд — если вы действительно дадите себе время вглядеться, — везде вас поджидают интересные истории и открытия. Улицы, здания, звезды на небе, деревья, поезда, корабли, животные — у них есть прошлое, а значит, они могут поведать очень много интересного. Но в особенности это относится к людям в вашем окружении, будь то однокурсник, сидящий рядом с вами в лекционной аудитории, или кто-то занимающий соседний стол в библиотеке. У каждого есть история, единственная в своем роде. Чтобы слушать эти истории и постигать окружающий мир, начиная с бытующих в вашем окружении взглядов и ценностей и заканчивая личными историями и жизненным опытом людей, его составляющих, вам всего-то и надо подмечать, что делается вокруг, и задаваться вопросом «Хотелось бы знать почему?».

Открывая для себя истории людей, что окружают вас, вы непременно обогатите свою жизнь. И, вполне вероятно, даже продлите ее. Оказывается, живое любопытство очень способствует здоровью и счастью, свидетельства чему приводят многие ученые-социологи. Люди любопытные, что неудивительно, больше других тянутся к новым знаниям и прочнее усваивают их. Люди любознательные способны внушать больше симпатий окружающим, поскольку те, кто нам интересен, наделены в наших глазах большей привлекательностью. Кроме того, любознательность обычно ведет к сопереживанию (эмпатии), а это человеческое качество у нас сегодня в большом дефиците. Люди любознательные в большинстве случаев могут похвастаться более крепким здоровьем, и, в частности, они меньше подвержены тревожности, поскольку всякую новую для себя ситуацию воспринимают скорее как возможность что-то узнать, чем как повод убедиться, что знают недостаточно много. И еще: согласно ряду исследований, любознательные могут прожить дольше, чем другие, потому что питают живой интерес к окружающему миру и больше вовлечены в происходящее в нем.

Точно так же, как вопрос «Хотелось бы знать почему?» помогает нам сохранить любознательность, вопрос «Хотелось бы знать, а что если…» помогает нам участвовать в происходящем вокруг. Каждое приключение, в которое я пускался, и почти все то новое, что я испробовал в жизни, неизменно начиналось с этого вопроса. Я спрашивал себя: «Вот интересно, а что если я сделаю…» Правда, ответы на этот вопрос бывают очень разными.

Меня интересовало, смогу ли я попасть в нашу университетскую сборную по гребле (нет, для этого я не вышел ростом, о чем вы, должно быть, уже и сами догадались); меня интересовало, возьмут ли меня в наш хор а капелла (нет, для этого нужно иметь вокальные данные — не мой случай); меня интересовало, смогу ли я в качестве утешения хотя бы играть в регби (о да, поскольку на рост и вокальные данные тут особо не смотрят); меня интересовало, способен ли я протянуть полгода после окончания университета в Австралии, зарабатывая себе на жизнь сбором мусора (пожалуй, нет, наткнувшись в мусорном баке на дохлую кошку, я сдался); меня интересовало, способен ли я на банджи-джампинг, то есть прыгнуть вниз с моста обвязанный резиновым тросом (да, но больше никогда и ни за что); меня интересовало, смогу ли я в своем взрослом возрасте освоить хоккей (не слишком-то хорошо, если верить моим детям и товарищам по команде); меня интересовало, способен ли я научиться жонглировать (да, потому что не так уж это и трудно); лет пять назад меня интересовало, есть ли у меня способности к серфингу (средненькие, как сказали мои дети), и еще меня интересовало, могу ли я научиться играть на пианино (нет, разве что за фортепианную игру засчитывается песенка «У Мэри был ягненок», но если спросить Кэти, то нет, не засчитывается). Как следует из вышеизложенного, не во всех новых начинаниях можно преуспеть, и именно такого исхода вам следует ожидать. Но если будете непрестанно задаваться вопросом «Интересно, а способен ли я?», то наверняка обнаружатся занятия, которые будут доставлять вам изрядное удовольствие.

Притом что сам по себе вопрос «Хотелось бы знать, а что если…» заслуживает того, чтобы задавать его, он еще напрямую связан с вопросом «Хотелось бы знать почему?». Как только вы начинаете спрашивать «Хотелось бы знать почему?», а особенно когда не получаете удовлетворительного ответа, это неизбежно заставляет вас задать вопрос «Интересно, а что если бы все было иначе?». Иными словами, вопрос «Интересно почему?» о чем-либо, относящемся к настоящему, естественным образом вызывает к жизни вопрос «Интересно, а что если…» о чем-либо, касающемся будущего.

Эти взаимосвязанные вопросы, незаменимое подспорье в профессиональной жизни, точно так же пригодятся вам и в личной. Я убедился в этом на собственном примере, а особенно после одного события, которое в той же мере поучительно, в какой и подтверждает, как это важно — задавать вопрос «Хотелось бы знать…»

Со своей биологической матерью я впервые встретился на придорожной стоянке у автотрассы Гарден-Стейт-Паркуэй в Нью-Джерси. Мне было тогда 46 лет. Что я приемный ребенок, я знал с первых дней сознательной жизни. Вспомнить, когда я узнал, что меня усыновили, для меня такая же непосильная задача, как вспомнить, когда я узнал, что мое имя Джим, или Джимбо, как меня называли в детстве. Не припомню, чтобы когда-нибудь обижался на родившую меня женщину или на то, что она отказалась от меня. Наверное, одна из причин в том, что мои родители всегда давали мне понять, что я особенный.

Факт усыновления нисколько не омрачал моего детства, и я рос счастливым. Мои родители были не идеальными, но очень близки к тому, по крайней мере, так я всегда считал. Денег у нас было не так уж много, но у меня всегда было то, что, по моим представлениям, нужно ребенку для безоблачного детства: велосипед, бейсбольная перчатка-ловушка, бутсы, кроссовки, друзья, жившие поблизости, ежегодная неделя отдыха на море, оба родителя, для которых наша семья была средоточием всей жизни, и еще сестра, стоически сносившая мои бесконечные проделки.

Из-за всего этого, вероятно, меня никогда не интересовало, кто были мои биологические родители. Я попал в нашу семью через Католическое агентство по усыновлению, и весь процесс был окружен завесой глубокой тайны. То немногое, что я знал об этом, я почерпнул из истории, которую иногда бралась рассказывать мне мама: однажды им с папой позвонили из агентства и сообщили, что для них «подоспел» младенец, и им надо в течение двух дней прибыть в больницу города Элизабет в нашем штате Нью-Джерси. Когда монахиня внесла меня в комнату, где они ожидали, на мне была вязаная вручную кофточка, а на шее болтался образок святого Христофора, покровителя странствующих. Мама спросила, откуда у меня эта одежда и образок, и монахиня, прослезившись — как всегда всхлипывала в этом месте своего рассказа мама, — промолвила: «Этого я не могу сказать вам. Просто знайте, что он получил их от кого-то, кто его очень любит».

Можно было бы ожидать, что эта трогательная история возбудит мое любопытство, но ничуть не бывало. Скорее она навевала мне смутное чувство благодарности. Мне казалось, что, это, наверное, был очень нелегкий шаг — отдать своего ребенка на усыновление, и я испытывал признательность к неведомой женщине за такую ее жертву. Вместе с тем у меня не возникало особого желания побольше узнать о своих биологических родителях, судьба и так уже дала мне то, что принято называть полной семьей.

Кроме того, я пребывал в уверенности, что знаю историю своего рождения. Я воображал, что мои биологические родители зачали меня еще подростками, возможно, то была пара молодых людей, которые нашли друг дружку еще на школьной скамье, но решили, что еще слишком юны, чтобы взваливать на себя ответственность за воспитание ребенка. И потому мое воображение рисовало мне, что биологическая мать доносила меня весь положенный природой срок и, родив, отдала на усыновление, а сама пошла дальше по дороге своей жизни. Так выглядит классическая история усыновления, и я просто решил, что моя собственная история подпадает под этот стереотип. Так что я никогда сколько-нибудь всерьез не задавался вопросом: «Хотелось бы знать, почему меня усыновили?», как никогда не спрашивал себя: «Интересно, а что если я когда-нибудь найду своих биологических родителей?» При этом мои приемные родители всегда обещали помочь мне всем, чем смогут, если я всерьез пожелаю собрать информацию о своей биологической семье10.

Теперь давайте перемотаем мою жизнь вперед, в 2012 год. На тот момент мои родители уже покинули этот мир, и оба, увы, ушли из жизни слишком рано. У нас с Кэти уже была собственная семья. С рождением каждого из наших четверых детей мой интерес к моим биологическим родителям пускай по чуть-чуть, но возрастал: дело в том, что ни один из наших малышей не имел отчетливого сходства со мной или Кэти. Оставалось только гадать, не были ли наши отпрыски копиями кого-то из своих неизвестных нам кровных родственников. Но в суматохе дней эти мысли посещали меня лишь мимолетно.

Потом в какой-то день, это было несколько лет назад, я отправился на пробежку с другом. Он родился в Корее, но когда ему было семь лет, отец ушел из семьи, оставив его с матерью и братишкой. И вот теперь он занимался поисками отца, поэтому, наверное, и предложил мне последовать его примеру и попытаться отыскать своих биологических родителей. Я объяснил, почему меня мало занимает эта тема, но он проявил неожиданную настойчивость в уговорах. Исключительно из нежелания спорить я пообещал, что попытаюсь.

Вернувшись с пробежки, я зашел в интернет и за какой-то час выяснил, что агентства по усыновлению, действующие в Нью-Джерси, готовы предоставить «не раскрывающую анонимность информацию об усыновлении», а это означало, что они сообщат вам все сведения, какими располагают, за исключением фамилий людей, отдавших своих детей на усыновление. Затем я нашел отделение, которое занималось поиском приемной семьи для меня, и отправил им по электронной почте письмо с просьбой подтвердить, что их политика не изменилась и что у них сохранились данные на меня. «Так и есть, ваши данные у нас сохранились», — был ответ. Кто же знал, что это будет до такой степени просто, думал я, отправляя им чек на оплату сведений, которые они обещали мне прислать.

Через два месяца я получил письмо на трех страницах, где достаточно подробно описывались история моей настоящей семьи и обстоятельства моего усыновления, отобранные из всей информации, что содержалась в моем «деле». История не имела ничего общего с тем, чего я ожидал. В письме приводились имена обоих моих биологических родителей, биографии их родителей и братьев-сестер, а также подробное описание обстоятельств моего усыновления. Признаться, все это больше смахивало на краткий пересказ какого-нибудь романа об ирландских иммигрантах, перебравшихся в нашу страну в конце XIX века.

Моя родная мать, назову ее Джеральдиной, родилась и выросла в Ирландии. Уже взрослой она вслед за своим братом отправилась за лучшей жизнью в Соединенные Штаты и там нашла работу в одном из состоятельных семейств Нью-Йорка. Затем она встретила и полюбила своего соотечественника, служившего барменом («Это многое объясняет!» — не раз еще впоследствии заметит мне Кэти). Когда же Джеральдина сообщила своему возлюбленному и моему биологическому отцу, что ждет ребенка, тот признался, что уже женат и у него трое детей. Затем он объяснил ей, что, поскольку принадлежит к католической церкви, ему запрещено разводиться. (Как видно, в вопросе адюльтера его религиозное чувство проявляло больше терпимости. Это я так, к слову.) Тогда Джеральдина окончательно и бесповоротно порвала с возлюбленным и, переправившись через реку в Нью-Джерси, нашла себе кров в приюте для одиноких будущих матерей, расположенном в том самом городе Элизабет.

Свои дни в приюте Джеральдина проводила за рукоделием (вот откуда та кофточка!) и разговорами с сестрами-монахинями, она просила научить ее, как ей быть и что делать, чтобы обеспечить себе и будущему ребенку жилье и пропитание. «Она заливалась слезами всякий раз, когда разговор заходил о передаче младенца на усыновление», — говорилось в письме. Но в конце концов Джеральдина решила, что в одиночку у нее нет шансов, к тому же, считала она, у ребенка обязательно должен быть отец. Она пробыла со мной в больнице первые девять дней моей жизни, ровно до того момента, когда меня передали на усыновление. В последней строке письма говорилось, что «она покинула больницу с разбитым сердцем».

Я был потрясен. Письмо дало мне ответы на вопросы, которые я никогда не удосуживался задать: например, было ли у меня имя в те первые девять дней жизни? (Как оказалось, да, было: меня назвали при рождении Майклом Джозефом, в честь деда по материнской линии.) Я показал письмо Кэти, и она плакала, пока читала его. Потом она взглянула на меня и сказала: «Тебе надо найти Джеральдину. Тебе надо рассказать ей, что для тебя все обернулось хорошо».

Еще через два дня мне позвонила женщина из агентства по усыновлению — давайте назовем ее Барб. Это она составила письмо, основываясь на записях в моей папке. «Джим, — произнесла она с абсолютно узнаваемым джерсийским акцентом. — Вот уже четверть века, как я занимаюсь своим делом, и должна сказать тебе, что еще не встречала истории, подобной твоей. Она тронула мое сердце, Джим. Ты слышишь, что я говорю тебе? Твоя история по-настоящему тронула меня». Дальше она сказала, что не решается советовать мне попытаться разыскать Джеральдину, поскольку это стоит немалых денег. «Но, Джим, — добавила она. — Готова поклясться, что она все время блуждает где-нибудь рядом с тобой, ей-богу!»

Так я натолкнулся на еще одну мысль, которая, стесняюсь признаться, никогда по-настоящему не приходила мне в голову: что моя родная мать могла находиться где-то неподалеку от меня.

Я послал в агентство еще один чек и принялся ждать. В разговоре с Барб мы предположили, что Джеральдина могла вернуться домой, в Ирландию. И оба допускали, что, возможно, ее уже нет на свете. Шли месяцы, а вестей из агентства не было. За это время мне нежданно-негаданно предложили подумать о месте декана в Гарвардской высшей педагогической школе. Эта новость подарила мне много пищи для приятных размышлений, которые занимали меня целиком. Но в один из июньских вторников 2013 года в пять часов дня мне позвонила президент Гарвардского университета Дрю Фауст и предложила место.

Теперь моя голова и вовсе пошла кругом, поскольку я прикидывал и так, и этак, как вырвать семейство из родной почвы в штате Виргиния и перетащить в Массачусетс. Голова моя разрывалась от мыслей, когда на следующее утро телефон снова зазвонил. Это оказалась добросердечная Барб. «Джим, — прокричала она в трубку, — Джим, ты сидишь?»

«Нет», — не покривил я душой.

«Тогда сядь и слушай, — сказала она. — Мы нашли ее». Оттого что со вчерашнего вечера все мои мысли занимал только звонок президента Фауст, мне вдруг на какую-то долю секунды показалось, что сейчас Барб скажет: «Джим, твоя мать — Дрю Фауст». Но Барб заговорила совсем о другом. Она принялась рассказывать, как им удалось отыскать Джеральдину и как та отреагировала на новость о найденном сыне. Когда Барб связалась с ней и сообщила, что ее разыскивает «родственник», Джеральдина с мужем сейчас же помчались в отделение агентства по усыновлению в Элизабет. По словам Барб, Джеральдина разрыдалась, узнав, что я нашелся, и все твердила, что с самого момента моего рождения не проходило и дня, чтобы она не молилась обо мне. «И знаешь, Джим, о чем она молилась? — продолжала Барб. — О том, чтобы вы с ней встретились на небесах».

Итак, значит, Джеральдина все же не вернулась в Ирландию. Она повстречала замечательного человека, давайте назовем его Джо, они поженились и родили четверых ребятишек, затем обосновались в Нью-Джерси. Мало того, Джеральдина и ее семья жили в каких-то 15 минутах ходьбы от дома, где я рос! Ее дети ходили в ту же католическую школу, что и мои друзья. Думаю даже, что в какой-нибудь из дней моего детства наши с Джеральдиной пути могли пересечься.

Через несколько дней я впервые в жизни поговорил с Джеральдиной по телефону. Позвонив ей домой, я сначала попросил к телефону Джо и, не дав ему сказать и слова, скороговоркой выпалил: «Я не сумасшедший. Я не прошу денег. Я не невротик и не нуждаюсь в утешении. По крайней мере, чаще нет, чем да. Я просто хочу поблагодарить Джеральдину и уверить ее, что моя жизнь сложилась хорошо и я счастлив». По голосу Джо на том конце провода я понял, что он улыбается: «Ох, Джим, она ждала этого долгие годы. И из всех, кого я встречал, она самая удивительная женщина на свете». И вот, наконец, я слышу в трубке голос самой Джеральдины. Наш разговор вышел каким-то сюрреалистическим, но в то же время совершенно естественным. У нее все еще сохранялся узнаваемый ирландский акцент. Она спросила меня про Кэти и наших детей. Потом принялась робко расспрашивать меня о моей жизни. Мы решили, что нам надо еще о многом поговорить и договорились перезваниваться, а в обозримом будущем и встретиться.

Для удобства мы избрали местом встречи придорожную стоянку на Гарден-Стейт Паркуэй: это, пожалуй, самое первое место, какое придет в голову жителю Нью-Джерси, когда надо где-то встретиться. В то утро мы всем семейством навсегда покинули свой дом в Виргинии, пока что единственный домашний очаг в жизни моих детей, и отправились в наш новый дом в Массачусетсе. Переезд, огромное событие, поглощал все внимание и все мысли наших ребят. История с Джеральдиной не слишком взволновала их, отчасти из-за того, что переезд в их глазах затмевал все прочие события, а еще потому, что обожали свою бабушку — мою маму, которой не стало всего несколько лет назад. И все же, увидев Джеральдину, они буквально приросли к месту и только в ошеломлении переводили глаза с меня на нее.

Ростом Джеральдина была едва ли выше полутора метров, очень живая и подвижная, и похожи мы с ней как две капли воды: надень я парик, нас было бы не различить. Наше сходство несомненно и почти невероятно. Мои дети мгновенно почуяли, что участвуют в знаменательном событии, которое разворачивается у них на глазах: они легко узнавали свои черты, проглядывающие в облике в остальном совершенно незнакомой им женщины, что сидела здесь, в ресторанном дворике площадки для отдыха, на скамейке возле дверей Dunkin’ Donuts. Мы провели вместе два часа, разговаривая и рассматривая фотографии, и все это время мы с ней держались за руки. При расставании Джеральдина вручила каждому из моих отпрысков по конвертику, на котором было написано его имя. В каждом лежало по купюре в 20 долларов — на мороженое, сказала Джеральдина, вот придет лето, и дети смогут вволю полакомиться.

А потом я, наконец, встретился со своими сводными братьями и сестрами, причем один из них вполне мог бы сойти за моего близнеца. С самой Джеральдиной мы перезванивались каждые две недели. Наши отношения с ней сложились как-то на удивление легко и естественно, без малейшего налета неловкости. Джеральдина не постеснялась как-то раз упрекнуть меня, что я мог бы звонить ей и почаще. Она очаровательна и просто не может не нравиться. Она улыбчива и всегда готова рассмеяться, характер у нее мягкий и покладистый, а в манере общения безошибочно распознаются искренние забота и внимание. Она держится как человек тебе близкий и родной и притом совершенно чужда ревности и собственнических чувств.

Если бы я так и не сподобился задаться вопросом «Хотелось бы знать, почему меня отдали на усыновление?», а потом не спросил бы себя: «Интересно, а что если найти мою биологическую мать?», я никогда бы не встретился с Джеральдиной и ее семьей. Сказать, что моя жизнь стала богаче оттого, что я задал себе эти вопросы, означает не сказать ничего. А моя прежняя уверенность, будто мне известна история Джеральдины, теперь выглядит и вовсе смешной. Вся глубина моих заблуждений открылась мне в тот день, когда Джеральдина познакомила меня со своими остальными детьми, причем у всех нас небольшая разница в возрасте. Мы пришли в дом ее дочери, и Джеральдина не выпускала моей руки, пока представляла меня моим четырем сводным братьям и сестрам. А потом повернулась ко мне и без спроса или малейшей робости, словно так и надо, заботливо поправила воротничок. Тут я окончательно понял, что, хотя ей не суждено стать мне матерью в том смысле, что никто и никогда не заменит мне мою приемную маму, для Джеральдины я всегда был и навсегда останусь ее сыном.

Конечно, эта история не совсем про то, как изменить мир, но она, безусловно и несомненно, изменила мой мир, самым восхитительным образом обогатив его. Что подводит нас к заключительному доводу в пользу привычки задавать вопросы «Хотелось бы знать почему?» и «Интересно, а что если…». Так вот, эти вопросы полезно обращать не только к окружающему миру, но и к самим себе. Не подумайте, будто я желаю всучить вам методику самоусовершенствования или рекомендую посвятить себя созерцанию собственного пупа. Но я считаю очень полезной и здравой привычку проявлять любознательность в отношении самих себя. Интересно ли вам, почему у вас сложились те или иные привычки? Почему вам больше всего нравятся именно эта еда, эти места, события или люди? А что если существуют и другие вещи, которые доставят вам не меньше удовольствия, если вы дадите себе шанс познакомиться с ними? Почему новые впечатления и опыт так пугают вас? Почему на собраниях вы сидите, словно набрав в рот воды, и почему так робеете на вечеринках, предпочитая подпирать стенку? Почему вас так легко смутить? И почему в общении с кем-то из родственников вы так легко выходите из себя? А что если вам попробовать изменить в себе те черты, которые вы действительно были бы рады изменить? Или что если вы вместо того чтобы осуждать себя за эти качества, попытаетесь принять некоторые из них как особенности вашей неповторимой личности?

Подводя итог, подчеркну, что «Хотелось бы знать, почему?» — это жизненно важный вопрос, потому что он представляет собой квинтэссенцию любознательности, и взять его на вооружение означает сохранить в себе интерес к окружающему миру и к собственному месту в нем. Задаваться вопросом «Интересно, а что если…» в той же мере важно, поскольку это побуждает живо участвовать в жизни большого мира и задумываться, как улучшить свой маленький. Если не дадите себе обещание задаваться этими вопросами, вы рискуете упустить много радостей и возможностей, о которых пока даже не подозреваете и которые, как в нашей с Джеральдиной истории, иногда куда ближе к вам, чем вам кажется, — стоит только протянуть руку.

Глава 3

Можем ли мы хотя бы…

Третий из моих жизненно важных вопросов привел к рождению моего четвертого (и такого же драгоценного, как трое первых) ребенка, нашей дочки Фиби. Понимаю, что в это верится с трудом, но это правда.

Мы с Кэти с самого начала планировали троих детей, но потом Кэти изменила свое мнение. После рождения третьего сына Бена Кэти вдруг принялась твердить, что наша семья выглядит какой-то неполной. На протяжении целого года всякий раз, когда она заговаривала об этом, я по своей наивности думал, что она шутит. Человека беспристрастного, дай ему понаблюдать за нашими тремя сорванцами, едва ли посетила бы мысль, что нашему семейству недостает полноты.

Итак, Кэти раз за разом возвращалась к этой теме и все твердила, что нашей семье чего-то не хватает. По прошествии года я, наконец, сообразил, что она и не думает шутить. Тогда я поинтересовался: не потому ли это, что у нас одни мальчишки, а она хочет еще и девочку? Как мне помнилось, Кэти всегда лелеяла надежду использовать имя Фиби, переиначенное старинное Феба. Так звали дальнюю родственницу Кэти, которую в далеком прошлом обвинили в ведьмовстве, но позже, во время знаменитого процесса над салемскими ведьмами, оправдали. Дело совсем не в этом, отвечала мне Кэти. Ей вообще все равно, какого пола у нее дети, а в некоторым смысле еще один мальчик даже лучше, потому что от старших у нас осталась куча вещей. Просто она считает, сказала Кэти, что наша семья могла бы «потянуть» еще одного ребенка.

Я все еще думал тогда, что она шутит, в том числе и потому, что Бен, наш третий, дался нам легче всего, и я считал, что мы должны остановиться, учитывая, что мы уже и так «выполнили план». В попытке отложить предметный разговор на эту тему я выдвинул идею хотя бы подождать, пока сущий хаос в нашем бедном доме минует свой апогей. Для убедительности я напоминал Кэти, как выглядит наше обычное субботнее утро, когда часов в семь все трое наших отпрысков уже вовсю бодрствуют, да так, что двое успевают навести кругом адский беспорядок, а младшего вообще невозможно отыскать. К этому я всякий раз добавлял: «И знаешь, дорогая, что бы удачно довершило эту отрадную картинку? Новорожденный!»

Этим приемом мне удалось выиграть еще год. Но Кэти оставалась непреклонна. И становилось все яснее, что мы зашли в тупик, поскольку она уже все для себя решила и не собиралась отступать, как, впрочем, и я. Тогда-то умница Кэти и задала этот блестящий вопрос: «Но можем ли мы хотя бы просто обговорить этот вопрос и обсудить, как еще один ребенок скажется на положении нашей семьи?» И мы заговорили с ней на эту тему, а потом говорили еще и еще. И спустя два года, пролетевшие для меня как-то очень быстро, я наконец созрел. Через девять с небольшим месяцев созрела и Фиби, наша девочка. Кэти была абсолютно права. Теперь наше семейство невозможно представить без Фиби. Без нее нам и вправду чего-то очень не хватало.

Подобно второму из моих жизненно важных вопросов, этот — «Можем ли мы хотя бы…» — не столько конкретный и законченный, сколько основа для вопроса, на которую нанизывается целая их серия. Независимо от разнообразия форм, в которые он может быть облечен, этот вопрос самим своим посылом поможет выйти из тупика. Это хороший способ преодолеть разногласия и отыскать точки соприкосновения с оппонентами: «Можем ли мы хотя бы согласиться, что…» Кроме того, такой вопрос помогает начать что-то новое, когда ты еще не до конца уверен, куда вырулишь: «Можем ли мы хотя бы начать?» Вне зависимости от конкретной формулировки, вопрос, начинающийся со слов «можем ли мы хотя бы» — это способ добиться некоторого прогресса.

Начнем с того, что вопрос «Можем ли мы хотя бы…» удобен тем, что позволяет найти общие позиции. Ведь консенсус играет решающую роль в поддержании здоровых и продуктивных взаимоотношений, будь то политика, бизнес, брак или дружба. Задать вопрос «Можем ли мы хотя бы…» в разгар спора — хороший прием для того, чтобы немного охладить страсти, отступить с «передовой» и поискать какие-нибудь области, где у вас с оппонентами мнения сходятся. После всего этого вам, возможно, всего-то и надо, что сделать два шага вперед, поскольку именно так нередко и движется прогресс: шаг назад, два шага вперед.

Сегодня поиск областей согласия приобретает особенную актуальность. Шквал информации, обрушивающийся на нас из интернета и социальных медиа, теоретически должен облегчать нам контакт и взаимодействие с идеями, фактами и воззрениями, которые ставят под сомнение или опровергают наши собственные, а это, в свою очередь, должно развивать в нас терпимость и широту взглядов. В реальности все обстоит с точностью до наоборот.

Изучение социальных медиа, и, в частности, Facebook, показывает, что мы создаем виртуальные закрытые сообщества, где люди со сходными убеждениями всего лишь обмениваются информацией, подтверждающей их воззрения. Наш виртуальный мир так далеко зашел по пути сегментации, что сегодня мы даже можем выбрать разные виды трансляции одного и того же спортивного матча: одну — на канале, сочувствующем домашней команде, другую — на канале, болеющем за гостевую. Чем дальше, тем больше у нас возможностей выбирать те медиа, где говорят и показывают только то, что мы желаем слышать и видеть.

Это очень печально и опасно по причине феномена, который социологи называют групповой поляризацией. Когда люди сходных взглядов собираются на онлайн-площадке или в реальной жизни, они усиливают прочность убеждений друг друга. Мало того, они еще и подталкивают друг друга, намеренно или неосознанно, занять более крайние позиции. Если, например, вам не нравится бейсбольная команда New York Yankees, а вы вращаетесь только в обществе тех, кто придерживается такого же мнения, вы еще больше утвердитесь в том, что Yankees — команда плохая.

Так вот, вопрос «Можем ли мы хотя бы…» даст шанс не скатиться к крайним точкам зрения, поскольку приглашает найти какие-нибудь области согласия. Если отыскать общность взглядов хоть по каким-нибудь пунктам со своими собеседниками, а особенно с теми, чьи позиции не совпадают с вашими, мир, скорее всего, будет видеться вам как место, более богатое оттенками смысла. В любом случае у вас будет меньше желания демонизировать людей, не согласных с вами.

Давайте вернемся к бейсболу. Возьмем две команды, ту же Yankees и Boston Red Sox. Игрок первой Дерек Джитер недавно завершил карьеру. Это был выдающийся талант, поклонники в равной степени восхищались им и любили его и за великолепную игру, и за поступки вне поля. Несколько позже, по окончании сезона 2016 года, спортивную карьеру завершил и Дэвид Отрис из Red Sox. Прозванный Биг Папи, Ортис ни в чем не уступает Джитеру, он такой же выдающийся игрок и так же горячо и заслуженно любим своими фанатами. Если нужно сделать так, чтобы болельщики Yankees и Red Sox нашли общий язык, достаточно просто завести разговор об их кумирах, Джитере и Ортисе, ведь оба противоборствующих лагеря в равной мере восхищаются и тем, и другим. Стоит только завести разговор о Джитере и Биг Папи, как это сразу же понижает градус любого раздора между фанатами Yankees и Red Sox.

Вопрос «Можем ли мы хотя бы…» так же безотказно работает в конституционных спорах, как и в бейсболе, что блестяще показал мой добрый друг Даг Кендалл11, с которым мы делили комнату в кампусе юридического факультета Виргинского университета. Либералы и консерваторы десятилетиями ломали копья в спорах о том, как надо толковать Конституцию. Консерваторы утверждали, что в толковании текста и идей Конституции судьи должны руководствоваться первоначально заложенными в ней намерениями, что бы ни хотели сказать ее создатели сотни лет назад, и что именно так и только так и следует интерпретировать Конституцию в наши дни. Но поскольку такой подход, как представлялось, делал невозможным развитие Конституции, либералы отвергали его и отстаивали идею «живой Конституции», позволяющей судьям приводить исходный текст в соответствие с требованиями современности. Консерваторы оспаривали это, указывая, что такой подход дал бы судьям слишком большую свободу действий, либералы, в свою очередь, утверждали, что идея консерваторов о первоначальных намерениях связывает судей по рукам и ногам, словно смирительными рубашками, сшитыми еще несколько веков назад.

Даг видел очевидные слабости в позициях обеих сторон. И еще он понимал, что патовая ситуация открывает ему возможность продвинуть собственные идеи. Либералов он попытался сдвинуть с места вопросом: «Можем ли мы хотя бы согласиться с тем, что всем нам следует озаботиться фактическим смыслом слов в тексте Конституции?» А консерваторов — вопросами: «Можем ли мы хотя бы согласиться с тем, что многие важные положения в Конституции допускают поправки и устанавливают скорее общие принципы, нежели конкретные и точные правила?» и «Можем ли мы хотя бы согласиться, что применение этих общих принципов со временем могло бы изменяться, как меняются обстоятельства, факты и исповедуемые ценности?» В самом деле, если вы взяли себе за принцип, например, есть только здоровую пищу, то нисколько не изменяете этому принципу, если корректируете свой рацион по мере того, как диетология совершенствуется и устанавливает, что ряд продуктов, прежде считавшихся пригодными в здоровую пищу, однозначно вредит здоровью, и наоборот. Даг утверждал, что так же работает и Конституция и что мы, безусловно, сохраним верность ее принципам, даже если их применение в свете новых фактов изменится.

Для продвижения своих принципов толкования Конституции Даг учредил в Вашингтоне инициативную группу Constitutional Accountability Center (CAC) — Центр ответственности перед Конституцией. CAC принимал участие в рассмотрении дел, составлял доклады по первоначальному значению ключевых положений Конституции, а со временем еще и получил право участвовать в назначении судей. За довольно короткий срок Даг и его коллеги-единомышленники сделали голос CAC одним из ведущих в конституционных дебатах, чем помогли изменить ее дискурс. Адвокаты и судьи либеральных взглядов проявляют значительно больше интереса к первоначальному смысловому содержанию Конституции и влились в здоровые споры по этому поводу со своими коллегами-консерваторами. В целом же пришло понимание, что сам текст Конституции — дополненный поправками за два столетия — эволюционирует во имя того, чтобы наряду с принципами свободы сохранять в неприкосновенности также и принципы равенства. Своими действиями Даг снискал уважение и авторитет у конституционалистов и либерального, и консервативного толка.

Несомненно, предпринятый Дагом ход в определенной мере носил стратегический характер. Он считал, что, если либералы вступят в действительную борьбу с консерваторами в вопросе подлинного смысла языка Конституции, они будут чаще одерживать верх. С этой точки зрения вопросы Дага «Можем ли мы хотя бы…» стоит рассматривать как призыв к противоборствующим сторонам определиться, в чем их позиции совпадают, и одновременно как первый шаг к победе в более крупном и важном сражении по поводу смысла Конституции. В известной степени подход Дага весьма схож с тем, которым руководствовалась Кэти, когда спросила меня, можем ли мы с ней хотя бы обсудить, что означал бы для нашей семьи четвертый ребенок. Даг и Кэти, хотя каждый и в своем контексте, считали, что поиск областей взаимного согласия с оппонентами послужит первым шагом к тому, чтобы склонить тех в пользу своей точки зрения. И надо сказать, и Даг, и Кэти мастерски справились со своей задачей.

Конечно, всех разногласий вопрос «Можем ли мы хотя бы…» не разрешит, однако позволит по крайней мере сузить саму область несогласия сторон. Иными словами, поиск точек соприкосновения помогает выявить истинные противоречия. Особенно полезен этот вопрос тем, что не позволяет сторонам, не согласным по какому-либо конкретному пункту, тратить время на вопросы, ставящие под сомнение движущие мотивы оппонентов, что мы слишком часто наблюдаем в публичных дискуссиях. И здесь споры по вопросам образования, как ни прискорбно, представляют собой главный пример.

Может показаться, что люди, работающие в образовании, должны исходить из той посылки, что все, кто так или иначе причастен к этой области, прежде всего заботятся о благополучии детей. Ничуть не бывало: в дискуссиях об образовании непримиримые оппоненты то и дело ставят под вопрос мотивы друг друга. Например, стало уже общим правилом обвинять сторонников чартерных школ в том, что они желают приватизировать государственное образование и передать его в руки миллиардерам из хедж-фондов12. Точно так же тех, кто поддерживает профсоюзы учителей, стараются очернить на том основании, что они якобы больше заботятся о благополучии учителей, чем детей, которых те учат.

Подобная манера вести дискуссии на темы образования, а она встречается сплошь и рядом, мало того, что отвратительна сама по себе, но еще и непродуктивна. Доказывать, что твои оппоненты непременно преследуют цели сомнительного или безнравственного свойства, по большому счету означает, что настоящей темы для дискуссии у тебя просто нет. Если бы вместо этого стороны начали с честного разговора о целях и ценностях, а потом определились бы, по каким из перечисленных ценностей и целей их позиции совпадают, думаю, дискуссии у нас в образовании наверняка приобрели бы более полезный характер. Еще раз подчеркну, я вовсе не берусь утверждать, будто вопрос «Можем ли мы хотя бы согласиться, что всеми нами движет забота о благополучии детей?» поможет устранить все разногласия между представителями разных лагерей в сфере образования. Зато подобным вопросом можно было бы хоть немного сбить градус язвительности в спорах и перевести их из деструктивного в конструктивное русло.

В дополнение к тому, что вопрос «Можем ли мы хотя бы…» приглашает оппонентов искать точки соприкосновения, он представляет еще огромную ценность тем, что помогает сделать первые шаги в каком-либо деле, даже если ты еще не окончательно определился с планом действий. Как утверждала мудрая Мэри Поппинс, «хорошо начать — уже полдела сделать». (Ей, конечно, легко говорить, она волшебница и умеет передвигать вещи, не прикасаясь к ним, но это нисколько не умаляет ценности самого совета.) Это частый случай, когда мы — в силу пагубной склонности к прокрастинации, из боязни или стремления добиться невиданного совершенства — не решаемся взяться за какое-нибудь домашнее или профессиональное дело, если не до конца понимаем, чем оно закончится или насколько растянется.

И все же порой самое важное решение, которое вы можете принять, — это решение начать. Приведу одну из своих любимейших цитат, которую часто приписывают Гёте: «Любое дело, которое тебе по силам или о котором ты мечтаешь, начни прямо сейчас! Смелость заключает в себе гениальность, силу и волшебство». В мудрости этого высказывания я не единожды убеждался и в личной, и в профессиональной жизни.

Мы с Кэти всегда мечтали, что вывезем наших детей на год пожить за границей. Мы считали, что им будут очень полезны смена обстановки и новые впечатления, к тому же жизнь в чужой стране сделает нас еще ближе друг другу и сплотит нашу семью. Однако судьба внезапно вмешалась в наши планы и несколько лет назад поставила нас перед дилеммой: мы исполняем наше намерение в ближайшее время или вообще отказываемся от него. Мы с Кэти сообразили, что на целый год уехать за границу не сможем, и уже собрались было совсем попрощаться с нашей идеей. Но потом подумали, что могли бы провести за границей «хотя бы» один семестр из моего академического отпуска и решились. Наш выбор пал на Новую Зеландию. И тут все пошло как по маслу. Я получил назначение на должность приглашенного профессора в Оклендском университете. Мы нашли для детей замечательную государственную школу. Потом для нас отыскались вполне приличный дом и автомобиль. В итоге наше пребывание в Новой Зеландии, пускай и не такое длительное, как мы изначально планировали, обернулось пятью месяцами самых чудесных впечатлений, открытий и радостей, какие только выпадали нашей семье. А все потому, что мы не стали с ходу отказываться от наших планов, увидев, что они неосуществимы, а вместо этого задали себе вопрос «Можем ли мы хотя бы…».

В пользе этого вопроса я убеждался и в ситуациях, когда надо было помочь детям преодолеть страх перед чем-то новым для них. Лучший пример тому — горные лыжи. Сам я большой поклонник этого зимнего вида спорта и, признаться, из эгоистических соображений решил и детей поставить на лыжи: я надеялся, что они тоже заразятся моей страстью, и тогда я получу стопроцентную гарантию на осуществление любимых горнолыжных вояжей. Однако я не учел, что детям будут внове и само хитроумное горнолыжное снаряжение, и вся обстановка — горы и морозный воздух, на котором им придется долго находиться. У начинающего горнолыжника — какого бы возраста он ни был — все это вместе взятое может отбить энтузиазм. Еще раньше я обнаружил, что когда надо подзадорить детей попробовать что-то новенькое, очень помогает вопрос «Можем ли мы хотя бы…». И потому, когда моих маленьких лыжников поначалу немного напугал кресельный подъемник, я снова обратился к испытанному средству и предложил: «Можем ли мы хотя бы подойти поближе и рассмотреть, как он устроен?» А когда они пугались спуска с какой-нибудь горки, я предлагал: «Можем ли мы хотя бы подняться на эту горку и поглядеть, такая ли она высокая, какой кажется снизу?»

Можете быть уверены, срабатывал этот трюк не всегда. Будем учитывать, что вопрос «Можем ли мы хотя бы…» при всей своей ценности и пользе все же не панацея. Но, как я заметил, часто моим детям просто надо было услышать его из моих уст, чтобы решиться на следующий шаг. Бывает, что полезнее подойти и рассмотреть поближе нечто, что внушает тебе страх, чем пугаться этого в своем воображении. Задавая вопрос «Можем ли мы хотя бы…», вы сумеете подбодрить себя и других предпринять этот «отчаянный» шаг.

На профессиональном фронте в должности декана я ни разу не пожалел, что задавал вопрос «Можем ли мы хотя бы начать?», чего бы это ни касалось: нового проекта или инициативы. Совершенно в духе моего любимого высказывания, приписываемого Гёте, я обнаружил, что если твердо решил сделать что-то, все необходимое для этого с какого-то момента само поплывет к тебе в руки — ресурсы, идеи, помощь, — включая и то, на что ты даже не смел рассчитывать.

Кажется, лучшее подтверждение тому я получил два года назад, когда мы с коллегами по педагогической школе решили начать общефакультетский разговор на тему «Как обеспечить обещанное многообразие». На то у нас были две важные причины.

Во-первых, в наших тринадцати магистерских программах не предусматривалось ни одного общего курса, что я считал прискорбным для такой профессиональной школы, как наша. Студентов разных программ ни разу не собирали, чтобы сфокусировать их внимание на определенном своде знаний, круге вопросов, представляющих общий интерес, или кластере конкретных навыков. Но как новоиспеченному декану мне не стоило с ходу менять устоявшиеся порядки. Зато я был глубоко уверен, что мы могли хотя бы поговорить на близкую всем тему многообразия, поскольку она так или иначе отражается в лекционных курсах, панельных дискуссиях, студенческих проектах и наших факультетских практикумах.

Во-вторых, тема представлялась нам актуальной, поскольку мир образования — как и мир вообще — приобретает все большее многообразие, и мы считали, что важно подготовить студентов, чтобы, выйдя из наших стен, они могли продуктивно работать и успешно руководить на местах. Многообразие способно еще больше укрепить институты и организации, но в такой же мере оно может разделять и возводить барьеры. И потому целью задуманного нами разговора было обсудить и понять, как обернуть нарастающее многообразие в источник силы, а не разделения. Это подготовило бы почву для более непринужденного обсуждения трудных вопросов, касающихся расовой принадлежности, идентичности и равенства. Разговоры на подобные темы крайне необходимы, хотя их слишком часто оставляют на потом.

Кроме того, мое желание поговорить с нашими студентами о нарастающем многообразии мира было отчасти продиктовано личными мотивами, поскольку еще со времен учебы в Виргинском университете я накопил знания по этому вопросу. Мой хороший друг Тед Смолл, с которого я и по сей день беру пример, однажды обратил внимание, что у нас белые студенты-юристы и афроамериканцы добровольно изолировались друг от друга, образовав два сообщества, и каждое предпочитало жить обособленно от другого. Тед, сам афроамериканец, столкнулся с подобными вещами, еще когда учился на первых курсах в Гарварде, но у нас в Виргинском университете эта добровольная сегрегация зашла намного дальше. Тед предложил нам организовать межрасовую группу из десяти наших однокашников-юристов и собираться примерно раз в месяц, чтобы за обедом обсуждать вопросы, касающиеся расовой темы.

Свою группу мы назвали Students United to Promote Racial Awareness («Студенческое объединение за содействие расовому просвещению»), сокращенно SUPRA. А поскольку в латыни, языке юристов, есть приставка supra, аббревиатура воспринималась еще и как шутка юристов-ботаников. Организуя группу, Тед мало представлял, как будут проходить дискуссии или к чему мы придем, но он был уверен — и я полностью согласен с ним, — что в той ситуации важно было начать делать хоть что-то. По существу, Тед задался вопросом, «можем ли мы хотя бы» собрать группу из десяти студентов и просто поговорить на эту важную тему. Вдруг окажется, что студенты-юристы разной расовой принадлежности вполне могут вместе обсуждать трудные вопросы? И как знать, вдруг эти дискуссии помогут им по-настоящему подружиться? К моменту выпуска наша группа провела огромное количество совместных обедов и столько же общих разговоров: одни давались нам тяжело, другие заставляли критически осмыслять наши воззрения, но случалось, что весь обед мы просто дурачились и подшучивали друг над дружкой. Все это связало нас узами крепкой дружбы, а однокашники, глядя на SUPRA, заразились нашим примером, и на факультете образовалось немало подобных групп. Правда, тогда я еще не был готов до конца оценить всю значимость своего участия в SUPRA, но теперь могу утверждать, что она сыграла огромную роль в становлении меня как личности и обогатила ценнейшим жизненным опытом, который до сих пор служит мне ориентиром, в том числе и в нашем общефакультетском разговоре здесь, в Гарварде.

Наши общие дискуссии в педагогической школе дали смешанный результат. К положительным относится тот факт, что они привлекли огромный интерес к теме многообразия мира как у студентов, так и у преподавателей и сотрудников. Минусом стало то, что за год регулярного проведения подобных диалогов четко выявились организационные недочеты, поскольку мы не учли всех требований, какие предъявляет общая дискуссия на подобную тему. Некоторые студенты не без основания жаловались, что им нелегко уяснить, к каким выводам подводит разговор, и что самим обсуждениям не хватало упорядоченности. А еще они справедливо полагали, что этих дискуссий недостаточно.

В общем, мы решили продолжить подобные дискуссии и в следующем году. Мы придали обсуждениям больше последовательности, увеличили число приглашенных докладчиков, составили список рекомендованной тематической литературы, ввели в нашу программу более дюжины курсов на темы расовой принадлежности, многообразия и равенства. Общий разговор на тему многообразия привел к практическому результату в виде наших удвоившихся усилий внести больше многообразия в профессорско-преподавательский состав и штат нашей школы. Благодаря этому преподаватели и сотрудники школы приложили усилия, чтобы на занятиях создавать для студентов строго инклюзивные условия обучения. Кроме того, дискуссии помогли нам задействовать прежде скрытые от нас таланты аспирантов, которые ведут у нас семинары и дискуссионные группы, а также факультетские практикумы.

За два года эта инициатива, начинавшаяся как несколько стихийный и неорганизованный разговор на выбранную тему, стала важным элементом облика нашей школы, причем как в плане образовательного процесса и привлечения педагогических кадров, так и в плане общей атмосферы, в которой работает наш коллектив. Разговор наш не окончен, и впереди еще много интересной работы. И как видите, наша решимость начать этот разговор позволила привести в действие силы, которые, и в этом я уверен, сделают нашу школу еще сильнее и помогут лучше готовить студентов к роли лидеров в учебных заведениях, где царят многообразие и равенство.

Я уделил столько внимания этому примеру, не собираясь убеждать вас, что нам в педагогической школе всегда удается все, за что мы беремся. Далеко не всё и не всегда. Но смею заверить, что даже откровенные неудачи и разочаровывающие результаты несут в себе что-то, что полезно усвоить. Приступить к делу еще не означает, что успех у вас в кармане. Однако положенное начало гарантирует, что вы не будете мучиться сожалениями, что не воспользовались шансом попробовать, о чем мы поговорим в конце главы.

Задавая вопрос «Можем ли мы хотя бы…», вы фактически предлагаете собеседникам общими силами сделать что-то конкретное, будь то шаги для решения проблемы или какое-то новое дело. Не задаваясь этим вопросом, вы уменьшаете свои шансы решиться на попытку сделать что-либо, а в будущем это несделанное может стать источником едва ли не самых горьких ваших сожалений — и, безусловно, именно поэтому я выбрал грех недеяния темой своей выпускной речи на второй год деканства в Гарварде. И, как я глубоко уверен, именно что-то когда-то нами не сделанное чаще заставляет нас терзаться и грызть себя, чем сделанное.

Разумеется, я далеко не первый и не единственный, кто это осознаёт. Бонни Уэйр, сестра-сиделка, которая долгое время ухаживала за умирающими пациентами, выпустила книгу, где рассказала, о чем чаще всего сожалеют, по их словам, ее подопечные. Оказывается, о том, что не сделали того, о чем мечтали, — не решились осуществить свою мечту или хотя бы сделать первый шаг к ней.

Для меня источником горьких сожалений служит не несбывшаяся мечта, а обстоятельства кончины моей матери. В августе 2009 года мама упала и сломала шейку бедра. Вообще, для своего возраста, а ей был 71 год, мама выглядела очень молодо, но поскольку раньше она перенесла несколько серьезных заболеваний, ее здоровье было подорвано. За мучительные пять недель со дня падения маму одно за другим преследовали различные осложнения. И меня не раз посещала мысль, что, возможно, она не получает должного лечения. Однако по ряду причин я не решался давить на ее врачей, чтобы они предприняли еще какие-то меры, и не рассматривал возможность сменить их или перевести ее в другую клинику. За пять недель она пережила несколько инсультов и угасла на руках у нас с сестрой.

Все вокруг уверяли, что врачи сделали для мамы всё, что только было возможно, и что я тоже не смог бы сделать для нее что-то еще. Но мне в это не верилось. Врачей я не винил, я винил себя — за то, что не настоял, чтобы они попробовали еще какие-то средства, и за то, что сам сделал меньше, чем мог бы. По большому счету, я грызу себя за то, что не задался вопросом: «Можем ли мы хотя бы получить мнение второго специалиста?»

Возможно, результат был бы точно таким же, но в том-то и дело, что нам не дано этого знать, и эта неизвестность тяжким грузом давит на сердце. В этом и видится мне главное зло отказа от попыток сделать что-то еще: ты никогда не узнаешь, каким бы мог быть исход. Даже если думаешь, что новая попытка ничего не даст, как и предыдущая, это все равно не слишком большое утешение. А когда речь идет о помощи родным или близким друзьям, больше всего тебе хочется верить, что ты испробовал все, что только было в твоих силах, чтобы им помочь.

Понимаю, моя история печальна, но она заставила меня еще больше утвердиться во мнении, что сама по себе попытка часто куда важнее, чем ее результат. Знаю по собственному опыту, что всякий раз, когда предпринимаешь попытку действовать — протянуть руку помощи, загладить вину или высказать наболевшее, — сразу становится легче: тогда окружающий мир и ты сам предстают перед тобой уже не в таком мрачном свете. Предпринимая действия, ты можешь совершить ошибку; разговаривая с кем-нибудь, сказать что-нибудь неподобающее. Но намного лучше, повторил бы я за Теодором Рузвельтом, терпеть неудачи, когда ты осмелился на великие дела, чем прозябать в серых сумерках, где нет ни побед, ни поражений. Если тебя постигла неудача, то часто худший исход — это что у тебя появилась забавная история, которой можно поделиться на досуге. Но что-то мне не приходилось слышать ни одной забавной истории о нежелании попытаться что-то сделать.

Вопрос «Можем ли мы хотя бы…» дает импульс движению вперед, поскольку помогает выйти из тупика или сдвинуться с мертвой точки, появились ли они из-за несогласия, боязни, апатии или привычки вечно все откладывать на потом, порождено ли это препятствиями внешнего или внутреннего порядка. Это также вопрос, который открыто признаёт, что вы в начале долгого пути, и куда он приведет, пока неясно, что проблемы не решаются вот так сразу и что даже самые добросовестные и честные усилия не всегда могут увенчаться успехом. Но одновременно этот вопрос не оставляет сомнений, что все равно с чего-то надо начать. Этот вопрос поможет вам и тем, к кому вы его обращаете, набраться мужества и выйти на старт. И еще этот вопрос, о чем уже говорилось в начале главы, лежит в основе любого прогресса, и по этой причине — что могут подтвердить маленькая Фиби и вся наша теперь уже полноценная семья — задавать его жизненно важно и абсолютно необходимо.

Глава 4

Чем я могу помочь?

К счастью для нас для всех, многие люди готовы и жаждут помогать другим, а некоторые посвящают этому карьеру и саму жизнь. Конечно, далеко не каждый горит таким желанием, и у большинства людей хотя бы время от времени бывают периоды, когда их занимают исключительно их собственные дела и ничьи другие. Биолог-эволюционист или психолог могли бы заметить, что эгоистические интересы движут нами всегда и что наши старания помогать кому-то продиктованы желанием поднять себя в собственных глазах. Однако, независимо от мотивов, огромное количество окружающих нас людей по первому зову бросается помогать коллегам, родным, друзьям, а то и вовсе незнакомым людям.

Желание помогать ближним достойно восхищения, но оно сопряжено с риском, что за ним могут стоять чисто эгоистические побуждения. Дело в том, что человек рискует стать жертвой психологического феномена, иногда называемого «комплекс спасителя» — и название это в точности соответствует смыслу. Иными словами, это такая внутренняя установка или взгляд на мир, когда ты всегда готов ринуться на помощь другим людям. Я назвал бы такое отношение к помощи ближним однобоким, поскольку «спаситель» свято верит, что ему одному известны ответы на все вопросы, он лучше других знает, что надо делать, и попавшие в беду или нужду только и дожидаются, когда же он придет их спасти.

Нельзя позволять, чтобы это душило в нас, наверное, один из самых человечных инстинктов, какие заложила в нас природа, — помогать ближнему. Вся штука в том, чтобы, помогая другим, не заблуждаться на собственный счет, будто ты их спаситель и лучше них знаешь, как им помочь.

Все это подводит нас к мысли, что характер помощи имеет такое же важное значение, как и сам ее факт, и поэтому, когда хочешь помочь ближнему, очень важно первым делом спросить: «Чем я могу помочь?» Это означает, что прежде чем что-то сделать, ты просишь нуждающегося в помощи подсказать, какая именно поддержка нужна ему больше всего. Этим ты признаёшь, что он и сам знает, как ему будет лучше, и что ты предоставляешь ему возможность самому решать и отвечать за свою жизнь, даже если ты и помогаешь ему в чем-то.

Недавно в радиошоу The Moth13 я услышал замечательную историю, которая особенно ярко показывает, как это важно — спрашивать, чем вы можете помочь. В радиошоу The Moth, а к нему есть и подкасты, реальные люди со всего мира рассказывают истории из своей жизни. Их рассказы захватывающе интересны и часто трогательны. Как, например, история, которой в одном из недавних выпусков поделилась восьмидесятилетняя жительница Нью-Йорка. Она рассказывала, что всегда дорожила своей самостоятельностью. Особую радость ей доставляло сознание, что она всю жизнь умела сама о себе позаботиться и что даже в свои 80 лет она была в состоянии себя обслуживать. А потом у нее случился инсульт.

Пока она лежала в больнице, соседи по многоквартирному дому, где она живет, на свой страх и риск сделали некоторые приспособления в ее квартире, чтобы ей легче было передвигаться с ходунками, а после перенесенного инсульта, сказали врачи, ей без них не обойтись. Поначалу инициатива соседей ее неприятно поразила и даже смутила, поскольку, хотя она и держалась с ними любезно, ни о какой близкой дружбе речи не шло. Но позже под впечатлением этого доброго жеста соседей она поняла, что некоторая зависимость от других могла бы добавить новых красок в ее жизнь, особенно если она в ответ тоже сделает для своих соседей что-то доброе. И тогда женщина повесила на свою дверь объявление, что с удовольствием примет каждого, кому хочется поболтать. И теперь она по радио взахлеб рассказывала, как часто к ней заглядывают соседи, и с особенной признательностью говорила, что они всегда спрашивают ее, чем могли бы помочь ей. Этим, объяснила она, они уже помогают ей сохранять самостоятельность и достоинство.

А помимо того, что вопросом «Чем я могу помочь?» вы проявляете уважение к тому, кого хотите поддержать, вы еще и — что вполне объяснимо — делаете свою помощь более действенной и полезной. Моя Кэти всегда задает этот вопрос и внимательно выслушивает ответ, впрочем, так поступают все, кого я знаю. Я мог бы привести массу примеров, но, пожалуй, ограничусь всего двумя.

В 1996 году мы с Кэти отправились в длительный велопоход из столицы Кении Найроби к водопаду Виктория, это в Зимбабве. Наше путешествие длиной более чем в тысячу миль заняло примерно полтора месяца, и, поскольку все шло гладко, от начала до конца доставляло нам сплошное удовольствие. Конечно, мы путешествовали не в одиночку, а с группой, которая организовалась в Найроби, и нашими попутчиками оказались люди случайные, в большинстве своем британцы. В числе прочих там был один немного странный англичанин в возрасте за 60: долговязый и сухощавый, с необычайно бледной кожей и чудаковатыми манерами. Давайте назовем его Нельсоном. Его вид и манера держаться сразу подсказывали, что перед вами классический тип английского библиотекаря — собственно, он им и был. Когда мы достигли конечной точки нашего похода и разместились в отеле в окрестностях водопада Виктория, то решили в честь успешного окончания нашего приключения устроить праздничный обед. И вот мы заходим за Нельсоном, чтобы вместе спуститься в ресторан. Едва он появился на пороге номера, мы все сразу поняли, что он немного не в себе: Нельсон пошатывался и лепетал что-то невнятное, попросту говоря, бредил.

Наверное, решили мы, он уже начал праздновать и немного перебрал, и потому мы оставили его в номере — пускай проспится. Мы отправились в ресторан, но весь обед Кэти не переставала беспокоиться о Нельсоне и, толкая меня в бок, все твердила, что с ним явно что-то не так. И потому после обеда мы с Кэти решили проведать, как там Нельсон. Он открыл дверь, и Кэти сразу спросила: «Чем мы можем вам помочь? Похоже, вы чувствуете себя неважно». По той околесице, что мы услышали в ответ, сразу стало понятно, что что-то не так. То была мешанина из каких-то обрывков фраз и чисел, словно он играл в бинго14 или расставлял по полкам библиотечные книги. Но вот разум на миг вернулся к нему, и Нельсон произнес: «Мне плохо, все кружится, в голове пульсирует боль».

Кэти тут же потащила его в местную больницу и добилась, чтобы его без промедления осмотрел врач, что, учитывая местные порядки, само по себе тоже немалый подвиг. Выяснилось, что у Нельсона церебральная малярия, и это заболевание смертельно, если его вовремя не начать лечить. Доктор сказал Кэти, причем на полном серьезе, что она спасла Нельсону жизнь, вовремя доставив его в больницу, что еще чуть-чуть, и все кончилось бы очень плохо. Нельсона на вертолете отправили в Хараре в больницу, где ему была предоставлена вся нужная медицинская помощь. А ведь не спроси Кэти Нельсона, чем мы можем ему помочь, реши она вслед за нами, остальными, что причина его состояния и так понятна, и бедный Нельсон тихо умер бы в своем гостиничном номере.

Вторая история несколько менее драматична. Она произошла совсем недавно на работе у Кэти, и она и ее коллеги приняли в ней самое живое участие. Кэти работает специальным поверенным по вопросам образования на юридическом факультете Гарвардского университета. Вместе с коллегами и студентами-юристами Кэти защищает интересы плохо успевающих детей, которые имеют право на специальное образование, но не получают того, на что могут претендовать по федеральному законодательству и законам штата. И слишком часто бывает, что в подобных случаях врачи, представители школьной администрации или поверенные указывают детям и их родителям, в какой помощи те нуждаются. А вот Кэти с коллегами всегда дают себе труд уточнить, чего действительно хотят и в чем нуждаются дети и их родители, спрашивая: «Чем мы можем вам помочь?»

Один из их подопечных, назову его Робертом, обратился к Кэти, когда ему было 18 лет. Роберт вот уже два года не посещал занятия, и у него была лишь малая часть необходимых зачетов, чтобы окончить среднюю школу, но при этом он был одаренным учеником с очень высоким IQ.

Как выяснилось, Роберт страдал серьезной (хотя и не диагностированной) формой тревожности, и иногда страхи овладевали им до такой степени, что парализовывали волю. Когда Роберт был младше, ему часто приходилось пропускать занятия, а позже он вообще перестал ходить в школу, когда у его отца обнаружили прогрессирующую опухоль мозга. А поскольку мать Роберта работала с утра до вечера, все заботы о больном отце легли на плечи Роберта.

Школьная администрация сочла, что Роберт сознательно прогуливает занятия и просто не хочет учиться, а потому и посещать школу ему нет смысла. Представители администрации, считая, что помогают Роберту, посоветовали ему отчислиться и экстерном сдать тесты за среднюю школу. А поскольку для Роберта с его мозгами это не было бы трудно и его потом могли бы принять в муниципальный колледж15, это решение выглядело вполне очевидным благом.

Однако сам Роберт хотел вовсе не этого, что и выяснили Кэти с коллегами, внимательно слушая, что говорит парень. Сданные тесты за курс средней школы никак не помогли бы ему справиться с тревожностью. А кроме того, у Роберта были далеко идущие жизненные планы. Он хотел окончить среднюю школу с нормальным аттестатом и поступить не в двухгодичный муниципальный колледж, а в четырехгодичный, который дает полноценное образование. Он прекрасно понимал, что для него посещение школы станет трудным испытанием, поскольку он в свои 18 будет белой вороной среди гораздо более младших одноклассников. Однако Роберт был настроен крайне решительно.

Кэти и ее коллеги взялись за дело. Разобравшись, в чем камень преткновения, они убедили администрацию школы, что его пропуски занятий вызваны тревожным неврозом — заболеванием, которое необходимо лечить. В итоге Роберта зачислили в небольшую государственную школу, специально предназначенную для детей с эмоциональными отклонениями, и первый же учебный год он окончил на одни пятерки. И сегодня он уверенно идет к тому, чтобы с отличием завершить весь курс обучения. И все потому, что Кэти и ее коллеги спросили Роберта: «Чем мы можем тебе помочь?», — и не только спросили, но и внимательно выслушали его ответ и с уважением отнеслись к желаниям самого Роберта.

Если Кэти — натура чуткая, и природное чутье побуждает ее всегда спросить: «Чем я могу помочь?», то мне пришлось учиться постигать всю важность этого вопроса. Этот урок преподал мне один мой клиент, назовем его Патрик, камерунский журналист. Я работал юристом в Ньюарке в фирме Crummy, Del Deo.

Фирма учредила стипендии для студентов-юристов, специализирующихся на делах, представляющих общественный интерес, и стипендиатам, а я был одним из них, позволялось самостоятельно работать по делам такого рода на общественных началах. Для меня это было просто находкой, поскольку я был вправе сам выбирать, за какие дела мне браться. А дело Патрика по-настоящему увлекло меня.

Патрик добивался политического убежища в США. У себя на родине он однажды вел на государственном телеканале прямой репортаж о только что состоявшихся выборах и не побоялся сделать в эфире ряд смелых и довольно рискованных заявлений: ни много ни мало о том, что правительство позволило себе самые бессовестные подтасовки на выборах. Когда он добрался в студию, его уже поджидала полиция. Патрика арестовали и бросили в тюрьму, где многие месяцы подвергали жестоким пыткам. Несколько раз Патрик оказывался на грани смерти. Неизвестно, сколько бы это продолжалось, если бы мать Патрика каким-то чудом не ухитрилась подкупить одного из тюремщиков, и тот позволил арестанту сбежать. А дальше началась одиссея по странам и континентам, и после долгих мытарств он по поддельному паспорту въехал на территорию США. На пункте паспортного контроля документ Патрика вызвал подозрения, и ему пришлось признать, что паспорт фальшивый. Как ни пытался бедный Патрик объяснить, что он покинул родину из-за преследований и ищет политического убежища, его арестовали и отправили в центр содержания под стражей задержанных правонарушителей, расположенный в Ньюарке, где находились все нелегальные иммигранты, пойманные на границе США.

Одна правозащитная группа узнала о деле Патрика и взяла его под крыло, предоставив ему адвоката. Им, как вы догадываетесь, стал я. Я знал, что по закону претендент на статус беженца должен представить свидетельства своих «обоснованных опасений стать жертвой преследований». Я начал спрашивать Патрика, чтобы собрать факты и помочь ему выиграть дело. Работа шла медленно, да и сам процесс предоставления статуса беженца двигался черепашьими темпами. Процесс то и дело спотыкался о разные препятствия, и чем дольше он тянулся, тем больше Патрик впадал в уныние. Я-то считал, что мы, хоть и медленно, но идем к цели, а для бедняги Патрика это была бесконечная череда беспросветно тягостных дней.

Во время одной из встреч с ним я заметил, что, отвечая на мои вопросы, Патрик отделывается всего парой слов. Тогда я прервал беседу и участливо заметил Патрику, что сегодня он выглядит особенно подавленным. А потом (наконец-то) я спросил его, могу ли сделать что-нибудь, чтобы помочь. Он сказал: «Мне надо во что бы то ни стало вырваться отсюда. Меня убивает мысль, что я проделал такой долгий и трудный путь только для того, чтобы снова оказаться за решеткой». Конечно, я понимал, что арестантская доля не самый предпочтительный вариант для Патрика, да и кто же в здравом уме захочет подобного? Но со своей колокольни я рассуждал, что это не такая уж высокая плата за желанный статус беженца. Однако слова Патрика всколыхнули меня, я вдруг понял, что он чувствует все это время. Я принялся наводить справки, и выяснилось, что претенденту на статус беженца не обязательно дожидаться рассмотрения своего дела в центре временного содержания, если найдется семья, готовая принять его. Мы с Кэти при всем желании не могли взять Патрика к себе, поскольку сами жили тогда с новорожденным сыном в крохотной квартирке, и еще один человек просто физически не поместился бы у нас. Зато моя коллега и ее семья вызвались дать Патрику кров, а я на время отложил работу по делу о статусе беженца и начал хлопотать об освобождении его из центра временного содержания.

За какие-то две недели прошение Патрика об освобождении было удовлетворено, и он оказался на свободе в принимающей семье. Он прожил там несколько месяцев в ожидании, когда его дело будет наконец рассмотрено, а я тем временем пришел к верной мысли, что слушания в комиссии могут стать для Патрика — именно для него, а не для меня! — прекрасным шансом изложить свою историю. И с помощью коллеги мы стали готовить Патрика к тому, чтобы он убедительно рассказал ее.

В итоге Патрик получил статус беженца. Он нашел себе хорошую работу в Нью-Джерси и зажил новой жизнью. Спустя несколько лет Патрик пригласил меня стать шафером у него на свадьбе. Я спросил Патрика, почему он выбрал именно меня, и он ответил: «Потому что здесь ты стал моим первым другом. Ты выслушал меня».

Вопрос «Чем я могу помочь?» полезен еще и тем, что приглашает других осмыслить и высказать все, что волнует их, взглянуть в глаза своим проблемам. Иногда это мучительно трудно; вспомним, как трогательно все это описал Атул Гаванде16 в своей книге Being Mortal («Что такое быть смертным»). Он рассказал, какой трудный выбор встает перед больными с последней стадией рака, когда они должны сами решать, как проведут остаток жизни. Человеку неописуемо тяжело принять мысль, что он скоро умрет, а поскольку естественное призвание врача — спасать жизни, врачу и умирающему пациенту невероятно тяжело обсуждать, искренне и открыто, как последний хотел бы окончить свои дни. Но, как верно отмечает Гаванде, именно онкологические больные и их семьи больше всего нуждаются в ком-то, кто сочувственно и в то же время объективно направлял бы их, помогая пройти через предстоящее испытание. Когда я читал эту книгу, подумал: а что если в подобных обстоятельствах врач, прежде чем информировать пациента, какое еще лечение можно провести, задал бы вопросы, ответить на которые может только сам пациент: «Что вы сами хотели бы делать? Как хотели бы провести эти месяцы, возможно, последние в вашей жизни? Как вам удобнее всего принять такое решение — например, какие сведения помогли бы вам, кто еще мог бы участвовать в разговоре?»

Вопрос, чем вы можете помочь, так же хорошо срабатывает и в менее удручающих обстоятельствах, хотя и по тем же причинам. Спрашивая близких, чем вы можете им помочь, вы приглашаете их взять на себя часть ответственности за их проблемы. Именно поэтому такой вопрос полезно задавать друзьям, родным и коллегам. А особенную пользу приносит он, когда его задают детям и молодым людям, едва достигшим совершеннолетия, — в этом я убедился на собственном опыте.

Еще до учебы в школе права я одну зиму проработал в детской горнолыжной школе в Колорадо. А поскольку инструкторской подготовки я не имел, большую часть времени моей основной обязанностью было помогать ребятам с бытовыми вопросами и снаряжением. На уличные занятия в качестве инструктора для новичков меня выпустили, только когда большинство штатных инструкторов разъехались по домам на праздники. Я помогал персоналу готовить и подавать обеды, детям — надевать и снимать лыжные костюмы, вытирал носы, искал куда-то запропастившиеся перчатки и успокаивал родителей и детей. И еще чуть ли не бадьями готовил горячий шоколад. Наши ученики были совсем еще дети, и некоторые с трудом справлялись с новым и трудным для себя занятием, избытком новых необычных впечатлений и ощущений — совсем как мои собственные отпрыски, когда я начал обучать их горнолыжной науке. Мы, персонал школы, как могли старались помогать нашим ученикам, и часто это означало, что мы на все лады расспрашивали детей и строили разные предположения, что бы такого они хотели и могли сделать, чтобы почувствовать себя увереннее.

По большей части наши предложения принимались, хотя бывало, что подопечные, вместо того чтобы успокоиться, еще больше нервничали. Словно очевидная тщетность наших предложений заставляла их еще больше увериться в своей беспомощности и неуклюжести.

Вспоминается один особенно неподдающийся семилетний мальчуган, который страшно заупрямился и никак не желал после обеда идти на очередной лыжный урок. Я был заботлив, как наседка, в надежде сладить с его глупым капризом, я так и этак пытался убедить его одеться и отправиться на улицу: давай ты завяжешь ботинки, давай я помогу тебе натянуть рукавички, ну-ка, а где твои очки, и давай-ка обмотай шею шарфиком. Все было напрасно. С каждым новым моим предложением он артачился все больше и больше. Наконец, я совсем выбился из сил и устало сказал: «Ладно, будем считать, что тебе все это не подходит. Тогда, может быть, ты сам скажешь, чем мне тебе помочь?»

К моему удивлению, вопрос заставил мальчишку задуматься. Он растерянно посмотрел по сторонам и еле слышно вымолвил: «Я не наелся». Тогда я соорудил ему еще один сэндвич с арахисовым маслом и джемом и сидел рядом, пока он его уплетал. Оказывается, он действительно был голоден, этот мальчик, но я также подумал, что нужно было переключить его внимание. Сам того не ожидая, я своим вопросом, чем ему помочь, переложил груз ответственности на мальчишку: пускай сам определится, что ему не так и как устранить источник его беспокойства.

Я обнаружил, что это очень действенный вопрос, когда общаешься с детьми и когда работаешь с отстающими или неблагополучными студентами. В роли родителей (и педагогов) мы стараемся помогать нашим подопечным решать проблемы, малые и большие. И очень часто мы уверены, что лучше знаем, как нужно поступить, и предлагаем свой выход из положения, а то и целый букет разнообразных выходов и решений проблемы. Тем не менее бывают случаи, когда предложенные нами решения лишь усиливают беспокойство или неуступчивость со стороны ребенка или учащегося, точно так же, как было с тем мальчиком в горнолыжной школе. А попробуйте вместо этого терпеливо и не перебивая выслушать рассказ самого ребенка (учащегося) о том, что его беспокоит или огорчает, а затем спросите, чем ему помочь, и вы увидите, что разговор сразу повернет в другое русло. Во всяком случае, мои дети от такого вопроса обычно замолкают: они переключаются на размышления, могу ли я и вправду помочь им, и если да, то чем. Правда, в большинстве случаев они приходят к выводу, что ничего реального я сделать для них не в силах. Однако сам их ответ указывает, что они уже начали самостоятельно искать решение проблемы. Ведь они больше всего нуждались в том, чтобы дать выход своим чувствам, увидеть, что вы им сопереживаете, и самостоятельно придумать, как выйти из положения.

Не только дети нуждаются в том, чтобы излить душу. Например, моя кузина Трэйси, забавная и при этом по-житейски мудрая, однажды поделилась со мной, что как-то раз вернулась домой с работы после особенно трудного и нескладного дня и начала жаловаться своему бойфренду. А тот, не потрудившись до конца выслушать ее, полез с советами, что она должна сделать, чтобы решить свои проблемы. По словам Трэйси, это ее сильно взбесило. «Вот уж чего мне хотелось в последнюю очередь, — объяснила она, — так это чтобы он решал мои проблемы. Я всего-то и хотела от него, чтобы он выслушал меня и посочувствовал, что у меня выдался такой паршивый денек».

Когда спрашиваешь друга, близкого человека или коллегу, чем ему помочь, то тем самым показываешь ему, что не пытаешься за него решить его проблему и не выдвигаешь предложений, как это сделать. Напротив, этот вопрос подтверждает, что у него действительно возникла проблема, и дает понять, что, если понадобится, вы готовы прийти на помощь. Это одновременно проявление и дружеского участия, и сопереживания, а порой только это человеку и нужно. Проще говоря, в некоторых случаях вы помогаете уже только тем, что спрашиваете, чем помочь.

И, наконец, спрашивая коллегу, друга или близкого человека, чем конкретно мы можем ему помочь, мы показываем, что находимся с ним в равном положении и в данном разговоре, и в отношениях вообще. Это настраивает нас на открытость, как и должно быть, а также на готовность признать, что у человека, которому вы предлагаете помощь, есть представление, как это сделать. По большому счету, вы просите его поделиться проблемами в той мере, в какой это нужно, чтобы вы могли оказать ему действенную помощь. В этом смысле вопрос «Чем я могу помочь?» — это своего рода приглашение завязать настоящие искренние взаимоотношения, которые строятся на равенстве и взаимности.

Сам я в полной мере оценил это свойство вопроса «Чем я могу помочь?», когда на несколько месяцев отправился волонтером в сельскую глубинку штата Кентукки как раз после работы в горнолыжной школе в Колорадо и перед поступлением на юридический факультет. Я записался в католическую волонтерскую организацию, воображая, как буду обходить дома в аппалачских деревушках и предлагать жителям свою посильную помощь. Сейчас уже не вспомню точно, что побудило меня податься в волонтеры, но уверен, что в определенной мере мной двигал тот самый комплекс спасителя. Стыдно признаться, но в то время я, видимо, искренне думал, что в свои 19 лет, не имея никакого опыта в этом деле, смогу чем-то помочь сельским беднякам Аппалачей.

К моему удивлению, меня не послали ходить по домам с предложением помощи, а определили на работу в маленький приют для детей-инвалидов. Большинство из них были еще совсем малыши и из-за серьезных недугов не могли жить нормальной жизнью. Похоже, мало кому из них суждено было дожить до подросткового возраста. Тем разительнее выделялась на общем фоне энергичная и жизнерадостная девочка-подросток с синдромом Дауна, назовем ее Синди.

Как только я переступил порог приюта, опрятного, светлого и уютного одноэтажного строения вроде ранчо, девочка Синди подбежала ко мне и схватила за руку. «Ты хорошенький», — сказала она мне. Я не нашелся, что ответить, и, пока стоял столбом, Синди сама продолжила разговор: «Знаешь, Джим, ты такой смешной». С тех пор каждое утро, когда я приходил в приют, Синди подбегала ко мне, хватала за руку и выдавала ту или иную разновидность своей исходной оценки моей персоны: «Джим, ты хорошенький. И ужасно смешной».

Большую часть дня я занимался тем, что помогал ухаживать за малышами: купать, одевать, кормить и занимать. Малочисленный штат приюта с благодарностью принимал мою помощь, меня терпеливо обучали всему, что мне следовало знать и уметь. В целом малышам требовался довольно простой и несложный уход, если не считать одного мальчика, которого кормили через трубочку, и эту трубочку — зонд для искусственного кормления — надо было регулярно промывать. Одна из нянечек показала мне, как это делается, но в первый раз, когда мне пришлось самостоятельно заняться этим, я сильно нервничал, боясь, как бы не поранить малыша. Синди заметила мою беспомощность, подошла и принялась сама промывать трубочку. Я в удивлении оглянулся на находившуюся тут же нянечку, взглядом спрашивая, можно ли это, и она, улыбнувшись, утвердительно кивнула в ответ. А Синди в это время уверенно проделывала все нужные манипуляции и попутно объясняла мне, что это совсем не трудно.

Это тогда я вдруг обратил внимание, что Синди прекрасно знает, не хуже, чем приютский персонал, как и чем помогать каждому из малышей. Она знала, какую еду они любят, как удобнее всего для них поднимать их из инвалидных кресел, чтобы помыть или переодеть, как не сделать им больно, расчесывая волосы, какие песенки они любят слушать… Синди стала мне наставником и толково направляла мои действия. Малыши не умели или не могли говорить, и потому я не мог спросить у них самих, чем мне помочь им. Зато я всегда мог спросить об этом у Синди или просто следовать ее примеру.

Одна девчушка в приюте особенно тронула мое сердце, назовем ее Сьюзи. Совсем еще кроха (ей не исполнилось и двух лет), Сьюзи была чудо как хороша. Изумительные широко распахнутые синие глаза, милые ямочки на щеках, вьющиеся светлые локоны и приветливая улыбка каждому, кто посмотрит на нее. Из-за травмы спинного мозга Сьюзи не могла сидеть. Вдобавок она страдала глухотой. Вообще же Сьюзи была очень тихой малышкой. Но стоило вам посмотреть на нее, как она сейчас же обращала на вас свой пытливый взгляд, словно желала как можно лучше изучить ваше лицо. Я не слишком хорошо понимал, чем развлечь или порадовать девочку. Однажды утром Синди заметила, что я стою возле кроватки Сьюзи, подошла, взяла мою руку и вложила в маленькие пальчики Сьюзи. Та схватила мою руку и принялась гладить ею свою щечку, радостно улыбаясь. «Ей это нравится», — пояснила тоже радостно улыбающаяся Синди.

Сказать, что в приюте я большему учился сам, чем приносил пользу своей помощью, означало бы сильно недооценить первое и несправедливо преувеличить второе. И хотя я пошел в волонтеры не за опытом, именно его я в результате и приобрел. В этом приюте я крепко усвоил, что нельзя недооценивать тех, у кого есть особенности развития, как у Синди. Эти особенности не помешали ей рассказать мне о малышах, которым я старался помочь, и она не только с готовностью взяла на себя роль моей наставницы, но и стала мне другом. Это воспитанники приюта и ухаживающие за ними сестры показали мне, что даже в обстоятельствах глубоко трагических всегда найдется место для хоть и маленьких, но радостей. За каждым приютским малышом стояла своя разрывающая сердце история, и тем не менее приют не производил впечатление места мрачного и унылого. Напротив, казалось, вся его атмосфера проникнута любовью и искренней заботой.

Пожалуй, главное, что открыла мне работа в приюте, — это что такое принятие и смирение. В моих силах было всего лишь развлекать и занимать малышей, помогать кормить и обихаживать их. Но сделать для них что-то большее было не в моих возможностях. Я понимал, что мне не дано кардинально изменить их судьбы, как это не дано никому на свете. И потому я просто следовал примеру Синди и сосредоточивался на одном дне, нынешнем моменте и том маленьком воспитаннике, которому в данный момент старался помочь. Я старался чем мог облегчить им жизнь, и если удавалось, то скрасить ее маленькими радостями.

Этот урок дался мне мучительно, но в то же время раскрыл глаза на многое, о чем я раньше не имел представления; став частью меня, он с тех пор не отпускает меня. Не отпускает до такой степени, что я даже попросил своего друга Роджера, вместе со мной побывавшего волонтером в Кентукки, чтобы он на нашей с Кэти свадьбе прочитал стихотворение Роберта Фроста17 «Весенняя молитва» — там, в Кентукки, это стихотворение впервые попалось мне, и в нем Фрост, на мой взгляд, очень точно передает все то, чему научили меня добрая Синди и другие маленькие обитатели приюта.

Вот первая строфа:

Дай радость нам цветения садов,

Не дай нам тяготиться тем, каков

Созреет урожай, и сохрани

Весны недолгой беззаботной дни18.

В следующих двух строфах поэт призывает читателя впустить в сердце прелесть цветущего сада и бесхитростные приметы весеннего дня, когда радостно гудящие пчелы собирают с цветков нектар, а быстрый стриж «что, выйдя из лихого виража, просыплет цвет, прорвет пчелиный рой и вновь замрет меж небом и землей»19.

Четвертая, заключительная, строфа звучит так:

Здесь всё любовь и только для любви,

Ее хранить нас Бог благословил,

Чьей волею в пути освящены,

Исполнить только это мы должны20.

Иными словами, нам не дано знать, каков конечный смысл всего, с чем сталкивает нас жизнь; самая же важная наша задача — каждый миг подмечать и ценить красоту, которую являет нам наш бренный мир. Знаю по опыту, что когда предлагаешь ближним помощь и готов в ответ принимать ее от них, начинаешь лучше понимать, что, выражаясь строкой Фроста, «здесь всё любовь и только для любви».

По всем вышеупомянутым причинам я и отнес вопрос «Чем я могу помочь?» к разряду насущных, незаменимых и жизненно важных. Этот вопрос закладывает основу для добрых отношений. Этим вопросом вы выражаете заботу о тех, кому предлагаете помощь, и одновременно проявляете уважение к ним, готовность подчиниться их просьбам, а по большому счету этим вопросом вы признаёте, что и вам когда-нибудь может понадобиться такая же помощь.

Глава 5

Что по-настоящему важно?

Пятый и последний из насущных и незаменимых для жизни вопросов звучит так: «Что по-настоящему важно?» Этим вопросом вы с одинаковой легкостью не дадите производственному совещанию потонуть в пустяках и пройдете через любые, даже самые ответственные и переломные, периоды личной жизни. Этот вопрос побуждает нас вникать в корень проблем, возникли они в учебе или на работе, и одновременно — в суть наших собственных убеждений, воззрений и жизненных целей. Этот вопрос помогает отделить зерна истинно важного от плевел житейской суеты; он помогает держать курс на главные цели, не отвлекаясь на пустяки и не размениваясь по мелочам.

Теперь, по прошествии времени, я понимаю, что этим нехитрым вопросом — «Что по-настоящему важно?» — следовало бы задаться нам с Кэти и всем, кто оказался рядом с нами в то утро, когда на свет появился наш второй сын Сэм. Это очень поучительная история, и просто счастье, что для всех нас она закончилась благополучно. Обещаю, что это будет последний в моей книге рассказ о деторождении.

Когда Кэти носила нашего сына Сэма, все вокруг наперебой заверяли ее, что второй ребенок может родиться довольно быстро — в том смысле, что родовая деятельность часто бывает очень непродолжительной. Для Кэти это была отрадная новость, учитывая, как долго она мучилась во время первых родов. И потому, когда 29 ноября 1998 года Кэти проснулась в четыре утра, испытывая легкие предродовые схватки, я уже знал, что нам нельзя мешкать. Так случилось, что накануне у нас на ночь осталась подружка Кэти по колледжу, по профессии как раз акушер-гинеколог, и теперь она подгоняла нас, чтобы мы срочно отправлялись в больницу. Однако Кэти с ее неискоренимой ответственностью решила, что перед отъездом надо оставить достаточно корма нашим питомцам: собакам, коту и двум лошадям. И еще она захотела принять душ.

Когда мы, наконец, уселись в машину, чтобы ехать, схватки у Кэти были уже достаточно частыми и болезненными. По дороге я гнал как сумасшедший и едва не сбил оленя. К моменту, когда мы подъехали к госпиталю, родовая деятельность у Кэти уже была в самом разгаре.

По причинам, которые я до сих пор не могу объяснить, за исключением того, что я, видимо, плохо соображал, я проскочил мимо входа в отделение экстренной помощи и заехал было на наземную парковку для посетителей. А поскольку еще было очень рано, шлагбаум на парковке был поднят и служителя рядом не наблюдалось. Мне тогда подумалось: если мы оставим здесь машину, с нас сдерут за парковку втридорога, потому что потом поди докажи, во сколько мы сюда заехали. Ладно, ладно, и сам понимаю, что свалял дурака.

Тогда я задним ходом вырулил с парковки и подъехал к другому входу, правда, там шлагбаум тоже был поднят, однако я все же решил воспользоваться шансом, тем более, что Кэти теперь уже довольно категорично повторяла, ЧТО РОДИТ ЭТОГО РЕБЕНКА ПРЯМО ЗДЕСЬ! Я попытался объяснить ей, что это не самая лучшая мысль. Припарковавшись, я бросился помогать ей выйти из машины, а она повторяла свою угрозу и еще на всякий случай предупредила меня, что по ее ощущениям, а они ее не обманывают, сама идти она уже не сможет. Я додумался поднять заднюю дверь нашего универсала Subaru, чтобы уложить Кэти, словно мешок, в багажном отсеке, и так с поднятой дверью медленно и осторожно двинулся к входу в отделение экстренной медицинской помощи — казалось, что он бесконечно далеко от нас, хотя на самом деле до него было рукой подать, всего каких-то 400–450 м.

В конце концов мы с грехом пополам спустились по ступенькам, причем я то поддерживал Кэти, то тащил ее на себе — меня очень к месту угораздило припарковаться на втором уровне, — и тут она сообщила, что хочет немного отдохнуть, и улеглась прямо на тротуаре, через улицу от входа в отделение экстренной помощи. Я стал кричать и звать на помощь; к счастью, мой крик быстро услышали. И вот уже к нам бегут санитары, и Кэти, неловко усевшуюся в кресле-коляске на колесиках, быстро доставляют в приемный покой.

К тому моменту Кэти изо всех сил крепилась, чтобы Сэм не выскочил из нее, как пробка из бутылки. Однако не знаю, почему ее нисколько не порадовало мое остроумное замечание, что наш Сэмми хотя бы не застрял, как его братец Уилл. Администратор в приемном покое поприветствовала нас и сообщила, что сначала нам нужно пройти «первоначальную сортировку»: пускай врач приемного покоя, прежде чем направлять Кэти в родильный зал, проверит, не ложная ли это тревога. Мы с большим чувством клялись и божились, что у Кэти настоящие родовые схватки и что, вскрикивая от боли, она вовсе не притворяется. Но женщина была непреклонна: тоном терпеливым, хотя и с легкими нотками угрозы, она раз за разом повторяла, что «сортировку проходят все, кто сюда поступает», неуловимо напоминая этой своей манерой старшую сестру Рэтчед из романа Кена Кизи «Пролетая над гнездом кукушки». А любой, кто читал его, знает, что перечить сестре Рэтчед себе дороже, и потому я сказал: ладно, давайте, отправляйте нас на эту вашу сортировку. И побыстрее.

В итоге мы попали в руки несколько нерасторопного дежурного ординатора. Он вяло поздоровался, не выказывая ни малейших признаков озабоченности, словно ситуация не требовала безотлагательной помощи. В промежутках между вскриками Кэти мы кое-как обменялись с ним любезностями, а потом он соизволил осмотреть ее. «Ух ты, головка-то младенца уже показалась! Невероятно!» — не скрывая удивления, воскликнул он. И после небольшой паузы — видимо, в ожидании, что мы тоже оценим факт, что Кэти вот-вот родит — добавил: «Думаю, что вас, наверное, надо было бы направить в родильный зал».

Спустя несколько минут мы оказались в родильном зале, все с тем же ординатором и акушеркой, явно более опытной, чем наш незадачливый эскулап. Кэти уже была совсем готова родить, как, впрочем, и десять минут назад — я имею в виду родить в самом буквальном смысле. Зато ординатор явно готов не был. Обернувшись к акушерке, он начал перечислять, что ему необходимо, чтобы принять роды: «Мне нужны защитные очки». Сестра скептически взглянула на его. «И еще бахилы нужны, — продолжил ординатор. — Да, и еще воды, попить». Акушерка взглянула на меня, иронически изогнув бровь, и я, приняв пас, учтиво обратился к ординатору: «Доктор, может, нам следовало бы на минутку сосредоточиться на том, что здесь происходит? Кэти вот-вот родит».

К счастью, акушерка подхватила тему и учтиво высказалась в том смысле, что лечащий врач здесь рядом, в соседней палате. «Да, — встрепенулся ординатор, — предлагаю позвать его и проконсультироваться». Врач пришел сразу же. Он направился прямо к Кэти и, потратив на ее осмотр не более пары минут, заявил: «Порядок. Готовы ли вы рожать этого малыша?» В ответ Кэти злобно огрызнулась, что «это было бы чудесно». Спустя еще пять минут в этот мир пришел наш сын Сэм.

Оглядываясь назад, я с легкостью могу указать на все ненужные телодвижения, которые совершили участники этого приключения и от которых запросто можно было бы отказаться, задайся мы вопросом «Что по-настоящему важно?». Для Кэти и Сэма единственным и самым важным было, чтобы роды прошли нормально и чтобы оба не пострадали. Тем не менее каждый участник этой истории разбазаривал драгоценное время на малозначащие пустяки. Конечно, в нормальной повседневной обстановке это очень похвально и здорово — кормить лошадок и принимать душ, но не когда ты вот-вот родишь. Выгадывать, чтобы поменьше заплатить за парковку? Эта цель достойна всяческого восхищения и в высшей степени благородна — таков, кстати, был жизненный принцип моего отца, — но, возможно, она немножко избыточна, когда жена у тебя вот-вот родит. Неукоснительно соблюдать бюрократические порядки, может, и надо, но какое они имеют значение по сравнению с благополучным разрешением от бремени? И надеть бахилы, прежде чем отправляться принимать роды, тоже дело полезное и важное, однако вряд ли заслуживает внимания в экстренной ситуации, когда счет идет на минуты.

В общем, как показывают наши злоключения с Сэмом, слишком просто упустить из виду то, что в данной ситуации по-настоящему важно. Иногда мы слишком погружены в рутину, чтобы осознать это. Иногда нам не хватает уверенности в своих способностях и мы суетимся по поводу незначительных мелочей, вместо того чтобы взяться за трудное и сложное дело, которое в данный момент требует нашего внимания. Иногда мы находимся в таком напряжении, что просто не в силах сосредоточиться и любая мелочь отвлекает нас. Во всех подобных ситуациях очень полезно спросить себя: «Что по-настоящему важно?» Такой вопрос поможет вам вырваться из рутины, набраться отваги для трудного дела и вернуть себе достаточно самообладания, чтобы здраво оценить, что в данный момент действительно важно. К счастью, наше приключение закончилась благополучным рождением Сэма и через какое-то время даже стало поводом для семейных шуток. Хотя готов признать, что Кэти (и ее родителям) потребовалось чуть больше времени, чтобы по достоинству оценить всю комичность наших идиотских поступков — ну, хорошо, пускай моих. Вскоре после рождения Сэма у нас в семье не раз заходил разговор об обстоятельствах его появления на свет, и я говорил что-нибудь вроде: «А все-таки согласитесь, это хоть чуточку, но забавно, что мне тогда приспичило сэкономить на парковке, а? Правда? Ведь правда же?»

На работе или в школе столь же полезно задавать себе и другим вопрос, что в сложившейся ситуации нам действительно важно. С его помощью мы не дадим себе отвлекаться на пустые рассуждения и сторонние темы и сможем фокусироваться на насущных и первостепенных задачах, которые требуют решения. Вспомним хотя бы акушерку, которая предложила вызвать лечащего врача, или самого врача, которому хватило всего две минуты, чтобы сориентироваться, что нужно делать. Определенно, и акушерка, и врач, когда оценивали обстановку, в той или иной формулировке задали себе вопрос: «Что по-настоящему важно?»

Или вернемся к моему бывшему боссу, главному судье Верховного суда США Ренквисту, который умел не выпускать из виду главного. Как я уже писал в первой главе, вскоре после окончания юридического факультета я год проработал в канцелярии верховного судьи Ренквиста. Частью моих (и двух других клерков канцелярии) обязанностей было готовить главного судью (шефа, как мы между собой называли его) для выступления в прениях сторон. Для этого нам приходилось прочитывать многочисленные записки по делу, подготовленные адвокатами сторон, дополнительные документы и экспертные заключения, которые готовились для amicus curiae, «друзей суда» — так называются группы защиты интересов или представители правозащитных организаций, которые могут предоставить дополнительные или экспертные сведения по тому или иному аспекту разбираемого дела. В общей сложности по каждому делу набирались многие сотни страниц печатного текста, а судья и его помощники во время подготовки к часовому выступлению в прениях должны были проштудировать всю кипу материалов.

Большинство других судей просили своих помощников готовить к слушанию дел записки, или меморандумы судейской скамьи, где суммируются все факты и история разбирательства по делу, а также вкратце приводятся аргументы сторон, отраженные в его материалах. В заключительной части меморандума обычно дается анализ существа дела и возможные вопросы представителей сторон. А меморандумом судейской скамьи мы называли этот документ потому, что судьи брали его с собой на скамью, где должны были находиться во время прений. Как вы догадываетесь, меморандумы получались довольно объемные, и, чтобы составить их, требовалось потратить уйму сил и времени.

Зато наш шеф не требовал от нас составлять меморандумы судейской скамьи, что было одной из множества бесподобных и восхитительных сторон работы в его канцелярии. Вместо чтения меморандума главный верховный судья Ренквист готовился к прениям, совершая прогулки по ближайшему кварталу с клерком, ответственным за подготовку к рассмотрению соответствующего дела. Единственное, что в этом обычае шефа несколько нервировало нас, его сотрудников, так это что никогда нельзя было заранее знать, когда состоится прогулка. (Что касается меня, то существовала еще и очень реальная возможность выставить себя полнейшим кретином перед главным судьей Верховного суда США.) Нам сообщали только, к какой дате следует подготовиться для беседы с шефом о конкретном деле, но мы оставались в полном неведении, в какой момент, начиная с этой даты, раздастся звонок с приглашением пройтись с ним.

Судья Ренквист предпочитал прогуливаться вокруг резиденции Верховного суда — массивного, богато декорированного здания, расположенного позади Капитолия. Прогулки давали нам лишний повод убедиться, что широкая публика практически не знает в лицо почти никого из судей Верховного суда, включая и главного. Лишь однажды во время нашей прогулки Ренквиста узнал человек с улицы, и то им оказалась репортер из New York Times Линда Гринхаус, освещавшая работу Верховного суда. Между тем во время каждой прогулки нам встречались толпы туристов, направлявшихся на экскурсию в Верховный суд, и ни разу никто из них не узнал судью Ренквиста. Помню, как-то раз нам пришлось буквально продираться сквозь толпу расшалившихся школьников средних классов, и шеф вежливо спросил их учительницу, нельзя ли попросить ее подопечных встать покучнее, чтобы они не перегораживали проход по тротуару. Та в ответ одарила его пренебрежительным взглядом, в котором легко прочитывалось: шел бы ты, дедуля, своей дорогой. Я улыбнулся и подумал: знала бы она, кто перед ней!

Во время прогулок, которые обычно длились минут двадцать, мы обсуждали дело и предстоящие прения. Беседа начиналась с того, что шеф просил сотрудника изложить свою точку зрения на существо дела, а затем начинал задавать вопросы. И вопросы эти неизменно попадали в самое яблочко. Мы не тратили время на обсуждение процессуальных деталей, от которых не зависел исход дела, а также на какие-либо его аспекты, никак не влияющие на результат. Словом, то были одни зерна и никаких плевел, только вопросы по существу и ничего лишнего. Мы с шефом не всегда сходились во мнениях по поводу ответов на вопросы, ведь наши воззрения во многом разнились. И я хорошо помню, что в подобных случаях он настойчиво требовал подтвердить мою точку зрения: «Погоди, как ты сказал? Ты и правда так считаешь? Нет, ты это действительно всерьез?» И все же не оставалось сомнений, что он всегда задавал вопросы нужные и правильные, они во многом были схожи по типу с теми, что задавал на прениях судья Стивенс.

По общему признанию шеф обладал исключительной способностью быстро вникать в самую суть: из груды информации по делу он мгновенно выхватывал главное, выделяя ключевые вопросы и пункты. Уверен, что этот несомненный талант Ренквиста вкупе с другими его достоинствами немало способствовал его блестящей юридической карьере и назначению судьей Верховного суда. К тому же судья Ренквист был многоопытен в своем деле, не в пример ординатору, который попался нам, когда Кэти рожала Сэма. Когда я пришел на работу в канцелярию Ренквиста, он уже двадцать лет заседал в Верховном суде, так что у него была масса возможностей до блеска отточить свое мастерство. Талант и опыт, безусловно, помогали ему быстро определять, что самое важное и существенное в делах, которые он разбирал.

И все же важную роль играл и сам образ мышления Ренквиста. К своей жизни он подходил ровно с тех же позиций, что и к рассматриваемым делам. О какой бы из многочисленных граней его жизни ни шла речь, он всегда четко выделял то, что действительно значимо. Судья Ренквист не любил тратить время на пустяки. Спустя много лет после работы под его началом я наткнулся на любопытный пассаж в книге Тимоти Гайтнера, министра финансов в кабинете Барака Обамы. Мне сразу вспомнился наш шеф. Вполне естественно, что как глава министерства финансов Тим Гайтнер был обязан присутствовать на множестве различных совещаний, причем одни были настоящими и имели целью добиться определенного прогресса, другие же проводились только для галочки. Гайтнер взял за привычку, приходя на совещание, созванное не его ведомством, с ходу интересоваться: «Это у нас совещание по делу или для галочки?» Впоследствии Гайтнер жестоко корил себя за излишнюю нетерпеливость, однако я нахожу его вопрос одновременно и остроумным, и снайперски точным. Ясно, что Гайтнеру важно было делать реальное дело, а не создавать видимость. Наш шеф придерживался точно такого же взгляда.

Скорее всего, шефу так претило попусту терять время еще и в силу необычайной широты его увлечений и интересов, куда входили география, история, оперы Гилберта и Салливана21, плавание, метеорология, студенческий футбол, теннис, живопись и литература. Хотя он занимал одну из важнейших должностей на свете, судья Ренквист, хоть и относился к своей работе с огромной ответственностью, всегда умел выкроить время для увлечений и, кроме того, неизменно оставался глубоко предан семье. Ему всегда удавалось воспринимать обязанности судьи Верховного суда страны как всего лишь один из аспектов жизни — бесконечно важный, тут нет сомнений, но лишь один из многих. Столькими разнообразными и интересными вещами ему хотелось заниматься, что он просто не мог позволить себе терять время.

Об отношении шефа к жизни я раздумывал и когда в 2008 году слушал выступление Рэнди Пауша в Виргинском университете. Рэнди Пауш, профессор информатики в университете Карнеги — Меллон, в 2007 году узнал, что у него рак поджелудочной железы в терминальной стадии и что дни его сочтены. Вскоре после этого Пауш прочитал в своем университете последнюю общественную лекцию «Как исполнить мечты детства». Затем в развитие темы лекции Пауш написал книгу, сразу ставшую бестселлером. Выступление Пауша, на котором я побывал, как раз и посвящалось его книге.

Признаться, я ожидал услышать лекцию на глубоко философские темы о смысле жизни, тем более что выступал человек, который подошел вплотную к концу своего земного бытия. Но, к моему удивлению, профессор Пауш вместо этого посвятил речь вопросам сугубо практическим и подробно рассказал, как можно экономить время на работе. Его исходный посыл состоял в том, что рабочее время надо использовать с максимальной эффективностью, чтобы вне работы как можно больше посвящать себя всему, что ценно и не менее значимо, например проводить время с родными и друзьями, отдаваться своим увлечениям и осуществлять мечты. Его не интересовало, в чем они могут заключаться, и он не собирался поучать слушателей, что именно им следует ценить в жизни. Он рекомендовал постоянно задаваться вопросом, что для тебя по-настоящему ценно, чтобы вырабатывать стратегии, которые помогут строить жизнь в соответствии с ответами на этот важный вопрос. Сначала лекция профессора Пауша разочаровала меня, но со временем я осознал всю ценность его совета и стал еще больше ценить пример, который подавал своим отношением к работе и жизни наш шеф.

Впрочем, необязательно быть верховным судьей, чтобы задавать вопрос, что по-настоящему важно, или извлекать пользу из ответа на него. Мой отец, например, никогда не был верховным судьей, однако нашел ответ на этот вопрос: это была наша семья. Практически все, что бы отец ни делал в жизни, всегда диктовалось этим главным для него принципом. Он трудился на работе, чтобы содержать семью, а не потому, что сама работа доставляла ему такое уж большое удовольствие. Я и сейчас помню, как он покачал головой, когда я по своей детской наивности высказал надежду, что, когда вырасту, буду делать то, что мне по душе, и потом устало заметил: «Работу, знаешь ли, не зря называют работой». В свободное время отец обычно что-нибудь чинил, мастерил, ходил на всевозможные школьные мероприятия, в которых участвовали сестра или я, и пытался научить меня навыкам мелкого домашнего ремонта, которые мне, кстати, не даются и по сей день. Помню, например, что отец учил меня, как установить новую электрическую розетку, но отказался от этой затеи, когда меня из-за моей неловкости несколько раз ударило током.

А еще отец не жалел времени на импровизированные бейсбольные тренировки со мной у нас на дворе. Весной и летом мы проводили за игрой с ним многие часы: он в роли бьющего посылал мне битой мячик за мячиком, я же как полевой игрок должен был ловить их, и попутно, к случаю, отец давал мне какие-нибудь полезные советы. Один раз его полезный совет состоял вот в чем: «Ничего страшного, просто отдай этот зубик мне и дуй назад на свою позицию», — это когда я оплошал и не смог поймать лайндрайв22. Помню, как потом он успокаивал маму (которая пришла в ужас от моей «кошмарной» травмы): «Подумаешь, это всего лишь молочный зуб».

С годами отец делался все более сентиментальным: крупные семейные события, например свадьбы или выпускные торжества, неизменно вызвали у него умиление. Он сказал мне, когда я окончил колледж, что всегда знал, что наши с ним бейсбольные упражнения на заднем дворе не могли не принести мне кое-какой пользы. А в его глазах стояли слезы. Пускай это было сказано полушутя, но для меня слова отца прозвучали как горькое признание, что сам он так никогда и не окончил колледж, и как робкая надежда, что в меру своих скромных сил он все же хоть чем-то, но сумел помочь мне в учебе.

Польза домашнего бейсбола стала для нас с отцом дежурной шуткой, и он вворачивал ее при каждом удобном случае, будь то получение мной диплома об окончании юридического факультета, новая работа или еще какое-то важное событие в моей жизни. В 1997 году, за год до скоропостижной смерти отца, я получил предложение преподавать право в Виргинском университете. В то время мы с Кэти были еще начинающими родителями и нянчили годовалого сына. Когда я позвонил родителям сказать, что меня приглашают преподавать в университете, отец вполне ожидаемо первым делом заметил, что бейсбол с ним на заднем дворе, видимо, и правда не прошел для меня даром. А я вдруг подумал о нашем маленьком сыне. И вместо того чтобы, как всегда, отшутиться в ответ, сказал отцу, еще не зная тогда, что для меня это был последний шанс выразить ему свою благодарность за все, что он делал для меня: «А я ведь и правда многому научился у тебя, папа. Ты показал мне, что такое быть хорошим отцом». Я попытался добавить еще какие-то теплые слова, но отец как-то вдруг резко оборвал разговор, передав трубку маме.

Мой папа был далеко не единственным, кто на вопрос, что для него по-настоящему важно в жизни, ответил себе, что это его семья. Думаю, большинство из тех, кто задумывался, что для них действительно значимо в жизни, обязательно упомянули бы семью, какой бы смысл ни вкладывался в это понятие. В сущности, пятый и последний из моих жизненно важных вопросов слегка отличается от четырех предыдущих тем, что ответ на него более или менее предсказуем, во всяком случае, на первый взгляд. Осмелюсь предположить, что почти каждый, кто задает себе этот вопрос, назовет среди важных для себя вещей семью, друзей, работу и еще, пожалуй, добрые дела.

Утверждаю это с определенной уверенностью, поскольку мне довелось читать массу воспоминаний, написанных о только что ушедших из жизни людях. Журналы по юриспруденции, которые я как преподаватель права регулярно читаю, обычно публикуют некрологи недавно умершим коллегам. Газеты тоже нередко откликаются на смерть выдающихся людей воспоминаниями на целый подвал, где знавшие их воздают им должное. После террористической атаки на Всемирный торговый центр газета New York Times посвятила много страниц рассказам о погибших 11 сентября мужчинах и женщинах. Я прочитал все эти воспоминания и долго оставался под впечатлением. Я нахожу эти истории настолько притягательными и поучительными, что всерьез убеждал всех, кто соглашался выслушать меня, что на кабельном телевидении необходимо создать специальный траурный канал. Впрочем, я отвлекся.

Что бросилось мне в глаза, когда я читал воспоминания об ушедших достойных людях, так это что их авторы обязательно затрагивают четыре вышеупомянутые грани жизни усопшего: семью, друзей, работу, а также добрые дела и благородные поступки. Конечно, такие материалы всегда воспринимаешь с легким скепсисом, поскольку объективной критики этот жанр не предполагает. К тому же при чтении всегда заметно, когда автор при всем желании не смог подобрать убедительный пример к какой-либо из четырех обязательных тем некролога. Между тем каждый автор обязательно предпринимает такие попытки, что я расцениваю как безусловное свидетельство важности этих четырех сторон нашей жизни. И сам факт, что авторы некрологов и воспоминаний честно стараются обсуждать эти темы, говорит об их убежденности, что работа, семья, дружба и добрые дела действительно играют важную роль в жизни каждого человека. В конце концов, разве потратил бы автор столько времени на рассказ об этих сторонах жизни покойного, если бы считал, что они малозначительны?

Сказанное ни в коем случае не означает, что нет смысла задаваться вопросом, что для тебя по-настоящему важно в жизни, раз ответы и так заранее известны. По всей вероятности, у вас есть еще что-то, чему вы придаете такое же большое значение в жизни. Тут важнее другое: вам еще необходимо решить, что имеет наибольшее значение в каждой из четырех названных категорий конкретно для вас. Иными словами, только вы способны определить, что вам в действительности важно в вашей работе, семейных отношениях, дружбе и добрых делах. И еще вам придется самим решать, как сочетать эти интересы и как установить между ними разумный баланс, когда они приходят в противоречие или в открытый конфликт, — вспомните вечную необходимость совмещать рабочие интересы с интересами семьи.

Задать себе вопрос «Что мне по-настоящему важно?», прежде чем им зададутся те, кто когда-нибудь будет писать о тебе воспоминания, — отличный способ критически осмыслить жизнь и подвести некоторые итоги, и потому этот вопрос весьма уместно задавать себе под каждый Новый год. И это не самая плохая стратегия, если вам, как и мне, свойственно некоторое разгильдяйство по части выполнения данных себе обещаний. Главное — не отделываться простым перечислением всего, что значимо для вас в вашей жизни, а углубиться в каждую категорию и подкатегорию и определить, с чем у вас полный порядок, а что могло бы быть лучше и почему. Я, например, задумываюсь, как мне стать лучше в роли мужа, отца, друга и коллеги. А когда были живы родители, я задумывался и над тем, как мне еще лучше выполнять мой сыновний долг перед ними. Мне и сейчас еще есть над чем поработать в смысле моих обязанностей перед дорогими для меня людьми, и это одна из причин, почему я не перестаю задавать себе вопрос «Что для меня по-настоящему важно?».

В завершение этого разговора хочу привести один пример. Он хотя и не дает исчерпывающего ответа на вопрос, что в жизни действительно важно, но наглядно показывает, почему полезно для начала признать, что семья — это, безусловно, важная часть жизни. Мама всегда была одним из главных людей для меня, и тем не менее прошло очень много времени, прежде чем я осознал, что она чувствовала себя страшно виноватой передо мной и ей было по-настоящему важно получить мое прощение.

На протяжении почти всего моего детства и взрослой жизни моя мама не притрагивалась к спиртному: когда-то она пила, но потом полностью излечилась от алкоголизма. Конечно, я не возьмусь спорить с общепринятым мнением, что, став алкоголиком, останешься им навсегда. Однако я сам живой свидетель, что мама окончательно и бесповоротно излечилась от алкоголизма, поскольку с тех самых пор она за всю свою жизнь ни разу не позволила себе вернуться к прежней слабости. Но чтобы изжить ее, маме пришлось на какое-то время уехать из дома.

Когда мне было семь лет, отец уговорил ее отправиться в загородный реабилитационный центр, который она позже без особой нежности именовала не иначе как пьяным приютом. У отца не хватило бы денег оплатить лечение, и он одолжил их у маминого дяди, человека довольно успешного и состоятельного. Мама была в отъезде примерно полгода, и на это время отец взял на себя все заботы обо мне и сестре. Это было в начале 1970-х годов, еще до того, как активное участие в повседневных заботах о детях стало для отцов обычным делом, к тому же наши родители были не в том материальном положении, чтобы позволить себе постоянную няню для нас с сестрой. Не погрешу против истины, если скажу, что мы, и особенно папа, не без труда справились с этим.

О той поре, когда мама была на лечении, у меня сохранились лишь отрывочные воспоминания, словно картинки в калейдоскопе. Помню, как мы с сестрой поднимаемся с постелей в полшестого утра, чтобы папа мог отвести нас к соседке на время до школы, а сам успеть к 6:30 на работу. Помню, что соседка эта, у которой было пятеро детей, разводила нам на завтрак хлопья порошковым молоком и не позволяла до школы смотреть телевизор. Помню, что получал от мамы много писем, и она всегда оформляла их с выдумкой: иногда они были написаны на обороте нарисованных ею для меня картинок, а бывало, она писала их по спирали на круглом куске бумаги. Помню, как мне страшно не хватало ее во время одного из бейсбольных матчей в нашей детской лиге. Помню, как соседка привезла меня в летний лагерь, и тут же при мне вывалила вожатой всю правду о моей семье. Тогда я в первый и единственный раз ревел от горя, что со мной нет мамы. Помню также, как на одну из суббот меня отправляли к бабушке, поскольку отец собирался поехать навестить маму, и как я жалобно протестовал, потому что в тот день по телевизору начинался новый осенний сезон мультиков, а в доме у бабушки не было телевизора. И еще я хорошо помню день, когда мама вернулась домой, и мы закатили в ее честь развеселый праздник.

С момента своего возвращения моя мама изо всех сил старалась возместить нам все внимание, которого мы были лишены во время ее отсутствия, жаль только, что прошли многие годы, прежде чем я понял это. Как и отец, мама всю себя отдавала нам, своим детям. Наша семья в этом смысле относилась к вполне традиционному типу. Мама была домохозяйкой; на работу она вернулась, когда нам потребовались деньги, поскольку сестра пошла учиться в колледж и надо было оплачивать ее учебу.

Моя мама была любящей, заботливой, умной и щедро одаренной. И мастерицей на все руки. Замечательная кулинарка, она пекла нам пироги и торты всех мыслимых и немыслимых видов. А ее вкуснейшие десерты стали семейной легендой и славились среди наших родных и друзей. Мама прекрасно шила и вязала, она каждый год мастерила нам с сестрой костюмы для Хеллоуина, вязала нам свитера, шарфы, варежки и шапки, а как она искусно вышивала! При этом она успевала каждую неделю прочитывать по два-три детективных романа и за какой-то час решала кроссворды в воскресном приложении к New York Times. Она возила нас с сестрой на все занятия и спортивные матчи, ни разу не пропустив ни одного. Приветливая и внимательная, она стала второй мамой моим друзьям и знала об их жизненных перипетиях и маленьких секретах не меньше, чем я. Когда мы с сестрой уехали учиться в колледж и когда были в университете, она всегда своим материнским чутьем знала, какие вещи нам больше всего нужны, и посылала именно их. Она навещала нас, допоздна не ложилась спать, чтобы встретить нас, когда мы приезжали домой в гости, и вскакивала рано утром, чтобы проводить, когда мы уезжали обратно на учебу. Позже она стала самой нежной и заботливой бабушкой моим детям и племянницам. И, как я уже говорил, ни разу не позволила себе ни капли спиртного. Что до меня, то вся та история с ее отсутствием, когда мне было семь лет, очень быстро выветрилась из моей памяти, как и сам факт, что когда-то она сильно пила. По большому счету я позабыл обо всем этом.

А вот мама никогда не забывала, что однажды на полгода оставила детей без своей заботы. Она не смогла выбросить из головы ту историю, что открылось мне гораздо позже. В день нашей с Кэти свадьбы перед самым началом церемонии, когда гости еще только начали съезжаться, мама отвела меня в сторонку. Я заметил, что она немножко не в своей тарелке, но никак не мог понять почему. Она сбивчиво заговорила что-то про шафера, как тот провозгласит тост в честь новобрачных и как все должны будут выпить шампанского. Честно говоря, я не особенно-то слушал, что она говорит, и наконец спросил, немного нетерпеливо, о чем это она толкует. «Я вот все думаю, — промолвила мама, — а это ничего и не слишком расстроит тебя, если я после тоста пригублю шампанское?»

Я тут же ответил: «Конечно, мамочка, это будет чудесно, — и добавил: — Тебе вовсе не надо спрашивать меня. Все в порядке. Правда. Забудь об этом, договорились, да?» Я ласково обнял ее, но меня не оставляло ощущение, что ей все еще не по себе.

Она тихонько сказала: «Ладно, спасибо тебе», — но не двинулась с места.

И тут я вдруг понял истинный смысл ее вопроса, и у меня перехватило дыхание, словно меня ударили под дых. И одновременно ко мне пришли слова, которых она ждала. Я заглянул ей в глаза и сказал: «Мамочка, я прощаю тебя». И принялся объяснять, что даже не уверен, что когда-нибудь винил ее, но если и да, то давным-давно простил ей ту отлучку и страшно жалею, что до сих пор не удосужился сказать ей об этом. Я как мог убеждал маму, что вся забота и любовь, которыми она с тех пор щедро одаривала нас, это и так намного больше, чем можно требовать от родителей. Через несколько часов мы с мамой и все другие гости весело и звонко чокнулись бокалами в ответ на тост шафера, но мне было совершенно очевидно, что вовсе не в глотке шампанского заключалось великое значение того момента.

Для моей мамы оно было в том, что теперь она точно знала, что я простил ее. Так и хочется сказать, что и для вас одной из по-настоящему важных вещей в жизни должно стать умение простить тех, кого вы любите, и не просто простить, но и дать им понять, что вы простили их. Но не буду настаивать, поскольку это вам решать, что для вас в жизни по-настоящему важно. Могу лишь рекомендовать вам регулярно задавать этот вопрос тем, кто рядом с вами, обязательно! Но гораздо важнее, чтобы вы задавали этот вопрос себе и отвечали на него честно и без боязни. Тогда он не только поможет вам добраться до самой сути проблемы или дела. Он поможет вам проникнуть в глубинный смысл вашей собственной жизни.

Заключение

Бонусный вопрос

Вопрос, который назван здесь бонусным, осенил меня совсем недавно на церемонии прощания с моим очень близким другом Дагом Кендаллом, моим соседом по комнате в нашу бытность студентами юридического факультета. Как вы, вероятно, помните из главы 3, Дуглас Кендалл — тот самый юрист, который стал основателем Центра ответственности перед Конституцией благодаря тому, что в дискуссии по поводу базового подхода к толкованию Конституции задался вопросом «Можем ли мы хотя бы…». Вообще же Даг был необычайно талантливым юристом, лидером-провидцем, преданнейшим другом, верным и любящим отцом и мужем. И еще он обладал особым даром задавать великие — можно даже сказать, фундаментальные — вопросы.

С Дагом я познакомился в 1989 году на университетском стадионе, когда мы оба проходили отбор в сборную по регби. Помню, он оглядел меня с ног до головы, а точнее, с головы до ног, взирая сверху, что было нетрудно при его почти двухметровом росте (1,93 м, если быть точным). В придачу к огромному росту Даг был широк в кости и массивен, за что его прозвали Бугром. А своей невероятных размеров голове с жесткими как щетка густыми каштановыми волосами Даг был обязан вторым прозвищем — Голова бизона. Изучив меня, Даг, посмеиваясь, заметил: «Маловат ты для регбиста».

Следующие 25 лет нам с Дагом довелось быть товарищами по команде, соседями по комнате, соавторами и сообщниками. Мы не только вместе играли в регби. Мы и в отделение экстренной медицинской помощи попадали вместе (второе было связано с первым). А однажды мы вместе с Дагом пили пиво из грязной бутсы (очаровательная традиция, бытующая среди регбистов). Мы вместе катались на велосипедах, ходили в походы, сплавлялись на каяках и каноэ, и куда мы только ни ездили вместе: в Норвегию, Мексику, Коста-Рику, Амстердам и Калифорнию. Мы вдвоем ходили на концерты Брюса Спрингстина и на баскетбольные матчи с участием сборной Виргинского университета. Со страстью, достойной, вероятно, лучшего применения, мы вдохновенно ваяли длиннейшую статью о сборах за пользование землей — тема тяжелая и малопонятная, однако, по мнению Дага, принципиально важная. Мы на пару писали публицистические статьи о назначении судей и вели споры по поводу исходного смысла статей Конституции США. Я мог бы по пальцам пересчитать те стороны и события моей жизни, которые обошлись без участия Дага.

Других своих соседей по комнате в кампусе я бы тоже не назвал ни тихонями, ни пай-мальчиками, но даже на фоне их ярких и своеобразных личностей Даг выделялся лидерскими качествами и оставался нашим признанным и бесспорным предводителем.

Год за годом он неизменно старался сплотить нас в единую дружную команду. Традиция нашего братства зародилась весной 1990 года, в наш первый год в университете, когда Даг организовал нас на поездку в парк Уатога. С тех пор на протяжении 25 лет мы продолжаем встречаться как минимум раз в год, включая и тот последний раз, когда мы собрались всем составом в Мэне всего за месяц до кончины Дага. Благодаря этим встречам мы ощущаем себя семьей, братьями, и все это дело рук нашего Дага. Уж кто-кто, а он хорошо понимал, как это важно — быть вместе, и не жалел сил, чтобы вытащить нас на очередную встречу, хотя с годами у каждого из нас жизненный график все больше уплотнялся и свободных окошек в нем оставалось все меньше. Но Даг умел добиться своего, и в этом ему очень помогал вопрос, который он часто задавал нам: «Но можем ли мы хотя бы…»

Даг был для нас не только лидером, но и вдохновителем. Он верил в нас, своих друзей и родных, больше, чем сами мы верили в себя. Никому из нас Даг никогда не говорил напрямую, как нам поступить, но всегда спрашивал, чем может помочь. И, будьте уверены, это была настоящая помощь. Даг помогал нам расти над собой, задавая нам бередящие душу вопросы о нашей работе, отношениях с близкими, о наших помыслах, устремлениях и страхах. Эти вопросы побуждали нас задуматься, призывали отвечать честно и откровенно и, словно искусно подобранные ключи, отмыкали потайные дверцы в наших душах, открывая нам что-то, прежде скрытое от других и от нас самих.

Вместе с тем в богатой натуре Дага была таинственная странность. Не вызывало сомнений, что простейшие житейские проблемы нередко ставили его в тупик. Он то и дело задавал тебе вопрос «Погоди-ка, как ты сказал?», пускай и не этими конкретными словами, но с тем же смыслом. Например, во времена нашей учебы мне иногда приходилось просить Дага отвезти меня к нам домой. Мы тогда жили за городом, на маленькой ферме километрах в пятнадцати от университета. Вопрос, когда он собирается ехать домой, нередко приводил Дага в замешательство и заставлял спросить: «Как-как ты сказал?» Затем он предлагал мне снова поинтересоваться этим часика через два. На что я обычно отвечал: «Спросить тебя через два часа, когда ты собираешься ехать домой? Не встретиться и уже поехать, а именно спросить?» «Ага, спроси меня часика через два», — был его стандартный ответ.

Я любил по многу раз приставать к Дагу с одним и тем же вопросом: давали себя знать неотвязные привычки из детства, когда-то отравлявшие наши семейные трапезы. Когда я был уже просто невыносим, Даг мгновенно вскипал и из мягкого добродушного великана превращался в монстра. Эти его моментальные метаморфозы мы окрестили дагдаунами, по созвучию с мелтдаунами — когда расплавляется активная зона атомного реактора, — разве что дагдауны были помасштабнее. Так вот, когда в ответ на мой вопрос про время поездки домой Даг предлагал мне переспросить его об этом часа через два, а я вместо того, чтобы молча согласиться, принимался допытываться, что такого он будет знать через два часа, чего не знает сейчас, Даг рычал в ответ что-нибудь вроде: «Тогда я буду точно знать, хочется мне везти твою бестолковую задницу домой или ты протопаешь эти 15 километров на своих двоих. Вот что я буду знать». Мне оставалось только покорно кивнуть в знак согласия и от греха подальше ретироваться.

И все же, при всей беспомощности в элементарных житейских делах, я не встречал человека, который сильнее бы, чем он, чувствовал связь нашей повседневности с глубинными токами жизни. И потому все мы обращались к нему, прежде чем принять важные жизненные решения, касавшиеся карьеры, переезда и даже женитьбы. Даг привык как будто благословлять наши решения, но не подумайте, будто он считал, что наделен такой властью или что мы обязаны следовать его советам. Просто все мы, его друзья, прекрасно знали, что он всегда умеет разглядеть то, что действительно важно. Если Даг находил, что задуманное нами имеет смысл, возрастала и наша уверенность, что это будет правильно.

Даг так органично исполнял роль лидера среди нас, однокашников, и позже среди коллег в определенной мере и потому, что в нем не было и тени цинизма. Язвить он язвил и даже порой через край, уж будьте уверены, но эта черта странно уживалась в нем с какой-то трогательной беззащитностью и открытостью. Он никогда не стеснялся своей одержимости в вопросах, которыми занимался, пусть они были сложны и малопонятны. Он никогда не боялся показаться невежественным, как не стеснялся своей искренней любознательности. Проще говоря, он никогда не боялся задать вопрос: «Хотелось бы знать почему?»

Даг умер от рака кишечника в 2016 году, ему был всего 51 год. На обороте программки заупокойной церемонии по Дагу я увидел стихотворение Реймонда Карвера23 Late Fragment («Последний фрагмент»). Карвер начинает его с вопроса, который я здесь называю бонусным, и, возможно, он самый важный из тех, что когда-либо вставал перед каждым из нас:

«Но получил ли ты при всем при том от жизни, что хотел?»

На мой взгляд, оговорка «при всем при том» прекрасно передает мысль, что боль и разочарование — это непременные составляющие любой полноценной жизни, и в то же время дает надежду, что «при всем при том» в жизни всегда найдется место для радости и удовлетворения. Подозреваю, что Карвер, написавший эти строки незадолго до смерти, размышлял о собственной жизни, наполненной любовью и переживаниями, горькими неудачами и искуплениями. На церемонии прощания с Дагом строки Карвера навевали одновременно и горькую печаль, и тихую отраду: Дагу выпало прожить жизнь яркую и замечательную, но бесконечно жаль, что он ушел слишком рано.

Конечно, я не могу дать гарантии, что, просто задавая пять жизненно важных вопросов, о которых я здесь написал, вы сможете вслед за Карвером утвердительно ответить и на бонусный. Но что эти вопросы, если вы регулярно будете задавать их, приблизят вас к положительному ответу на бонусный, я совершенно уверен. Огромная их польза в том, что они укажут дорогу к жизни полнокровной и созидательной. Эти пять вопросов охватывают важнейшие ее составляющие.

«Погодите, как вы сказали?» лежит в основе познания и помогает добраться до самой сути вещей.

«Хотелось бы знать…» — это основа основ любознательности.

«Можем ли мы хотя бы…» дает начало любому прогрессу.

«Чем я могу помочь?» закладывает фундамент добрых отношений с ближними.

«Что по-настоящему важно?» помогает сохранить связь с глубинным смыслом нашего бытия.

Если вы любознательны и способны понимать окружающий мир, если в вас не гаснет желание пробовать новое, помогать другим и учиться у них, если вы неизменно устремлены к тому, что для вас по-настоящему важно, то могу поручиться, что у вас хорошие шансы ответить утвердительно, когда придет время задать себе бонусный вопрос: получаю ли я от жизни, при всех ее издержках и несовершенствах, то, что хочу?

Поймите меня правильно, когда я предлагаю вам задуматься, чего вы хотите от жизни, это не означает, что я призываю вас встать на эгоистические позиции и воспринимать жизнь исключительно как возможность получать, ничего не отдавая взамен. Это не значит и того, что я предлагаю мыслить категориями материальных выгод. Я всего лишь советую задуматься уже сейчас, что стало бы для вас самым важным, когда придет срок подводить жизненные итоги. Я думаю, материальным благам вы едва ли отведете сколько-нибудь значительное место. Скорее главными критериями оценки собственной жизни для вас будут след, какой вы оставили в жизни других людей, близость отношений, которые вас связывали, и то, что давали эти отношения вам и людям, с которыми вас сталкивала жизнь.

Именно с таких позиций оценивал свою жизнь Раймонд Карвер. Задав себе сакраментальный вопрос «Но получил ли ты при всем при том от жизни, что хотел?», он продолжает:

Я — да.

Чего же ты хотел?

Назвать возлюбленным себя и ощущать всем существом своим, что на земле возлюблен я и бережно храним.

На мой взгляд, слово «возлюблен» несет особую смысловую нагрузку, поскольку подразумевает не только саму любовь, но также заботу, понимание и уважение. Впрочем, ощущение, что ты возлюблен ближними, не единственный критерий хорошо прожитой жизни. Однако полагаю, что для многих из нас сознавать, покидая этот мир, что ты любим и почитаем, — цель достойная и очень стоящая награда под занавес жизни. Вовремя заданные хорошие вопросы — те, что позволяют проникнуть в самую суть вещей, — и внимательно выслушанные ответы на них столь же верно, как и другие дороги, поведут вас к этой цели и к этой награде. В конце концов, именно эти вопросы порождают, укрепляют и делают глубокими наши узы с близкими людьми.

Мой друг Дуглас Кендалл доказал это своей жизнью. Вот почему строки Карвера были так уместны на церемонии прощания с Дагом и вот почему эту книгу я посвятил его памяти. Даг задавал как раз такие вопросы и чутко выслушивал наши ответы. Он глубоко понимал всю силу и красоту хороших вопросов. Он был любим своей семьей, своими друзьями и коллегами, а благодаря его душевной щедрости все мы рядом с ним ощущали, что тоже любимы. Даг самой своей жизнью день за днем доказывал, что самый верный способ всем своим существом ощущать, что любим, — это помогать другим почувствовать, что они любимы.

А если не очень понимаете, как это сделать, просто спросите.

Благодарности

Эта книга не состоялась бы без Мэтта Вебера, Мередит Ламон и Майлса Дойла. Мэтт и Мередит — во всех смыслах замечательные и дорогие моему сердцу коллеги по Гарвардской высшей педагогической школе. Это они подали идею выложить в интернет коротенький фрагмент моей выпускной речи. Убежден, что его краткость сыграла не меньшую, чем прочие достоинства, роль в том, что он молниеносно разлетелся по сетевому пространству и привлек внимание Майлса, редактора в издательстве HarperCollins. Он деликатно, но настойчиво обрабатывал меня, побуждая превратить эту речь в книгу. Майлс не отказался от своей затеи, даже когда я заявил, что мои повседневные обязанности декана никак не позволят мне работать еще и над книгой и я сильно сомневаюсь, что мне есть что еще сказать. В общем, если бы не заразительный оптимизм Майлса и его твердая уверенность в успехе, я никогда не взялся бы за книгу. И я бы никогда не довел ее до конца без его искусного редакторского пера и постоянных подбадриваний.

Несколько моих друзей и членов семьи, в том числе Стив Гиллон, Мими Гурбст, Марси Хомер, Майк Клармен, Мередит Ламон, Дэрил Левинсон и Мэтт Вебер, прочли эту книгу еще в рукописи. Каждый из них внес ценные предложения, и, что не менее важно, все дружно заверили меня, что с удовольствием читали мои истории. Моя жена Кэти тоже прочла рукопись и согласилась — мне пришлось несколько раз просить ее об этом, — чтобы я оставил в тексте эпизоды с ее участием. Кэти еще и помогла мне вспомнить кое-какие из наших давних историй. А тем временем наши дети — Уилл, Сэм, Бен и Фиби, — пока я отвлекся на работу над книгой, стали авторами еще нескольких историй, которыми я готов поделиться с вами, если они когда-нибудь получат продолжение.

Еще я очень благодарен своему литературному агенту Говарду Юну: он с большим знанием дела направлял меня и оказывал всю нужную помощь. Отдельной благодарности заслуживают сотрудники фирмы Progressive Publishing Service, взявшей на себя предпечатную подготовку книги. Это благодаря им она так мастерски отредактирована. Не меньшей благодарности заслуживает мой незаменимый помощник Моника Шэк. Всегда готовая подставить плечо, Моника помогала мне выкраивать время для работы над книгой.

Но главное, это занятие стало прекрасным поводом немного поразмышлять и поговорить с вами о моих друзьях и родных, которые как благословение посланы мне разделить мой жизненный путь и о которых я мог бы рассказать еще бесконечно много историй. Всем вам, дорогие мои, упомянуты ли вы на этих страницах, или были участниками событий, которые никогда не будут преданы широкой огласке, я, пользуясь случаем, хочу выразить свою благодарность и искреннюю любовь.

Примечания

1. Bartlett’s Familiar Quotations — самый известный сборник с высказываниями великих людей, составлен Джоном Бартлеттом, впервые издан в 1855 году; в 2012 году опубликовано 18-е издание. Здесь и далее, если не указано иное, примечания редактора и переводчика.

2. Хелен Адамс Келлер (1880–1968) — американская писательница, лектор и политическая активистка, в детстве лишившаяся зрения и слуха. Позже историю ее жизни драматург Уильям Гибсон положил в основу пьесы «Сотворившая чудо».

3. Йоги Берра, настоящее имя Лоуренс Питер Берра (1925–2015) — американский бейсболист, игрок Главной лиги бейсбола, впоследствии тренер и спортивный менеджер. На протяжении почти всей своей девятнадцатилетней профессиональной спортивной карьеры играл за клуб «Нью-Йорк Янкиз».

4. Джонас Солк (1914–1995) — американский вирусолог. Известен как один из разработчиков первых вакцин против полиомиелита (работал с американскими и с советскими учеными М. Чумаковым и А. Смородинцевым).

5. Watson — одна из первых когнитивных систем, суперкомпьютер IBM, способный распознавать вопросы на естественном языке, давать на них корректные ответы, обращаясь к большим массивам глобальных неструктурированных данных, а также обучаться, строить и оценивать гипотезы. Благодаря всему этому Watson получил широкое применение во многих областях.

6. Синий воротничок (англ. blue-collar worker) — понятие, обозначающее принадлежность к рабочему классу, представители которого, как правило, заняты физическим трудом с почасовой оплатой.

7. Уильям Ренквист занимал этот пост с 1986 по 2005 год.

8. Детское телешоу Sigmund and Sea Monsters («Зигмунд и морские чудовища») транслировалось на канале NBC утром по субботам на протяжении 1973–1975 годов, а потом на кабельных каналах.

9. Генри Дэвид Торо (1817–1862) — американский писатель, мыслитель, натуралист, общественный деятель, аболиционист, предшественник зеленого анархизма.

10. Чтобы исключить малейшее недопонимание, я должен уточнить, что когда упоминаю своих родителей, моего отца или мать без какого бы то ни было уточнения, речь идет о приемных родителях. Уточнение «приемные» я употребляю, только когда из предложения или фрагмента текста не совсем ясно, каких родителей я имею в виду. Прим. автора.

11. Дуглас Кендалл — известный в США конституционный юрист.

12. Хедж-фонд (англ. hedge fund) — профессионально управляемый частный инвестиционный фонд, недоступный широкому кругу лиц.

13. The Moth — некоммерческая организация, основана в 1997 году писателем и поэтом Джорджем Доусом Грином. Грин хотел возродить атмосферу вечеров, когда его родные и их соседи собирались у кого-нибудь на веранде и рассказывали разные интересные истории. С 2009 года The Moth выпускает одноименное общенациональное радиошоу.

14. Бинго (англ. bingo) — игра, в которой случайным образом выбираются числа, а игроки должны заполнять соответствующие числа на своих карточках. Первый игрок, заполнивший карточку в соответствии с правилами розыгрыша, побеждает.

15. Community college — муниципальный колледж с двухгодичным курсом обучения; по окончании дает право поступить на третий курс университета или устроиться на работу на должности уровня младшего специалиста, особенно в технологической сфере; находится в ведении штата, вступительных экзаменов не требует.

16. Атул Гаванде (1965 г. р.) — американский хирург, журналист, писатель, автор популярных книг, некоторые из них переведены на русский язык. Широко известен как эксперт в области оптимизации современного здравоохранения.

17. Роберт Ли Фрост (1874–1963) — один из крупнейших поэтов в истории США, четырежды лауреат Пулитцеровской премии (1924, 1931, 1937, 1943).

18. Перевод Вадима Белякова.

19. Перевод Владимира О.

20. Перевод Вадима Белякова.

21. Либреттист Уильям Гилберт и композитор Артур Салливан викторианских времен в творческом содружестве за период с 1871 по 1896 год написали 14 комических опер. Гилберт сочинял причудливые сюжеты, а Салливан — легкие, запоминающиеся мелодии, которые передавали одновременно и пафос, и комичность положений.

22. Лайндрайв — в бейсболе удар битой, после которого мяч летит по прямой траектории, не касаясь земли; у полевого игрока, особенно опытного, есть все шансы поймать такой мяч.

23. Раймонд Карвер (1938–1988) — американский поэт и новеллист, крупнейший мастер англоязычной короткой прозы второй половины XX века.

Максимально полезные книги

Если у вас есть замечания и комментарии к содержанию, переводу, редактуре и корректуре, то просим написать на be_better@m-i-f.ru, вы поможете нам исправить недочеты и стать лучше.

Наши электронные книги

Дарите электронные книги

Заходите в гости:

mann-ivanov-ferber.ru

blog.mann-ivanov-ferber.ru

facebook.com/mifbooks

vk.com/mifbooks

twitter.com/mifbooks

instagram.com/mifbooks

youtube.com/user/mifbookstv

Дерево знаний

Предложите нам книгу

Ищем правильных коллег

Для корпоративных клиентов:

Полезные книги в подарок

Корпоративная библиотека

Книги ищут поддержку

Над книгой работали

Главный редактор Артем Степанов

Ответственный редактор Светлана Мотылькова

Литературный редактор Анна Кудрявская-Панина

Арт-директор Алексей Богомолов

Дизайн переплета Елизавета Мазур

Верстка Екатерина Матусовская

Корректоры Олег Пономарев, Мария Кантурова

ООО «Манн, Иванов и Фербер»

mann-ivanov-ferber.ru

Электронная версия книги подготовлена компанией Webkniga.ru, 2018

Content

Райан Джеймс Погодите, как вы сказали?