Ольга Савельева

Попутчица. Рассказы о жизни, которые согревают

© Савельева О.А., текст, 2018

© Алейникова А.С., иллюстрации, 2018

© Оформление. ООО «Издательство «Э», 2018

* * *

Введение

Мне кажется, Бог выбрал меня тренажером.

Он придумал испытания, которые нужно пережить, чтобы потом, когда все будет позади, я могла отдышаться и оглянуться назад на пройденную трассу сложностей, каждое препятствие на которой состоит из слез, неврозов, тревог, псориазов, бессонниц, нервов и искусанных в кровь губ, осознать какую-то новую истину и, окрыленная этим знанием, идти по жизни.

Мне сразу хочется писать о своих открытиях. Будто я что-то поняла, и этим знанием необходимо поделиться.

Я очень часто слышу от читателей две вдохновляющие меня фразы: «Оля, Вы написали про меня» и «Я не знала, как поступить, а тут Ваш текст, и он как знак. Теперь я знаю, что делать».

После этого у меня внутри поднимается флажок с надписью: «Не зря», и хочется написать еще много нужных и полезных текстов.

В этой книге я собрала коллекцию эмоциональных, ярких и добрых рассказов. Все это случилось со мной, моей семьей или близкими людьми.

Каждый рассказ – не просто рассказ. Это маленький тренажер для души. Таблетка добра. И даже если главный герой – не очевидно положительная личность, или описанные события тревожны и неоднозначны, то все равно к кульминации долгожданное солнце взойдет на горизонте.

Многие из этих эссе прошли проверку качества. Они были опубликованы в моем блоге и получили мощный фидбэк от замотивированных ими на хорошие поступки людей.

Я поняла, что мы живем в дефиците добра и вдохновения, именно поэтому так важно иметь дома концентрированный источник положительных эмоций.

Эта книга – ваш личный добробук. Если вам грустно, тревожно и слякотно на душе, откройте ее: там, между страничек, гербарий из ваших потерянных улыбок.

Мне хотелось, чтобы вам было со мной уютно.

Я приглашаю вас в свое купе, и там за чашкой чая в красивом подстаканнике мы будем просто болтать за жизнь. Смеяться, грустить… Жить.

Проходите, пожалуйста. Не дует? Вам сколько сахара? Лимон положить?

Приятного чтения. Ваша попутчица.

Басня

Сделала сегодня макияж. Ярко накрашенные глаза. И накладные ресницы. Утром были съемки.

А сейчас я, не смыв косметику, бегу на родительское собрание в школу к старшему. Младшая со мной. В коляске.

Слышу, как меня окликает Таня. Таня живет через дорогу. Я замедляю шаг, жду ее.

– О, какая ты нарядная, – говорит Таня вместо приветствия, намекая на макияж. И добавляет: – Все стрекозишь?

Стрекоза в басне Крылова лето красное пропела. Оглянуться не успела. Таня намекает, что я стрекоза. И я как бы пою. Хлопаю ресницами и взлетаю. В то время как она, Таня, муравей. И пашет, света белого не видя. Таня работает мамой троих детей.

Работающие и неработающие мамы – это два лагеря. Они, пока не произойдет ротация из одной группы в другую и обратно, проповедуют разные ценности. Как автомобилисты и пешеходы. Пока ты пешеход, ты уверен, что эти понторезы на тачках прут на таран и плюют на зебру, по которой ты красиво шагаешь. А как только садишься за руль, сразу думаешь, что все пешеходы – это зазнавшиеся черепахи, которые будто специально ползут по зебре перед твоим лобовым стеклом. Так и мамы.

Работающие уверены, что они пашут на износ и их участь тяжела и неподъемна.

Неработающие уверены, что сидеть дома с детьми – самая сложная работа на свете, потому что в ней много рутины.

Кашу вари, попу мой. А все эти офисные барышни – просто кокетки и вертихвостки.

Я принадлежу сразу к обеим категориям. И могу судить. Поэтому считаю, что глагол «стрекозить», да еще сказанный таким снисходительным тоном, точно не про меня.

Чтобы «пострекозить» сегодня на съемках, я встала в шесть утра. Приготовила завтрак, собрала и отправила в школу сына, подняла, накормила, собрала дочку, доехала с ней по пробкам до студии, сделала мейк, прическу, отснялась с маленьким своенравным ребенком.

Это была фотосессия для проекта об особенных детках, о том, что жизнь в статусе «инвалид» продолжается. Сейчас, пока я в декрете, писать – моя основная работа. Я лидер мнений, и мне важно говорить правду. Мне есть что сказать этому миру.

Потом дочка заснула в машине, мы приехали домой, и я затащила ее прямо в кресле в квартиру, а пока она спала, приготовила обед и написала пост для блога.

И вот сейчас, пока мультиварка без моего участия доваривает суп, я уже бегу за сыном. И да, я не успела умыться, поэтому бегу с вечерним макияжем. Я выпила первую чашку кофе в шесть утра. Вторую я пью сейчас. И ничего не ела. Потому что некогда.

– Стрекозю, Тань, – отвечаю я. Как говорила Зинаида Гиппиус, если надо объяснять, то не надо объяснять.

– А у тебя как дела? – спрашиваю я вежливо.

– Да нормально. Вот бегу сдать анализ Колькин в лабораторию.

– А что, Коля заболел? – участливо спрашиваю я. Коля – средний сын Тани.

– Нет. Просто у него такой твердый кал. И кругляшками. Я не знаю, это нормально?

Я задумываюсь о том, что совершенно не интересуюсь продуктами жизнедеятельности, производимыми моими детьми. Я не знаю их твердости и консистенции. По меркам Тани, я плохая мать. Все трое Таниных детей – несадовские. Это такой термин, означающий, что ребенок очень любит маму и не хочет ходить в сад. Я уверена, что несадовских детей не существует. Существуют несадовские родители. Это значит, что родитель готов придумать любой психологический термин и выдумать любой повод, чтобы не обрезать пуповину. Таня уже лет пять назад жаловалась мне на свою жизнь. Мол, не могу больше в этом конвейере засранных поп существовать. Не могу варить супы и читать потешки.

Я тогда как раз вышла на работу. Предложила Тане вакансию в министерстве. Это была самая низкая вакансия, на которую можно взять человека без стажа работы на госслужбе.

– Это с девяти до шести пахать за смешные деньги? – спросила Таня с пренебрежением.

– Видишь ли, вакансия министра занята, – съязвила я.

Мне хотелось напомнить Тане, что она за время декрета подрастеряла навыки и умения и вряд ли может рассчитывать на миллион на старте. Но я не стала тыкать ее носом в ее страхи. Просто решила больше ничего ей не предлагать. Спустя еще пару лет Таня пожаловалась, что сейчас у них сложные времена и она ищет подработку, потому что снова беременна. Я обещала себе не помогать ей больше, но… она беременна.

Я предложила ей работу в компании, которая проводит соцопросы: нужно было обрабатывать анкеты. Это муторная и неблагодарная работа. Вбивать в табличку чужие ответы. Но платят хорошо.

– Так я глаза сломаю, – ворчливо сказала мне Таня, когда я озвучила функциональные обязанности. – Да и когда мне? У меня дети! Есть какие-нибудь нормальные предложения?

Я вздохнула. Я же обещала себе. Зачем полезла?

Сейчас Таня родила третьего. Не работает. То есть наоборот, работает на износ. Мамой. Муравьит.

Таня спросила у меня про подработку. Мол, у тебя там ничего нет?

– Нет, Тань, откуда? Я ж стрекозю, – сказала я и побежала дальше.

Вот такая басня.

Блэк

– Мам, – спросил сын перед сном, – а ты любишь Новый год?

– Конечно, разве есть люди, которые не любят праздники?

– А расскажи, как ты праздновала Новый год, когда была маленькая? Как все? Елка, мандарины?

– Да, – киваю я. – Как все.

И молчу. Я очень хорошо помню свое детство. Некоторые моменты так отчетливо, что даже страшно.

Я помню, как вздрогнула, когда полезла за конфетами, трогать которые мне запретили, потому что «это не Новый год», и меня окликнула бабушка.

Помню, как вприпрыжку бежала за дедулей по коридору, который казался мне, маленькой, очень длинным, споткнулась и больно-пребольно ударилась плечом.

А вот я сижу в ванне и смотрю на окошечко в кухню под потолком. На кухне бабуля печет что-то вкусное, и я знаю, что сейчас выйду из ванной и первая попробую вкусноту, и мне так хорошо, так тепло и вкусно…

Я помню эти зарисовки так явно, будто смотрю фильм, в котором снималась только вчера.

У меня мурашки от испуга – когда я ворую конфеты, у меня «болит» несуществующий синяк на плече, или я наяву ощущаю запах выпечки и пытаюсь понять: плюшки или хворост?

Но вот я почему-то совершенно не помню елки, ни одной. Хотя их там, у дедули и бабули, должно было быть как минимум 13 (пока не переехала в Москву), из которых хотя бы десять я должна была запомнить.

Почему так? Где мой Новый год? Почему он растворился в памяти, будто ничего и не было? Я спрашиваю свою двоюродную сестру: там, в детстве, мы, одногодки, все праздники встречали вместе:

– Ты помнишь?

– Да, конечно, – кивает сестра. – Помню.

– Елка была, мандарины, салаты? Все было?

– Было, конечно!

Как же так… Почему я не помню… Как только я вспоминаю зиму, память сразу бросает меня к одной-единственной картинке. Всегда. Вспоминать ее почему-то очень холодно.

Мне лет девять, может, десять. Зима. Вечер. 31 декабря. Уже темно, горят сливочные фонари, идет пушистый снег. Люди спешат домой встречать Новый год. Я смотрю в окно. Мы живем на пятом этаже, и из окна у нас видна крыша магазина «Тысяча мелочей». Там, на крыше, на брошенном ящике для инструментов сжался Блэк.

Блэк – это черный дворовый котенок, любимец всех детей во дворе. Мы все его подкармливаем уже почти месяц. Он живет где придется. Часто ночует на этой крыше. Смотрит в чужие теплые окна и мерзнет.

Сегодня мы с сестрой носили ему суп – куриную лапшу. Он ел в подъезде, смешно лакал бульон маленьким красным язычком. А потом мы ушли домой, в тепло, а он пошел на крышу. Под снег. Встречать Новый год.

Мы с сестрой смотрим в окно, распластав ладошки по стеклу, и плачем. По-моему, мы наказаны, несмотря на праздник.

Прибежав домой с пустым лотком из-под супа, мы в очередной раз стали канючить и просить бабушку и дедушку разрешить взять котенка себе. Ну пожа-а-а-а-луйста. Ну хотя бы на новогоднюю ночь!

– Тысячу раз уже говорили вам – нет! Знаешь, сколько грязи от котов, он сейчас метить все будет, мебель драть, ковры, провоняет вся квартира. Нет и еще раз нет!

– Мы будем убирать, следить, мы приучим к лотку, – хнычем мы с сестрой. – Ничего не будет, ни грязи, ни шерсти…

– Да кого вы обманываете? Через неделю наиграетесь, а дальше мне скинете. Я сказала нет. – Бабуля непреклонна. – Только котов мне тут не хватало. Не трепите нервы.

– Опять скандал? – ругается дедуля. – Бабушку довели, вон валерьянку пьет! Ни стыда ни совести! А ну брысь к себе…

Мы поняли, что Блэк не будет жить с нами, давно уже поняли. Просто на улице мороз минус 18. Если Блэка взять на руки, он все время дрожит…

Мы с сестрой понуро смотрим в окно. За стеклом, в темноте, прикреплен и освещен градусник, шкала на котором предательски ползет вниз. Уже минус 20, и это еще не ночь. Значит, ночью будет еще холоднее….

Почему-то дальше я никогда не вспоминаю. Больно и холодно. Я убегаю от этих воспоминаний.

Сейчас я сама мама, у нас есть кошка. Я учу детей любить ее и заботиться о ней, потому что нельзя научить любить в теории. Любить можно только на практике: согреть, обнять, накормить, спасти.

А тогда… Надо вспомнить, чем все закончилось.

Помню, у меня текут слезы. Я вижу этот комок шерсти на ящике, сжавшийся, спрятавший лапки под себя. Блэк сидит под снегом, и из черного котенка давно превратился в белого.

– А ну-ка отлипли от окон! – велит дедушка.

Мы с сестрой покорно садимся на диван и смотрим телевизор, но я все равно вижу Блэка, не могу о нем не думать. Я иду в прихожую – там телефон – и набираю номер подруг – сестер Нади и Кати. Они обещали поговорить с родителями, вдруг те разрешат взять Блэка домой.

– Нет, – печально говорит трубка голосом Нади. – Нельзя.

– Ты говорила, что просто на одну ночь?

– Да.

– А про мороз говорила?

– Они знают про мороз.

– А про…

– Оль, нас с Катькой наказали за то, что мы «все нервы вытрепали с этим котом»!

– И нас тоже, – вздыхаю я и кладу трубку.

– Сейчас будем провожать старый год, – весело говорит дедуля. – Садитесь все за стол.

Мы садимся. У меня нет аппетита и настроения. Я не могу смотреть на стол, который ломится от еды, и на людей, которые сидят в тепле, в то время как там, в холоде, замерзает маленький черный котенок, который никому не помешает.

Я вздрагиваю от звона бокалов, взрослые смеются, что-то обсуждают. По телевизору идет «Голубой огонек». Одно слово – праздник. Я смотрю в одну точку. В окно.

– Так, вот вы, обе, сколько можно нам нервы трепать? – Вдруг дедушка ударил кулаком по столу.

Я вздрогнула, обернулась на сестру. Она тоже понуро смотрела в окно.

– Да что с ними делать? – вздыхает бабуля. – Ну пусть, что ли, заберут этого кота. Сил никаких нет уже… До завтра хотя бы… Замерзнет же…

– Правда? – Мы с сестрой вскакиваем, синхронно роняя табуретки. – Правда можно?

– Давайте, бегите, как раз полчаса до Нового года… – говорит дедуля, махнув рукой.

– Спасибо! Спасибо! Мы мигом. – Мы с сестрой срываемся с места, застреваем в проеме двери, на ходу напяливаем шапки, забываем шарфы, запрыгиваем в сапоги, хватаем куртки и, еще не веря своему счастью, несемся вниз, перепрыгивая ступеньки.

Я почему-то плачу, но это уже от счастья, слезы такие хорошие, добрые, плачу и смеюсь, только бы успеть, только бы обнять, прижать к себе замерзающее тельце Блэка…

Мы выбегаем на мороз, распахнутые, толком не одетые, несемся к крайнему подъезду: там, если поставить друг на друга три ящика, можно влезть на крышу магазина «Тысяча мелочей».

Мы подбегаем к крыше, судорожно ставим ящики друг на друга, я подсаживаю сестру, а она потом помогает залезть мне.

Тут мы видим, что к нашим ящикам бросаются еще две тени, которые при ближайшем рассмотрении превращаются в сестер Надю и Катю.

– Разрешили! Разрешили! – кричат они, задыхаясь от бега и мороза. – Разрешили забрать Блэка!

– И нам разрешили!

– Мы своих довели….

– А мы – своих! – будто хвастаемся мы, протягиваем руки девчонкам, вытаскиваем их на крышу и вчетвером бежим к тому ящику, в котором нас ждет Блэк, не думая, как будем его делить.

Но его нет… Ящик пуст. Мы переворачиваем ящик, ищем котенка, бегаем по крыше, зовем… Нет, нет его… Мы плачем, все четверо. Нам кажется, что случилось самое худшее. Мы забыли варежки, греем руки своим дыханием и рыдаем в голос. Где ты, Блэк?

Я задираю голову и вижу, как из окна нам машет дедуля. Мол, быстро домой. Нет так нет.

Мы понуро бредем к ящикам, по которым залезли на эту крышу, спрыгиваем вниз, бегаем по двору, пока окончательно не замерзаем, и разбредаемся по подъездам, даже не поздравив друг друга с Новым годом.

Как же так, Блэк?

Мы с сестрой входим в наш подъезд. За нами хлопает, ухнув, входная дверь.

Состояние – хуже некуда. Будто не праздник, а похороны. Вдруг на лестничной клетке нам под ноги бросается темный комок… Блэк! Это ты? Ты, Блэк, ура! Мы же сегодня кормили его супом прямо здесь, он, наверное, проголодался и пришел сюда, на вкусные запахи, погреться!

Мы хватаем котенка на руки, отбираем друг у друга, он насквозь мокрый, дрожит, начинаем его гладить и целовать в холодный нос.

– Бежим домой, а то уже Новый год, – торопит сестра.

Вбегаем в квартиру, веселые, заплаканные, счастливые, все трое, сестра заматывает малыша в теплое полотенце, а я остаюсь в прихожей и торопливо набираю сестрам.

– Он нашелся, Надя! Он у нас. Сам пришел, да! Уже в тепле, вон курочку ест. И вас, и вас с Новым годом!

В это время бьют куранты, все взрослые кричат «ура!», и я громче всех кричу «уррра!», хлопаю в ладоши и бегу всех обнимать, а потом почему-то ем оливье прямо из большой салатницы. Спасибо, спасибо! Ура, с Новым годом всех!

Я такая счастливая! Смотрю, как сестра кутает Блэка, прячет его от фейерверков, а он пугливо выглядывает из мохнатого полотенца – любопытно же! Сестра целует малыша, прижимает к себе, пытается накормить (а он объелся уже), а я… А я засыпаю. Все плывет перед глазами… Спать хочется.

Чувствую, как меня переносят на кровать, как с меня снимают свитер, и я падаю в подушку лицом и бормочу что-то про с Новым годом и про хорошие приметы.

А утром я проснулась первая. На моей кровати рядом с подушками спал Блэк. Я вскочила, взбудораженная и счастливая. Блэк с нами! И он вскочил. Проснулся, потянулся. И мы с ним тихо, чтобы никого не разбудить, пошли в комнату. То есть он пошел, а я за ним кралась – так интересно наблюдать за котом у себя дома, так здорово!

И вот он, обнюхивая все на своем пути, проходит кухню, вот минует шкафчик, из которого я воровала конфеты, вон коридор, где я ударилась плечом, вот проходит дверь в ванную, входит в комнату, где был праздничный стол, обходит его и… начинает играть с шариком, который висит на… елке! Помню! Я помню елку! У дивана стояла, в ведре! И звезду на ее верхушке помню – красную, как будто леденец. Еще помню, что я запретила Блэку играть с шариками, чтобы не разбить.

Иногда память услужливо прячет от нас болезненные воспоминания, а ведь за ними может быть спрятано настоящее счастье!

Вечером я в подробностях рассказываю эту историю сыну.

– А что дальше было с Блэком?

– Он так и остался у нас. В него невозможно было не влюбиться, и нам разрешили его оставить. Бабуля и дедуля его полюбили, так и жил с нами.

– Здорово. А при какой температуре замерзают кошки?

– Дань, ну ты как скажешь что-нибудь, – смеюсь я и целую его в лоб. – Спи давай.

И сын засыпает, укутавшись в одеяло и обнимая свою любимую кошку Ладошку, которую заботливо накрыл одеялом.

Чтобы не замерзла… Ведь при какой температуре замерзают кошки, я ему так и не сказала.

Будущие взрослые

На детской площадке стоит домик. Метровая избушка на курьих ножках. В ней всегда толпится много детей, потому что внутри – просторно и сказочно: резные окошечки, таинственный чердак.

Дочка Катюня немедленно ломится туда, в самую гущу веселья, бесстрашно ползет вверх по лестнице.

Я, естественно, ползу за ней.

В итоге оказываюсь в эпицентре детства. Сижу в ней на корточках. Рядом скачут дети всех возрастов – от трех лет до учеников начальной школы.

Три мальчика едят попкорн у окошка, хохочут, болтают. Две девочки смотрят мультик на телефоне. Малышня играет в куклы. Еще два мальчика ругаются из-за робота. Девочка в смешной шапке поет песенку про облака. Какофония…

– А что у нее на голове? – вдруг спрашивает мальчик, перемазанный мороженым, показывая на Катюню. На ее речевые процессоры от кохлеарной имплантации. Лакомство он съел, но личико не вытер.

– Это ее ушки. Без них она не слышит.

– А почему?

– Она заболела и потеряла слух из-за болезни. Ей не повезло.

– Вообще ничего не слышит? Даже если орать в уши?

– Вообще ничего.

– А почему эти штуки не падают с головы?

– Потому что под кожу вшиты магниты. Они и держат.

– Ей делали операцию?

Я замечаю, что наш диалог слушают все. Мальчишки перестали хрустеть попкорном, девчонки выключили мульт, больше никто не дерется из-за робота и даже песня про облака – белогривые лошаааадки – внезапно закончилась.

– Да, ей делали операцию.

– Ей резали голову?

– Ну, скажем так, ей под кожу вживляли специальный прибор, который помогает ей слышать.

– Ей было больно?

– Во время операции нет. Операция делается под наркозом, и это не больно.

– А мне аппендицит вырезали. Меня рвало три дня после операции.

– Это да. Самое сложное – отходить от наркоза. Ну и потом уколы всякие. Поэтому лучше не болейте.

Дети молчат. Слушают внимательно. Мне даже неловко, будто я погасила веселье, но есть и другая сторона.

Я благодарна детям за их прямоту и честность.

Это лучше, чем косые взгляды взрослых.

Иногда мне хочется подойти к такому взрослому человеку и сказать: хотите, я вам все объясню?

– А ей скоро это снимут? – спрашивает мальчик с роботом.

– Нет. Это теперь навсегда.

– Навсегда-навсегда? Даже когда вырастет и станет взрослой?

– Да. Она снимает их только на ночь. И спит глухая.

– А зачем на ночь снимать? – спрашивает девочка, которая показывала мультик на своем гаджете.

– Ну ты же заряжаешь свой телефон. Вот и ее приборы нуждаются в зарядке. А так как днем она всегда в них, ночью приходится заряжать.

– А она плакала? Ну, тогда, после операции? – тихо спрашивает девочка, которая пела. – После наркоза?

– Да. Она плакала.

Я не хочу врать. Дети молчат. Смотрят на Катюню. Сочувствуют. И вдруг мальчик у окошка протягивает ей свой попкорн. И второй. И третий. Третий мальчик трогательно так отобрал самые вкусные лопнувшие зернышки. Поющая девочка торопливо достает из кармана конфету. Еще одна девчушка отдает куклу. Мальчик с роботом протягивает ей робота. Катюня растерялась, смотрит на меня.

– Бери, – разрешаю я.

Это такой трогательный урок добра, что у меня накатывают слезы. Катюня осторожно берет зернышко попкорна и кладет его в рот.

– Спасибо, ребята. Вы все очень добрые. Это так здорово!

– Ой, а я съел мороженое… – расстроился перемазанный мальчик. – А если бы не съел, я бы дал откусить… А может быть, и все бы отдал…

Я улыбаюсь сквозь слезы.

– Знаете, если бы она умела говорить, она бы обязательно сказала спасибо…

Катюня с роботом и куклой в руках поворачивается ко мне и улыбается ртом, набитым попкорном. Я прыскаю. Это очень смешно. Я рада, что ей предстоит взрослеть среди таких небезразличных детей.

Бутерброд с редиской

Бабушка очень вкусно готовила. Просто пальчики оближешь. При этом чем проще были продукты, тем вкуснее блюдо. Например, для перекуса на даче она готовила фирменные бутерброды с редиской. Для этого она брала свежий черный хлеб, смазывала его тонким слоем сливочного масла, на это солнечное одеяло укладывала кружочек редиски и посыпала солью. Ммм.

В детстве мне казалось это божественным. Редиска была своя, с грядки, яркая, сочная и негорькая.

Секрет вкусной редиски, рассказывала мне бабушка, в грамотном поливе. Воды не должно быть много – чтобы редис не стал водяным, но и не должно быть мало – чтобы он не стал «злым» и горьким.

Если бабушка варила борщ, это была яркая палитра цветов: багряная свекла, желтый лимон, белая сметана, зеленый укроп. Ну как такое есть? Только рисовать!

А окрошка? О, я до сих пор помню эту окрошку. У меня вкусные руки, как у бабушки, но мне ни разу не удалось повторить ее окрошку. Ингредиенты те же, вкусно, но не то…

Бабушка все умела. Все. Когда умер дедушка, она тяжело заболела и резко слегла. Врачи назвали ее болезнь специальным медицинским термином и дали неутешительный прогноз. Но я думаю, она просто не умела жить без дедушки. Не видела смысла.

Лежачий больной в доме – это сложно. Это лампа для просушки пролежней. Это частые просьбы. Запах лекарств. Тяжелая атмосфера. Жизнь в ожидании завешенных зеркал…

А нам с сестрой по двенадцать лет. И мы за главных хозяек. На нас школа, уроки, дом, огород.

Мои родители в Москве, папа сестры работает. А мы совсем девчонки. Смотрим в окно и хотим гулять.

Но есть слово «надо», и оно важнее слова «гулять». Это был сложный период. Двенадцать лет – это прихожая юности, ожидание праздника. И смех без причины, и первые взрослые мысли… И все это смято бабушкиной болезнью. Скомкано, затерто ее стонами. Она стонала тихо, через закушенную от боли губу, и думала, что никто не слышит. Но мы слышали, и это рвало нам сердце.

В меня влюбился рыжий Сашка. Он был красавчик и чемпион области по прыжкам в длину. У него не было недостатков. Разве что он был слеповат, потому что иначе не объяснить, что из всех девочек в школе он выбрал меня: невзрачную, нескладную, в старой вытянутой кофте и курточке, перешитой из бабушкиного пальто.

Девчонки вокруг ходили в красивых нарядах, в джинсах, в юбочках с рюшками и уже подворовывали мамину косметику. Мне не у кого было подворовывать. И нечего. У меня были красивые волосы, спрятанные в толстую косу. И заплаканные от жалости к бабушке глаза.

Но Саша стал носить до дома именно мой портфель. И это существенно повысило мои рейтинги, прежде всего в собственных глазах. Я стала замирать у зеркала. Вглядываться. И что он во мне нашел? Саша нес мой портфель и просто шел рядом. Молча. И это было мучительно. Идти и молчать. Но разговаривать тоже не получалось. Сердце колотилось, слова застревали, непроизнесенные, и изматывали своей бесполезностью, и разговоры выходили натянутые и какие-то бессмысленные. И, казалось бы, раз все так сложно, мучительно, неинтересно, глупо, вообще не ходи за мной. А он ходил, и ждал, и страдал, когда я болела.

Я в тот день ждала Сашу. Он звонил, спросил, пойду ли гулять, и сказал: «Я сейчас зайду». Я сбегала к бабушке, открыла ей окно, поправила подушку, накрыла ноги одеялом.

– Бабуль, надо что-то?

– Нет, я посплю. Голова болит.

– Хорошо. Я гулять.

Раздался звонок в дверь. Саша! Я выпорхнула в прихожую, открыла дверь, сказала Саше: «Я сейчас», схватила курточку, крикнула в комнату бабушке: «Я пошла гулять!», схватила ключи и стала закрывать дверь.

Саша уже вызвал лифт и с лестничной клетки громко и весело что-то говорил мне про ребят во дворе, и вообще весна на улице…

– Оля! Оляяя. – Я услышала голос бабушки за секунду до закрытия двери. Она звала меня. Дверь захлопнулась. Но я… Я слышала.

Я понимала, что надо открыть. И зайти. И разуться. И пройти в комнату. И спросить у бабушки, что случилось. Может, нужно просто воды? Или одеяло упало. Или книгу подать.

– Ну, ты идешь? – спросил Саша нетерпеливо.

И я… Я пошла. Пошла к Саше. Ушла гулять. Хотя слышала, как бабушка меня звала. Почему? Почему я ушла? Мне двенадцать. Мне пробило двенадцать. И жизнь не превратилась в тыкву, скорее наоборот: она расцвела.

Я влюбилась в первый раз и впервые задумалась о том, что я, возможно, совсем не гадкий утенок. В гадких утят не влюбляются чемпионы области по прыжкам в длину. Ведь так?

Мы гуляли почти два часа. Сто минут. Все это время я думала: что? Воды? Одеяло? Бутерброд? Открыть форточку? А вдруг ей было плохо? А вдруг она там… У меня внутри похолодело от страха.

– Саш, я домой.

– Почему?

– Мне еще уроки.

– Да ладно тебе, смотри, какая погода.

– Нет, я домой…

– Я провожу.

– Не надо.

Я влетела в подъезд как ошпаренная. Вызвала лифт, но он забуксовал где-то на верхних этажах, и я стремглав бросилась наверх пешком. Дрожащими руками я открывала дверь, у меня неистово колотилось сердце.

– Оля, ты? – крикнула бабушка.

– Я! – крикнула в ответ и вбежала в комнату.

Бабушка лежала на кровати как ни в чем не бывало, смотрела в окно, встречала ночь.

– Налей мне супу, – попросила она. – Есть хочу.

Суп я сварила утром. Он был вкусный. Бабушка командовала, а я исполняла. Порежь картошку. Добавь морковь. Убавь огонь. Я все делала, как она говорила, и сварила чудесную куриную лапшу. Я подогрела и налила ей суп. Принесла в комнату. Помогла ей приподняться, удобно сесть и поесть.

– С Сашей гуляла? – спросила она.

– Да.

– Он старше тебя, аккуратнее.

– Хорошо.

– Вроде спортсмен. И учится хорошо. Но все равно. Двенадцать лет. Рано еще с мальчиками.

– Бабуль!

– Что бабуль? Я правду говорю.

Ну вот, все обошлось, ничего не случилось. Бабуля даже не вспомнила.

Прошло больше двадцати лет с того момента, а я часто возвращаюсь в него и проживаю все иначе.

Я говорю Саше «подожди» и открываю захлопнутую дверь. Захожу в квартиру и подхожу к бабуле: что, что, бабуль? И открываю форточку. И подаю воды. И выполняю любую пустяковую просьбу. А потом иду гулять. И смеюсь, и наслаждаюсь весной. Все сто минут.

Почему я ушла? Маленькая? Глупая? Эгоистичная? Влюбилась?

Найдите мне это чертово оправдание. Потому что без него эта моя жизненная запятая болит, и зудит, и магнитит меня своей необратимостью. Взрослая женщина в теле ребенка говорит строго: «Как ты могла?» – а маленькая девочка, лишенная детства, плачет и шепчет: «Ну я же не умею еще быть взрослой. Ну прости меня».

Это один из болезненных и безжалостных жизненных инсайтов: своевременность – вот главное свойство помощи.

Очень важно, чтобы вовремя. Бабуля после этого прожила еще два месяца…

Сегодня я купила редиску. И черный хлеб. И даже масло – хотя я сто лет не покупала сливочное масло. И я сделала все как надо, ну что там можно перепутать?

И вот я ем бутерброд с редиской. И мне невкусно. Мне никак. И хлеб не тот. И редис безвкусный. И бабули больше нет. И я никогда не узнаю, что она хотела в тот день.

Она никогда мне не снится, моя бабушка. Та самая, которая растила меня до двенадцати лет. Та самая, которую я иногда случайно называла мамой. Прости меня, бабуль. Прости меня. Может, тогда и я смогу себя простить.

Важное письмо

Бабушка передо мной в очереди на почте отправляла письма. Настоящие, в конвертах. Много, штук шесть или семь. Мне стало интересно, кому эти письма.

– Бабуль, в наш век любое сообщение на другой конец света идет секунду. А вы пишете письма… Почему?

– Да… Сейчас все так быстро, мне уже не угнаться за вами. Я живу в своей скорости. Мир обгоняет меня. Но это ничего, я не тороплюсь.

– Я к тому, что если в этих письмах что-то важное, может, скорость звука будет очень кстати.

– Важное… Ну как важное… В принципе, там написаны какие-то мои новости стариковские…. Но главная новость – я еще жива. – Бабушка смеется.

– Тогда понятно. Это чудесная новость, и не важно, когда она доставлена, – соглашаюсь я. – Она всегда кстати.

– Да. Это вы, молодые, спешите. А я уже везде успела.

– Здорово. Простите мое любопытство, а кому эти письма?

Бабушка смотрит на меня, будто оценивает, можно ли доверить мне тайну. И вдруг начинает плакать. Прямо на почте.

Я растерялась. Опешила. Я не хотела ее обидеть.

– Ой, простите, простите меня… Я не хотела вас обидеть…

– Слезы без разрешения текут, – извиняется бабушка. – Воспоминания эти… Видите ли, я перед Девятым мая всегда пишу письма. У моей бабушки было четырнадцать детей. Четырнадцать! Представляете? Двенадцать богатырей и две дочки. Одна из этих дочек – мама моя. Богатырями сыновей дедушка мой называл. Так вот все двенадцать ушли на войну. А вернулся только один.

Бабушка закрывает лицо ладонями, пытается унять слезы. Я тоже плачу. Прижимаю к себе сына. Я даже представить не могу. Господи, не допусти войны…

– Дедушка тоже не вернулся. Он был летчик-испытатель. Это был вечный бой за души. Когда стоит выбор, я или Родина, выбора нет. Для них не было, понимаете?

Мы все, посетители на почте, молчим. Притихли. Слушаем. Понимаем ли?

Нет, не понимаем. Просто верим.

– Могилу своего отца я нашла спустя семьдесят лет. Воинский мемориал в Калужской области. Искали всем миром. Столько людей помогали… И могилы всех моих, кто… Я должна сказать им спасибо. И вот, говорю. – Она кивает на почтовый ящик.

Я поняла. Она пишет письма-благодарности всем, кто помогал искать могилы ее родных людей, погибших на войне, всем, для кого память – не просто слово.

Я переполнена эмоциями. Мне хочется обнять бабушку, но мне неловко.

– Как вас зовут?

– Таина.

– Таина? Какое нежное и необычное имя…

– Да. Тайна, покрытая мраком. – Бабушка наконец улыбается.

Мы вместе выходим с почты. Я совсем забыла, зачем приходила.

Мы с Таиной почти деремся, когда я перекладываю ей пирожные, купленные детям.

– Ну что вы, ну зачем? – сердится Таина.

Ну вот как объяснить ей, что «спасибо» недостаточно, что хочется хоть чем-то отблагодарить ее за эти эмоции, за безжалостную правду, за память, за слезы, за письма, за все.

Я настойчиво предлагаю довезти ее до дома, но Таина отказывается.

– Такая погода хорошая, – говорит она. – Сколько у меня еще будет таких погод…

Я понимаю, о чем она. Возможно, когда-нибудь Таина обманет адресата. Письмо придет и скажет: «Я еще жива», а это будет неправдой. Письма очень долго идут…

– Оля, а хотите, я вам напишу письмо? – вдруг спрашивает Таина.

– Очень хочу. Очень. – Мои глаза снова наполняются слезами.

– Дайте адрес…

Я записываю свой домашний адрес на клочке бумаги, отдаю Таине. Она бережно убирает его в блокнот. Она обязательно напишет мне письмо.

Мы с детьми машем Таине и смотрим, как она неторопливо идет к своему дому. Я буду очень ждать ее письма. Письма, в котором будет написано много разных стариковских новостей. Но я прочту в нем между строк самую главную новость: я еще жива. И буду очень верить, что письмо меня не обмануло…

Венеция

Я живу с мыслью, что каждую минуту жизнь может измениться к лучшему. Мне так проще жить. Я все время жду хороших новостей, притягиваю их. А если случается плохое, я думаю: так-с, это плохое – ступенька к хорошему. Именно на контрасте с этим «плохо» я буду особенно ценить свое наступающее «хорошо», которое уже совсем близко. Очень хочу заразить этой мыслью окружающих.

Вот сейчас забежала в магазин. В очереди передо мной женщина с дочкой. Девочке лет пять.

– Мам, можно я сама выложу продукты на ленту? – спрашивает она. Очень хочет помочь.

Мама нервничает, может, опаздывают куда, может, просто не выспалась.

– Давай, только быстрее… – говорит она дочке рассеянно.

Девочка быстро начинает метать продукты из тележки на ленту. Спешит. Мама доверила такое дело, надо оправдать ожидания! И вдруг пакет с пшеном падает на пол и лопается. Пшено почти не высыпалось, но пакет порван. Девочка в ужасе замерла. Что она натворила!

– Ну вот. – Мама вздыхает. – Так и знала! Вот доверь! Ну, руки-крюки! За что ни возьмешься…. Надо теперь взять новый пакет пшена!

Девочка беззвучно плачет. Она больше не хочет ничего перекладывать. Она неумеха. Руки-крюки. Так сказала мама.

– Давайте сюда этот, крупа почти не просыпалась, я вам в целлофан положу и заберете, вы же порвали! – говорит кассир.

– Мы не порвали, мы уронили. Он сам порвался. Мне нужен целый пакет пшена! – раздраженно говорит мама.

Она сама переложила оставшиеся продукты на ленту. И, к неудовольствию всей очереди, ушла за новым пакетом пшена.

– Дайте пакет, пожалуйста, – говорю я кассиру, беру целлофановый пакет и прошу девочку, застывшую, как мумия, у кассы, помочь собрать пшено.

Она садится на корточки, и мы с ней вместе собираем пшено в целлофановый пакет, пока вернувшаяся мама девочки рассчитывается за покупки.

– А что теперь с этим пшеном? Которое ваша дочь рассыпала?

Мама приготовилась к скандалу.

– У вас тут всегда заложена в стоимость такая ситуация. Что вы мне рассказываете! Я могу вон весь алкоголь перебить, и то не обязана за него платить. А тут пшено!

– А кто за него должен платить, я? – заводится кассир.

Так, остановитесь! Зачем нагнетать на пустом месте? Ну вот зачем тиражировать взаимное раздражение?

– Я куплю это пшено, – говорю я. – При условии, что ваша дочь поможет мне переложить продукты на ленту. Она так здорово это делает. А у меня рука болит.

Мама девочки врезается в мой убедительный взгляд и, будто опомнившись, говорит:

– Да, Лидочка, помоги тете… У нее рука болит.

Я, чтобы девочка не видела, поднимаю вверх большой палец своей совершенно здоровой руки.

Лидочка будто отмирает: начинает аккуратно перекладывать мои продукты на ленту, старается, поглядывает на маму.

– Какая у вас помощница растет! – говорю я маме Лиды громко, чтобы девочка слышала.

– И не говорите! Она и полы у меня умеет мыть, и стирку запускать.

– Ничего себе, настоящая невеста! – подыгрывает нам мужчина, который стоит за нами.

– И пельмени я тебе помогала раскатывать, – напоминает смущенная Лида.

– Ооо, пельмеееени, это просто чудо, а не ребенок! Вот вырастет – отбоя от женихов не будет. Я бы сам прямо сегодня женился на вашей Лиде, да женат уже двадцать четыре года. Вот если б не жена…

Все в очереди смеются. Тем временем мои продукты уже на ленте. Я быстро упаковываю их в пакеты. Мы одновременно с Лидой и ее мамой выходим из магазина.

– Лида, а ты когда-нибудь была в Венеции? – спрашиваю я.

– Где?

– В Венеции.

– Нет. Я в Крыму была.

– Знаешь, я тоже пока не была. Но читала, что там есть площадь, на которой много-много голубей. И они почти ручные: садятся людям на плечи и на голову. И люди с ними фотографируются. Представляешь?

– Здорово!

– Хочешь прямо сейчас оказаться в Венеции?

– Здесь? Сейчас? – удивляется Лида.

– Да. – Я достаю целлофановый пакет с пшеном. – Здесь и сейчас.

Мы отходим от магазина, и я говорю:

– Лида, ты очень скучно уронила пшено. Оно даже не рассыпалось. Урони так, чтобы бабах – и все рассыпалось.

Лида оглядывается на маму. Та уже все поняла, улыбается и кивает. Лида берет у меня пакет с пшеном.

– Прямо на землю?

– Прямо на землю!

Лида радостно плюхает пшено, оно рассыпается желтым салютом, и небо сразу чернеет: с крыш, с проводов, откуда ни возьмись, огромное полчище голодных голубей стремительно пикирует к ногам визжащей от восторга Лиды.

– Мама, мама! Смотри, как их много, они едят наше пшено! Мы в Венеции!

Мы с ее мамой смеемся.

– Здорово, спасибо вам. Прямо отрезвили. А то у меня сегодня плохой день… – говорит мама Лиды.

– Плохой день каждую минуту может стать хорошим. Балашиха каждую минуту может стать Венецией.

– Да, я уже поняла, – смеется мама. – Он уже стал…

Она прижимает к себе скачущую Лиду.

– Я свою дочурку Лиду никому не дам в обиду, – говорит она.

А девочка хлопает в ладоши…

Ну все, здесь я больше не нужна. Фея рассыпанного пшена, голодных голубей и счастливых девочек полетела дальше. Помните: каждую минуту все может измениться к лучшему. Подождите. Или измените сами.

Вера

Когда ты попадаешь в беду, вера в чудо многократно усиливается. Очень хочется верить, что кто-то может взять и вернуть все как было. До того как стало больно. Просто раз – и чудо. И не болит.

Чудо – это обезболивающее для души. Его нужно принять единожды, а эффект останется навсегда.

В обмен на чудо ты готов отдать много. Много денег, например. Иногда больше, чем деньги.

Я верю в Бога. Это моя православная зона чуда. Я верю, что вера в Бога очищает душу от гордыни, цинизма и греховных мыслей. И она необходима для внутреннего баланса подвластных и неподвластных тебе вещей.

В остальном я верю в науку. Медицину. Законы Ньютона. Все приземленное.

Однажды, года четыре назад, у нашего сына очень резко поднялась температура. Мы были на даче. Я пошла к соседке, она врач. Спросила, что делать. Соседка дала мне парацетамол. Велела дать сыну. Я дала половину таблетки, растолкла и влила ее с ложкой воды. Сын заплакал. В комнату вбежал муж.

– Дай его мне, я хочу забрать его боль, – сказал муж, лег на диван и положил сына на живот.

Малыш привык так засыпать и быстро заснул на папе, постанывая, смешно распластав ручки. Я потрогала лоб. Горячий. Спустя десять минут я снова вошла в комнату. Сын дышал глубоко и ровно, температура ушла.

– Я пытался забрать его боль. Кажется, удалось, – сказал муж.

Я хотела рассказать про парацетамол, но не стала. Муж верит, что может облегчать боль своих детей. Это будет мой секрет.

Прошло четыре года. Когда сильно заболела наша дочь, у которой скакнула температура, случилась рвота и даже судорога, мы с ней поехали в больницу, где первые сутки я отказывалась верить, что у нее менингит, и ждала улучшения ее состояния, а врачи настаивали на срочной пункции. Я помню, как вся в слезах смотрела на свою дочку, стонущую во сне, и звонила мужу:

– Срочно приезжай!

– Куда? Ночь же!

– Приезжай и забери ее боль! Ты можешь!

О, как сильно я тогда в это верила, как отчаянно, как вдохновенно!

Муж приезжал так часто, как только мог. Клал дочку себе на живот. И в таком состоянии они переживали вместе капельницы, уколы и самые болезненные процедуры.

Я даже слышала диалог медсестер. Одна поясняла второй:

– Капельницу сделаем на полчаса попозже, там папа задерживается…

– Так там же мама с ребенком.

– Там папа может боль забрать. Без него не начинаем…

Потом мы вылечили менингит. А глухота осталась как осложнение. Беда не закончилась, а просто сменила направление боли. Мне писали люди. Каждый из них верил в свое чудо.

Рейки. Многомерная медицина. Прикладная кинезиология. Гомеопатия. Биорезонансная терапия. Экстрасенсы. Энергетическая вакцинация. Я поверила во все. Сразу. От всей своей измученной души. Люди хотели помочь. Я интуит, я чувствую, что это искренне, и соглашаюсь сразу на все дистанционные сеансы. Только верните дочери слух. Пожалуйста. Мне неважно, как. Через энергию, через ауру, через сладкие шарики…

Люди и правда хотели помочь. Поделиться порцией своей веры. Тут не про рейки.

И не про наложение рук. Тут про энергию поддержки.

Про «ты не одна». Про «я хочу тебе помочь».

Про «все будет хорошо, верь мне».

И я верила. Всей душой верила.

– Я вижу вашу дочку и куклу. У нее есть кукла? – спрашивает меня женщина, которая обещает вылечить дочь от глухоты дистанционно методом… неважно. Методом чуда.

У нее на аватарке солнечные лучики. Я называю ее Солнечная женщина.

– Есть. – Я мгновенно начинаю верить в силу Солнечной женщины. Она же видит куклу через расстояние! У дочки есть кукла.

«У каждой девочки есть кукла», – аккуратно кашлянув, уточняет здравый смысл, но я душу’ скепсис в зародыше. Тсс. Не мешай.

– Вижу, как она улыбается…

– Да-да, она улыбается! – с готовностью подтверждаю я. Чудо! Ну, чудо же!

«Об этом знают все, кто читает тебя. А эта женщина – твоя подписчица», – гундит внутренний голос, мешает наступлению желанного чуда.

– А вас сейчас тошнит! – продолжает сеанс Солнечная женщина.

– Нет, – виновато говорю я. – Не тошнит.

– А, ну, значит, вибрации…

Я соглашаюсь. Вибрации. Конечно, вибрации.

Внутренний голос с характерной хрипотцой уточняет: «Какие, к черту, вибрации?», но я гоню его: не мешай, голос, лечить ребенка.

– Девочка ваша трогает себя за ушки, – говорит женщина.

– Да, да! – с восторгом говорю я. – Она трогает, трогает!

– Это идет работа…

Моя Катюня слышала девять месяцев. И вдруг кто-то выключил звук. Она трогает ушки и смотрит на меня вопросительно. Мам, верни звук.

Сейчас, моя хорошая. Сейчас.

Я заражаюсь энергией веры в то, что сейчас или очень скоро – без операций и врачей – моя дочь станет слышать. Идет работа, восстановление идет!

Я больше не верю в традиционную медицину. Она обманула меня. Сказала, что моя дочь – глухая.

Сейчас случится чудо, я приду к вам, врачи, и скажу: вот вам, видели? Слышит! И хлопну в ладоши. И дочка обернется. И врачи скажут: «Ну надо же!» – и виновато опустят глаза.

– Вы мне мешаете, в вас сидит страх. Он блокирует всю работу, – сердится Солнечная женщина.

– Вы правы. – Я тяжело вздыхаю.

Внутри меня живет тягучий деготь страха. Черный. Тяжелый. Злой. Он мешает жить и дышать. Но бесполезно говорить «не бойся». Это только хуже. Это имеет обратный эффект и нисколько не купирует страх.

Мой страх уйдет только тогда, когда все закончится хорошо. Операция. Восстановление. Подключение звуков. Реабилитация.

Но если Солнечная женщина вылечит дочку без операции, то страх уйдет раньше. И не будет блокировать. Но тут… замкнутый круг.

– Не бойтесь, – говорит Солнечная женщина. – Вы мешаете работать…

Внутри появляется раздражение.

Мать не может не бояться за ребенка, которого чуть не потеряла и которому предстоит операция.

Я пытаюсь объяснить это Солнечной женщине, но она разочарованно заканчивает сеанс. Отказывает мне в чуде. Вежливо прощается. Дает понять, что «счастье было так возможно», но я все испортила. Сама.

Нет, не уходи, Солнечная женщина. Ты обещала чудо. Ты обещала вылечить дочь без операции. Обещала!

Но время идет. Притупляет боль. Я прозреваю от марева бессилия и непринятия. Оглядываюсь назад и слегка смущаюсь своей наивности. Господи, что я несла, во что поверила…

Но с другой стороны, я поверила в чужую веру. Разве это плохо? Люди дают глотнуть своего кислорода.

«Все будет хорошо, верь мне…»

Это прекрасно и вдохновляюще. Этот кислородный коктейль из чужих вер помог мне прожить самый страшный период жизни, отвлек на надежду.

Спасибо всем и каждому, кто написал и позвонил. Кто захотел помочь, поделиться глотком своей веры.

Всегда-всегда, вопреки обстоятельствам, изо всех сил верьте в чудеса. Любые.

Верьте в те, в которые верится. В те, что отзываются в сердце. В те, верой в которые вы сможете поделиться, когда кому-то рядом будет плохо.

Чудо – оно разное. И у каждого, как выясняется, свое.

А я… Я снова верю в традиционную медицину. Она не обманула меня, когда сказала, что моя дочь – глухая.

Но я приду к вам, врачи, и скажу: умоляю вас, совершите чудо. Возьмите скальпель, имплант, введите наркоз…

Верните ей слух, пожалуйста.

И после операции, спустя месяц, я хлопну в ладоши. И дочка обернется. И я скажу: «Ну надо же!» И я спрошу: «Пойдем домой?» А она услышит. И кивнет. И мы пойдем.

И в мою руку удобно нырнет крошечная ладошка дочки, а я буду идти, счастливая, и мне не будет больно. И я буду думать о том, что вот оно, чудо. Рукотворное чудо.

Воздушный шарик

Выходим с детьми из любимого семейного кафе. При выходе детям вручают воздушные шарики. Сын бежит впереди вприпрыжку.

Дочка Катюня деловито шагает за братом, шарик несет на вытянутой руке как флаг.

И вдруг порыв ветра вырывает дочкин шарик у нее из рук, и он уверенно летит в сторону дороги.

Катюха – в плач. Сын растерялся, застыл, поскольку у него помимо шара в руках еще сумка моя и печенье…

А я, клуша, не сориентировалась, рот разинула, стою как вкопанная, кудахчу что-то про «шарик полетел на небо, он же беленький, он как облачко…»

Катюха заливается плачем. Даня протягивает ей свой, но дочке не нужен чужой, ей нужен тот, ее, который колобочком катится к дороге, взмывая вверх и пикируя вниз.

И тут… Четверо ребят абсолютно с разных точек, не сговариваясь, бегут за этим воздушным шариком. Один, не жалея кроссовок, бежит прямо через лужу.

Другие скачут через декоративный заборчик, огибают случайных прохожих.

Все вокруг замерли, смотрят, чем кончится.

Ребята почти одновременно приближаются к этому шару, и выглядит это со стороны как конкурс баскетболистов.

И вот один парень, уже приземляясь на бордюр, хватает шар в прыжке за секунду до его вылета на шоссе и гибели под колесами грузовика, а остальные почти врезаются в этого победителя, хватают его за руки и втягивают на тротуар с дороги.

Все они хохочут, знакомятся, жмут друг другу руки и что-то обсуждают, видимо, как бежали. Не могут отдышаться.

Это так трогательно и мило. А я чеширю стою, рот до ушей, пока моя дочь орет-надрывается. Мать называется.

И вот победитель, улыбаясь во весь рот, торжественно возвращает шарик хозяйке. По-моему, он промочил ноги, пока бежал напролом через лужу. Надо его поблагодарить.

Катюня берет шар и мгновенно замолкает. А потом вдруг кивает головкой и, опережая меня, говорит ему: «Сиба!»

– Пожалуйста, принцесса, – улыбается спаситель воздушных шариков.

– Ааа. – Меня переполняют эмоции. – Вы представляете, она раньше только кивала в качестве спасибо, а вот чтобы сказать – первый раз! Это же ее первое «спасибо»! Вы же слышали? Дань, ты слышал? Мне же не показалось? Спасибо!

– Я слышал! – говорит сын.

– И я слышал, – говорит парень. – Приятно. Не думал, что буду так радоваться первому слову чужого ребенка. Ужасно приятно! Прямо вот мне хочется, чтобы шар еще раз улетел, а я бы еще раз его поймал.

Мы с ним смеемся, и он уходит по своим делам, а Катюня долго машет ему ладошкой и кричит: «Покааа», и он тоже машет ей и тоже кричит: «Покааа».

Счастье – это так просто. Его можно создать из ничего. Из улетевшего воздушного шарика.

Я смотрю на небо и замечаю, какое сегодня отчаянно желтое солнце. Яркое, весеннее, задорное, свежее! Наверное, все дело в нем… Оно разлило по воздуху, концентрированное счастье, из-за которого взрослые дядьки как мальчишки бегают за большими воздушными шарами. Какая кокетливая осень! Это она подарила нам это солнце… Осень, слышишь, сибо!

Волга

Мы с сыном стоим на автобусной остановке. Никуда не едем, просто шли за продуктами, а на остановке меня застал телефонный звонок, и я разговариваю, а сын присел на скамейку. Автобуса давно не было, поэтому народу много.

Около остановки тормозит старая, разбитая, почти раритетная «Волга».

За рулем забавный дедушка в очках. Кричит со своего водительского места:

– Кого довезти на моем супертакси?

Народ улыбается, но никто не садится к дедушке в «коробчонку».

– Да не бойтесь, садитесь, не развалится экипаж, обещаю! Лет тридцать не развалился и сейчас не развалится! – хохочет неунывающий дедушка.

Народ на остановке стоит как вкопанный. Вдалеке показался автобус. Я понимаю: никто не сядет к дедушке в машину. Я экстренно сворачиваю свой телефонный разговор. Кричу дедуле:

– До метро не подбросите?

– Конечно! Садитесь. Я б вам дверь открыл, но я инвалид, дольше выковыриваться буду.

– Да мы сами, – отвечаю я и киваю сыну, мол, садись.

– Мам, зачем нам к метро? – удивленно спрашивает сын.

– Надо. Потом объясню. Садись, – отвечаю я, пристегивая сына на заднем сиденье. Там нет бустера, но хоть ремень есть. Сама сажусь вперед.

– Анатолий, – представляется дедушка. – Для вас деда Толя.

– Ольга, – представляюсь я. – Для вас Оля.

– Даня, – представляется сын. – Для вас Даня.

Мы втроем смеемся.

– Спасибо за возможность побомбить, – говорит деда Толя. – Сложно сейчас. Вот боремся и не сдаемся, не унываем. Мало кто рискует сесть ко мне. Думают, что развалюха, сломается по пути. А она ласточка!

– Ласточка-ласточка, – соглашаюсь я.

Между тем едем мы медленно, километров двадцать в час.

– Вот это скорость, аж дух захватывает! – шучу я.

Деда Толя понимает юмор, заливисто смеется.

– Часто бомбите, дядь Толь? – Не могу я его дедом звать. Он еще о-го-го.

– Часто. А что дома делать? В ящик лупить? Так с ума сойти можно. Я фильмы советские люблю, рязановские, а их редко показывают, на Новый год только. Я лучше покатаюсь. Сейчас таксистов полно, на любой вкус и кошелек, все на иномарках. Люди избалованы комфортом. Девушки вроде вас никогда ко мне не сядут, в шубе тем более. Стыдно, наверное, в ведре с гвоздями ездить. Я согласен, до «Мерседеса» нам с ласточкой далеко. Только бабули с рынка и соглашаются прокатиться, но с них я не могу денег взять. Я же мужик. Или кто-то прям случайный, залетный. Вот и получается, что я такое бесплатное такси. Пенсии по инвалидности хватает как раз на бензин, – говорит деда Толя и хохочет. Он не жалуется и не прибедняется. Это его такой жизненный стендап. Он меня развлекает историями из собственной жизни.

– У вас с ласточкой служебный роман, – улыбаюсь я.

– Да-да! Это мой любимый фильм!

– И мой! – радуюсь я. – Я его почти наизусть знаю. «По пятьдесят копеек, Новосельцев, сдавайте. На венок и на оркестр. – Если сегодня еще кто-нибудь умрет или родится, я останусь без обеда». Или вот: «Возьмем, к примеру, опята. Они растут на пнях. Если придешь в лес и тебе повезет с пнем, то можно набрать целую гору пней… ой, опят…» Я смеюсь и продолжаю игру в цитаты: «Грибы вас мало интересуют, я так понимаю… – Правильно понимаете. – Ягоды не интересуют? – Только в виде варенья. – А стихи… В виде поэзии… как вы к ним?»

Дедушка улыбается. Говорит:

– Меня вчера муха укусила.

– Да. Я это заметила, – говорю я.

– Или я с цепи сорвался.

– Это уже ближе к истине.

Мы с дядь Толей вдвоем хохочем.

– Никогда не цитировал «Служебный роман» по ролям!

– И я никогда. А вот эту финальную фразу помните? «Куда едем? – Прямо!»

Я с удовольствием смотрю на дедушку, говорю проникновенно:

– Здорово, что вы не унываете.

– Уныние – это грех! – Дядь Толя наставительно поднимает палец. – А вы почему ко мне сели, Оль? Пожалели?

– Нет, ну что вы! Мы к метро спешим просто.

Он смотрит на меня внимательно. Мы стоим на светофоре. Я не отвожу глаз.

– Ты добрая, Оля. Спортсменка, комсомолка и просто красавица. И мне все про тебя понятно. Я так давно не возил красивых. И добрых. А поэтому я денег не возьму. Так и знай.

– Хорошо, дядь Толь, – легко соглашаюсь я. Он тормозит у метро. Там стоянка запрещена. Я велю сыну быстрее выйти из автомобиля, а он замешкался с ремнем.

– Будете у нас на Колыме, милости просим, – говорит мне дедушка в окно.

– Нет, уж лучше вы к нам! – смеюсь я в ответ.

Дядь Толя замечает тысячу рублей на сиденье и меняется в лице.

– Тут деньги выпали, Оля, деньги…

– Вы чудесный человек, дядь Толь. А ваша ласточка – самое лучшее такси на свете. Я так душевно давно не ездила. И это дороже денег, поверьте. Берегите себя, дядь Толь. И ласточку свою берегите, – говорю я, и мы с сыном машем ему в окно.

Он порывается выйти, но сзади сигналит нетерпеливый автобус, а мы с сыном убегаем, спускаемся в метро, ему нас не догнать, и дядь Толя, шутливо погрозив мне пальцем, вынужденно трогается с места. Я бросаю прощальный взгляд на «Волгу». На заднем стекле значок инвалида. Номер «К 420 ОВ». Старенькая, серая, раздолбанная. Курсирует по району Зябликово. Если вдруг встретите дядь Толю на ласточке, друзья, помните: вам куда-то срочно надо! А мы с сынулей бредем домой от метро. Болтаем про то, что такое уныние и что такое грех. И зачем нам так срочно надо было ехать к метро…

Волчонок

Ночью позвонили с плохими новостями: нашу дачу ограбили. Мы, невыспавшиеся, рано утром поехали оценивать масштаб бедствия.

Муж сосредоточенно вел машину, я грустила, смотрела на по-весеннему бесснежные поля, проносящиеся за окном, и вспоминала…

Грабили наши дачи бессистемно, но регулярно. Перед Новым годом кто-то обязательно получал «подарочек».

Мы так вообще отличились семь лет назад. Нас тогда не просто ограбили: воры неделю прожили в нашем доме на полном пансионе: спали в наших постелях, жгли наше электричество, ели наши консервы, грелись нашими обогревателями.

Так как залезли они через окно второго этажа, на котором не было ставень, то ходить в туалет, который на улице, было неудобно. И они – догадливые – чтобы не гадить там, где живут, испражнялись в наши кастрюли, накрывали их крышечками и относили на второй этаж, чтобы не воняло.

Когда пустые «горшки» закончились, воры поняли, что all inclusive подошел к концу, красиво, «как было», застелили кровати и ушли через окно второго этажа, прихватив велосипед. Добрые такие ребята.

Той весной нам пришлось делать ремонт, покупать новую посуду, матрасы и постельное белье… Летом к нам в гости приехали друзья на шашлыки.

– Какая у вас чистенькая, новенькая дача! – восхищались они, доедая мясо.

– Это случайность, – сказала я и поведала историю про воров и горшки. – Еле отмыли тогда посуду после диарейных воров, – добавила я, кивнув на кастрюлю с картошкой.

Лица друзей синхронно вытянулись, дав нам с мужем повод для неудержимого хохота.

А этим летом, в самый разгар дачного сезона, ограбили Наильку из последнего на улице дома. Бесстрашные дерзкие воры высадили окно и забрали добра на триста тысяч: технику, шмотки, золотые украшения.

– Зачем тебе на даче украшения, Наиля? – спросила я. – По грибы ходить?

– У меня гости бывают, у мужа с работы, например, я хочу хорошо выглядеть, а что такого? – Наиля пожимает плечами.

– Ну, не знаю, странно как-то…

У меня полное ощущение, что это из серии «куртка кожаная… две!», но я молчу: у человека неприятности, нехорошо злорадствовать.

Хоть Наилькина «хата с краю», но она устроила скандал в нашем садоводстве и заставила нанять сторожа на общие деньги.

Задача сторожа – быть. Особенно зимой. Разгадывать кроссворды. Дважды в сутки обходить участки по периметру. Топтать снег, чтобы потенциальные воры знали: тут кто-то есть, и не лезли. Если что – звонить председателю. Всё. Несложно.

«Надо нанять кого-то из местных», – решили мы.

На собеседование вереницей потянулись пьяницы из ближайших деревень. Они тряслись от усердия и похмелья. «Толку от таких сторожей с гулькин нос!» – внятно выразила наши мысли Наилька.

Мы приуныли. Что делать, где брать сторожа? И тут пришла она. Представилась: «Машка, двадцать лет». Худенькая, неухоженная, дикая, заросшая. Смотрела исподлобья, из-под длинной челки. Глаза – ножи. Острые, холодные, хитрые. Вообще не верилось, что ей двадцать лет. Взгляд выдавал все сорок, а то и пятьдесят. Глаза старого заматерелого волка, вожака стаи, а не девочки-студентки.

Спросила глухим прокуренным голосом:

– Денег сколько?

Мы назвали сумму.

– Я согласна быть сторожем, – сказала она председателю.

Мы с ним переглянулись.

– Нуу, это вообще-то опасно… – начала я отговаривать девочку.

– У меня водолаз.

– Какой водолаз? При чем здесь водолаз? – удивился председатель.

– Собака такая. Большая. Я сейчас приведу…

– Не надо! – в один голос сказали мы с председателем.

– Меня тут знают, – хрипло сказала Машка. – Я вроде как… авторитет среди местной шпаны. Скажу – и сюда к вам не сунутся…

Мы пообещали подумать. Когда она ушла, председатель нашего садоводства тяжело вздохнул:

– Скоро детей на работу будем принимать. Взрослые все спиваются… Где это видано: бабу – в сторожа!

На следующее утро Машка привела ко мне на участок огромную черную меховую собаку, почти пони.

– Это Меч, – сказала Машка вместо «здравствуйте».

– Ого! – сказала я вместо «здравствуйте».

– Вы не смотрите, что он добрый. Так кажется. Если надо, он человека загрызет, – пояснила Машка.

– Не надо! – испугалась я.

– Ну что, берете нас с Мечом сторожем?

– Нам еще надо посоветоваться, – попыталась я избежать ответственности.

Машка в ответ полоснула меня холодным взглядом, мол, мне что, каждый день к вам на поклоны ходить?

– Слушай, заходи, я тебя чаем напою, а сама пока председателю позвоню, уточню, – говорю я, распахивая калитку.

Машка хмуро кивнула, вошла.

– А можно кофе?

– Можно кофе.

Я пошла в дом первая, они с Мечом – за мной. Машка мялась в прихожей.

– Ну, что ты там замешкалась, проходи за стол, – улыбнулась я, засыпая кофе в турку.

– Я собаку парковала…

– Парковала, – засмеялась я. – Кстати, ей не надо дать воды? Жарко же в такой шубе летом…

– Я дала уже, у тебя там ведро у колодца стояло…

«Да уж, самостоятельная девочка, не пропадет, – подумала я. – И на «ты» перешла без реверансов…»

– А почему Меч? – решила я поддержать беседу. – Типа «кто к нам с мечом придет, тот от меча и погибнет?»

– Нет. Меч от слова «меченый».

Его щенком хозяева бросили замерзать, уехали в город на зиму.

А он щенок домашний, охотиться не умеет.

Его местные собаки подрали. Он добрый был, дал себя подрать. Вон весь бок в шрамах.

Я его спасла, забрала себе, накормила, вылечила, объяснила, что нельзя быть добрым…

Машка, чуть стесняясь своей угловатости, села на краешек дивана и с хмурым любопытством зыркала по сторонам.

– Слушай, может, ты голодная? Я могу накормить тебя! Котлеты, правда, вчерашние, но все равно очень вкусные…

– Давай.

Мы как бы сразу определили роли: она главная, я подай-принеси. Я включила режим подогрева в мультиварке.

– Зачем ты в мультиварке греешь, вон же микроволновка есть? – спросила Машка.

– Она сломана, – махнула я рукой. – Перегорело там что-то…

– Ясно.

Машка жадно и сосредоточенно ела котлету с овощным салатом, низко склонившись над тарелкой, будто боялась, что отберут. Ну, волчонок! Чистой воды волчонок! Молчать было неловко.

– Слушай, а почему ты не учишься в институте? Ну или в техникуме? – спросила я.

– У меня два брата младших. Погодки. Три и пять лет. Отец умер, мать спивается. За братья’ми смотреть некому…

– Ох, – выдохнула я с сочувствием.

– Нормально, – не приняла жалости Машка. – Все так живут, крутятся как могут.

– А парни в деревне есть?

– Неспившиеся? – не поняла вопроса Машка. – Нет, нормальных нет. Все пьют. В деревне остались старики, собаки и пьяницы.

– А как же дальше? Как ты видишь свое будущее?

– Подниму братьев до паспорта и в Москву слиняю… Мужа найду, работу…

– Так это ж когда, к старости?

– Почему же к старости? Мне тридцать будет, как тебе.

– А, ну да. Все время забываю, что тебе всего двадцать…

Машка хмыкнула, сочла за комплимент, хотя любая другая женщина стесняется выглядеть старше.

– А с отцом что? – спрашиваю я как бы невзначай.

– Несчастный случай, – говорит Машка голосом Жеглова. – Нам без него лучше. Никто руки не распускает…

Возможно, Машка и есть несчастный случай, но я не хочу этого знать.

Наконец она поела, протерла мякишем тарелку начисто, отодвинула от себя. Я поставила перед ней чашку кофе, сахар, печенье, шарлотку, которую пекла сама. Она отпивает глоток кофе, жмурится от наслаждения. В Машке сквозь дикие волчьи проступают девичьи черты.

– Страсть как люблю кофе, – доверчиво поясняет она. – В гостях только пью. Сама не могу купить. Дорого. А конфет нет?

Я полезла в буфет, достала шоколадку.

– Вот, вместо конфет…

– Ага! Тоже хорошо. Мы с братья’ми страсть как конфеты любим!

Машка говорит с характерным деревенским акцентом. Меня это умиляет. На прощание я сгребла ей пакет сладостей в подарок братья’м и полбанки растворимого кофе.

– Ну что там с председателем? – спросила Машка, с достоинством приняв дары как само собой разумеющееся. А что? Дают – бери.

«Татаро-монгольское иго прям», – подумала я, удивившись отсутствию элементарного «спасибо».

– Ты принята. С октября, – сказала я, хоть и не дозвонилась председателю. Ладно, потом позвоню и договорюсь.

Жалко девчонку. Пусть подработает. Несладко ей, братье’в поднимать… Это было летом. А сейчас зима. И вот у нас, несмотря на наличие Машки и Меча, ограбили дачу.

…Мы с мужем опасливо входим в разбуженный дом. Воры аккуратно вскрыли ставню на окне, смотрящем в сторону леса, вместе с оконной рамой. Даже стекла целы.

Наши соседи на зиму вывезли с дачи все, что смогли отодрать от пола, даже дверь от холодильника увезли (кому он нужен, холодильник, без двери?), а мы оказались менее предусмотрительными. Понадеялись на сторожа… Поэтому воры вынесли обогреватель, чайник, газовую плитку, шмотки какие-то, посуду по мелочи, тушенку и «Доширак», хранящиеся на чердаке на случай перебоев с электричеством. Вроде все. По-божески.

– Странно, – сказал муж. – Плитку забрали, а микроволновку не тронули…

Микроволновку не тронули? Меня прожгла догадка. Неужели? Я вздохнула. Машка ничего не боялась. Полная безнаказанность. Можно, конечно, заявить в полицию, написать заявление, потратить время и нервы, но зачем? Чтобы Машку и ее сообщников (не одна же она перла обогреватель и чайник) посадили в тюрьму? А кто же будет братье’в поднимать? Вещи уже наверняка не вернуть, шмотки копеечные, а обиженный волчонок придет и отомстит. Например, сожжет дом. Он уверен: нельзя быть добрым. Бог с тобой, Машка… Живи спокойно. Пей чай из моего чайника, грейся моим обогревателем, носи мои шмотки, корми Меча моей тушенкой. На здоровье…

С Новым годом тебя, Волчонок. Не буду я на тебя заявлять. Знаешь почему?

Потому что можно быть добрым, Машка, можно…

Время любить

Я очень жадная, очень. Первостатейная скупердяйка. Но это что касается времени. Все остальные ресурсы, включая эмоции и деньги, я трачу с легкостью и удовольствием. Но не время.

Я воспринимаю жизнь каждого человека как песочные часы, а каждый прошедший день – это песчинка, безвозвратно упавшая в вечность.

Сегодня понедельник. Я проживу его, и он проскользнет в узкое горлышко моих песочных часов. Впереди будут другие понедельники, и вторники, и даже четверги, но этого понедельника уже не будет никогда.

Однажды подруга рассказала мне, как они купили детям в класс песочные часы на каждого, чтобы их второклашки учились читать тексты на время. И когда привезли заказ – 20 одинаковых на вид песочных часов, – выяснилось, что ни одни из них не текут ровно минуту. У каждых часов была погрешность – плюс или минус 10–15 секунд.

Эта история меня зацепила, хотя не имела ко мне никакого отношения. Я подумала о символизме этой истории. Хорошо, когда у тебя есть запасные десять секунд в каждой минуте. Их можно потратить с толком или бестолку. Их можно вообще не заметить, но они были.

А если наоборот? Твоя минута скоротечнее других? И ты живешь в вечном цейтноте, и прощаешься с досадой с очередным незаконченным и бесполезным понедельником, и злишься на себя за то, что не успел.

Как часто это случается в жизни. Люди беззастенчиво транжирят время, не осознавая ценность минуты.

Содержимое своего бесценного кошелька со временем я стараюсь тратить очень рационально.

Чтобы ни минуты, ни секунды не повисло в безвременье. Стараюсь проживать время качественно, замечать все, что утрамбовано в день: людей, события, чувства. Когда у меня крадут время, я становлюсь хмурой и нетерпимой.

Однажды меня обманом заманили на встречу. Сказали: это важный проект, полезный и добрый. Сказали: он перевернет этот мир. Сказали: без тебя, Оля, никак, приезжай.

Встречу назначили на Шаболовке, рядом с телецентром, что как бы намекало на масштабность проекта.

Я приехала из Балашихи. Выехала из дома в десять, чтобы приехать в 12. Очень старалась хорошо выглядеть и не опоздать. У меня же не будет второго шанса произвести первое впечатление.

Меня усадили в мягкое кресло, угостили вкусным кофе, включили фильм-презентацию. Про крем от старения. Волшебный. Помазал – и нет морщин.

Милая женщина, которая меня пригласила, сказала вкрадчивым, воркующим голосом:

– Мы предлагаем вам, только вам, уникальную процедуру омоложения бесплатно! Вы омолодитесь и расскажете об этом креме вашим читательницам. Вас как раз читают те, кому актуально. Вы обманете время и научите других, как его обмануть…

Эта фраза стала последней каплей.

– Вы только что отняли у меня около пяти часов времени. Два часа сюда, два – отсюда, час – здесь. Мой час стоит десять тысяч рублей. Если бы вы украли у меня кошелек с пятьюдесятью тысячами, я бы заявила на вас в полицию. Когда-нибудь, когда люди научатся ценить свое и чужое время, я смогу засудить вас за эту потерю…

И уже в дверях я обернулась к этой женщине, не скрывающей раздражения в мой адрес, и сказала:

– Запомните: время нельзя обмануть. Оно идет всегда, с кремом или без. Неужели вы думаете, что «те, кому актуально», этого не понимают? Увольте маркетолога к черту. Рекламируйте крем как крем от морщин, а не как машину времени и «проект, который изменит этот мир».

Я шла, кутаясь в разочарование. Я дорожу временем, уважаю его и не могу терпимо относиться к его похитителям. Сейчас я не живу, я жду операции дочери. Мысль об операции распласталась внутри и заслонила всю остальную жизнь. Сложно замечать жизнь, когда ты осознаешь риски. Страх затопил контакты с жизнью, случилось короткое замыкание, мир погас. Это пройдет. После операции. Страх высохнет, и мир, коротнув счастьем, что пережитый ужас позади, снова зажжет иллюминацию событий. Но пока есть всего один глагол настоящего времени – «жду» – и больше нет никаких.

Я живу на автопилоте. Обманываю всех. Выгляжу как вполне себе включенный человек. Источаю свет из последних ресурсов на резервном генераторе. Все думают: с ней все в порядке, держится. Это моя цель: чтоб все так думали. Но внутри – темно. Температурящая страхом материнская любовь, накрытая одеялом ожидания. Озноб. Растерянность. Страх. Ну, потерпи. Осталась неделя. Да-да, потерплю. Куда денусь.

Мой муж любит часы. Разбирается в них, отслеживает новинки, коллекционирует особенно понравившиеся экземпляры, увлеченно рассказывает «часовые байки».

– Ты замечала, – не скрывая восторга, говорит муж, – что в рекламе часов всегда время стрелок установлено на 10:10?

– Нет, не замечала, – удивляюсь я.

– О, этому есть десяток объяснений. И заговор масонов, и что V – виктори – победа, и самое похожее на улыбку время, и…

Муж продолжает рассказывать. Я слушаю вполуха. Он любит часы как аксессуар, а не как воплощенное в минутах расстояние жизни. Время он безжалостно транжирит. Всегда откладывает решения на последний момент, часто срывает сроки и при этом носит на запястье часы – символ убитого времени. Мне тревожно, когда я замечаю очередные не замеченные им, убитые сутки. В этом мы кардинально разные. Время – главный повод наших ссор. Я всегда пытаюсь реанимировать его умирающий день, вдохнуть жизнь, смысл, чтобы он прошел не зря.

– Позвони сейчас, реши сейчас, выясни, – прошу я.

– Завтра решу, – говорит муж, прячась в кокон прокрастинации. – Я устал сегодня…

День умирает на моих руках, я физически страдаю. Но секрет семейного счастья – не ждать от человека того, что он не может тебе дать.

Надо принять. Из кошелька времени моего мужа беспрестанно сыпятся монетки дней, но я не могу остановить эти потери. Он может, но он должен захотеть. А я могу смириться или уйти. Мой выбор – остаться и подставлять ладони под его монетки-песчинки. А вдруг удастся хоть что-то удержать?

Муж часто дарит мне часы, но я их не люблю. Точнее, не так. Я не люблю аксессуары, а время можно посмотреть и на телефоне. Зачем часы? Но он дарит то, в чем разбирается и что любит. Я хотела потренировать мужа в искусстве любви.

«Дарить нужно то, что любит тот, кому ты даришь, а не то, что любишь ты», – хотела сказать я. Но не успела.

– У меня для тебя сюрприз, – сказал муж с загадочным выражением лица.

Я собиралась на лекцию, только надела новое желтое платье и мысленно вздохнула: «Наверное, опять часы!»

Муж протянул мне футляр. Я открыла. Внутри были красивые женские часы с желтым кожаным ремешком. На циферблате был нарисован Маленький принц. Я открыла рот, чтобы произнести заготовленный текст, но он меня опередил.

– Я видел, что ты купила желтое платье. Мне кажется, к нему идеально подойдут эти часы… И на них – смотри – Маленький принц…

Я была тронута и не стала ничего говорить мужу, кроме нежного «спасибо». Потому что я подумала: а вдруг он лучше меня знает, что мне надо? Ему видней со стороны. Я люблю фразу Маленького принца: «Взрослые очень любят цифры. Когда рассказываешь им, что у тебя появился новый друг, они никогда не спросят о самом главном. Никогда они не скажут: «А какой у него голос? В какие игры он любит играть? Ловит ли он бабочек?» Они спрашивают: «Сколько ему лет? Сколько у него братьев? Сколько он весит? Сколько зарабатывает его отец?» И после этого воображают, что узнали человека».

Подозреваю, что про самих себя эти взрослые также мало осведомлены. Они воображают, что знают себя. А на самом деле не знают.

Я смотрю на замечательные часы с Маленьким принцем. Они показывают мне не время, а любовь. Показывают, что муж любит меня, думает обо мне и хочет порадовать. Чудесные часы. Муж, мой Маленький Принц, в ответе за меня. Это и есть любовь…

С того момента я взяла за правило носить часы. Почти всегда. Потому что ношу на руке не аксессуар, а любовь и нежность, упакованную в циферблат. Так вот в последний месяц, тот самый, что я не живу, а жду, на мне останавливаются все часы. Я надеваю их на руку, сверяю время, а через десять минут замечаю, что время не изменилось.

Одни, вторые, третьи… И даже желтые, любимые, с Маленьким принцем. Мистика. Может, я ведьма… Но я думаю, что на самом деле мои часы просто чувствуют меня лучше людей. Они тоже не живут и не идут. Пока. Они понимающе замедлили ход и идут на месте. И вместе со мной просто ждут, когда выздоровеет моя дочка…

Когда она подрастет, я прочитаю ей Экзюпери. И в знак того, что взрослые – это маленькие дети, я подарю ей мои любимые часы с Маленьким принцем на циферблате.

Гвоздь

Валера – боксер. И собака у Валеры – боксер. Зовут Гвоздь, потому что ему плевать на правила. Гвоздь живет у Валеры. Иногда у Гвоздя бывает такое страшное выражение морды, что мне становится очевидно: это Валера живет у Гвоздя, а не Гвоздь у Валеры.

Валера вечером гуляет с собакой. Я вечером гуляю с детьми. Про других собачек я говорю дочке: «Смотри, Катюня, собачка лает «гав-гав». Хочешь погладить?»

Про Гвоздя я так не говорю.

Валера похож на своего питомца. Он суровый, как Гвоздь, только без слюней. Мы живем в одном доме, но в разных подъездах. На Пасху я пыталась с ними подружиться. Хотела угостить Валеру куличом. Сказала ему:

– Валера, Христос своскрес.

Валера тяжело посмотрел на меня так, как Гвоздь смотрит на любимый мяч, подранный до дыр, и ответил четко и по делу:

– Знаю. Поздравляю.

Я хотела объяснить Валере, что Христос воскрес не только у меня, а у всех, и даже у Валеры, но не стала. Про пасхальные яйца, которыми нужно стучать друг об друга, даже не заикнулась. Валера слишком буквален и прямолинеен для этой информации.

Валера тренирует Гвоздя злобно, но по-дружески. Учит его злости. Накачивает ненавистью. Команды «Сидеть!» и «Встать!» выполняем всем двором.

– Вот мяч, Гвоздь! Мяч – это большой кожаный пузырь. И ты, Гвоздь, большой кожаный пузырь. Фас, Гвоздь, фас!

Однажды мой сосед по имени Иван Васильевич делал ремонт. С восьми утра до 23 вечера. Штробил, сверлил, стучал, громыхал. Выходные его не останавливали. «На проклятом острове нет календаря, ребятня и взрослые пропадают зря». Я позволила себе сделать замечание Ивану Васильевичу. Встретила его во дворе и попросила шуметь в установленное законом время. У меня был маленький ребенок, и я боролась за право спать по субботам хотя бы до девяти.

Иван Васильевич громко и визгливо объяснил мне, что я курица, мои цыплята для него чужие и мои проблемы ему неинтересны, а деньги в своем кармане интересны, поэтому если я не могу потерпеть, то могу смело переезжать.

Иван Васильевич громко и унизительно кричал на меня на пятачке двора, доступном для обзора всему дому. Я растерялась от чужой наглости, выпяченной так бесстыдно, и понуро молчала. Со стороны мы выглядели как отец и дочь, которая принесла в подоле.

Я отошла в сторону, присела на скамейку, готовая заплакать. Меня оглушили наглостью, а муж на работе и защитить некому.

– Хочешь, мы его накажем? – спросил Валера, внезапно возникший передо мной. У него играли желваки. Гвоздь тяжело дышал рядом, готовый к мести.

У меня сердце ушло в пятки. Я испугалась, хотела сказать «не надо», но Валера не стал ждать моего ответа.

К Ивану Васильевичу подошла процессия из Валеры и Гвоздя. Случилась экспрессия. Иван Васильевич сразу сменил профессию. И агрессию на депрессию. И вероятно, конфессию, ибо стал молиться.

Я не знаю, что сказал ему Валера. Может, он сказал не ему, а Гвоздю. Сказал Гвоздю, что Иван Васильевич – большой кожаный пузырь. И что фас. Не знаю, но с того момента я спала по субботам, сколько хотела.

Вчера вечером мы гуляли на площадке при свете фонарей. Весь день мы были заняты и только в девять вечера вышли на променад. Сын увлеченно бегал по площадке, сбрасывал перебродившую мальчишечью энергию. Я отвлеклась на дочь в коляске, потеряла его из виду.

Вдруг я увидела, как к сыну приближается стремительная тень, и через секунду поняла: это Гвоздь. Сын бегал, чем дразнил Гвоздя, и тот бежал его наказать.

У меня от ужаса пропали голос и здравый смысл, и я бросилась наперерез вместе с младшей спасать старшего. То есть у Гвоздя могло быть сразу три кожаных пузыря: огромный, нормальный и маленький пузырик. И тут раздался стальной голос Валеры, четкий, командный, резкий:

– Свои!

Гвоздь врезался в это слово и мгновенно выстроил новый маршрут, взяв влево. Я застыла на месте. Меня обдали ужасом, и я была овеяна паникой. Ко мне сзади неслышно подошел Валера и приказал в затылок:

– В этом районе никого никогда не бойся! Никого. Никогда. Поняла?

Я кивнула и прошептала пересохшими губами: «Спасибо».

Ангелы-хранители всегда являются в разных обличьях.

Девяносто

Вообще-то мы с детьми шли на школьный двор лепить снеговика. Снег липкий, нежный – нельзя упустить момент.

На пешеходном переходе старенький дедушка, опираясь на костыль, пытается соскользнуть с бордюра на зебру, но предательски скользкий асфальт пугает его своей нестабильностью, а сзади – тележка на колесиках. Дедушка выглядит как танцор балета, который тянет носок, но никак не решится сделать шаг.

Мы всей гурьбой подходим к нему, Даня вежливо предлагает: «Давайте я вам помогу!» – и тянется к тележке.

– Не надо, – пугается дедушка. – Она тяжелая! Я риса да круп по акции накупил, пожадничал. Еле волоку.

– Я вообще-то мужчина! – слегка обиделся сын и упрямо поволок тележку.

Впоследствии выяснится, что она реально тяжелая – я потом тащила ее на третий этаж без лифта и еле донесла, – но это потом, а в тот момент сын не показал вида, и лишь по напряженному его личику было понятно, что он переоценил свои силы.

На колесики тележки налипал мокрый снег, что усложняло дело (я же везла дочку в коляске и тоже буксовала в сугробах).

Дедушка пытался скромно приговаривать «да ну что вы!», но, поскользнувшись, благодарно уцепился за мою руку свободной рукой.

Мы медленно-медленно – пять скользящих шажочков в минуту – пошли к его дому. Впереди Даня с тележкой, сзади мы с дедушкой и коляской.

– Меня Михал Михалыч зовут, – представился дедушка. – А то после такого променада мне, наверное, придется на вас жениться.

– О, нет необходимости, один Михал Михалыч уже сделал это за вас, – поддержала я шутку.

– Да и я женат, так что ни-ни, не скажу жене, что гулял с красоткой по снежной улице, заревнует еще.

– Не забудьте упомянуть, что у красотки было двое детей, незаконченный ремонт, ипотека и кило куриных голеней в сумке, это быстро обнулит ревность и добавит нашей прогулке романтики, – смеюсь я.

Дедушка мне искренне нравится.

– А вот сколько, ты думаешь, мне лет? – кокетливо поправляя шапку, спрашивает Михал Михалыч.

– Нуу, не знаю, шестьдесят? – Я правда не умею определять возраст, хотя, конечно, понимаю, что дедушка старше шестидесяти.

Просто хотела сделать приятное. И сделала. Он залился довольным смехом.

– Скажешь тоже, шестьдесят! У меня сыну шестьдесят! – дедушка смеется так искренне, что моя дочка Катюня, которая сидит в коляске и всегда зеркалит настроение окружающих, тоже смеется.

– Да, а вам тогда сколько? – восклицаю я с неподдельным интересом.

– Может, сто? – совершенно серьезно подсказывает Даня.

Я беру на заметку поговорить с сыном о возрасте и «невоспитанных» вопросах.

– Скажешь тоже, сто! – Дедушка совсем не обиделся и опять хохочет. Катюня немедленно вступает в оркестр своей улыбочкой, от чего дедушка смеется еще заливистей.

Такой он жизнерадостный, несмотря на боль в ногах, из-за которой мы сто метров идем уже десять минут. Несмотря на то, что ему некому помочь купить продукты. Или на то, что рис он вынужден покупать по акции.

– Мне… В этом… году… стукнуло… – Дедушка взял достойную мхатовскую паузу и торжественно объявил: – ДЕ-ВЯ-НОС-ТО!

– Ого! – восклицаем мы с сыном в один голос.

– Ну вот, значит скоро сто, – поясняет Даня.

Нет, я определенно поговорю с ним об этике в разговоре о возрасте.

– А где ваш сын, тот, которому шестьдесят? – аккуратно спрашиваю я. Не хочу обидеть дедушку, но и понять хочу: почему он, еле стоящий на ногах, сам ползает себе за продуктами.

– Сын у меня живет в Лондоне, – с гордостью говорит дедушка. – А другой – в Абхазии. Пораскидало их, конечно. Далековато. Сложно оттуда помогать. – Дедушка понял подтекст вопроса и ответил честно и по существу.

– Ясно. А вы, значит, совсем один? В 90 лет? – уточняю я. – И помочь некому?

– Почему же один? Говорю же: у меня жена! Молодая.

– А, да? – обрадовалась я. – Молодая? Значит, есть кому помочь?

– Ну, скажем так, есть с кем поговорить. Ей восемьдесят пять. Инвалид первой группы. Не ходячая.

– Молодая, – вздыхаю я.

– Ну, в девяносто лет восемьдесят пять кажется почти юношеством. Только не ходит она. Это вот тяжело, да…

– А кто же тогда…

– Сиделка к нам приходит по вторникам. Моет ее. Соседи хорошие. Да и я не позволяю себе раскисать. Сам стараюсь ходить и в магазин, и по делам…

– Вы невероятный молодец, Михал Михалыч!

– Я же участник войны! Ветеран труда. Я в жизни повидал такое, что сегодняшняя трудная жизнь уже кажется мне ерундой, – весело сообщает мне Михал Михалыч. – И вообще у меня семь медалей есть!

– Семь медалей! Ничего себе! – Я не знаю, много это или мало, но мне так нравится зеркалить живой, искренний восторг дедушки, что мы со стороны, наверное, действительно выглядим влюбленной парой: идем с детьми, обнявшись…

Михал Михалыч рассказывает мне свои нехитрые новости. Что зимой гулять сложнее, чем летом. Что мандарины пока невкусные, кислые. Что у жены Варюши (Варюша, как мило) портится характер. Что сосед сверху совсем спился. Что скоро Новый год. Что у него есть елка, и он обязательно нарядит ее для себя и Варюши…

Такой он уютный, такой хороший, этот Михал Михалыч.

Я обожаю людей, способных не видеть плохого там, где его много, и культивировать хорошее там, где его мало. Это талант.

Вот к кому нужно ходить на мастер-классы и учиться оптимизму. К Михал Михалычу.

Ему 90 лет. У него есть опыт. Он может научить простому бытовому счастью. Счастью просто быть. Жить. Идти. Медленно. Но идти. И никуда не торопиться. Потому что все уже успел. Купил рис. Увидел снег. Поболтал с людьми. Поделился хорошим настроением.

А дома его ждет жена, его Варюша. Ей 85, она инвалид, но это не мешает ему любить ее и говорить о ней с нежностью. И варить ей рис. И наряжать елку, чтобы у Варюши в Новый год было хорошее настроение.

А она, наверное, смотрит сейчас телевизор и ждет своего Мишку. Переживает: что он там так долго? А то снег, почти метель. Как бы не упал. Не поскользнулся…

Мы провожаем Михал Михалыча до подъезда. Пока я с трудом затаскиваю тележку на третий этаж, Даня и дедушка присматривают за Катюней.

– А как же вы подниметесь? – переживаю я.

– А я еще погуляю… Не так часто выбираюсь. – Михал Михалыч присел на скамейку перед подъездом. – Посмотрю на небо. Подышу. Все мои друзья уже там, а я еще живу. И хорошо живу. И Варюша моя жива. Чего еще хотеть? Ты иди, детка, иди. Малышка твоя замерзла. А Даня герой. Сильный мальчик. Спасибо, Даня. А я посижу. Снег посмотрю… Подышу. Каждый день, он как подарок…

Мы пошли домой. Катюня и правда замерзла.

Пройдя метров десять, я оглянулась на дедушку и чуть не расплакалась. Он сидел на скамейке, укутанный снежной метелью, такой счастливый, такой неодинокий…

Вот мне говорят, что когда я пишу про такое, занимаюсь самолюбованием. А мне кажется, очень важно рассказывать про таких дедушек. Потому что это история про добро. Такой пиар добра, и он нужен.

Напомнить людям, что наши старики – хранители мудрости. Их надо смотреть, как кино. И учиться у них.

И чтобы мы не забывали своих стариков. И где бы мы ни были, в Лондоне или в Абхазии, чтобы звонили. Спросить, как дела. Чтобы им, нашим старикам, было кому рассказать, какая погода, пьет ли сосед и кислые ли апельсины…

Дорогие мои старики.

Дайте я вас сейчас расцелую.

Молодые мои старики.

Мы еще, мы еще повоюем…

Спасибо, Вселенная, за такой потрясающий подарок.

За знакомство с Михал Михалычем. Замечательным улыбчивым дедушкой. Посланником Вселенной.

Он хочет мне сказать важное. Нет-нет, не про рис. И не про кислые мандарины. Про то, что надо жить. Просто жить. И радоваться. Всегда есть чему радоваться.

Потому что каждый день – он уже подарок. И его надо ценить. И смотреть на снег. И дышать зимой. И любить жену. И идти вперед. И не помнить зла. И не унывать. Просто ждать чудес.

Скоро Новый год…

День домофона

У поликлиники стоит бабушка. Очень милая, и видно, что очень бедная. Но при этом очень гордая. Поэтому она ничего не просит, а продает цветы, выращенные на даче.

Ну я так думаю, что на даче. Цветы такие… осенние. Похожи на цветущий репейник, обернутый в слюду.

Не покупает никто… букеты. Я гуляю с детьми. Вижу несчастную бабушку. Говорю сыну:

– Даня, вот тебе денюжка, иди, узнай у бабушки, сколько стоит букет, и купи один, самый красивый.

– Тебе нравятся эти цветы? – удивляется сын.

– Просто купи, – говорю я. Мне не нравятся эти цветы, но нравится бабушка. Я потом ему все объясню.

Даня идет к бабушке, они общаются, он покупает букет. Мы с дочкой спрятались за палаткой «Мороженое». Сын приносит букет.

– Вот, купил.

– Отлично, Дань, а теперь иди и подари букет бабушке обратно.

– Зачем? – не понял сын.

– Помнишь, ты спрашивал утром, кто такой джентльмен? Так вот джентльмен – это мужчина, который любит делать приятные сюрпризы женщинам. Даже если они не просят. Даже если он их не знает.

– Это же не женщина, это же бабушка!

– Вот про это я с тобой вечером поговорю, – смеюсь я.

– Я стесняюсь дарить обратно, – смутился сын.

– Не стесняйся. Это очень приятно – дарить. Я буду рядом. То есть мы.

Даня, оглядываясь на меня, послушно идет к бабушке и протягивает ей букет.

– Другой хочешь? – спрашивает бабушка.

– Нет, это вам.

– Мне?

– Да, вам!

– А почему?

– А потому что мама сказала!

Я смеюсь, подхожу ближе.

– Мы просто учимся быть джентльменами, – поясняю я бабушке, подмигивая сыну.

– Дочка, это хорошо, только возьми цветы, пожалуйста.

– Бабуль, мне не нужны цветы, правда, мы еще два часа гулять будем, завянут же.

– Я, если честно, замерзла уже. Стою тут с утра, ног не чую. Не берут букеты. Сейчас всем розы подавай, а у меня на клумбе только вот такие…

Я вздыхаю. У бабушки еще пять букетов в вазе.

– Почем они, говорите? – спрашиваю я.

– По двести, – рапортует сын.

– По двести… Давайте-ка нам, бабуль, все букеты. Мы скупаем оптом!

– Да вы с ума сошли, – всплеснула руками бабушка. – Да не придумывайте!

– Нам очень надо! – твердо говорю я, а сама думаю: «И зачем мне пять букетов цветущего репейника?» – Я вспомнила! У нашей соседки сегодня праздник! Ей и подарим!

– У какой соседки? – палит нас сын. – Мы ж еще не знаем никого, только заехали…

Я протягиваю бабушке тысячу рублей, впихиваю деньги ей в ладошку и, остановив лавину ее благодарностей, решительно сгребаю репейник из напольной вазы.

Мы сейчас живем на съемной квартире, и, только став обладателем пяти букетов, я вдруг осознаю, что вазы у меня нет, а значит, я только что приобрела себе на голову цветущий фиолетовый геморрой.

Бабушка мелко перекрестила нас и, подхватив вазу, поковыляла к остановке.

– Мам, тебе правда нравятся эти цветы? – спрашивает сын.

– Правда, – бормочу я, свободной рукой тяжело выруливая коляску с дочкой.

В этот момент проходящий мимо мужик в бейсболке помогает мне с буксующей коляской.

– Спасибо, – говорю я.

– Вам спасибо, – говорит мужик. – Я все видел. Молодцы.

– Что видели?

– Ну, про мальчика вашего. Как он цветы женщине дарил.

– Не женщине, а бабушке! – поправляет Даня.

– Я с тобой вечером поговорю, – перебиваю я сына.

– В общем, вы очень милые. Так держать… – улыбается мужчина и бежит дальше.

Я передаю букеты сыну, берусь за коляску и вдруг вижу на козырьке 1000 рублей. Это не мои! Это… мужик в бейсболке!

Я оборачиваюсь, выхватываю взглядом его в толпе, машу ему растерянно, пантомимой изображая что-то вроде «Ну зачееем?»

А он машет нам в ответ бейсболкой и показывает большой палец вверх. Джентльмен!

Мы, не спеша, идем домой, Даня несет букеты. Болтаем с сыном про мужские поступки и то, что бабушки – это взрослые женщины, а не отдельный вид гомо сапиенс.

У подъезда сидит диаспора местных бабуль. Они всегда открывают мне входную дверь и придерживают ее, чтобы я вписалась с коляской.

Вот и сейчас одна из них не поленилась, встала и полезла за домофонным ключом.

– Дорогие соседи, – говорю я голосом конферансье. – Мы от всей нашей семьи хотим поздравить вас с праздником и подарить эти маленькие букетики.

– С каким праздником? – растерялись бабушки.

– Сегодня день домофона, – с серьезным лицом говорю я.

– Да?

– Да. Предпоследний вторник сентября. День домофона. Даня, вручи подарки.

Сын стал дарить бабушкам букеты и говорил при этом:

– Это вам, женщины…

Понял, значит. Бабушки с достоинством принимали цветы и говорили: «Спасибо, малыш». Наконец мы вошли в подъезд, дверь за нами закрылась медленным доводчиком, и я услышала скрипучий голос одной бабули:

– Лучше б шоколадку подарила, а то репья букет…

И что-то так мне стало смешно…

– Мам, ты что хохочешь? – спрашивает сын.

– Очень люблю этот праздник. День домофона.

Just do it

Девочка была такая худенькая, что смешные розовые плавочки с нее спадали. Тренер сделал замечание. Сказал, что нужно на будущее купить плавки поменьше, потому что эти «не уберегут от неожиданностей». Мама девочки виновато кивнула.

Решили рискнуть и в этот раз поплавать так. Мама девочки, коренастая, но подтянутая, похожая на Наталью Варлей, в модном серебристом купальнике и резиновой шапочке just do it с готовностью полезла в бассейн, в котором тренер уже учил мою трехмесячную дочку нырять.

Худенькая девочка вдруг испуганно разрыдалась, горько и безутешно. Она совсем не хотела плавать. Мама уговаривала ее попробовать, упоминая аргументы «бултых-бултых», «давай как рыбка» и «смотри, вон какая кроха плавает и не плачет». Но девочка в плавочках закрыла личико ладошками и отрицательно закачала головой.

Несмотря на нежелание ребенка купаться, Варлей все-таки затащила девочку в воду. Плач ребенка перерос в истерику. Девочка рыдала, выгибаясь всем телом. Я поймала себя на раздражении.

«Ну что за упрямая мамзель? – хмуро думала я про мамашу. – Ну видишь же, что ребенок не хочет плавать, зачем насильно тащить? Чтобы она вообще воду возненавидела?»

От орущей годовалой девочки и ее суетливой мамаши было много шума, моя Катюня плыла с тренером, но все время оглядывалась и таращила напуганные глазенки в сторону беспокойной парочки.

«Черт, – я окончательно насупилась. – Они и нам мешают плавать…»

– Попробуйте выйти, успокоить ее на берегу и опять зайти, – предложил тренер. – Если не получится, то в другой раз. Не переживайте, денег я не возьму…

Мама вышла в предбанник с девочкой, плохо закутанной в полотенце.

– Ну вот что ты боишься?.. Мама рядом, водичка добрая… Мама твоя вон КМС по плаванию, всю жизнь в воде, ну что ты, бери пример, а? Ты уже большая девочка, два годика, уже надо смелой быть…

Я опешила. Два годика? Ого! Девочка явно отставала в развитии – она почти не говорила и даже на ногах держалась пока неуверенно. Я еще больше обозлилась на эту мамашу и с грустью думала, что она категорически не слышит своего ребенка, и вопреки всему упрямо делает дочку заложником своих слепых желаний и интересов.

Она, видите ли, намечтала, что девочка будет чемпионкой по плаванию, и идет к цели упрямым танком, не замечая очевидного сопротивления ребенка.

Наверное, можно было аккуратно сказать ей это, но совета у меня никто не просил, а потому я вздохнула, мысленно посочувствовав девочке, взяла с батареи теплое, нагретое полотенчико и пошла встречать из воды мою крошечную чемпионку, с радостью покоряющую каждый вторник и четверг «морские глубины». После плавания моя Катюня всегда зверски голодна. Я переодела ее в сухое, высушила феном волосики и поудобней устроилась на кушетке – покормить ребенка.

В это время Варлей все-таки затащила дочку в бассейн: я сквозь незакрытую дверь слышала плеск воды и негромкие команды тренера. Но потом девочка снова захныкала, мамаша принялась ее уговаривать, девочка разрыдалась сильней, и решением тренера занятие было приостановлено…

И вдруг я услышала негромкий умоляющий монолог мамаши:

– Алиска с задержкой сильной, видите. Ей два и два. Мы же когда ее взяли только, она даже не знала, что такое ванна. Их там, в доме малютки, купали в корытцах, под краном подмывали. Она и ванну-то обычную дома боится. Но нам очень показано плавание. И дисплазия у нас, и мышцы слабенькие. Мы на массажики ходим активно, физиотерапию делаем, плаваем вот, кушаем хорошо, восстанавливаемся… Так что я завтра еще раз попробую, вы не против?

Я сидела под дверью и сгорала от стыда за свои мысли и раздражение в адрес этой женщины. Господи, да эта мамочка – героиня! Она удочерила больную брошенную девочку и упрямо тащит ее в нормальную здоровую жизнь. Она борется за нее с полной отдачей, танковой прытью пробивая преграды, не замечая чужих косых взглядов, не давая поблажек ни себе, ни ребенку. Для нее не существует «не смогу» и «не получилось», существует лишь «потерпи» и «прорвемся»!

Многие всю жизнь хотят, но не могут решиться на такой поступок, а она – just do it! – взяла и сделала!

А я смотрела косо и демонстративно хмурилась. Господи, как стыдно!

Я виновато переложила кстати заснувшую дочку в переноску. Прошла в душевые. Обычно мамочки, принимая душ после бассейна, сажают детей в специальный манеж, но Алиса особая девочка, плюс она сегодня не в настроении.

Притворившись, что зашла случайно, я говорю мамочке:

– Хотите, я подержу вашу девочку, пока вы в душ сходите?

– Правда? – обрадовалась Варлей. – Это очень кстати. Спасибо вам. А то она всегда так плачет в этом манеже… Ее Алиса зовут.

«Я знаю!» – хотела сказать я, но не стала: пусть она не знает, что я случайно подслушала ее разговор.

Я взяла Алису на руки. Она трогательно и доверчиво обняла меня худенькой ручонкой за шею, а второй сразу стала играть с заколкой, которой были перехвачены мои волосы.

Заколка была интересная, с бубенчиками и разноцветными кругляшками. Я с готовностью стянула ее с волос, протянула девочке.

– Это тебе. Подарок. Смотри! – Я пригладила ее влажные волосики, собрала их в хвост и закрепила заколкой.

– Касива? – спросила девочка.

– Очень, – с чувством ответила я.

Мы легко нашли общий язык. Спустя пять минут из душа вышла замотанная в полотенце мама.

– О, сорока моя, уже заколку у вас выпросила? – засмеялась она.

– Если вы не против, я подарю ей эту заколку. Она новая совсем, сегодня впервые надела… Смотрите, как ей понравилось!

– Да ну что вы, неудобно…

– Все очень удобно!

Мне не хотелось отпускать Алиску. Она совсем доверилась мне, трогала мое лицо ладошками, а я притворялась, что каждое ее прикосновение имеет свой звуковой маркер:

– Нось! – радовалась Алиса, хватая меня за нос.

– Пиу-пиу!

– Сетьки!

– Вжик-вжик!

– Газки!

– Хлоп-хлоп!

Алиса заливисто хохотала, обнажая смешные зубки с крохотной щербинкой посередине. Мама спешно переоделась и протянула руки забрать дочь:

– Спасибо вам огромное, выручили.

Я нехотя отдала Алиску маме.

Мне захотелось обнять их обеих. Сказать Варлей, какая она невероятная молодец, спортсменка, комсомолка и просто красавица. Что она настоящий герой, каждый день совершающий большой подвиг для маленького человечка.

Что на таких вдохновленных материнством женщинах держится этот мир. Что добро, которое она творит в обычной повседневной жизни, обязательно воздастся ей улыбкой дочери и их счастьем. И пусть ей хватает сил на упрямство – от него зависит так много в судьбе ее малышки!

Здорово, когда жизнь наполнена смыслом, и нет на свете ничего важнее этого выбора: жить для такого хрупкого, златокудрого ангелочка в трогательных розовых плавочках…

Я открыла рот и сказала все вышеупомянутое одной фразой:

– Знаете, она так на вас похожа!

– Да? – Мама резко обернулась и смущенно зарделась. – Правда? Вы правда так думаете?

– Конечно! Я сразу обратила внимание, что вы очень похожи…

– Дело в том, что… – Она хотела признаться, что Алиса приемная, но я ей не дала, перебила.

– Да это же сразу видно – мамина дочка! Вы же как две капли воды – две красотки!

– Спасибо. – Мама улыбнулась и будто по-новому с восторгом посмотрела на свою Алиску. – Ну, помаши тете ручкой и пойдем, я теперь тебя сполосну…

Я весело машу девочке в ответ.

Удачи тебе, Алиса, в твоем жизненном заплыве. С такой мамой тебе никакой шторм не страшен! Ты только обнимай ее почаще своими хрупкими веточками-ручками, трогай ее нось, лот, газки и говори ей на уськи: «Мама, я тебя люблю!»

И тогда у твоей мамы всегда будут силы, чтобы любить тебя сильно-сильно и чтобы горы свернуть и реки вспять повернуть, если понадобится.

Ты только обнимай ее, Алиса… Just do it.

Дядя Степа

Осенняя зима! Ветер колет щеки. Холодное солнце дразнит мандариновыми лучами из-за хмурых низких туч. Тоска отражается в лужах.

Перед железнодорожной станцией сломался канализационный сток. Ночью идут обильные дожди, и вода, которой некуда деваться, смешиваясь с грязью, охотно заполняет ямки в пешеходном переходе, оставшиеся после строительных работ.

Чтобы дойти до остановки, выйдя с электрички, нужно обязательно шагнуть в чавкающее грязное месиво. Иначе никак. Ну или крюк в пару километров.

Кто-то сердобольный кинул через необъятную лужу доски по диаметру половодья. Мост не мост, а хоть какая-то спасительная твердь под ногами. Доски сами почти утонули в нефтяном месиве, но все же видны сквозь грязь.

Люди выстраиваются вынужденной струйкой и по одному, как канатоходцы, широко расставив руки, спешат по доскам, опасливо выбирая место приземления ноги для каждого следующего шага. Идет бычок, качается…

Я сегодня в дутиках – сапогах на плоской подошве. Пройду. Вымажусь, конечно, но не беда. Приду домой и помою свои дутики.

Но прямо за мной бабушка. Она в валенках из светлого войлока, обутых в черные блестяще калоши. Бабушка мерзнет, у нее календарная зима и ревматизм, с которым шутки плохи.

Калоши не спасут – через минуту бабушка вымажет свои светлые войлочные валенки в мясистой, наваристой грязи.

Я оглядываюсь на нее в третий раз. Она замечает мой интерес. Считывает мое сочувствие.

– Э-э-эх! – говорит мне бабушка в ответ.

Это «эх» – про все. Про погоду. Про канализацию. Про судьбу валенок. Про жизнь.

Я, бессильно вздохнув, предлагаю:

– Давайте, может, вместе как-то? Боком?

– Да иди, дочка. Каким уж тут боком. И тебя вымажу только…

– Ну хоть сумку мне давайте! – говорю я, и она доверчиво протягивает мне легкую клетчатую сумку на колесиках, с которой я бесстрашно ступаю на дощатые мостки.

И вдруг сзади я слышу ухающий мужской бас:

– Ну-ка иди сюда, бабуль!

Лысоватый высоченный, под два метра, мужчина в куртке расцветки милитари (военный, наверное) легко подхватывает бабушку на руки, и пока та охает от неожиданности и пытается поправить съехавший с головы платок, смело ставит ногу размера дяди Степы на хлипкие доски.

Бабушка в съехавшем платке, обнажившем седую голову, тоненько визжит, ухватившись за воротник нежданного спасителя.

Очередь позади замерла.

Я уже на спасительном берегу, замерла вместе со всеми.

Рядом женщина в резиновых сапогах закрыла рот ладошкой. Два мужика тоже картинно застыли, как в игре «Море волнуется раз…»

– Посторони-и-ись! – выдохнул дядя Степа.

Он пытается, выглядывая из-за бабушки, понять, куда дальше ставить ногу, но перепуганная бабуля намертво вцепилась ему в воротник, полностью закрывая обзор.

Шаг – два – три.

– Не торопииись, – тоненько кричит ему женщина.

Нога дяди Степы срывается с помоста в самую гущу грязного месива, он теряет равновесие…

– Ах! – слышится со всех сторон.

В воздухе застыл дистиллированный ужас.

Нам навстречу с искаженным от страха лицом несется пикирующий в лужу дядя Степа с зажмурившейся бабушкой на вытянутых руках, тяжело хлюпая ногами с налипшей грязью, создавая каждым шагом фонтаны грязных брызг, и орет:

– Бл…!

С каждым шагом «я» становится все отчетливей и громче.

В последний момент дядя Степа выходит из пике, выравнивает траекторию и вбегает в сети наших рук – мы, все четверо, бросаемся ему навстречу, невзирая на грязь, и уже впятером бережно выносим и ставим зажмурившуюся от ужаса бабушку на ноги.

Дядя Степа заботливо поправляет ей огромной рукой съехавший платок.

Бабушка мелко крестится, видимо, так и не поверив в свое счастливое спасение.

– Господи, прости, Господи, слава Тебе, Господи…

А потом, справившись наконец с платком и забрав у меня спасенную сумку, оборачивается к дяде Степе и, хитро улыбнувшись, от чего лучики морщинок разбегаются штриховкой по ее лукавому лицу, говорит:

– Ну спасибо тебе… трюкач! Нам с этим номером теперь только в цирке выступать!

Спустя минуту чумазая делегация из пятерых людей весело машет на прощанье трогательной бабушке, ковыляющей по своим делам в чистеньких войлочных валенках, обутых в черные калоши….

Мужики жмут дяде Степе руку, женщина советует поискать на стиральной машине режим стирки спортивной обуви, а я стою и просто улыбаюсь, греюсь в тепле человеческого неравнодушия. Спасибо тебе, дядя Степа. Ты даже не представляешь, что ты сегодня сделал! Ты не просто мимоходом спасаешь бабушку от грязи, ты нам, свидетелям твоего поступка, души спасаешь от грязи.

Наши души захламлены обидами, заброшены в бесчувственность, замусорены злостью, разочарованы жизнью, опутаны безверьем.

А ты… Спасаешь веру в человеческую доброту. Будто в старом неухоженном доме окошечко вымыл, и стало видно: а ведь и правда, вон их сколько, хороших людей! Вера нам так нужна! Она иногда согревает лучше, чем светлые войлочные валенки с блестящими калошами…

P.S.

Знают взрослые и дети,

Весь читающий народ,

Что, живя на белом свете,

Дядя Степа не умрет!

(Сергей Михалков)

Женечка

За окном истерила метель. Бесноватый ветер озлобленно закидывал редких прохожих мокрым снегом. Ксюша смотрела в окно на этот снежный шабаш, окутавший город, и безумно хотела спать. Заснуть бы прямо здесь, на жесткой кушетке, в кабинете УЗИ…

Тяжелая навязчивая сонливость – защитная реакция организма, который не мог иначе справиться с ужасной новостью, которую только что сообщил беременной Ксюше врач. Организм хотел заснуть, чтобы пережить.

…Внутриутробная патология плода. Сросшиеся нижние конечности. Ребеночек-русалка. Случай – один на миллион. Не сформированы внутренние органы. Он не сможет дышать без специальной аппаратуры. Вероятней всего, погибнет еще в утробе. Это очень опасная патология. Настойчиво рекомендуем медицинский аборт…

– Как такое произошло? Я не пью, не курю… Это из-за меня? Я что-то сделала не так? – Ксюша пыталась понять, за что ей послано такое испытание.

– Бог с вами, милочка. – Немолодая врач бережно стирала с ее живота гель. – Это генетическая патология, никто не виноват. Но у вас уже есть ребенок. Дочка. Подумайте о ней, вы ей нужны. А вынашивать плод с такой патологией очень рискованно. Это может иметь критичные последствия для вашего организма. Я выписываю вам направление на медицинский аборт.

– Мне нужно подумать…

Ксюша вышла в коридор, села на кушетку. Ксюша – верующий человек. Раба Божья Ксения. Верующий – это тот, кто видит в Боге не только узаконенную возможность просить, но и высший Промысел. Ксюша верила всей душой, истово.

Она достала из кармана телефон. Пять пропущенных от мужа. Один от мамы.

Ей не хотелось никому перезванивать и умножать панику.

Муж – большой ребенок. Ему сорок два, но если он видит на улице спортивную тачку, то хватает Ксюшу за рукав и взволнованно говорит:

– Смотри, Ксюня, смотри. Вот такая у меня скоро будет!

Ксюша молчит, потому что знает: не будет. Ты не умеешь зарабатывать. Работаешь без страсти. Деньги в руки идут неохотно, вяло, сложно. Хватает на коммунальные платежи и частный детский сад для дочери. И все. На новую зимнюю резину для старой машины в этом году пришлось копить. До спорткара как до небес. В сорок два это уже должно быть очевидно. Но внутри мужа живет маленький капризный мальчик с пластмассовым грузовичком на веревочке, мечтающий о гоночной тачке. Пассивно мечтающий. Безрезультативно. Ксюша вздыхает…

Маме звонить бесполезно. Мама сразу перевернет ситуацию так, что пострадавшей стороной будет она. У нее прихватит сердце, подскочит давление, заболит в груди. Надо будет отодвинуть свои проблемы на второй план и бежать спасать. Ксюша всегда так и делала, но не сейчас. Сейчас она сама как никогда нуждалась во спасении…

Она пролистала в телефонной книжке номера мамы и мужа. Нашла нужный. На дисплее высветилось «Георгий».

Гоша – бывший одноклассник Ксюши. Ушел в монастырь после гибели его беременной жены, которую ограбили и убили вечером в подворотне так и не пойманные впоследствии отморозки.

Жизнь вывернули наизнанку и заставили жить рубцами наружу. Безнаказанность злодеяния мешала спать, саднила в сердце. Целый год после трагедии Гоша жил идеей мести, проникся ею до маниакальной стадии. Однажды в темной подворотне на него напали подростки, пытаясь отжать телефон.

Гоша через этих отомстил тем. Он не защищался, он убивал. Двое из нападавших попали в реанимацию, один отделался сотрясением мозга и выбитыми зубами, остальные сбежали.

Гоша чудом избежал тюрьмы. Получил условный срок. Молоденький старательный адвокат доказал, что Гоша защищался и не превысил в этом вопросе полномочий. Их было пятеро, а он один…

В принципе так и было: Гоша защищался от бандитов. А ему нужна была защита от самого себя. От критично превышенного уровня ненависти, которая переполняла, лилась через край, бурлила пузырями гнева и спертым запахом отчаянья.

Кто может спасти от самого себя? Бог. Гоша пришел к Богу. Учился у Него прощать. Скорбеть. Терять. Смиряться. Любить. Раскаиваться. Жить.

По крупице возвращалось в душу спокойствие, замещая греховные мысли чистотой помыслов… После жены он не смотрел на других женщин. Целомудрие было осознанным и желанным и возвращало Гоше целостное ощущение, что он нашел свое предназначение. В монастыре у него появилось чувство, что он вернулся домой после долгого и сложного путешествия.

Гоша для Ксюши был как бы ненастоящий настоящий монах. С одной стороны, он не ел мяса, не стриг бороды и носил рясу, а с другой – пользовался интернетом и, выходя в город, переодевался в мирскую одежду и прятал массивный крест под курткой. Не хотел привлекать случайного внимания.

Говорил, что исповедь не должна быть спонтанной. Ее нужно захотеть, пережив и перестрадав, а не «прозреть и раскаяться», увидев священника в соседнем отделе местного продуктового магазина.

Когда Ксюша приезжала к нему в монастырь, он выходил на крыльцо в рясе, такой хрестоматийный, правильный священник, с густыми бровями и бородой, а она видела в нем Гошку, который на спор закрыл завуча в учительской и украл журнал перед контрольной, чтобы ее отменили, а в спортзале на гимнастическое бревно повесил табличку «Эстафетная палочка»…

Ксюше было хорошо с Гошей. С отцом Георгием. Он умел слушать и пропускать через себя. И даже молчание с ним было каким-то наполненным, уютным, обволакивающим спокойствием. А еще с ним можно было смеяться и говорить свободно, как думаешь, не подбирая слова из церковной лексики.

– Я к тебе приезжаю как… в приемную Господа. Ты как бы его секретарь для меня, – говорила Ксюша, смеясь, отцу Георгию.

– Так секретарям положено шоколадки дарить, чтоб быстрее шефу докладывали, – шутил в ответ Гоша. Ну, какой он отец Георгий?

Ксюша стояла в коридоре, наблюдая в окно за центрифугой метели и предновогодней праздничной суетой, так сильно контрастирующей с ее внутренним состоянием, и слушала длинные гудки в трубке.

– Что случилось? – глухо и резко спросил Георгий вместо приветствия. Обычно он начинал разговор совсем другими словами, а здесь он через сотни километров почувствовал: что-то случилось, и спросил что. Он все-таки настоящий…

Ксюша рассказала. Коротко, без эмоций. Одним предложением. «Ребенок, которого я вынашиваю, болен, болен настолько, что он не сможет прийти в этот мир, и чтобы не навредить моему здоровью, нужно сделать медицинский аборт».

Георгий ответил не сразу. Пропустил чужую трагедию через себя и только тогда начал говорить.

– Это трудный случай, Ксюш, – тихо сказал он. – Я как духовное лицо не могу дать тебе благословение на убийство. Ни при каких условиях, Ксюш. Но как Гоша я говорю тебе – делай. Ты нужна мужу и дочери. Ты нужна семье. Ты мне нужна. Я буду молиться за тебя, ты хорошая девочка и делаешь много добра. Ты отмолишь этот грех. Я помогу тебе.

– Ты назначишь мне епитимью? Ну, чтобы искупить…

– Твоя богоугодная жизнь и есть твоя епитимья. Ты только переживи это испытание… без озлобления, с принятием…

Ксюша плакала. Она услышала слова поддержки, именно те, которые ждала и хотела, но внутри нее жил кто-то маленький и беззащитный, не подозревающий, что она только что приговорила его к смерти. И от этой мысли она коченела в хорошо отапливаемом коридоре больницы.

Гоша слышал ее слезы и баюкал ее через расстояние молитвой «Отче наш»… Ксюша успокоилась, вернулась в кабинет врача.

– Я за направлением… – тихо сказала она.

Врач кивнула и протянула ей заранее заполненные документы, она расписалась, где положено, не глядя…

Метель вдохновенно закутала Ксюшу в холодное колючее покрывало. Она стояла у входа в больницу, ждала, когда за ней заедет муж. Ксюша уже сообщила ему о произошедшем в двух словах, и он, переживая за нее, велел никуда не уходить, не ехать на метро, а ждать его: он заберет ее на машине.

Все-таки он хороший. Заботливый. Он говорит «я люблю тебя» через «жди – сейчас заеду».

Ксюша покорно стояла под фонарем, ждала. В руках – документы, в которых написано, где и когда Ксюша должна убить одного своего ребенка, чтобы спасти себя для другого. Она повернулась к свету, чтобы рассмотреть дату.

Седьмое января. Дата медицинского аборта – седьмое января. Рождество Христово. Как можно убить своего ребенка в Рождество? Это же какое-то кощунство! Или… знак?

Ксюшу ощутимо затрясло, пальцы заледенели, она зубами сняла варежки и стала дуть на ладони, которых почти не чувствовала.

Муж неровно припарковал машину с истерически работающими дворниками, вышел, аккуратно и услужливо усадил Ксюшу на заднее сиденье, чтобы она смогла прилечь.

«Знал, что я захочу прилечь, а детское кресло не снял… – нахмурилась Ксюша, безуспешно подавляя раздражение, рвущееся изнутри. – Какой же он… не приспособленный к жизни».

Ехали молча. Муж ждал подробностей, Ксюша это видела, но ей хотелось молчать. Назло. Наконец, не выдержав, муж поймал ее взгляд в зеркале заднего вида:

– Когда делаем аборт?

Внутри взметнулось возмущение глаголом множественного числа. Делаем? Ксюша закрыла глаза и грубо обрезала:

– Никогда!

Она решила не делать аборт, довериться Господу. Пусть все случится так, как задумал Бог, а не люди, убежденные в собственном могуществе.

Это решение примирило ее с действительностью, позволило ровно дышать и не чувствовать себя предательницей по отношению к своему еще не родившемуся ребенку. Осталось только научиться жить, зная, что, выносив дитя положенный срок, после родов ты вернешься домой одна.

Чтобы выжить, Ксюша составляла себе пошаговый план на день, утрамбовывая в него важные и неважные бытовые дела.

Диктовала себе: вот сейчас ты пойдешь и умоешься, выпьешь витамины, потом приберешь квартиру, приготовишь суп, сходишь в магазин, на обратном пути заберешь дочь из сада, вечером почитаешь ей Карлсона, вот и день прошел, слава богу.

Самым сложным было не мечтать о том, как она возьмет младенца на руки, как будет его кормить, говорить с ним, целовать крохотные пальчики, петь ему колыбельные. Ксюша запрещала себе об этом думать. Спасалась молитвой. О, Любвеобильная Матерь Милосердная! Молю Тебя: помилуй бедное дитя мое, болящее и увядающее, и если не противно то воле Божией и его спасению, исходатайствуй ему здравие телесное у Всемогущего Твоего Сына, Врача душ и телес…

Муж весь период существовал в отдельной вселенной. Раздражал. Спал на диване. Был растерян и подавлен. Он искренне любил Ксюшу, страдал от собственной бесполезности и переживал, что вынашивание этого ребенка может причинить ей вред и боль. Поэтому он постоянно спрашивал ее о самочувствии, чем причинял ей вред и боль.

Георгий каждый день слал сообщение из трех слов: «Молюсь за вас». Иногда Ксюша звонила ему и молча плакала в трубку. Он молчал в ответ, но исцелял сочувствием. Ей становилось легче.

Она шла в комнату и обнимала мужа. Гладила его по голове, купала ладонь в его вихрастой прическе. Он замирал в эти мгновения, не понимая, чем они обусловлены и когда повторятся, ловил ее руку, целовал холодные пальцы. Она выдергивала руку и уходила на кухню. Муж жил такими мгновениями и тоже ждал, когда ситуация разрешится волей Господа. Верил, что когда все закончится – все начнется.

В начале апреля, хмурым, слякотным, совсем не весенним днем на седьмом месяце беременности Ксюша почувствовала, как характерно тянет внизу живота. Это были ее вторые роды. Она знала, что это значит. Ксюша вызвала «скорую». Скинула СМС врачу, мужу, маме и Гоше с одним словом: «Началось!»

Она была на удивление спокойна. На все воля Божья. «Скорая» везла ее в условленный роддом, специализирующийся на патологиях беременностей. Туда же ехал муж на старой машине с новой зимней резиной на колесах. Суетливо шла мама к метро (надо посидеть с внучкой). Бежал отец Георгий к шоссе ловить попутку. Спешили со всех концов столицы светила акушерства и гинекологии: патология редкая, ситуация уникальная, предстоит операция, имеющая важное историческое значение, которая, возможно, войдет в медицинские учебники.

Спустя пять часов Ксюша родила ребенка. Он был курносый. Почти без волос. И будто щурился от света. Пол определить невозможно: конечности не сформированы. И самое главное – ребенок был жив вопреки всем прогнозам врачей.

На Западе врачи бы не растерялись. Стали бы спасать. Подключили бы аппарат для искусственной вентиляции легких, датчики на присосках, положили бы в теплый кувез, следили бы за состоянием по мониторам. Стали бы бороться за жизнь всеми возможными способами. Потому что жизнь – это подарок, нужно хватать его, не раздумывая, вцепиться в него и не отдавать…

Наши врачи милосердно бездействовали. Они не ждали эту жизнь, были удивлены такой медицинской удаче, но не хотели удерживать этот неожиданный подарок искусственно.

Неонатологи осторожно обследовали ребенка, измерили, отдали родителям (муж успел приехать к тому моменту). Ксюша смотрела на человечка, которого родила. Любовалась. Впитывала. Запоминала его запах на всю свою жизнь.

В родовой бокс реанимации, тяжело дыша, вбежал Гоша. Он был в белом халате, ярко контрастирующем с черной рясой, медицинской маске, почти не скрывающей бороду, и синих бахилах.

Врачи расступились, пропуская к новорожденному того единственного, кроме матери, человека, который знает, что делать в этой ситуации…

Крестили прямо в реанимации. Человечка нарекли Женей.

Универсальное имя, хорошее и для мальчика, и для девочки. Крещается Раб Божий Евгений во имя Отца, и Сына, и Святого Духа. Аминь.

Он прожил 15 минут…

Женечка. Крохотный ангелочек, ненадолго пришедший в этот мир. Просто заглянувший в него на минутку и заспешивший по своим делам туда, где покой.

У Женечки великая миссия. Он пришел к нам напомнить, как хрупко счастье и как ценно просто жить. Дышать воздухом и ходить по земле сформированными конечностями. Улыбаться новому дню. Обнимать своих детей. Варить будничный суп для любимых людей и через этот суп как бы говорить: «Я тебя люблю!»

Спасибо тебе, Женечка. Ты приходил не зря.

Когда Женечка ушел, Гоша перекрестил рыдающего мужа и, обняв Ксюшу за плечи, сказал ей дрожащим голосом: «Я безмерно горжусь тобой, Ксения. Ты выполнила свой долг: и материнский, и христианский. Ты даже не представляешь, какая ты молодец. Ты самая сильная женщина из всех, кого я знаю…»

Ксюша плакала, прижимая к груди своего Женечку. Муж трясущейся рукой вытирал ей слезы тыльной стороной своей ладони. Он как бы говорил «я люблю тебя» через это несложное действие…

Когда это случилось в семье моей подруги, я сама была на шестом месяце беременности. Ксюша, зная мою зашкаливающую мнительность, берегла меня от своей жизненной трагедии – я узнала обо всем от ее сестры.

Узнала и… не позвонила Ксюше.

Потому что если бы я была на ее месте, пережив подобное, я бы ни с кем не захотела разговаривать. И еще потому, что вопрос «как дела?» в этой ситуации выглядит кощунством. Я просто ходила в церковь и ставила свечки. За здравие рабы Божьей Ксении. И за упокой раба Божьего Евгения.

Двадцать третье июня – день рождения у Ксюшиной дочки. В этот день я лежала в больнице на сохранении и с самого утра готовилась набрать номер Ксюши. Но в полдень у меня начались схватки… Роды были долгие, тяжелые. В два часа ночи уже 24 июня 2009 года на свет появился мой сын Данила. Он был здоров по всем показателям и басовито закричал при своем появлении, протестуя против холода и света…

Я была не в себе от пережитого продолжительного стресса и, отзвонившись мужу с новостью о том, что он стал папой, заснула беспробудным сном до полудня.

Утром, придя в себя и покормив сына, я написала Ксюше сообщение, что сегодня стала мамой и что я поздравляю ее дочку с прошедшим днем рождения. И через минуту получила от нее ответ: «Мать, тебе выговор: ты почему опоздала на сутки? Если бы ты родила вчера, то мы могли бы половинить счет в кафе, празднуя днюхи наших детей…»

Я прочла эту СМС и заплакала, прижимая к себе сына. Через эту СМС Ксюша как бы говорила: «Я справилась, Оля. У меня все в порядке. Жизнь продолжается. Я шучу. Я живу. Я тебя люблю».

Иногда все мы говорим «я тебя люблю» совершенно другими словами…

Заведующая

Я стою перед ее кабинетом и репетирую, как войду и не заплачу.

– Здравствуйте, Людмила Александровна, – скажу я. – Мне нужна помощь. Моя дочь – ей десять месяцев – перенесла гнойный менингит. Осложнение – полная глухота. Я собираю документы для комиссии по инвалидности. Нужно пройти диспансеризацию.

– Ну, записывайтесь через систему и проходите, – скажет мне заведующая. – В чем проблема?

– Проблема во времени. Его нет. Много врачей, много анализов, ЭКГ, все в разные дни, в разных филиалах. Если проходить в общем порядке, то диспансеризация займет пару недель. А у меня нет пары недель. Мне срочно нужно делать дочке операцию. Дело в том, что улитка в ухе может закостенеть, и нужно успеть поставить импланты до того, как это случится. И тогда мой глухой ребенок будет жить полноценной жизнью.

Дома я репетировала этот текст, произносила его с холодной отстраненностью.

Ну, пошла…

– Здравствуйте, Людмила Александровна… – Голос предательски дрожит. – Мне нужна помощь… Моя дочь – ей десять месяцев – перенесла гнойный менингит. Осложнение – полная глухота.

Слезы катятся по щекам, безобразно морщится лицо. Все репетиции – коту под хвост.

– Успокойтесь, – говорит заведующая и идет прикрыть дверь кабинета, в которую кто-то постоянно норовит заглянуть. – Чем можно помочь?

– Диспансеризация, – с трудом выговариваю я и погружаюсь в глухие рыдания.

– Давайте, мамочка, успокаивайтесь. Это жизнь, нельзя сдаваться. Я помогу вам всем, чем могу. Завтра сможете прийти ко мне прямо с утра? Собрать все анализы и прийти с малышкой? Я проведу по всем врачам…

– Я не записана, – бормочу я.

– Понятно, что не записаны. По записи будет очень долго…

Она сама проговорила мой текст. Она все знает. Я вытираю слезы.

– Спасибо вам.

– Все. Успокаивайтесь. Вы нужны дочери. Завтра жду вас в девять. Вот направления на анализы.

Я вспоминаю, что в моем кармане лежат деньги. Это взятка.

Наша страна борется с коррупцией. Нельзя брать и нельзя давать взятки. Это правильно.

«Если каждый начнет с себя и будет осознанно делать выбор не кормить коррупционеров, то мы сможем победить коррупцию», – думала я. И вдохновенно много лет следовала этому правилу.

А потом у меня заболела дочь. И я готова была дать все взятки мира, чтобы врачи отнеслись к ней с большим вниманием, чтобы не случилось халатности, чтобы заметили что-то, что важно для постановки диагноза, чтобы время до закостеневания улитки не было упущено.

Потому что законы про борьбу с коррупцией пишут люди со здоровыми детьми. Когда становится страшно за жизнь ребенка, нормативные формулировки бледнеют в тумане реальности, и становится очевидно, что вылечить ребенка от смертельной болезни и остаться законопослушным гражданином в нашей стране пока невозможно.

– Спасибо вам, Людмила Александровна, – говорю я и пытаюсь переложить деньги из своего кармана в ее.

Мне очень надо пройти диспансеризацию за один день и очень надо, чтобы завтра не выяснилось, что врач на конференции, на встрече или принимает во вторую смену.

– Уберите деньги, – хмуро говорит Людмила Александровна. – За кого вы меня принимаете?

Она и правда обиделась. А я не хочу ее обидеть. Она мне нужна.

– Но вот хоть конфеты возьмите!

– Мамочка, не плодите коррупцию. Я делаю свою работу. И мне за нее платят. А деньги вам на лечение дочери ооочень пригодятся. До завтра!

Я, слегка растерянная, выхожу в коридор. Какая хорошая, порядочная женщина. Надо же…

Я все представляла себе иначе. Я готова к борьбе с равнодушием и бюрократией. А тут человек, а не должностное лицо, и он сам готов помочь…

В девять утра следующего дня я с дочкой стою под ее дверью. Я не боюсь ее и не жду плохого.

Она выходит из кабинета, улыбается моей дочери, говорит мне приветливо:

– Пойдемте!

Мы идем по коридору. С разных сторон к заведующей бросаются люди со своими вопросами. Она мгновенно переключается, отвечает точно и по существу, всех помнит, со всеми любезна.

– А направление Петрову в Филатовскую, Людмила Александровна?

– Подписано, в регистратуре.

– А документы для комиссии?

– Я заверила, в приемной возьмите, поставьте печать…

– А у Королева аллергия опять…

– Пусть ко мне завтра запишутся, я во вторую смену принимаю…

– Там пришли из Департамента…

– Скажи, я сейчас подойду…

И все это разные люди, разные вопросы.

Какая сложная работа – заведовать. Интересно, просто врачом быть проще?

Людмила Александровна помогла нам пройти диспансеризацию за один день. Без денег, конфет и спасиб.

Я рассказала о ней мужу.

– И это обычная поликлиника! Наверняка она копейки получает за эту напряженную и ответственную работу.

– Такие, как она, работают не за деньги. За чистую совесть.

Мы потом периодически с дочкой появлялись в поликлинике: ходили на прием к неврологу (это обязательно после менингита) или делали нейросонограмму (чтобы понять, не навредила ли болезнь сосудам мозга и можно ли делать операцию).

Каждый раз Людмила Александровна, встречая нас в коридоре, спрашивала, как дела, как Катюня. Она помнит нашу историю. Хотя такие истории – это ее работа, и их у нее миллион. А она работает по призванию и получает зарплату чистой совестью. И улыбками выздоровевших при ее участии детей…

Сегодня я купила букет желтых роз и пришла к ней без повода. Она, как всегда, занята, летит по коридору, за ней свита просителей. Я присоединяюсь к свите. Она меня замечает.

– Что-то случилось? – спрашивает. – Как дочка?

– Дочка отлично. Готовимся к операции…

– Дай Бог…

– Да… Людмила Александровна, я хочу подарить вам этот букет. Просто так. Это мое крохотное спасибо, которое просто создаст вам солнечное настроение…

– Ну вот, придумала! Неугомонная, – говорит Людмила Александровна и улыбается. Первый раз вижу ее улыбку – обычно она сосредоточена.

– Возьмите. Это же просто цветы. Желтые розы. Вестники разлуки. Надеюсь, мы больше никогда не увидимся по такому поводу!

– Это точно, – смеется заведующая и, смущаясь, берет букет.

– Людмила Александровна, на совещание, срочно, вас ждут! – кричит ей медсестра, и Людмила Александровна мгновенно становится серьезной и спешит в кабинет…

На ее кабинете, кстати, висит табличка. Там написано, что она – врач высшей категории. Я не знаю, что это значит в медицинской иерархии, но по человеческим меркам это чистая правда. Она человек высшей категории. Таких единицы. Но сам факт их существования дает нашей погрязшей в коррупции стране шанс, что туман рассеется. Просто надо начать с себя…

Я иду домой к дочке. Впереди операция. Реабилитация. Возвращение к нормальной жизни. Внутри меня играет Земфира:

Кто мне сказал:

«Не получится»?

Если мне хочется –

сбудется!

Злотворительность

Я организую поездки в интернат для детей-сирот и детей, оставшихся без попечения родителей.

Мы возим туда подарки, но теперь чисто символические.

Ну, шоколадки, например. Или книги. Просто не можем приехать к детям с пустыми руками.

Щедрые подарки – в случае с такими детьми – это только во вред.

Они привыкли, что их хотелки падают на них с неба, и усваивают этот паттерн: просто попроси – и приедут сердобольные волонтеры на груженых машинах и все тебе подарят.

Потом, в большой жизни, это сыграет против них.

Вчерашний выпускник интерната, выросший во взрослого инфантильного дядю, будет долго и растерянно искать среди окружающих тех самых щедрых волонтеров, у которых надо просить… Потому что нет паттерна «заработать».

Я не сразу это поняла. Первые годы мы возили подарки, заказанные детьми, особенно на Новый год. Ну как не привезти игрушку, заказанную ребенком Деду Морозу?

Дети принимали подарки с восторгом, жадно разрывали упаковки, хвастались друг другу и через минуту… забывали.

Однажды на моих глазах мальчик пнул ногой только что подаренную машинку на радиоуправлении. Та врезалась в стену и брызнула в разные стороны салютом запчастей.

– Сема, что ты делаешь? – в ужасе спросила я.

– Она галимая, она не работает! – сказал рассерженный Сема и в доказательство потряс у меня перед глазами бесполезным пультом от машинки.

– Конечно, не работает. Там батареек не было! Вот они, их просто вставить надо…

– Я не знал, – не расстроился Сема. – Я другую попрошу.

Сема не знает цену денег, не ощущает ценность подарка, который падает на него не через труд, не через «заслужил», а через жалость волонтера к его судьбе.

Сема хитрый, не надо его недооценивать, он понимает, что его сиротство – это козырь и даже способ манипуляции.

Сема знает: стоит ему попросить – и ему не откажут.

Теперь Сема не просит машинку, Сема просит айфон.

Есть люди, готовые подарить. Но зачем?

– Сема, зачем тебе айфон? Кому ты будешь звонить?

Сема – напоминаю – сирота.

– Витале.

– Витале? Который сейчас на втором этаже?

– Да.

– А просто подняться к нему нельзя?

– Ну позвонить быстрее. И видосы смотреть. И музон качать.

Ясно. Мне нравится Сема. Он хороший парень, обычный подросток, просто он живет в своей парадигме и выжимает максимум выгоды из своего положения.

Я при своей фантазии не смогла подобрать аргументов, почему 11-летнему мальчику из интерната не нужен айфон.

– Сем, ну… вот у меня, например, нет айфона, – выдавила я свой единственный «аргумент».

Знаю, что я для Семы – авторитет. Ну, я так думаю…

Сема скептически оглядел меня с ног до головы:

– Ты что, лохушка? Или не у кого попросить? Ты ж вроде замужем?

Сема тремя штампами обесценил мою жизнь, пригвоздил ярлык неудачницы. Поэтому тут важна грань.

Раньше я собирала одежду в хорошем состоянии: новую или почти новую. Люди охотно сплавляли мне свои баулы, а я копила их в прихожей, захламляла гардероб. Часто ездила в интернат одна на машине, груженной пакетами. Перед поездкой осматривала вещи.

Есть «добряки», которые отдают грязные и нестираные вещи, рваные, дурно пахнущие, с обрезанными пуговицами. Людям жалко выкинуть хлам на помойку, и они «выкидывают» его в детдом.

Однажды мне отдали целый пакет стоптанной в ноль обуви с полуоторванными подошвами. Там были сандалии 43 размера с оторванными застежками. Я не выдержала. Позвонила дарителю. Спросила:

– Вы не перепутали пакеты? Тут обувь…

– Это детям. Пусть доносят.

– Вы видели эту обувь? Тут нечего донашивать…

– Зажрались совсем, ни стыда ни совести, – обрезал благотворитель.

Теперь главное, что мы возим в интернат, – это общение. У этих детей нет дефицита «сникерсов» в организме, а дефицит общения есть. Либо мы просто с друзьями приезжаем поболтать с детьми, либо это организованная поездка с историями успеха. Взрослые рассказывают детям, как стать… взрослыми и ответственными людьми. Это очень полезно и вдохновляюще. Часто это перерастает в долгосрочную дружбу взрослых с детьми.

Так вот. Всегда в пуле взрослых есть такие, которые едут делать добрые дела, не забывая о своих интересах.

– А меня туда отвезут? – спрашивает «добряк».

– Ну, это близко к железнодорожной станции, многие едут своим ходом. Пока туда идут пять машин, я уточню, если будет место.

– Я в Крылатском живу, меня смогут забрать?

– Хм… Не уверена, скорее, вам надо будет куда-то подъехать.

– А это надолго?

– Как получится. Можете уехать в любой момент.

– А меня не отвезут обратно?

– Говорю же, все по ситуации.

– А нас там покормят?

– Это интернат, а не конференция. Мы там попьем чай с детьми…

– Я не ем сладкое…

Серьезно? Знаешь что, благотворитель, сиди-ка ты дома, жри брокколя. Прости, что не сможем организовать трансфер и фуршет твоего уровня.

Не отдавайте то, что не надо.

Смысл благотворительности – отдать то, что надо, но не жалко. Потому что взамен ты получаешь бесценное ощущение, что твоя протянутая рука держит ладонь того, кого ты тянешь из колодца.

Делать добро – это наука, которой можно и нужно учиться. Хотите помочь – помогите. Своими руками. Своими деньгами. Своим временем. Нет другого способа творить добро.

Это микс благодарности и надежды. Надежды, что если ты окажешься в колодце, тебя спасет чья-то неравнодушная протянутая рука, а не втопчет в самое дно колодца нога в рваной стоптанной сандалии….

Квест

Один известный российский актер рассказывал, как на заре своей славы поехал на гастроли.

Заграница. Отель. Ночной портье протягивает ключ от номера. Он поднимается, открывает. Комнатка крохотная: кровать, шкаф, ванная. Но актеру кажется, что все прекрасно: вчерашний студент, он еще не ощущает себя звездой. Вещей у него тоже почти нет, поэтому все в порядке. Одно плохо: окон нет. Ну ничего.

Гастроли длились неделю. Всю неделю он уходил рано и возвращался поздно. Каждый раз персонал отеля смотрел на него с интересом. «Я бы сказал – ошарашенно», – говорит актер.

Однажды он столкнулся при выходе с горничной. Она стала махать руками, кричать: «Биг! Биг!» – но он, скромно потупив глаза, сбежал, прошептав: «Сенкью». Он еще не знал английского.

В день выезда он позвал в номер портье и горничную, чтобы они приняли номер, проверили, что он не украл вешалок и тапочки. Они постучали, улыбнулась, вошли. А дальше произошло удивительное: портье открыл дверцы шкафа и… вошел в него.

Оказалось, что всю неделю актер прожил в прихожей огромного люксового номера с панорамными окнами. И не знал! Ему и в голову не могло прийти, что он достоин чего-то большего, чем эта прихожая. Он спал на узенькой кушетке, предназначенной для переобувания, а два своих свитера даже не вешал в шкаф. Зачем? Они же не мнутся.

Актер рассказывал, как сел и засмеялся. А потом заплакал. Он жалел об упущенной возможности жить с комфортом и смеялся над своими ожиданиями. Он не знал, что заслуживает большего. Он не знал, что нужно всегда хотеть больше, чем дает судьба.

Когда я услышала эту историю, подумала, сколько из нас живет в прихожей жизни и даже не подозревает, что рядом, вот тут, за дверцами, – целый мир, Нарния, огромные панорамные окна.

Мы не ищем, не открываем дверцы, мы заранее довольны тем, что есть.

Мы не гребем, мы ждем, когда нас прибьет к берегу, чтобы сказать: о, я туда и хотел!

А точно туда? Мы не знаем, чего хотим на самом деле, и не пробуем искать. Пассивно плывем, принимая дары судьбы. А ведь можно грести к мечте, можно надувать паруса и ловить попутный ветер. Можно быть благодарными за то, что есть, и все равно искать свое «еще».

Жизнь – это квест. Чтобы найти ответы, надо открыть все двери. Ключ непременно ждет вас за одной из них. И это будет ключ от какой-то следующей дверцы, которую еще предстоит найти.

Клаксоны

Еду на работу. Дворники истерически сгребают с лобового стекла мокрый снег. Погодка та еще, веснябрь. В такую погоду хочется плакать навзрыд, читать Бродского, учить молитвы и слушать виолончель. А я еду на работу.

Впереди сужение дороги из двух полос в одну и прогнозируемая пробка. Прямо перед сужением – пешеходный переход. Обледенелый, неудобный, с горочкой, которую припорошило снегом, что только усугубило ситуацию. Перед пешеходным стоит угрюмая беременная девчонка и никак не решится ступить на дорогу – скользко, страшно.

Машины целеустремленно едут мимо, водители смотрят вперед, никому нет дела до неуклюжей, нерешительной девчонки с шестимесячным пузом.

Торможу перед пешеходным. Включаю аварийку. Считай, закупориваю пробку. Меня нельзя объехать, нет места.

Выхожу из машины, накидывая капюшон. Подбегаю к девушке, протягиваю руку:

– Спускайтесь! Давайте, смелее.

Она благодарно улыбается в ответ, впивается в мою руку двумя руками и начинает аккуратно соскальзывать с бордюра.

– Спасибо вам. А то тут скользко…

Сзади раздается сигнал клаксона. Один, потом еще один. Люди спешат на работу, я задерживаю очередь. Водители недовольны, выражают нетерпение.

– Не обращайте внимания и не спешите, – говорю я девушке голосом мамы. – Две минуты ничего не решат…

Мы переходим дорогу, девушка все же торопится – ей неловко задерживать людей. Живот большой – значит пол ребенка уже известен.

– Кого ждете? – спрашиваю я приветливо.

– Дочку, – расцветает девушка. – Наш первенец.

– Можно я поглажу вас по животу? Я тоже очень хочу дочку…

– Конечно! – Девушка берет мою ладошку, прикладывает к своему животу, накрывает сверху двумя своими ладонями. Мы обе улыбаемся.

– Спасибо вам, – говорит девушка. Она уже на безопасном спасительном бордюре с другой стороны дороги. – А то я бы еще час там стояла.

– И вам с дочуркой спасибо, берегите ее! – говорю я и машу на прощание ладонью, впитавшей энергетику материнства.

Какофония клаксонов продолжается, хотя на все это у меня ушло не больше минуты. Нетерпеливые какие! Я бегом возвращаюсь к своей машине. Из синего «пежо», стоящего прямо за мной, выскакивает мужик в дубленке.

Я сначала испугалась, что он на разборки выскочил, но потом вижу – улыбается. Улыбка – это отсутствие угрозы.

– Маладес, – говорит мужик с армянским акцентом. – Я тоже хотел помочь, но ты опередил. Маладес! Это тебе!

Протягивает три тюльпанчика.

– Да ну что вы, – растерялась я.

– Нет-нет! Это я везу заказ на предприятие. Там будут женщин сегодня поздравлять. У меня палатка цветочный. И букетов у меня как раз с запасом – если помнутся там, то-сё.

– Значит я «то-сё»? – смеюсь я и беру тюльпаны.

– Нэээт, – испугался мужик. – Ты просто женщин! Хотел тебе и ей, но не успел ей. – Мужик махнул в сторону беременной девушки. – Так что только тебе. С васмым мартом!

– Спасибо, – говорю я и машу всем остальным в моей искусственной пробке.

Сейчас поедем, ребята! Народ взрывается симфонией приветливых клаксонов. Оказывается, они бибикали не от нетерпения, они бибикали в поддержку! Как бы говорили: «Мы с вами, девчонки!» Вы замечали, что иногда клаксоны играют неплохие мелодии? Я запрыгиваю в машину и стартую нагонять упущенные минуты. Какая сегодня погода чудесная, снежок танцует. Хочется улыбаться, обнимать людей и нюхать тюльпаны!

P.S. Через неделю я узнала, что беременна, а через девять месяцев родила дочку.

Кофе

Лиля – наркоманка со стажем. Наркоманка и дилер. Она и меня подсадила. Невозможно было не подсесть, когда о чем-то говорят так. Ее наркотик – кофе. Она рассказывала о кофе как о любимом мужчине: глаза светятся вдохновением, руки ласково гладят чашку с насыщенным нефтяным напитком.

Мы познакомились случайно: я гуляла в лесу с коляской, в которой спал мой новорожденный сын, и подошла к компании молодых людей на пикнике спросить, нет ли у кого таблетки от головной боли. Голова болела нестерпимо, и я боялась, что не дойду до дома.

Худенькая девушка с рыжими волосами протянула мне стаканчик и аспирин. Я с благодарностью взяла стакан, решив, что там вода. Но там был кофе. Я вопросительно посмотрела на девушку:

– Не удивляйся, сначала выпей кофе, потом таблетку. Кофеин усиливает действие аспирина и парацетамола. Кофе повышает кислотность желудка, и он принимает и растворяет обезболивающие более охотно.

– Ого, не знала. Но мне нельзя кофе, я кормлю, – киваю я на коляску.

– А когда следующее кормление? Кофе выводится из организма за три часа…

– Да? Ну тогда можно рискнуть…

– Посиди с нами, пусть голова пройдет. А я понянчу пупсика, если ты не против. Очень люблю деток.

– А свои есть?

– Пока нет, очень хочу…

Разговорились. Подружились на почве любви к кофе и детям. Лиля прививала мне любовь к кофе постепенно, заманивала в гости, угощала, в общем, подсаживала.

– Ты пробуй, пробуй, – торопит Лиля. – Чувствуешь ноты пряных трав дикой природы Эфиопии и крепленого вина?

Она спрашивает, закрыв глаза. Сама смакует. Я никогда не была в Эфиопии и никогда не пила крепленого вина, но я чувствую!

– О, а это капучино! – радуюсь я, узнав вкус.

Лиля снисходительно качает головой:

– Это эспрессо кон-панна! Кофе с шапочкой из взбитых сливок, автономно живущих на верхнем лофте кубинского кофе.

И продолжает, жмурясь от удовольствия:

– Существует три основных кофейных дерева – Арабика, Робуста и Либерика. Вот сейчас мы с тобой пьем Арабику.

Все, что я знаю о кофе, я знаю от нее.

Лиля – кофейный сомелье в одном злачном столичном ресторане. Можно не выпендриваться и сказать просто – «Лиля – бариста», но бариста – это тот, кто варит кофе по известной технологии, а Лиля – сомелье: она создает кофе, творит новые вкусы, экспериментирует.

Лиля изобрела свой уникальный вкус соленого кофе. Там чайную ложечку ядреного раствора морской соли с кардамоном нужно добавить в нежную сливочную пену. Соль подчеркивает природную сладость сливок и оттеняет горький вкус кофе. Так объясняет Лиля. Я пробовала – мне не понравилось.

– Нет, Лиль, не доросла я, наверное. Не понимаю. Для меня соленый кофе – слишком фьюжн. Ты еще мне сладкий гороховый суп предложи…

Лиля не обижается. Ее кофе – ее искусство. Не всем дано понять, и это нормально. Кофейный абстракционизм.

Лиля – художник в стиле латте-арт. Она рисует на кофе. Получается очень красиво. Однажды она нарисовала мой шарж на кофейной пенке и поразила меня в самое сердце: вышло очень похоже. Она действительно талант.

Наши беременности (моя вторая, ее первая) практически совпали по времени, но из-за занятости – и ее, и моей – общались мы редко. Иногда переписывались в WhatsApp и обменивались фотками растущих животов.

И вот два месяца назад она перестала выходить на связь. На днях я узнала, что у нее несчастье. Она родила долгожданную дочку, у которой обнаружили редкую гемолитическую болезнь.

Я не знаю, что это значит, не знаю, насколько это серьезно, не знаю даже, правильно ли я написала название болезни, знаю одно: с момента, как это случилось, Лиля превратилась в отшельницу: гуляет с ребенком редко и одна. Ни с кем не общается. Стала нелюдимой.

Я боюсь встречи с ней. Не знаю, как теперь разговаривать. Как ни в чем не бывало? Уместно ли улыбнуться? Или лучше сделать сострадательное лицо? Мол, я понимаю…

«Я понимаю» вправе говорить лишь тот, кто понимает. Не я. Я не знаю, что такое просыпаться и погружаться в липкое марево болезни самого любимого, ни в чем не повинного родного существа. Я не знаю, как холодный кол вопроса «почему я?», воткнутый в самое сердце, сковывает дыхание.

Вчера был снежный дождь, и я увидела, как Лиля, промокшая, шла по лесной дорожке, толкая перед собой розовую коляску. Я стояла на детской площадке, следила за сыном, съезжающим с горки. Увидев Лилю, я решительно сделала шаг ей навстречу. Она дернулась в сторону.

– Лиля!

– Слушай, я не хочу ни о чем говорить, ладно? – раздраженно сказала она и глубоко накинула капюшон. Спрятала лицо. Она – в чуриках…

Обдав холодом, она стремительно прошла мимо. Сбежала. Теперь я боюсь ее еще больше. Это не Лиля, это концентрированная боль в капюшоне и с коляской. Она учится с этим жить…

Девочки на площадке рассказали, что она по утрам гуляет у церкви: подолгу ходит кругами вокруг церковного забора. Сегодня утром, пока мои муж с сыном спали, я собралась, положила дочку в коляску и пошла к церкви. Лиля стояла ко мне спиной и смотрела на церковные пристройки. Я выдохнула, подошла, решительно припарковала свою коляску рядом с ее. Достала термос. Два бумажных стаканчика. Протянула их Лиле. Она растерянно и нерешительно взяла. Я налила дымящийся кофе в стаканчики, взяла у нее из рук свой и чокнулась своим об ее. Чин-чин. Мы обе молча сделали по глотку.

– Спасибо.

– Пожалуйста.

– Как думаешь, что я сделала не так? За что?

– Ничего.

– Почему я?

– Это не возмездие, дорогая. Это испытание. Оно не за что-то, а для чего-то…

– Думаешь?

– Уверена.

– Я очень люблю свою дочь.

– Я знаю.

– Я буду бороться.

– Я знаю.

– Я хочу, чтобы она была счастливой.

– Я знаю. Она будет. Она есть.

– Что есть?

– Она уже счастливая. Ей повезло родиться у такой матери, как ты. И ты тоже счастливая.

– Я пока не поняла, что это счастье. Часто плачу.

– Жизнь похожа на твой кофе. Она разная. В ней, как в кофе, смешано черное и белое, горькое и сладкое.

– Весь мой кофе сейчас соленый. С привкусом слез.

– Ты сама говорила, соль подчеркивает вкус. Вкус жизни.

– Раньше говорила. А теперь проживаю.

– Ты справишься, ты сильная. И не прячься от людей. Среди них найдутся те, кто сможет помочь вам с дочкой.

– Те, кто любит кофе?

– Те, кто любит кофе.

…Мы обе за время этого диалога не произнесли ни слова. За нас говорил кофе. Языком кофейных зерен, выходит, можно так много сказать…

Мы допили кофе одновременно. Забирая у Лили стакан, я наконец поймала ее взгляд.

– Вкусный, спасибо, – хрипло сказала Лиля не своим голосом.

Я кивнула.

– Я завтра часов в десять гулять буду… Здесь.

Я назначала Лиле свидание. Она стушевалась:

– Не знаю… У нас нет графика… По-разному… Ночью спит плохо…

– Я буду ждать вас, Лиль, – твердо сказала я. – Я и твой кофе.

Твой кофе, через который я хочу тебе сказать, что ты не одна. Я хочу тебе помочь. Не прячься от жизни в свой капюшон. Борись. За свою девочку, за свое счастье, за жизнь, которая полна не только диагнозов и преодолений.

Заполни каждое утро бодрящим кофейным ароматом, разгоняющим тягость сомнений и заряжающим силами для борьбы. Это аромат жизни, символ несломленной женщины и полного нежности и страсти, целеустремленного материнства…

Лиля снимает капюшон, поднимает на меня ясные, полные решимости глаза и твердо говорит:

– Ну, тогда до завтра!

Лижбы

Однажды мой сын писал мне записку. Он провинился, был наказан и написал: «Я на все готов, лижбы ты простила».

Я рассмеялась. Простила еще до того, как он написал, но это неважно. Важно, что нет слова «лижбы». Есть другое – «лишь бы».

Я понимаю, что если прямо сейчас скажу ему об этом, то у него в одно ухо влетит, а из другого вылетит. А у меня какая задача? Ткнуть ребенка в ошибку или на-у-чить?

Впихнуть информацию, которая ему не нужна? Или донести, объяснить, причем так, чтобы когда в следующий раз встретится это слово, он уже знал и помнил, как оно пишется?

Дети хорошо «слышат» через игру.

– Дань, если в течение минуты найдешь ошибку в своем письме, поедем в веревочный парк. Время пошло!

Сын бросился к словарю… И нашел! Был очень счастлив. Всем потом рассказывал, и папе, и дедушке, как он написал «лижбы», а надо «лишь бы».

Мы стараемся учить детей через игру и азарт, потому что это впечатления. А знания, вмонтированные во впечатления, запоминаются лучше.

Однажды мы поехали на выходные в санаторий. Приехали, заселились, пошли на обед. Сидим едим. Муж вытащил из салата лист рукколы и говорит сыну:

– Если ты за одну минуту узнаешь, как называется эта трава, я подарю тебе двадцать минут игры на планшете.

– А как я узнаю?

Муж пожал плечами.

– А спрашивать можно?

Муж молчит.

– А где мне взять такую траву? Откуда я знаю, где ты ее взял? Я же не могу во все салаты заглядывать…

Муж демонстративно ест салат с рукколой и брынзой. Молча. Наконец сын встает из-за стола, идет к шведскому столу, находит салат, который ест папа, вытаскивает оттуда нужную траву, бежит к администратору, возвращается и кричит:

– Руккола! Руккола!

– Здорово, – говорит муж. – Только минута давно закончилась. И бóльшую ее часть ты потратил на то, что выяснял условия задачи. Ты не решал, ты не действовал, ты просто сидел на месте. И доказывал нам, что задачу эту никак не решить.

У сына глаза на мокром месте.

– Ну вот слезами точно горю не поможешь, – говорю я. – Ты все равно в плюсе. У тебя же ничего не отобрали, просто дали шанс приобрести. Ну, не смог, значит, в следующий раз сможешь…

Сын вяло ковыряет вилкой в тарелке.

– Ладно, даю еще один шанс, – говорит муж. Он ест солянку, вылавливает каперс и протягивает сыну. – У тебя одна минутка узнать, что это!

– Блин, я же снял кроссовки, предупреждать надо.

Муж молчит. Сын начинает обуваться.

– А как я должен найти какую-то маленькую штучку в огромном чане с супом?

Муж молчит.

– Прям налить половником? Он же горячий.

Муж молчит.

– Можно кого-то попросить? Повара вон того, да?

Муж молчит.

– А можно вообще не ходить никуда, можно я просто у мамы попрошу телефон и через инет поищу?

Муж молчит.

– Мам, дай телефон…

– Минута закончилась, сын, – говорит муж.

Сын опять хнычет.

– Дань, вот смотри, был второй шанс, – подключаюсь я. – После первого у тебя был опыт, что тратить время на вопросы неэффективно. Совсем. Что проще действовать. Искать ответы: у людей, через интернет. В кроссовках или босиком. Тут ковры везде, зачем вообще было тратить время на обувание? Сестра вон гоняет босиком. В этот раз ты всю минуту потратил на сидение на одном месте. Это как сидеть перед пятью закрытыми дверями, зная, что одна из них открыта, и думать: может, эта? Или та? А надо встать и подергать ручку. И поймешь – эта или та.

Муж ест десерт. Он красивый. Не муж, а десерт. То есть и муж тоже красивый, конечно. Но десерт…

Десерт украшен физалисом.

– Третий шанс, – говорит муж и показывает сыну физалис. – Одна минута. Что это?

Сын вскакивает с места, бежит босиком, соображает, что ему к стойке с десертами, бежит туда, хватает прямо рукой (о, простите нас, другие отдыхающие) физалис с другого десерта и бежит к администратору, но, понимая, что тот может и не знать, разворачивается и бежит уже к поварам, через секунду вылетает с кухни и бежит к отцу:

– Папа, физалис! Физалис!

– Здорово, – говорит муж. – Ты справился за двадцать секунд! И заработал двадцать минут планшета.

Сын ликует и танцует макарену.

– Вот видишь! Без предыдущих двух неудачных попыток эта, третья, не была бы такой удачной, – радуюсь я за сына.

– Там еще сельдерей вкусный, Даня его явно не знает, но я больше не могу есть, – смеется муж.

Мы поднимаемся в номер. Даня заходит и видит около унитаза биде.

– Мам, а что это такое?

Мы с мужем переглядываемся и хором говорим:

– У-тебя-одна-минута!

На что только не пойдешь, «лижбы» впихнуть в ребенка информацию!

Лук

Я не ем лук. С детства не люблю, не переношу. Нет, не аллергия. Просто невкусно до тошноты. Каждый раз в гостях хозяева радушно предлагают фирменные блюда.

– Там есть лук? – вежливо уточняю я, заранее зная ответ.

Я его чувствую. И свежий, и жареный. Сквозь подушку сыра, соусы и любые ароматы. Бывает, что кто-то, зная мою луковую нелюбовь, сразу врет: нет, лука там нет. Кто-то неловко увиливает:

– Совсем чуть-чуть. Ты попробуй, это божественно. Лука капля совсем, не поймешь даже.

Мне неважно, сколько. Важно, что я лук чувствую, и он – мой деготь в бочке меда. Если есть лук, то он перебьет и испортит для меня вкус любого блюда. Но я не хочу обижать хозяйку. Она старалась, готовила. И я ем, тщательно жую. Говорю: очень вкусно. И глотаю то, что не люблю. А вечером меня тошнит.

И в этом вся я, меня так научили в детстве. Сказали: если твои интересы ущемлены в ущерб другим – это по-христиански хорошо. Это правильно, это праведно. Это «жить для других». Я не против «жить для других». Я даже хочу жить и правильно, и праведно. Только меня не предупредили, что это следующий уровень, как в компьютерной игре.

Сначала нужно научиться жить для себя, слышать себя, понимать. Это сделает тебя целостным и самодостаточным. И уже тогда можно для других, потому что нужно наполнить себя чем-то, чтобы что-то отдавать.

Тогда то, что ты отдашь, будет ценным и нужным для того, кто возьмет. А не надоедливой ерундой, впихнутой на скорую руку, как флаер у метро.

Здравствуйте, я Оля. Мне 36. И я впервые в жизни учусь слышать себя. Осознавать, что я действительно хочу. Когда делаешь что-то, идущее вразрез с желаниями, ты ловишь себя на стойком ощущении внутренней пустоты. Тебя тошнит. Ты же ешь лук, который не хочешь. И движешься ты не по своей траектории, а существуешь на ускорении, которое придали тебе еще в детстве. Запустили, как шар для боулинга. Ты катишься и стараешься выполнять все заповеди. И делать то, что мама сказала. А страйка все нет. Нет страйка. Когда же он?

Вчера я шла по улице и вдруг поняла: хочу в кино, облепиховый чай и писать книгу. Да, вот прямо сейчас я хочу писать, и нет ничего важнее моего вдохновения. А я спешила на встречу. Не очень важную. Вдохновение – важнее.

Я перенесла встречу, села в кафе, заказала облепиховый чай и начала писать. Это был кайф. Знаете, слова «я хочу» – это не обязательно эгоизм. Иногда это необходимый, слегка запоздалый этап принятия себя. А я, оказывается, так много всего хочу.

Хочу яркий лак на ногтях. Хочу на море. Хочу придумать мой собственный соус. Хочу уюта. Хочу на праздник в качестве гостя. Хочу не дружить с теми, кто говорит глупости и не умеет поддерживать. Хочу перестать быть отличницей. Хочу говорить «нравится», если нравится. И «не нравится», если не нравится. Хочу спокойствия. Хочу выздороветь. Хочу супа с фрикадельками. Хочу жить с теми, с кем я могу быть сама собой. Хочу дружить с теми, с кем мне не скучно молчать. Хочу слушать себя всегда.

Сегодня я слегка опоздала на встречу: пробки. Влетела в кафе, страшно голодная, расцеловалась с подругой и спросила у официанта, не глядя в меню:

– У вас есть суп с фрикадельками?

– Нет, у нас блюдо дня – фасолевый.

– Ясно, тогда не надо. Принесите карбонару.

Мы вдохновенно болтали с подругой. Официант принес макароны. Я сразу почувствовала неладное. Запах лука.

В традиционную карбонару не добавляют лук. Но тут у повара, видимо, свое представление о том, что такое вкусно. Вчерашняя я была готова попробовать карбонару с луком ради неизвестного мне шеф-повара, только бы его не расстраивать. Но сегодня – нет.

Я знакомлюсь сама с собой. Какая же все-таки капризная и требовательная баба Ольга Савельева. Я решительно отодвинула тарелку, не стала есть. Подошел официант.

– Все хорошо? Вы не стали даже пробовать. Шеф-повар переживает.

– Все нормально. Я просто не ем лук.

– Как жаль.

– Ничего. Я сама виновата, не посмотрела меню. А принесите что-нибудь самое быстрое, что без лука. А то я сейчас хлопнусь в голодный обморок.

– Фасолевый суп?

– Ох, никуда от него не денешься, – засмеялась я. – Несите. И я заплачу за карбонару. Заверните ее с собой. И приборы положите. Пластмассовые…

Оказывается, горячий наваристый фасолевый суп в конце промозглого февраля в обществе приятного тебе человека – это почти счастье. Оля Савельева, оказывается, очень это любит.

А бездомный в порванном пальто, которого я заметила еще при входе в ресторан, сегодня на обед ел карбонару. Когда я протянула ему ланч-бокс, он, не скрывая изумления, сказал:

– Это просто божественно пахнет луком…

Я усмехнулась. Сказала ему:

– Так и есть. Приятного вам аппетита!

– А почему вы… Вот просто так? – уточнил мужчина. До этого он сидел на картонке, а тут встал по стойке смирно.

– Нет, не просто. Есть повод. Вчера я познакомилась с одним человеком. Ее зовут Оля Савельева, она любит делать подарки и не любит лук.

– Какая Оля Савельева? – спросил мужчина.

– Да неважно.

– Ну, передайте ей «спасибо».

– Обязательно.

Я вручила ему обед и убежала в машину к подруге. Мы с ней едем на педикюр. Знаете, какой будет лак? Яркий.

Слышать себя – это целая наука. Очень важная. Очень ценная.

Маникюр

У меня сломался ноготь. Не велика беда, но настроение портит. Женщины поймут. Сегодня день вообще как-то не складывается: химчистка не успела вернуть платье, которое мне нужно было на вечер, теперь вот этот ноготь… Ты злишься на меня, Вселенная?

Я заскочила в ТЦ взять кофе, а заодно заглянула в сетевой маникюрный салон. Говорю, девчонки, ноготь, печаль-беда, прямо десять минут есть, сделайте, пожалуйста…

И вот сижу с кофе, правлю ноготь. Вижу, как к администратору подходит бабушка, такая опрятная. Одета скромно, но продуманно. С шарфиком под цвет шапочки. Спрашивает:

– А маникюр стоит двести девяносто девять рублей?

– Да.

– А это с покрытием?

– Нет.

Бабушка отошла. Постояла. Подумала. Совершенно очевидно: у нее последние триста рублей. И миллион «дырок», которые ими можно заткнуть. Но она не бабушка, она женщина. А женщина хочет иметь ухоженные руки в любом возрасте. Она опять подходит к администратору.

– А покрытие стоит пятьдесят рублей?

– Нет, двести двадцать.

– Сколько? – Бабушка испуганно отпрянула.

Нет, пятьсот рублей ей не потянуть. Она решительно поправляет шапочку и идет прочь, прижимая к себе пальтишко. Как же унизительна бедность, как же обидно, когда надо выбирать между нужным и необходимым.

Когда побаловать себя – это непредвиденная трата бюджета, прореха, которую потом неизвестно откуда восстанавливать…

Но женщина, женщина живет внутри. Она хочет обычных, приземленных радостей, таких как чистые ногти в форме оливки, хочет нравиться себе в зеркале, хочет быть красивой. Не казаться женщиной, а быть ею.

Нет у женщин возраста, есть состояние души. Состояние весны. Или нет. Вот у бабушки не хватило на весну пятьсот рублей. Ну как же так? Мою руку держит мастер маникюра Гуля. Простите меня, Гуля, я сейчас все испорчу, но… Я срываюсь с места, бегу за бабушкой, то есть за женщиной.

– Подождите, подождите! Не уходите!

Она растерянно оборачивается.

– Пойдемте, пойдемте на маникюр. – Я обнимаю ее за плечи, разворачиваю в сторону салона.

– Вы кто? – пугается бабушка.

– Я? Фея маникюра. Пойдемте красить вам ногти.

– У меня не хватит на маникюр с покрытием.

– Хватит-хватит. Там сегодня акция. Каждый сотый клиент получает маникюр в подарок. С покрытием.

– А я сотый клиент?

– Конечно, сотый! Самый сотый на свете…

Бабушка недоверчиво идет за мной к администратору.

– Правда, что ли, мне в подарок маникюр? – Она все никак не поверит своему счастью.

Я стою прямо за бабушкой, показываю администратору деньги и подмигиваю. Администратор Лена все поняла.

– Да-да, все правильно. Я просто не сразу сообразила. Проходите на маникюр. С покрытием.

– Ой, я в жизни ничего никогда не выигрывала, – лопочет бабушка, сияя от счастья.

Девочки-мастера видели нашу сценку, все улыбаются, говорят бабушке:

– Ну, выбирайте, к кому вы хотите?

Бабуля никак не переживет свое счастье:

– Девочки, милые, да мне все равно. Мне хоть кто. Я ж вижу плохо, маникюр сама себе делаю, а тут прямо так захотелось… И вот какая удача!

Наконец она усаживается к ближайшему мастеру, а администратор Лена подходит сзади и говорит:

– Я забыла сказать, что вам в подарок и парафинотерапия для рук. – И выразительно смотрит на мастера.

– Поняла, – кивает девушка и приступает к работе.

Бабушка совсем растаяла. Мы переглядываемся с Леной. Я показываю большой палец вверх. Она смеется и машет рукой, мол, да пустяки…

Вокруг значительно повысился градус позитива, запахло весной. И кофе вкусный, и девочки все красивые, и жизнь прекрасна.

Ну и черт с ним, с платьем. Значит, так надо. Не буду вечером нарядной внешне, но зато внутри буду сиять счастьем. Возвращаюсь к моей Гуле.

– Ну, простите, – говорю я.

– Да ну что вы, я как в кино сходила, – смеется Гуля.

Я думаю о том, что хочу хотеть быть женщиной всегда. Да, именно «хочу хотеть». Чтобы не иссякла эта потребность – нравиться себе. Потребность в весне, в любви.

Нравиться себе в зеркале – бесценно.

Резать овощи для салата ухоженными руками – бесценно.

Ощущать себя красивой, несмотря на штриховку морщин, – бесценно.

Мне на телефон приходит СМС. Одно издание, которое недавно перепечатало мою статью, сообщило, что я заработала гонорар. И указало сумму, равную моему подарку бабушке. Я показываю сообщение Гуле. Она смеется и говорит:

– Ну надо же! Бумеранг! Добро всегда возвращается.

Я улыбаюсь. Чувствую, как Вселенная гладит меня по макушке, мол, молодец, Оля. И я нежусь от счастья и становлюсь красивой. Она же все видит, эта наша Вселенная, и всегда своевременно реагирует. Сегодня Вселенная очень рада за мою бабушку, то есть за женщину, и вместе с нами наслаждается весной.

Вселенная тоже, кстати, женщина!

Нельзя

Когда я искала маме сиделку, я просто написала объявление «ищу сиделку» и повесила объявление во всех подъездах дома, где жила мама. Я рассуждала так: сиделка, живущая рядом, сможет оперативно отреагировать на любой форсмажор даже ночью. Плюс я буду знать, где она живет, что поможет мне повысить уровень безопасности и составить о ней полное представление.

В тот же день мне позвонили девять человек. Часть из них я сразу отсеяла: у двоих не было медицинского образования, один был мужчиной (мама бы не согласилась), а трое были совсем девочками, искавшими подработку. К оставшимся троим я сходила в гости и выбрала среди них идеальную сиделку маме.

Она жила тремя этажами выше, вкусно готовила, имела опыт ухода за лежачими больными и сразу же нашла с мамой общий язык. Бинго.

Когда я искала няню для детей, я просто написала объявление «ищу няню» и повесила объявление во всех подъездах дома, где живу. Я рассуждала так: няня мне нужна не постоянно, на подхвате, полдня там, полдня там, и она должна быть веселая, адекватная и любить детей. Плюс я буду вхожа в ее дом, буду видеть, где и как она живет, что значительно снизит мои страхи относительно надежности няни.

Мне позвонили три человека. Одна девочка-студентка на собеседовании сидела в телефоне. Вторая женщина лет сорока рассказывала мне, что бывший муж у нее сволочь и скряга, и даже не взглянула на моих детей. Третьей женщине было 57, но выглядела она лучше меня.

Она жила в соседнем подъезде, была мила и приветлива, носила старомодный берет. С Данькой тут же выучила стихотворение. Не испугалась Катюниных имплантов. Купила меня окончательно информацией, что пару лет изучала логопедию и что-то еще помнит. В общем, я была готова взять ее на работу.

Меня что-то смущало, но я решила, что это мои страхи нашептывают мне об опасности. Няню звали Мария Петровна. Мэри Поппинс.

Мы с детьми пришли к ней в гости. У нее была опрятная и милая квартирка. На столе – вязаные своими руками салфетки. На обед она подала щи в красивой супнице. Я сто лет разливаю суп прямо из мультиварки. А тут супница. Салфетки. Красота. В общем, да. Я согласна.

Договорились, что пару-тройку раз я еще побуду с ними на подхвате, но вмешиваться не стану. Просто покараулю и, может, что-то подскажу.

Мария Петровна пришла на следующий день. Стала играть с детьми. Даня бегал по квартире.

– Не бегай, – сказала Мария Петровна.

– Почему? – удивился сын.

– А вдруг кто-то спит? Внизу люди живут.

– А зачем они спят в четыре часа дня? – удивился сын.

– Ну а вдруг болеют. Не бегай. Не шуми.

Я слышала диалог, но не вмешалась. Я недопоняла ситуацию, варила суп, некогда было выяснять.

Погода стояла чудесная, решили погулять. Даня надел ботинки и ждал, пока оденут Катю. В руках у него была ложка для обуви на длинной ручке. Он стал махать ею, представляя, что это меч.

– Даня, не надо махать, – сказала Мария Петровна.

– Я мушкетер, – пояснил Даня.

– Ты можешь кого-то задеть.

– Я же в другую сторону машу.

– Положи ложку, и все, – сказала Мария Петровна.

Я кивнула сыну: положи. Я не хотела ронять авторитет няни. Хотя смысла запрета не поняла. Нельзя ради нельзя. Сын взял в руки две машинки, в каждую по одной.

– Оставь одну дома, – велела Мария Петровна.

– Я хочу две.

– Не надо две, ни к чему. Одной достаточно.

Сын расстроился. Долго выбирал ту, которую захотел бы взять с собой.

– А почему нельзя две? – аккуратно уточнила я. – Мы же на коляске, если что – кинет вниз, в коляску, и всё.

– Можно потерять, – отрезала Мария Петровна.

Я промолчала. Мы вышли на площадку.

– К качелям не ходить, – сказала Мария Петровна.

– Почему? – Даня удивился.

– Можно покалечиться, – сказала няня. – Играйте в песочнице. Мне тут легче за вами смотреть.

– Мне семь лет, – напомнил сын. – Я давно не играю в песочнице.

– Ну и зря. Можно вон с сестрой печь куличики…

Она не хотела бегать за детьми на площадке и ограничила зону игры периметром песочницы. Ей так удобнее. Через час мы пришли домой. Мария Петровна закрыла все окна в квартире. От сквозняков. На улице было плюс 22. Она сказала, что квартира достаточно проветрилась.

– У нас всегда открыты окна, – поясняю я. – Дети закаленные, им не страшны сквозняки.

– Давайте так, Оль: я буду делать то, что считаю нужным, чтобы сохранить здоровье ваших детей, пока они под моей ответственностью. А когда они с вами – хоть в прорубь их окунайте. Так что закрываем окна. Я не хотела ронять авторитет няни, но хотела, чтобы она скорее ушла.

– На сегодня все, – сказала я. – Спасибо вам.

Вечером у меня ныло сердце. Я не могла сформулировать, что именно мне не нравилось в хорошей и милой Марии Петровне.

Мне очень нужна няня. Но мне нужна такая, чтобы, оставляя с ней детей, я бы спокойно занималась делами, а не мучительно думала о том, хорошо ли моим крохам, довольны ли они.

Я готовила ужин. Резала лук. Не люблю лук, но муж любит, поэтому иногда я готовлю с луком. У меня потекли слезы, и я отвлеклась, чтобы смочить нож холодной водой и умыться. Пока была у мойки, Катюня украла со стола почищенную луковицу. Наверное, решила, что это яблоко. И пыталась откусить.

– Мама! Мама! – закричал Даня. – Катя сейчас съест лук! Отбери скорее. Катя, нельзя! Нельзя!

– Ничего страшного, – сказал муж. – Это не смертельно, так что можно. Она сейчас сама поймет, что это невкусно…

Я тоже отнеслась спокойно.

Вечером муж принимал ванну. Долго сидел, балдел. Дети затеяли игру: подбегать и кидать мужу в ванну игрушки. Муж терпел-терпел, а потом затаился… И во время очередной диверсии схватил сына и дочку и прямо в одежде затащил обоих в ванну. Я прибежала на хохот и визги. Мокрые счастливые дети в пене торчали из воды. Я засмеялась, велела им раздеваться, приготовила полотенца.

– Я думал, ты скажешь «так нельзя» и рассердишься, – сказал сын.

– Почему нельзя? – пожала я плечами. – Весело же…

– И неопасно, – добавил муж.

И тут я поняла, что не так с Марией Петровной. Она фанат искусственных «нельзя». Тех, что нужны не для безопасности, а для напоминания о субординации. Я тут главная, дети, а не вы. Мы с мужем считаем, что любой опыт, который можно приобрести без ущерба для здоровья самостоятельно, бесценен. Поэтому запреты ради запретов – это глупость. В этом, безусловно, нет никакого криминала.

И Мария Петровна воспитала своих двоих детей, а значит, умеет воспитывать чужих, но. Мы просто не совпадаем в жизненном восприятии, а значит, я, уходя, буду неспокойна. Приду вести лекцию, а буду думать о том, что моим детям велели не шуметь, не визжать, не кричать, не махать. Не быть детьми. Оптимально – спать или есть. Хорошо, много, с добавкой. Вот тогда – молодец.

О господи. Это же мое детство, связанное по рукам и ногам. Я как раз не шумела, не играла в подвижные игры. Говорила шепотом, ела хорошо, читала. Я сидела, толстела, смотрела в окно дома, а на улице гуляла на скамейке. Пятилетняя старушенция. Нет. Нет. Нет.

На следующий день мы зашли к Марии Петровне. Я хотела вежливо отказаться от ее услуг.

– Проходите, у меня сырники, – сказала она и убежала на кухню.

Мне стало неловко. Я не могу съесть ее сырник и сказать: мы не нуждаемся в ваших услугах. Мы прошли на кухню. Я заметила на подоконнике фотографию кудрявого мальчика.

– Это ваш сын?

– Это мой внук. Мой сын запрещает мне видеться с ним.

– Почему?

– Потому что он под каблуком. В смысле, сын.

Я подумала, что это какая-то неполная причина запрета. Бабушка – это порция безусловной любви, и ни одна мать не откажет своему чаду в этой порции без внятного объяснения. Значит, было что-то еще.

– Просто детям не надо врать, – пояснила Мария Петровна. – Вот я и не врала. А родители были недовольны.

Я поняла, что Мария Петровна стремилась рассказать внуку свою правду про родителей. А внук потом транслировал ее маме, у которой, вероятно, была совсем другая правда. Вот и все. И своя правда Марии Петровне важнее внука, потому что не рассказывать ее она так и не смогла. И в итоге внук смотрит на нее с фотографии, а не ест ее сырники.

Как много правил придумали люди старшего поколения, чтобы ощущать авторство собственной жизни, и как легко они в них запутались. Запреты частоколом торчат теперь из их биографий, задевают судьбы детей и внуков.

А нам хочется легкости и простоты без нелепых «нельзя». Можно, все можно. Махать. Визжать. Качаться на качелях.

Будьте главными не потому, что умеете запрещать, а потому что вы старше и мудрее. И мы будем любить вас не из страха нарушить ваши запреты, а потому что вы… научили нас любить. Можно любить и без «нельзя». Иногда это даже важнее.

Однажды 20 лет спустя

Обожаю фильм «Однажды 20 лет спустя». Там Гундарева играет многодетную маму десятерых детей Надю Круглову.

И вот выпускники ее школы через 20 лет после окончания собираются вместе, чтобы ответить на два вопроса: «Что вы уже сделали?» и «Чего еще в жизни ждете?»

Надя Круглова слушает своих одноклассников, и в процессе встречи выясняется, что многие из них стали настоящими героями: кто-то летчиком, совершившим подвиг, кто-то покоряет космос. А она, Надя, работает мамой. Круглосуточно. У нее десять детей, и они не дают ей выходных и отпусков.

И там, в фильме, есть один ее монолог… Я всегда плачу, когда смотрю. Она там говорит: «Я днем и ночью хочу спать. Много-много лет. Я хочу только спать. Я никогда не отдохну. Я больше ничего не хочу и не могу. Я так ждала, я думала… Я думала: это как праздник… А никто ничего не понимает. Меня никто на свете не понимает…»

…На прошлой неделе я пришла на встречу в крупную компанию, меня провели в переговорную с матовыми панорамными стеклами и попросили подождать 15 минут: генеральный директор задерживался.

– Конечно-конечно, – сказала я.

Меня оставили одну в переговорной, за стеклом гудела жизнь офиса, в переговорной пахло лавандой, кресло было кожаное и такое мягкое… В общем, я заснула. Это все, что вам надо знать о буднях молодой мамы с грудным ребенком, которая корчит из себя занятую вумен.

Меня застала за этим постыдным занятием секретарь. Молоденькая девочка в кипенно-белой блузке с огненно красными губами. Она меня и разбудила, слегка смущаясь. Я вздрогнула и провалилась в стыд. Посмотрела на нее молящими глазами: не выдавай.

Спустя секунду в переговорную вошел генеральный директор, мы приветливо пожали друг другу руки. Я часто моргала, прогоняя остатки сна.

– Леночка, вы можете идти, – сказал генеральный секретарю. – Если что, мы вас позовем.

Леночка вежливо улыбнулась и, задержав на мне задумчивый взгляд, грациозно вышла, модельно покачивая бедрами. Встреча началась. Спустя десять минут в переговорную вошла Леночка с подносом и двумя чашками кофе.

– Мы заказывали кофе? – удивился генеральный.

– Я решила, он будет уместен, – вежливо улыбнулась Леночка.

– Да-да, спасибо! – Я благодарно улыбнулась девочке и многозначительно прикоснулась к ее запястью.

Спустя час мы тепло попрощались с генеральным, довольные друг другом, и он вызвал Лену, чтобы она помогла мне найти выход.

Когда за нами с Леночкой закрылась дверь лифта, я сказала:

– Спасибо, что не выдала.

– Ну что вы! – Она покраснела. – Я все понимаю, я читаю вас. Катюней любуюсь.

– Вот это приятно!

– Знаете… Я беременна. Четыре недели.

Я широко улыбнулась и приобняла Леночку.

– Страшно тебе, да?

Она кивнула.

– Лена, дорогая, ничего не бойся. Я тебя искренне поздравляю – с тобой случилось лучшее, что может случиться с женщиной. Нет в жизни большего счастья, поверь. Просто нет! Бессонные ночи – это такая маленькая цена за счастье быть мамой, которую любая женщина заплатит, не задумываясь. И чем трудней нам на этом пути, тем сильнее мы любим наших детей, понимаешь? И рядом всегда будут те, кто поможет тебе пройти этот путь.

– У меня нет мужа. И мамы нет.

– Лена, это печально, но все равно это не повод не рожать. Наверняка есть друзья и подруги, родня, коллеги.

– Да, сестра есть. Тетя. Подруги.

– Ну вот. А еще есть люди вокруг, которые тебя поддержат просто так. Вот как ты меня сегодня. Не выдала и кофе принесла. Добро всегда возвращается бумерангом.

Двери лифта открылись, и мы обнялись на прощание.

– Береги себя, Лена, – сказала я.

Она улыбалась блестящими от слез глазами и неистово махала мне на прощание. Я шла домой и думала о ней.

Подвиг – это необязательно что-то великое. Иногда подвиг – это решиться на важное, преодолеть себя, не сдаться, когда страшно, не отчаяться, когда плохо.

Лена, все будет хорошо. Я не знаю, как ты проживешь свою жизнь, совершишь ли подвиг, изобретешь ли важное лекарство, покоришь ли космос. Я знаю одно. Однажды 20 лет спустя ты придешь на встречу с одноклассниками. И вы все будете хвастать своими победами, делиться впечатлениями о жизни и, проникнутые душевностью, засидитесь допоздна. И вот когда вы дружной гурьбой выйдете на школьное крыльцо подышать воздухом, к тебе на глазах у всех твоих повзрослевших одноклассников подойдет высокий худой парень и скажет:

– Мам, ты скоро? Я волновался…

А ты заботливо накинешь на него капюшон и ответишь:

– Сейчас иду, сын…

И ради этого мига стоит жить, терпеть боль, не спать ночами, переживать ветрянки, мазать разбитые коленки, волноваться за него на экзаменах, стоять у окна в полночь в ожидании его возвращения… Этот миг, Лена, делает тебя героем. Тебя и любую другую маму.

Надо только его дождаться. И он обязательно случится. Однажды 20 лет спустя…

Оловянные солдатики

У меня в бардачке машины давно катается бесхозная пачка сигарет. Ума не приложу, откуда она взялась, может, кого-то подвозила и случайный пассажир выронил?

Однажды я стояла в тягучей пробке на МКАДе. Прямо передо мной вклинился пахучий грузовик, обитый болотным брезентом с табличкой «ЛЮДИ».

Внутри – молодые солдатики. Сидят, бедные, в форме, взмокшие от жары и выхлопного амбре, уставшие, но улыбаются мне, подмигивают. Они из грузовика смотрят на меня сверху вниз и видят через лобовое стекло мое задравшееся выше коленок платье и ноги. Я целомудренно и бесполезно пытаюсь прикрыться, чем вызываю у ребят бурную приветственную реакцию. Смущаюсь, но потом начинаю улыбаться в ответ.

Вдруг самый крайний, лысый и слегка лопоухий солдатик, сидящий у выхода, показывает мне пантомиму, будто курит невидимые сигареты.

Я понимаю, что он уточняет, не курю ли я и нельзя ли стрельнуть у меня сигаретку. Видимо, сверху, из грузовика, не видно моего семимесячного живота. Тут же вспоминаю о своей «заначке», достаю ее из бардачка и показываю солдатику через лобовое стекло. Он изображает восторг, мол, да, то что нужно!

Напоминаю, мы в пробке, почти не движемся. Я выскакиваю из машины и подбегаю к грузовику.

– Держите, ребят, – протягиваю я курево.

– Ооо, спасибо, – гудит радостный рой голосов. – А зажигалки нет? А то надо щас скурить, потом отберут…

– Зажигалки нет, – расстраиваюсь я, и тут бородатый мужик из стоящей рядом иномарки опускает стекло и протягивает зажигалку.

– Возьмите! – улыбается…

Ребята в кузове даже зааплодировали такой удаче! И тут… Слышу, как заголосили клаксоны соседних машин. Все опускают стекла и протягивают свои сигареты – в дар солдатикам.

Я пробежалась и собрала пять разных пачек и две бутылки воды. Чем богаты… Взрослая холеная женщина в красном джипе отдала свои длинные, ментоловые сигареты с трогательным:

– Вот, ребяткам… Солдатикам…

В общем, я с полными ладонями добычи подбегаю к грузовику и передаю сигареты «ребяткам». Лопоухий солдатик, перегибаясь через заслон, пытается в знак восторженной благодарности поцеловать мне руку, но не дотягивается и просто жмет ее, но с таким глубоким чувством, что у меня наворачиваются слезы.

У меня тоже растет сын. И если когда-нибудь ему придется вот так же ехать куда-то – ну, а вдруг? – пусть ему в пути попадутся такие же отзывчивые люди, которые от всей души дадут ему глоток воды или прикурить…

– Ментол водиле отдадим, – хрипло хохочут ребята, и тут пробка наконец оттаивает, машины начинают медленно ползти вперед, и грузовик с ребятами уходит в крайний правый ряд.

Остальные водители провожают солдат клаксонами, ребята машут в ответ. Они курят и выглядят почти счастливыми. Один из них что-то рисовал и в последний момент выдрал небольшой листочек из блокнота, и к слову «ЛЮДИ» на машине вместо буквы «Д» приложил нарисованную им букву «Б».

Получилось «ЛЮБИ».

А у меня гормоны шалят, я расплакалась. От щемящей жалости к этим уставшим от жары молодым парням, от того, что вот прямо сейчас они не могут пойти туда, куда хотят, а их везут туда, куда надо. Надо Родине.

Дорогие наши стойкие оловянные солдатики!

Спасибо вам за то, что вы есть. За то, что у вас нет плоскостопия, но есть силы вынести все бытовые сложности. За вашу готовность нас защищать. За ваш оптимизм и несломленность.

Наша армия – это безусловное испытание на стойкость, но вы не отступили, вы пришли в эту мужскую школу жизни, чтобы стать сильней и научиться не бояться, а это уже подвиг!

Вы наша надежда и защита. Служите родине, ребятки! Кто, если не вы?

А мы… Мы всегда дадим вам прикурить. И все вместе мы прорвемся, справимся, потому что… если есть в кармане пачка сигарет, значит, все не так уж плохо на сегодняшний день!

Отмолили Петю

Врача зовут Ирина. Говорят, нам повезло, хороший врач. Я ни разу не видела ее лица, она всегда в маске и очках. Она инфекционист. Хороший инфекционист и плохой психолог. За все время, что она лечит мою дочь, она не сказала мне ничего успокаивающего. Она разговаривает со мной языком цифр и фактов.

– …лейкоцитов 12…

– Это хорошо?

– Это меньше, чем было, но больше, чем норма. И родничок просел. Пересушили.

– Это опасно?

– Я назначу препарат, он стабилизирует.

Она разговаривает… неохотно. Родители лежащих в больнице детей пытают ее вопросами. Она должна отвечать.

Но каждое слово, сказанное ей, может быть использовано против нее. Ирина выбирает слова аккуратно. У каждого слова есть адвокат, зашифрованный в результате анализа. Ирина хочет просто лечить. Молча. Без расспросов. Но так нельзя.

Я не знаю, нравится она мне или нет. Не пойму. Я вынуждена ей доверять. Здоровье моей дочери в ее руках. Она вообще не пытается нравиться, успокоить меня, погасить панику. Она и не должна, наверное. Она должна лечить инфекции, а не истерики.

Я вижу, что Ирина устала. Сквозь стекла очков я вижу красные, будто заплаканные глаза. Я уже не спрашиваю ничего, я вижу: дочери лучше. Положительная динамика налицо. Два дня назад дочка была почти без сознания, а сегодня сидит, улыбается, с аппетитом ест яблоко. Ирина осматривает дочку, слушает, подмигивает. Говорит ей:

– Молодец, Катя.

А мне ничего не говорит. Я же не спрашиваю.

После обеда привезли годовалого мальчика, очень тяжелого. Ирина стала вызванивать центральную больницу. Дело в том, что здесь, в инфекционной, нет реанимации. Но центральная грубо пояснила: у него какая-то нейроинфекция, лечите сами, у нас мест нет.

Рабочий день врача – до 15 часов. Ирине пора домой. У нее есть муж и свои дети. Но мальчик. Он очень плох. Ирина остается на работе наблюдать за пациентом. Ругается с центральной. Требует прислать невролога и какой-то препарат. Ругается с мужем. Муж требует жену домой. Потому что мальчик чужой, а дома свои.

Медсестры притихли. Они привыкли, что начальство сваливает в три. После трех в больнице весело. Годовалый мальчик с мамой лежит в соседнем с нами боксе. Слышимость отличная.

Мама мальчика разговаривает по телефону. Мне слышно каждое слово. Она звонит знакомым и просит молиться за Петю. Подсказывает, какие молитвы. Сорокоуст и еще что-то. Просит кого-то пойти в церковь и рассказать батюшке о Пете, чтобы батюшка тоже молился. Батюшка ближе к Богу, чем обычные прихожане, его молитва быстрее дойдет.

Я слышу, как врач Ирина вечером входит к ним в палату и говорит маме мальчика, что лекарство нужно купить самим, потому что в больнице такого нет. Запишите, говорит Ирина. Диктует препараты. Среди них «Мексидол».

Я слышу, как мама возмущенно визжит:

– Мы платим налоги, лечите ребенка! Везде поборы! Я вас засужу…

Ирина ничего не отвечает и выходит из палаты. Моей дочери тоже капают «Мексидол». Мы тоже покупали его сами.

Я слышу, как мама мальчика звонит мужу. Жалуется на врача, просит мужа принести иконы и святую воду. У меня есть лишние ампулы «Мексидола».

Я беру упаковку и выхожу в коридор. Это запрещено, все боксы изолированы, но я ищу Ирину. Нахожу ее в ординаторской. Она диктует список препаратов для Пети своему мужу. Она меня не видит, стоит спиной.

– Ну, Виталь. Сейчас надо. Привези. Мальчишки побудут одни двадцать минут. Не маленькие…

Виталя бушует на другом конце трубки.

– Виталь, аптека до десяти. Потом расскажешь мне, какая я плохая мать. Сейчас купи лекарства…

– Вот «Мексидол», – говорю я. – У меня лишний. Пусть «Мексидол» не покупает.

Ирина вздрагивает, резко оборачивается. Я впервые вижу ее без маски. Красивая.

– А, спасибо, – говорит она и добавляет в трубку. – «Мексидол» не надо, нашли…

Я засовываю в карман ее халата тысячу рублей.

– С ума сошла, не надо! – Ирина ловит мою руку.

– Это не вам. Это Пете.

Она опускает глаза.

– Спасибо тебе, – тихо говорит она и поправляет сама себя: – Вам.

– Тебе, – я поправляю ее и возвращаюсь в свою палату.

Ночью Пете становится хуже. Я сквозь сон слышу, как Ирина командует медсестрам, какую капельницу поставить и чем сбить температуру. Слышу также, как молится мама мальчика.

Когда заболела моя дочь, мне хотели помочь тысячи людей. Если привести примерную статистику, то из каждой сотни тех, кто хотел помочь, 85 процентов молились за мою дочь и подсказывали мне правильные молитвы, советовали исповедоваться, вызвать батюшку в больницу, поставить свечку. Говорили «молитва матери со дна морского достанет». Еще пять процентов предлагали попробовать нетрадиционную медицину, гомеопатию, остеопатию, акупунктуру, рейки, колдуна, бабку, целителя, метод наложения рук. Остальные десять процентов прагматично давали контакты хороших врачей, советовали лететь в Европу, потому что «в России нет медицины, ты же понимаешь».

Я читала где-то, что чем ниже уровень жизни людей, тем сильнее вера. Чем меньше зависит от человека, тем больше он уповает на Бога. Я не знаю, так это или нет, но мама Пети выглядит как женщина, которая, если бы могла выбирать, повезла бы больного ребенка в церковь, а не в больницу.

Я сама верю в Бога. Настолько, что я срочно покрестила дочку в больнице (батюшку в инфекционную больницу не пустили). Сама покрестила. Так можно в критической ситуации, как наша. Нужна святая вода. Или даже вообще любая вода. И слова, продиктованные Богом.

Я верю в Бога. Сильно верю. Для меня нет сомнений, что Он есть. Свои действия и поступки я всегда мысленно согласовываю с Богом. И чувствую Его благословение.

Но у Бога много работы. Он любит. И прощает. И спасает. И направляет. Он всемогущ, а мы нет.

И у Бога нет цели прожить за нас жизни, решить за нас задачи. Бог – учитель, но домашнее задание выполнять надо самим. Он учит нас жить с Богом в душе, а уж кто и как усвоит Его урок…

Иногда с хорошими людьми случаются плохие вещи, и это тоже Божья воля. А вот то, как вы справляетесь с ситуацией, – это уже ваша зона ответственности. Проверка, как вы усвоили урок Бога. Для чего-то же вы живете.

Не надо упаковывать свою лень и безответственность в Божье провидение и Божий промысел. Божий промысел лишь в том, чтобы все мы в любой, даже самой сложной ситуации оставались людьми…

Бог не купит антибиотики. Антибиотики купит Виталя, который сегодня сам кормит гречкой двоих детей, потому что мама занята. Мама спасает маленького Петю, которого захватила в плен инфекция.

К утру Пете стало лучше. Он заснул. Без температуры, спокойно. Заснула и мама. Я не слышу молитв, слышу храп.

Ирина не спала всю ночь. В девять начинается ее новая смена. Она делает обход. Заходит в палату к нам с дочкой.

– Лейкоцитов девять, – говорит она.

– Спасибо, – говорю я.

– Это хорошо. Воспаление проходит.

– Да, я поняла.

Я ничего не спрашиваю. Я ей очень сочувствую. Ирина в маске и в очках. За очками – воспаленные, красные, будто заплаканные глаза. Она идет обходить других пациентов.

В три часа заканчивается ее смена. Пете намного лучше. Он проснулся веселый, хорошо поел. Перед тем как уйти домой, Ирина заходит к ним в палату. Убедиться, что все в порядке. Я слышу, как она осматривает мальчика и ласково уговаривает дать ей его послушать. В этот момент у мамы звонит телефон, и я слышу, как мама мальчика говорит кому-то восторженно:

– Отмолили Петю, отмолили!

Я смотрю в окно своей палаты, как врач Ирина идет домой. У нее тяжелая походка очень уставшего человека. Она хороший инфекционист и очень хороший человек. Посланник Бога, если хотите.

Это она победила Петину болезнь. Убила ее своими знаниями, опытом и антибиотиком. И сейчас идет домой без сил и без спасибо. Работа такая.

Отмолили…

Охота на бабушек

Бабушки водятся в магазинах по утрам сразу после открытия. Они выбрали это время неслучайно: сна в их жизни много, а денег мало, поэтому они приходят рано утром, чтобы не торопясь, без толкучки поискать на полках самый дешевый товар.

Ее я приметила сразу и решила: сегодня – вот эта. Она худенькая, маленькая, хрупкая, ссутуленная, даже сгорбленная. У верблюда два горба, потому что жизнь – борьба. Одинокая.

Я почему-то чувствую одинокие души. Они никуда не спешат, их никто не ждет, и это видно по повадкам. Те, кто не одни, всегда спешат и суетятся. А те, кому некуда спешить, тянут время, убивают его. Потому что время – сообщник одиночества.

Новый год эта бабушка будет встречать в компании с телевизором.

Я стала за ней охотиться. Переходила осторожно от стеллажа к стеллажу, пряталась за йогуртами, следила из-за молочных полок. Сначала бабушка задумчиво глядела на селедку в вакууме. Нянчила ее в руке, пыталась разобраться с ценой. Оставила. Перешла к овощам. Неуверенно завесила себе пять картофелин. Поперебирала розовые и оранжевые упаковки с крабовыми палочками. Отложила. Потом передислоцировалась к консервам. Долго глядела на баночную кукурузу. Поставила ее обратно на полку и неторопливо пошла к крупам. Задумчиво положила в тележку рис.

Так, меню мне ясно. Крабовый салат на закуску и картошка с селедкой на горячее. Принято!

Я хватаю тележку и гружу в нее ингредиенты: крабовые палочки, яйца, огурцы, майонез, рис, селедку, картошку, сливочное масло, лучок, гроздь нарядных солнечных мандаринов. Тяжеловато, конечно, но ничего, своя ноша не тянет. Спешу на кассу, расплачиваюсь.

Бабуля все еще неторопливо курсирует по магазину. Бросаюсь к ней.

– Бабулечка, с Новым годом вас! Вот подарок, берите.

– Что это? Мне? Почему?

– Потому что Новый год!

– Нет-нет, я не возьму, с чего это? Не надо, еще не хватало, я сама куплю! – решительно говорит бабушка.

Эта гордая. Эта просто так не возьмет.

– Так это… это из собеса! Подарок такой. Продуктовый…

Достаю свое удостоверение и издали показываю бабушке. Там, правда, написано «Министерство транспорта», ну да ладно, бабушка слеповата, не станет же она и впрямь читать!

– А, из собеса? Ну, это другое дело. А всем дают? Петровне тоже? Она в соседней, сто двадцать второй живет…

Я замялась.

– Там выборочно. По спискам…

– По спискам? Значит, расписаться где-то надо…

У меня с собой сценарий предстоящего новогоднего корпоратива. Я жду согласования заказчика и потому таскаю его с собой. Достаю его и делаю вид, что читаю списки.

– Фамилию напомните?

– Снегирева. Анна Павловна.

– Ага… Снегирева… Снегирева…Точно была же…

Достаю ручку и дописываю на обратной стороне: «Снегирева А. П.».

– Распишитесь, пожалуйста, – строго говорю я. – Вот здесь. Напротив фамилии.

Бабушка с готовностью ставит свою подпись.

– Ну все, – резюмирую я. – С Новым годом еще раз. Счастья и здоровья. Берегите себя.

Наконец она берет в руки мой пакет.

– Ой, тяжеленько!

– Да, бабуль, там все для крабового салата и селедки с картошечкой.

Бабуля светлеет:

– Не поверите, я так и хотела сготовить! – ликует она. – Так и хотела!

– Правда? – притворно удивляюсь я. – Вот повезло!

Я искренне наслаждаюсь ее восторгом. Бабуля – сама непосредственность! Мне хочется ее обнять, но нельзя. Я ж на работе. Я ж из собеса.

– Ну я пошла. – Я отхожу от бабушки на пару метров. Она продолжает вдохновенно рассматривать свой подарок.

– Бабуль, – говорю я на безопасном расстоянии. – Я немножко соврала вам. Это не из собеса. Это от меня. От моей семьи. Но вы ешьте на здоровье, ладно? Вспоминайте добрым словом всех хороших людей. И обязательно Петровну пригласите из сто двадцать второй…

Бабушка с недоумением переводит глаза на меня, а я шустро даю деру, чтобы она не бросилась отказываться, отнекиваться и возвращать. На выходе предупреждаю охранника, чтобы выпустил бабушку с пухлым пакетом: чек внутри.

– Дай Бог тебе здоровьяяя, – летит мне вслед.

Я бегу домой счастливая. Я спешу. Меня ждут дома, и это мой главный бесценный подарок. Перед Новым годом это особенно важно – с кем-то поделиться крабовым салатом и горячей рассыпчатой картошечкой.

На здоровье, Анна Павловна, на здоровье!

Пироги

В русских людях очень ярко выражена такая черта, как готовность к обиде.

Мы не просто готовы, мы ищем повод и – хоп! – уже обижены.

Был период в моей жизни – на последних сроках первой беременности, – когда я осваивала выпечку тортов и плюшек. С удовольствием пекла каждый день. Набивала руку. Мне нравился запах свежих булочек – он меня успокаивал. Умиротворял.

Но съедать каждый день по пирогу было невозможно, и я с радостью угощала ими соседей просто так.

Выходила на лестничную клетку, звонила в двери. Люди смотрели в глазок. Там глубоко беременная я, в халатике и тапочках, стояла с плюшками в руках. Очень добрая и уютная картинка.

Все соседи были рады и приветливо благодарили. Открывали дверь уже с улыбкой.

– Не в пирогах счастье!

– Вы что, с ума сошли, а в чем же? – говорила я пароль.

– Оленька, балуешь ты нас, спасибо, – отвечали они.

Только одна соседка сверху брала угощение, поджав губы. Говорила «спасибо» себе под нос и быстро закрывала дверь.

Дарить – это радость. Подарок – он же ради эмоций. Ради вот этой улыбки человека, ради настроения. А этой соседке неприятно было дарить. Я всегда возвращалась домой со смешанным чувством, будто я ее не шарлоткой угостила, а обидела.

Время родов приближалось, мы спешили закончить ремонт в будущей детской. Как назло, муж вынужден был уехать в командировку, до родов оставалась неделя или две. Бригада должна была начать шуметь около восьми утра в субботу, чтобы за выходной день закончить какую-то важную работу. Иначе никак.

Я заранее прошла по соседям в пятницу и объяснила: дорогие, потерпите один денек. В восемь начнут стучать и штробить, простите меня заранее, что не дам выспаться.

Все заверили меня, что готовы потерпеть, сколько надо, и все ситуацию понимают. Многие предложили помощь. Мол, может, подсобить?

Я была тронута: поняла, что мои пироги конвертировались в лояльность, и теперь люди заранее готовы мне многое простить.

Только соседка сверху сказала сухо:

– Ты что думаешь, прикормила, теперь мы молчать будем? У вас, богатых, свои причуды, но ты своими плюшками рот мне не заткнешь. Один день потерплю, но балаган каждые выходные устраивать не позволю.

Я поняла, что соседка дала совсем другую трактовку моим пирогам, воспринимала их как подачки и принимала с одолжением и внутренней готовностью ревностно оберегать свои границы.

Финансовую возможность покупать муку, сахар и яйца на выпечку она восприняла как богатство, которое я выпячиваю, и кидаю ей объедки со своего барского стола.

Я не хотела ее обидеть. Я искренне, от всей души делилась с ней вкусными плюшками. Я и предположить не могла, что в моих плюшках можно разглядеть столько зла.

Эта мысль очень мучила меня. Перед родами я вила гнездо, внутри меня зрела жизнь, я была счастлива, и мне очень хотелось, чтобы все вокруг тоже были.

Мое незамутненное счастье спотыкалось о хмурое, морщинистое лицо соседки, искаженное необходимостью брать ненавистные ей сладкие дары.

«Она тебе никто. Не мама. Не родня. Не авторитет. Зачем ты принимаешь это так близко к сердцу?» – недоумевал муж.

Я и сама не знала ответа. Просто это была заноза такая.

Однажды дождливой осенью я ехала на машине по жилому кварталу и обрызгала прохожего. Я, конечно, не хотела – это вышло случайно. Но тот факт, что я не хотела, не делал прохожего менее мокрым.

Иногда мы обижаем людей, сами того не желая. И, наверное, извиниться – это не такая большая цена за мир без заноз. Это извинение нужно даже не тому, кто обижен, а нам самим. Чтобы обидевшийся человек знал, что мы не специально.

Если и после этого он выберет обиду, то пусть. Это уже будет его чистый выбор, не замутненный опасениями, что обидчик все продумал и рассчитал, чтобы ранить больнее.

В общем, промучившись пару дней, как-то в обед я решительно поднялась на этаж к хмурой соседке и позвонила в дверь. Она открыла. Ее взгляд инстинктивно упал на мои руки: они были пусты.

– Уделите мне минутку, Лидия Петровна. Мне только объясниться. Видите ли, я никогда не хотела вас обидеть. Я стала печь пироги, потому что это меня успокаивает. Но я одна. Муж в командировке. И эти пироги некому есть. Поэтому я дарю их соседям. И в этом подарке нет никакого другого смысла, кроме… пирогов. Многие получаются кривые, некрасивые, я просто учусь. И каждый раз, когда я давала вам пирог, я хотела, чтобы вам было вкусно, а не обидно или неприятно. Но если я вас все-таки обидела, извините. Я не хотела.

Лидия Петровна слушала меня, опустив глаза. И вдруг я увидела… Я увидела, что она плачет.

– Господи, почему вы плачете? – испугалась я.

– Я все понимаю, Оля. Просто ты… Ты по больному бьешь. У меня есть дочь. И она… Я ее учу готовить. А она не хочет. Говорит, не кухарка она, зарабатывает на кафе. Мол, не надо ей это. «А кто мужу будет суп варить?» – спрашиваю. «Повар в ресторане», – говорит. И ей давно пора рожать, а она не хочет. Говорит, для себя хочу жить. А кому она нужна, эта жизнь для себя? И я не знаю, как ей объяснить, что это… неправильно. И каждый день мы с ней ссоримся и бросаем трубки. А тут ты. Беременная и с пирогами. Как будто издеваешься.

Я растерялась. Не знала, что сказать.

– Лидия Петровна, а пойдемте ко мне в гости? Там хоть и ремонт….

– Нет, это ты заходи. А то держу тебя на лестнице.

Я зашла. Мы сели на кухне. Лидия Петровна налила мне чай.

– У меня к чаю только твоя вчерашняя шарлотка.

– Так и не съели, – рассмеялась я.

– Не успела. Примешь совет?

– С удовольствием!

– Ты на будущее лучше кислые яблочки бери, они со сладким тестом лучше идут.

– Здорово. А вы примете совет?

– С удовольствием.

– Он про дочку вашу. Мы же с ней, я так понимаю, ровесницы…

– Ей двадцать шесть.

– Ну, вот и мне двадцать семь. Знаете, она говорит то, что чувствует. Не хочет она готовить. И рожать не хочет. А вы как будто говорите ей: ты неправильно чувствуешь. А правильно вот так. Вот она и злится. Но ведь она права: нельзя рожать, если не хочется. Ведь рожает она себе, а не вам. Вам просто надо дождаться, когда она влюбится, не давить на нее, и тогда она сама захочет малыша. И это будет честно и правильно. По отношению ко всем, в том числе и к малышу. И с готовкой также. Я даже яичницу спалю, если без настроения готовлю. Тут очень важно… захотеть. Понимаете? Не «надо», не «уже пора», а именно «хочу».

– Понимаю, Оля. Просто это так сложно – не учить своих детей, когда кажется, что они ошибаются.

– Хм… Лидия Петровна, а как вы поняли, что они ошибаются? В жизни вашей дочери нет любимого мужчины. И вот она сейчас забеременеет и родит, потому что мама просит и часы тикают. А дальше что? Одной растить? Никакой личной жизни… Она вас же за эти ваши просьбы и возненавидит. Попробуйте предположить, что ваша дочь живет правильно, просто вы этого «правильно» не понимаете. Мир так стремительно развивается, «правильно» для каждого поколения разное, и вы не успеваете за этим новым «правильно». Ну, вот как… Вы же не разбираетесь в компьютере? А современный мир без них невозможен. Может, и решения вашей дочери просто слишком современные. Вы же оцениваете их через призму своего житейского опыта. Образно говоря, вы учите ее стирать в проруби, а у нее стиральная машинка.

– Ну ты загнула, конечно, – засмеялась Лидия Петровна. – Но во многом ты, наверное, права. Просто принять это, поверить очень сложно.

– Знаете, мне вот этот разговор сейчас тоже очень полезен как будущей маме. Так хочется быть хорошей мамой своему ребенку!

– Ты имеешь в виду, что я плохая?

– Да боже упаси! Я имею в виду, что вы очень хорошая и пытаетесь максимально передать ребенку свой опыт. А вдруг он ему сейчас не нужен? Ему свой опыт нужен! И это нормально. Вот где та грань, где еще надо учить ребенка жизни, а где уже можно остановиться? Ведь для родителей дети навсегда останутся детьми…

– Да, это так. Мне до сих пор кажется, что она маленькая, глупенькая, ранимая…

– А ей так хочется, чтобы вы заметили, какая она уже взрослая, какие решения принимает!

Мы проболтали до вечера и съели всю шарлотку. Уходя к себе, я спросила Лидию Петровну:

– Мне больше не приносить вам свои хлебобулочные эксперименты? А то я завтра пирог с лимоном задумала. Он как раз кислый, со сладким тестом…

– Приноси! Обожаю твою выпечку!

– Правда? – обрадовалась я. – Отлично. Тогда ждите к обеду!

Абсолютно счастливая, я вернулась домой.

Извиниться – это несложно, ведь иногда простое слово «извини» – это мостик от холода непонимания к теплу принятия.

Родная мама

Моим учебником юмора в детстве был сериал «Грейс в огне». Он про безбашенную одинокую мамашу с тремя детьми, которая каждую серию попадает в смешные передряги.

Продюсеры особо фантазию не сдерживали, поэтому отвязная Грейс постоянно болталась по свиданиям, могла хлопнуть вискаря на глазах у младшего трехлетнего сына. Старшего неоднократно доставляла домой полицейская машина с мигалками, а в ящичке с куклами у семилетней дочки можно было случайно найти презервативы.

Дочку, кудрявую худышку, звали Либби: мне в то время очень нравилось это американское имя, и я мечтала, что назову так свою девочку, когда вырасту.

Так вот в одной из серий выяснилось, что Грейс в возрасте 15 лет забеременела и родила мальчика, которого отдала на усыновление в приемную семью. Спустя годы этот 25-летний «малыш» решил найти свою биологическую мать и познакомиться с ней, для чего, собственно, едет в гости, и прибывает – по сценарию – в середине серии.

Слегка растерянная и оглушенная новостью Грейс усаживает своих троих детей на диван, чтобы подготовить их к внезапному приезду брата, о существовании которого они не подозревают.

– Понимаете, дети, когда я была совсем молода, я не слушалась родителей и совершила страшную ошибку. Так получилось, что я родила сына очень рано, сама еще была ребенком и воспитать его не могла. Поэтому я отдала мальчика на усыновление в хорошую семью. Вы не переживайте, у него было все: любящие родители, своя комната, лучшая школа, модные игрушки… После чего Либби резонно задает вопрос:

– Мам, а почему ты нас не отдала на усыновление?

В этот момент я хохотала громче закадрового смеха! Эта смешная история станет отличной прелюдией к несмешной.

Вчера я гуляла с сыном и встретила знакомую. Хотела бы я написать «подругу», но не могу – мы не очень близки. Она обратилась ко мне за помощью около пяти лет назад, зная, что я езжу в интернат, где живут сироты, и попросила взять ее с собой. Я с радостью согласилась.

У детей, оставшихся без попечения родителей, страшный дефицит внимания, и для них любой новый человек – это приключение.

Наташа (так звали знакомую) с детьми из интерната отлично поладила и обратно ехала, светясь от счастья. На прощанье она горячо меня благодарила за возможность и сказала загадочное:

– Я сегодня поняла для себя кое-что важное и развеяла все сомнения. Теперь мне не страшно.

Впоследствии оказалось, что они с мужем Алексеем собираются взять ребенка из дома малютки. Со своими детьми не получилось по медицинским показателям.

Наташа очень переживала, сможет ли стать хорошей мамой для чужого ребенка. Время показало – сможет. Жизнь непредсказуема: иногда чужой ребенок может стать ближе родного, как и приемная мать – ближе родной.

В общем, теперь у Наташи есть приемный сын. Она, конечно, не афиширует, но это заметно: Наташа – рязанская женщина с русой косой, не хватает коромысла и кокошника для полноты образа русской красавицы, а у сыночка узкие раскосые глазки, которые кажутся щелочками из-за пухлых яблочных щечек.

Когда они с мужем заполняли анкеты в органах опеки о том, какого бы ребенка хотели удочерить/усыновить, Наташа принципиально не заполняла графы про цвет волос, цвет глаз и т. д.

– Еще не хватало! – Она была возмущена самим фактом наличия этих вопросов. – Мы что, в магазине фарфоровых кукол на заказ? Я хочу ребенка, чтобы любить. Мне все равно, какого цвета глаза любить!

И вот Пете уже четыре года. Усыновили его в полтора. Он тогда отставал в развитии, не ходил и не говорил. Наташа вдохновенно работала мамочкой – отчаянно спасала Петю от прошлого, отмывала от предательства и безразличия. И спасла. Отлюбила. Откормила. Отмассажировала. Прошлое ушло, осталось яркое настоящее и заманчивое будущее.

Сейчас Петя ничем не отличается от сверстников. Ходит в садик, считает до десяти, на празднике осени был Лунтиком. Он и правда похож на Лунтика: пухлый, добрый, улыбчивый и в фиолетовом комбезе.

Надеюсь, когда он вырастет, сможет оценить подвиг матери. Хотя… почему подвиг? Наташа счастлива быть матерью, она взяла Петю, чтобы излить на него запасы нерастраченной любви, а иначе мог бы случиться разрыв сердца. Еще неизвестно, кто кого в этой ситуации спас.

Но вчера Наташа была печальна. Рассказала, что два месяца назад от нее ушел муж. Сказал, что «не так себе это представлял».

«Это» он про Петю, который появился в доме и сразу стал новым пупом земли, а Леша не выдержал конкуренции. Раньше Наташа принадлежала ему, вся без остатка, и она купала его ежедневно в своей прозрачной дистиллированной любви, а теперь ее любовь идет через Лешу транзитом в Петьку, а ему остаются лишь слипшиеся макароны (прости, не успела ничего приготовить – Петьку на массаж возила) и игрушки по всему дому – будто помеченная конкурентом территория.

Легко судить со стороны. Чужую беду рукой разведу. Но Наташа тоже в чем-то не права: не рассчитала мощи урагана своей любви. Она думала, будет штормовое предупреждение, а тут цунами. Мужа, конечно, нельзя выносить за скобки даже ради необходимой реабилитации ребенка. Но и такой отстраненности от Леши она не ожидала. Пришла домой, думала, там муж, а там ледяной горою айсберг из тумана вырастает…

Командной игры не получилось. Они в одной упряжке, но Наташа тянет за двоих, а Леша идет медленно, не в ногу и не в ту сторону… В общем, разошлись.

Я искренне расстроилась. Наташин муж всегда производил впечатление любящего мужчины и отличного семьянина.

– Ты не поторопилась, выгнав его? – осторожно уточняю я. Я всегда за семью, за «попробуй сохранить, если это еще возможно».

Наша новая жизнь, опутанная спрутом соцсетей и пропитанная информационными технологиями, создала нам иллюзию искусственной востребованности.

Вон сколько мужиков у меня в друзьях, зачем мне держаться за мужа, который все свободное время не занят вопросом «как сделать меня счастливой?» Зачем стараться быть хорошим другом – я каждую пятницу могу найти себе новую компанию по интересам… Вот и теряем любовь, размениваем дружбу на иллюзию наличия щедрых альтернатив.

А новый человек – это новый характер, новый запах, новые привычки, новый стресс…

– Я не поторопилась. – Наташа выросла в семье военных и на поставленные вопросы отвечает четко, по уставу.

– Мне казалось, он любит Петю, я видела их пару раз на прогулке… – растерянно говорю я.

– Леша все время, пока я выхаживала Петю, находился в священном ужасе от происходящего. Я думала – ну, стресс, ну, оклемается, дам ему время. Потом Петька встал на ноги, выправился. На тебе, обычный мальчишка, ты же так хотел сына! Но не зажглось у него… Не включилась опция «папа». Он с трехлетним ребенком общался как со взрослым, разве что не по имени-отчеству… «Как прошел день, Петр?» Даже на корточки не опустится, к потолку не подкинет… Я говорю: «Леш, Петру три года. Подойди, построй с ним пирамидку». Захожу через минуту в детскую: сидит Петька в одном углу – рисует, сидит Леша в другом углу – строит пирамидку… Однажды я выгнала их погулять, а сама решила пирогов напечь. Спустя полчаса Леша приносит мокрого Петю. Что случилось, говорю. Петя упал в фонтан…

– Таш, это не криминал. С любым могло случиться…

– Да я не про это. Упал и упал. Фонтан у кинотеатра, минут пятнадцать идти. Знаешь, как Леша нес плачущего, напуганного, замерзающего ребенка? На вытянутых руках. Все пятнадцать минут – на брезгливо вытянутых руках. Как? Как, Оля, можно не обнять сына, который осенью неожиданно плюхнулся в холодную воду и сначала чуть не утонул, а потом чуть не захлебнулся от страха?

Я молчу. Я понимаю, что она хочет сказать. Почему-то вспоминаю историю про детский садик для сына. Я выбирала его долго по разным критериям, но главный, интуитивный – чтобы к сердцу легло. В одном из садиков нас встретила радушная заведующая и повела показывать свои владения. Ей под ноги горошиной бросился малыш из младшей группы, обнял ее за ногу, и она, продолжая беседовать с нами, непроизвольно погладила его по голове. И вдруг ее лицо стало напряженным, она озабоченно посмотрела на ребенка:

– Егорка, мне кажется, ты горячий…

А потом она присела и… поцеловала его в лоб. По-це-ло-ва-ла! Понимаете? Не ладонь приложила, а поцеловала. Так мамы – губами – определяют, есть ли у их детей температура или нет.

Я моментально повернулась к мужу и поймала его взгляд.

– Я понял, – улыбнулся муж. – С садиком мы определились.

Я к тому, что человека, искренне любящего детей, видно сразу, невооруженным глазом.

Наташа куталась в демисезонное пальто, она замерзала. Снаружи – из-за ветра, внутри – из-за разбившихся вдребезги надежд.

– Я видела, что Петька стал его раздражать. Он пришел с работы – хочет тишины, пельменей и в телик потупить. А Петька – ураган. Мальчишка же! Лезет к папе, хочет внимания. А Леша – иди в свою комнату… Я прямо еле сдерживалась, Оль. Хотелось сказать: сам иди! В свою жизнь. Понимаешь? Ты должна понять…

Я молчу и не могу сказать «понимаю». Я через подобное никогда не проходила, как я могу понимать?

– Ну и самое главное, что не могу и не хочу прощать… У нас тут случились трудности с деньгами. Ну, кризис, Лешу сократили. А у нас долги еще со времен Петиной реабилитации, которая в копеечку влетела. Так вот однажды Алексей сказал фразу, которая до сих пор у меня комом в горле стоит: «Если б мы, говорит, взяли ребенка из Москвы, а не из Подмосковья, нам подъемных денег к нему больше бы дали…»

Наташа тяжело вздыхает.

– Оль, ты понимаешь, что это конец? Он за два года не прикипел к Петьке никак, ребенок для него как… игра, инвестиция, проект. Монополия, блин. Просчитался он! Оказывается, можно было бы поискать ребенка поздоровее да с приданым побогаче! Что тут скажешь? Я – ты знаешь – ждала своего Петьку тридцать пять лет. Я за него убью. Я за него умру, не задумываясь. Я третий год насмотреться на него не могу. Он засыпает, а я уже через пять минут скучаю… Как можно вообще думать о стоимости этого счастья? Я не права?

Ох, Наташа. Ты миллион раз права. Я думаю о том, что не каждая родная мама дает своему чаду столько любви, сколько ты своему Пете. Но и Алексея я не могу осудить. Потому что мне кажется, что талант виртуозно и безусловно любить, как и любой другой талант, дан не каждому. И если его нет, то он и не появится. Нельзя же осудить человека за то, что он, скажем, не умеет петь или рисовать?

А Наташа – определенно – виртуоз любви. И в этом ее счастье. Я про сына. И в этом ее горе. Я про Лешу.

К нам подлетает раскрасневшийся Петр с длинной желтой лопатой и в развязанном шарфе.

– Шаф вязался…

– Замерз? – Наташа утепляет сыну горло и ласково трогает нос.

– Мез! – подтверждает сын.

Мы как-то быстро и скомканно прощаемся, Наташа уверенно берет сына за руку и ведет к дому. По пути они шуточно маршируют и до меня доносится их сплетенный в единое смех. Наташа выросла в семье военных, она любит строгость решений и четкость линий судьбы.

Я смотрю, как мой сын качается на качелях, и думаю, что приемная семья – это не своя комната, игрушки и школа, это прежде всего мама. Нет ничего щедрее, нежнее и главнее материнского инстинкта.

Наташа однозначно вырастит Петю счастливым, ее любви хватит, чтобы компенсировать Лешино отсутствие. И себя она, конечно, найдет в счастье материнства.

Но вот только… Сейчас они придут домой, войдут в прихожую, и никто не выйдет их встречать, не возьмет из ее рук сумку, не поцелует в замерзшие ладони, а потом не утащит хохочущего Петьку в комнату, не усадит его смотреть мультики, а сам не вернется и не обнимет жену, не удочерит ее на пять минут в своих объятьях…

Я подхожу к сыну, который только что спрыгнул с раскачивающихся качелей и, поддавшись порыву, страстно обнимаю его.

– Ты че, мам? – спрашивает Даня. Он у меня не фанат телячьих нежностей.

– Ничего, просто люблю тебя, – пожимаю я плечами. – Перчатки надень. Холодно…

Внутри каждого из нас независимо от возраста живет маленький ребенок, отчаянно нуждающийся в защите и любви. И в перчатках, своевременно протянутых кем-то рядом, кому не безразлично, замерзли ли твои руки…

Сандалики

Юля мне нравится. Она выглядит на двадцать с небольшим, хотя по паспорту ей сильно за тридцать. Она полная, но полнота ее не портит. Даже наоборот: делает лицо более добрым и нежным. Хотя глаза выдают в ней такую… волчицу. Ну, или кошку, которая сама по себе. Не знаю, как объяснить. Я, натыкаясь на ее взгляд, отвожу глаза.

Весной я сидела на скамейке на детской площадке и катала по солнышку коляску со спящей дочерью. Юля села рядом и спросила как ни в чем не бывало:

– На маникюр времени нет?

Это вместо «здравствуйте». Чужая тетя. Я опешила. Я хожу в салон, у меня есть свой мастер, просто в тот момент она как раз была в отпуске, и я ходила без маникюра, в чем не видела большой проблемы, поскольку сварить кашу, сгонять в магазин и выгулять коляску с ребенком можно и без красного лака на ногтях. Но в целом это был совсем не характерный для меня момент.

Я слегка заносчиво ответила:

– Это случайность. Мастер в отпуске.

– Да я не против, просто помочь хотела. Пилю девочкам ногти на дому. Волосы деру на ногах. И не только. Усики могу, если есть проблема. Просто имей в виду.

– Какой навязчивый у вас маркетинг, – смеюсь я.

– Можно на «ты». Я Юля. Просто двое детей, времена непростые. Одна тяну. А я вон в тех домах живу. Ко мне можно в любое время, даже ночью. Все ж занятые. И я беру дешево. Шеллак тебе за пятьсот рублей забабахаем. Хочешь?

Юля, конечно, вела себя недопустимо фамильярно, напористо и невоспитанно, но почему-то вызвала у меня вполне приятные чувства, уважение и что-то еще неопознанное, похожее на восхищение отсутствием барьеров в общении, а история про двоих детей, которых она тянет одна, окончательно расположила меня к Юле: в конце концов, она не ворует, не просит милостыню, а честно ищет клиентов как может. А может вот так, подсаживаясь на скамейку. Ну и молодец.

Я записала ее телефон на всякий случай. Я не собиралась изменять своему мастеру, но в жизни все бывает… Буквально через пару недель поздним вечером мне срочно потребовался маникюр. Утром внезапно образовалась важная встреча, на которой нужно выглядеть безупречно, а ногти – швах. На часах 23:00.

Я вспомнила про Юлю. Набрала на свой страх и риск. Неприлично звонить так поздно, но иногда выхода нет.

– Какая Ольга? – не узнала меня Юля. – Хотя неважно. Адрес запиши. Жду!

Уже через 20 минут я сидела на узенькой шестиметровой кухне между батареей, на которой спал лохматый кот, и баррикадами трехлитровых банок с соленьями.

Юля встретила меня словами «а, это ты», и я порадовалась, что меня опознали.

– Мы прямо на кухне будем маникюр делать? – удивилась я.

Я старалась говорить шепотом, ведь у Юли двое детей, и, вероятней всего, они уже спят.

– Кухня – это мое рабочее место. Мне здесь удобней и уютней всего. Я здесь почти живу. Давай сюда руки, что там у нас… Я прилежно протянула руку, чуть не задев банку с огурцами.

– Зачем тебе столько заготовок? Это ж не съесть за год самой большой семье.

– Это не мне, это на заказ. Я вкусно делаю. Руки откуда надо. А многие цацы не хотят заморачиваться, а домашнего пожрать хотят. Вот и тащат мне овощи, а я их закатываю. Я недорого делаю, хочешь, тебе закатаю? Я огурчики делаю – закачаешься. Хрустящие, вкусные.

– Спасибо, – растерялась я.

Я как раз та самая цаца: не умею консервировать, нет времени, поэтому все обычно покупаю.

– Я могу огурцы, помидоры, икру, компоты. Ты подумай.

Я подумала, что надо обязательно заказать у Юли каких-нибудь компотов и солений. Вот ведь какая молодец! Я и не знала про такой вид бизнеса.

– Здорово ты придумала монетизировать свои таланты, – восхищенно говорю я, пока Юля пилит мне ногти.

– Да уж, когда тянешь детей одна, вертишься как можешь. Я закурю, ты не против?

Вообще-то против, но я на ее территории, плюс явилась за полночь с обкусанными ногтями – не та ситуация, при которой еще и права качать можно.

– Кури, конечно. – Я пожимаю плечами.

Вспоминаю детство. Я 13 лет росла в приморском городке без родителей. Дышала морем. Потом родители вспомнили про мое существование и забрали. Они оба курили. Слегка приоткрывали форточку и делали вид, что курят в щель. Но на самом деле запах нашей квартиры ощущался еще с лестничной клетки.

В народе говорят «топор можно вешать». Вот на кухне можно было вешать топоры и сковородки. Первый год я жила в сигаретном смоге и не могла научиться им дышать, не задыхаясь кашлем. После морского бриза – сигаретная вата. Но быстро привыкла, перестала ощущать. Вещи, волосы, я сама – все пропахло сигаретным смогом.

Когда я переехала к некурящему мужу, то первое время у меня кружилась голова, и я не понимала от чего. Думала, что от счастья. На самом деле от того, что я выздоравливала от пассивного курения.

Юля закурила, даже не приоткрыв форточку. Интересно, как ее дети реагируют на мамины сигареты.

– Я при детях не курю, – будто прочитав мои мысли, ответила Юля.

«Это не спасает их от смога», – хотела сказать я, но подумала, что у меня никто не просил совета о здоровом образе жизни, и промолчала.

– Хочешь чаю? – спросила Юля. – А то я даже не предложила. У меня есть зефир и варенье. Я сама варю, облепиховое. Закачаешься…

– Нет, Юль. Полночь же, поздно… Можно я не сегодня закачаюсь?

– Ой, да ладно. Все КейтМоссы вокруг. Женщина должна быть в теле. Тем более у меня двое детей…

Да. Я уже поняла, что у тебя двое детей, и в этой фразе зашифровано твое объяснение лишнего веса. Я киваю с пониманием. Я тоже прячу свои оправдания именно там, в этой фразе. Я мало сплю, прерывисто и редко, и мой организм истерически ищет энергию. И находит в быстрых углеводах. Наверное, у Юли то же самое. Только все свои быстрые углеводы я пытаюсь съедать до 20, а Юля нет.

Мы болтаем про разное. Про новости, политику, детские площадки. Про новый продуктовый магазин на перекрестке, про цвет маникюра. Про то, как сложно очистить квартиру от шерсти кота. Про то, что жить стало сложно.

– Думаешь, это большое счастье – пилить чужие грязные ногти? – саркастически спрашивает Юля. – Это неблагодарная работа. Целый день пилишь и пилишь. Спина болит, между прочим.

Мне становится неловко за свои ногти. Они не грязные, но вряд ли Юля получает удовольствие от их пиления. С другой стороны, ну, не пили. Найди работу по душе. И не придется смущать клиентов намеками на их неухоженность. Это все равно, что врач будет сокрушаться по поводу болезней пациента.

Она немного странная, эта Юля. Никому не пытается нравиться. Это, в принципе, хорошо. Это про самодостаточность. Но что-то еще есть в ней, что меня настораживает. Никак не ухвачу, что.

Наконец Юля доделала мне маникюр, покрыла ногти шеллаком, высушила под лампой. В процессе она дважды обрезает мне кутикулу до крови. Я молчу. И она молчит. Я делаю вид, что все нормально, что так и должно быть. Хотя не должно. И не нормально.

Маникюр не фонтан, но вполне себе ничего, с учетом того, что дело происходит ночью и срочно. Лучше такой, чем никакого.

Я оставляю в два раза больше денег: за ночной тариф, за безотказность. За «а, это ты!» Компенсация за «чужие грязные ногти».

– Спасибо, – радостно говорит Юля и щедро дарит мне банку краснощеких консервированных помидоров. Промобанку.

Чтобы я попробовала и заказала себе такие же банки. И отрекламировала Юлю своим друзьям. Сказала: смотрите, какие помидоры! А маникюр какой! Хотите? Вот Юлин номер.

Я обуваюсь в прихожей. И вдруг понимаю, что не так. В прихожей много обуви, мужской и женской, а детской совсем нет.

Мне хочется спросить Юлю, где сандалики. Но не буду, как-то неудобно. Может, для детей какой-то отдельный стеллаж в детской?

На следующий день вечером я приготовила свое фирменное блюдо – мятную картошку. Там все просто: картошку в мундире запекаешь в духовке и прямо горячую заливаешь маслом, предварительно взбитым в блендере с пучком мяты и специй. Картошка впитывает мятную свежесть и чуть присоленная идет на ура. Мои мужики этот гарнир едят как самостоятельное блюдо.

Я поставила в середину стола красивую тарелку с Юлиными помидорами.

– Да ну, кислятина, – сказал муж и не стал их есть. Сын даже не пробовал.

Я взяла один помидор и надкусила. Ну, помидоры как помидоры. Не фонтан. Как маникюр. Соленые, но невкусные. Пальчики не оближешь, но под картошечку есть можно.

Я думала о том, что Юля вот вся такая. Вроде сделала маникюр, но возвращаться не хочется. Вроде угостила помидорами, – но добавки не надо. Вроде прикольная девчонка, а вот дружить как-то не тянет.

Я наконец сформулировала, что меня смущает в Юле. Меня смущает, как часто и в каком контексте она говорит о детях. Как о якорях. Ни восхищения, ни счастья. Только проблемы. У меня дети и я толстая. У меня дети и нет денег. У меня дети и не могу курить в открытую.

Мне это не нравится. Я не люблю людей, которые перекладывают ответственность за свою жизнь на внешние обстоятельства.

Посмотри в зеркало. Только там причина всех твоих бед. И там же тот герой, который создает твою счастливую жизнь.

Если ты не доволен чем-то – меняй что-то в этой самой жизни. Если ты не меняешь – значит, доволен. Значит, терпеть тебе удобней. Значит, есть что-то важнее перемен.

Если ты меняешь, но все равно недоволен, значит, ты меняешь не то или не так. Значит, мало подсаживаться на скамейки. Значит, надо научиться делать хороший маникюр или не делать его вообще. Что-то другое делать.

Я никогда не видела Юлиных детей, но мне их жаль. Мне кажется, мама не стесняется им говорить, что все неприятности в ее жизни из-за них. Вот не было бы их, Юля бы жила королевой.

А тут пилит чужие ногти и крутит чужие помидоры. Дайте сигарету.

В общем, я закрыла для себя тему Юли. Не хочу с ней дружить. И клиенткой ее не буду. Проехали.

Прошли весна и лето. Мы затеяли ремонт, работали, растили детей, на полной скорости попали в жизненную аварию – врезались в болезнь дочки, лечили-чинили, поставили крохе протез слуха, пропустили осень, обнаружили себя в зиме растерянными, немного оглушенными пережитой трагедией. И вот отряхиваемся от снега и снова учимся жить.

А неделю назад от Юли, про которую я и думать забыла, приходит длиннющее сообщение. Она пишет, что с деньгами полный швах, что не хватает даже заплатить за сад и школу, что недавно все переболели и по бюджету ударила покупка лекарств, что она в полном отчаянии, потому что сыну даже не в чем ходить зимой, купить зимние сапоги совсем не на что и что все ее проблемы могли бы решить семь тысяч, но где их взять – непонятно, и вся надежда на меня.

На меня? Почему на меня? Ты видела меня два раза в жизни. Как можно прожить сорок лет и не обрасти друзьями? Почему в твоем телефоне не живут номера, по которым ты позвонишь, когда тебе хорошо и плохо?

Я хочу все это спросить, но моя фантазия, склонная к преувеличениям, уже рисует мне мальчика, стоящего на снегу босиком. У его мамы нет денег на ботинки. И я знаю, что если я скажу Юле «нет» – а я недавно научилась это делать, – то босоногий мальчик будет заглядывать в мои сны и спрашивать: точно нет?

В моей орбите часто возникают такие Юли. Они просят денег, обещают отдать, не отдают и снова приходят просить.

Они уверены, что у меня есть и мне в удовольствие им помочь. Поэтому они рассказывают, что им не на что собрать ребенка в школу. И не на что купить лекарство от бронхита. Все остальное доделывает моя фантазия. Я вижу мальчика с пустым портфелем. И девочку, кашляющую бронхами. И даю деньги, даже если их нет.

Дело в том, что я никогда не жалуюсь на отсутствие денег. Если их нет, я иду и зарабатываю. Выхожу из зоны комфорта, плачу свою цену.

Когда заболела моя дочка, многие люди вокруг хотели искренне помочь. Предлагали деньги. Это было очень доброе и душевное участие, и был велик соблазн им воспользоваться.

Просто возьми чужие деньги – и твои проблемы решены, и все будет хорошо. Только как договориться с совестью?

Нет, тут дело не в гордыне. Тут дело в том, что я не хочу попасть в ловушку Юли. Финансовые проблемы – это испытание на прочность, жизненный квест, и я считаю, что должна пройти этот путь сама, а не проехать его на чужих кошельках. У меня есть паттерн: решать свои проблемы самой. И это очень ценный паттерн. Потому что если хоть раз меня подвезут, потом я всегда при любой проблеме буду ждать подобной оказии. Поэтому не давайте мне рыбу, а если очень хотите помочь – научите ловить самой.

Я назначаю Юле встречу. Не хочу разговоров, поэтому предупреждаю, что спешу. Я просто отдам ей деньги. Куплю себе возможность не видеть босоногого мальчика во сне за семь тысяч рублей.

Юля приходит не одна. С трехлитровой банкой огурцов. Мне они не сдались, но я вежливо улыбаюсь и зачем-то беру. Не хочу никого обижать.

– Спасибо тебе, ты меня очень выручила, – говорит Юля, шустро пряча деньги в карман. – Я в жопе полной. Работы нет. Только продавцом на рынке – ловить циститы на морозе. Но я ищу. Кризис, народ экономит на маникюре. Сам себе все пилит. А Ванька мой в резиновых сапогах в минус двадцать семь рассекает…

– Юль, на улице не холоднее минус семи, не придумывай.

– Так это здесь, а дети у меня в Екатеринбурге, с мамой.

– На каникулах?

– Почему на каникулах? Живут там. Я ж здесь на заработках.

– Давно?

– Пять лет.

– Ясно.

Мне все становится ясно. Я хочу взять трехлитровую банку огурцов и треснуть ее об пол.

– Им там лучше. Там мама за ними смотрит. А тут мне когда?

Ну да. Когда тебе. Я информативно молчу, хотя внутри полыхаю раздражением. Ты родила ненужных тебе детей. Ты приехала на заработки и не зарабатываешь. Зато заслоняешься фактом их наличия от своей нереализованности. Вот не было бы их – ты бы была на коне. Никто не связывал бы тебе руки, как бы намекаешь ты окружающим.

Но твои руки и так развязаны, а ты не замечаешь этого. Понимаешь, Юля. Я росла без родителей. Я все об этом знаю. Я смотрю на эту ситуацию глазами ребенка, который вырос без мамы. И все обстоятельства непреодолимой силы, которые ты мне можешь привести в качестве аргумента, почему твои дети растут без тебя, разбиваются об одну главную мысль: «Ты не хочешь!»

Потому что когда хочешь растить своих детей, то нет на свете тех самых обстоятельств, нет той силы, которая способна вас разлучить. Понимаешь, Юля. Мама – это та, кто каждое утро будит тебя, сонную, заставляет надевать колготки и тащит в детский сад по морозу. Та, кто вместе с тобой учит стихотворение в школу и сердится, уставшая, что ты не можешь запомнить первую строчку. Та, кто знает имена всех твоих друзей. Кто учит тебя завязывать шнурки. Кто читает тебе сказку на ночь. Кто целует твой лоб, когда ты температуришь. Кто не допустит в минус 27 резиновых сапог.

Не успокаивай себя, Юля. Какие у тебя обстоятельства? Почему ты не там, с ними? Потому что без них проще. Ты толстая, потому что ешь зефир на ночь. Ты куришь, потому что не пытаешься бросить. Ты ищешь легкой жизни, но не находишь в ней счастья. Потому что счастье, Юля, не в ней, а в них. Тех, кто засыпает без тебя. Тех, на кого ты смотришь с фотографии в трюмо.

Юлино материнство такое же, как ее помидоры и маникюр. Притянутое за уши. Отрекламированное Юлей как качественное, а на самом деле нет. Есть можно, но невкусно. Лучше, чем обгрызенные ногти, но хуже, чем хороший маникюр.

– Я отдам, – говорит Юля и машет мне рукой с хорошим маникюром.

– Юля, можешь не отдавать. Но когда опять случится жопа, не звони мне, ладно? У меня для тебя больше нет ничего.

Юля пожимает плечами, и я, уходя, чувствую, как ее взгляд прожигает мне спину. Получилось грубовато, но зато больше она не позвонит. Потому что мама, Юля, – это когда в твоей прихожей притаились детские сандалики…

Саша

Мы с детьми покормили уток и спешим по делам. По узкой заснеженной тропинке я качу коляску с дочкой, сын скачет рядом вприпрыжку. Впереди идет мужчина с дочкой, он нас не видит. Ведет дочку за ручку, очень трепетно. Но в другой руке у него бутылка пива.

Я такое очень не люблю, вскипаю. С ребенком и алкоголем? Ну как не стыдно, папаша.

Мужчина выкинул бутылку в урну, идет дальше и… подбирает пустую бутылку, оставленную кем-то. И кидает ее в следующую урну. А вот бумажка скомканная, фантик, упаковка от сырка… Он все подбирает и кидает мусор в урну.

Меня затопило раскаянием и восхищением. Все не так, как мне показалось сразу. Он не пьет при дочке, наоборот, он показывает ей пример уникального в наше время неравнодушия и гражданской ответственности. Я сокращаю между нами дистанцию, практически подслушиваю его разговор с дочкой.

Он говорит девочке о том, что птичкам нечего есть зимой, и дома они обязательно сделают скворечник из пакета молока.

Дочка слушает внимательно, высоко задирая голову в смешном капюшоне. Дочке годика три-четыре.

Они поднимаются по лесенке на мостик, мы идем следом и тоже поднимаемся. Мужчина слышит стук колес моей коляски о ступеньки, оборачивается, торопливо спускается, чтобы помочь мне управиться с подъемом.

– Да ну что вы, – смущаюсь я. – Мне привычно таскать коляску.

– А мне привычно помочь девушке, – говорит он.

Он мне нравится. В обычном, человеческом смысле.

– Мы за вами давно следим, – признаюсь я, когда лестница остается позади.

– Ой, – пугается мужчина. – И что же мы такого сделали?

– Вы чудесные. Вы санитары города. Это невероятно трогательно.

– А, вы про мусор? Так мне несложно.

– Так всем несложно, а делают это единицы.

– Только не надо из этого делать подвиг. Это норма.

– Когда все так будут думать, профессия дворника изживет сама себя, – вздыхаю я.

Мужчина улыбается. Поправляет дочке шапочку и очки.

– Как вас зовут? – спрашиваю я, любуясь этой парочкой.

– Саша.

– Саша, я писатель. Я хочу о вас написать.

– А что написать? Вы же про меня ничего не знаете…

– Ох, Саша, поверьте, я знаю о вас достаточно. Вы чудесный папа, хороший человек, достойный мужчина. А еще вы настоящий.

– Ну, скажете тоже, – смущается Саша.

Он скромный.

– Вы даете мне разрешение на публикацию? – спрашиваю я.

– Даю. Спасибо, Ольга, – говорит он.

Его дочка машет нам рукой, мы все машем в ответ, и они уходят в другую сторону. Я смотрю им вслед. Думаю о том, что от общения с некоторыми людьми становится очень тепло в любой мороз. И что я не говорила ему своего имени…

Саша, спасибо тебе, что ты есть и что ты такой. Побольше бы таких Саш.

Севочка

Севочка – начинающий мужчина.

Ему пять лет, он живет в соседнем доме, обещает на мне жениться, когда вырастет, и у него есть игрушечный пистолет. Когда у твоего ухажера есть оружие, желания спорить с его решениями не возникает.

Севочка всегда рад меня видеть. Может, потому что я угощаю его конфетами и «Киндерами». А может, правда влюблен. Он за мной ухаживает. Например, однажды он нес мою сумку. Не пакет с продуктами, а любимую темно-синюю сумку-портфель. Сумка была тяжелая, а Севочка – маленький, и сумка глухо царапала основанием по асфальту. Этот звук царапал мне сердце. Но отобрать сумку значило задеть Севочку недоверием. Я позволила ему донести сумку до подъезда, сказала, что он настоящий джентльмен, и угостила шоколадной конфетой.

Севочку не смущает наличие штампа у меня в паспорте и наличие мужа дяди Миши у меня в семье. Наверное, он считает, что за 10–15 лет все сто раз может измениться. А может, он ничего не считает, а просто любит конфеты, и я у него ассоциируюсь с шоколадом. Кто знает, может, годы пролетят, а Севочкина любовь не угаснет, и ни моя старческая дряблость, ни вероятные морщины не омрачат в его глазах мой шоколадный образ, и Севочка останется верным своему первому чувству.

Получается, что Севочка – мой запасной аэродром. А что? Примадонне, значит, можно, а мне нет?

У Севочки нет мамы, зато есть папа с сердитым хриплым голосом Никиты Джигурды. Когда Севочкин папа впервые поздоровался со мной на полутемной лестничной клетке, мне захотелось бросить сумки, поднять руки и сказать, не оборачиваясь: «Я отдам кошелек, только не убивайте!» Вообще, они оба выглядят слегка неухоженными, но вполне себе приличными мужчинами. Сердобольные женщины из подъезда назначили Севочкиного папу героем: мол, не сдал сына бабушкам, не нанял чужую няньку, а тянет пацана сам уже третий год с тех пор, как они остались без мамы. А мне кажется этот поступок нормальным. Что героического в том, что мужик просто не бросил своего сына? Нормальный поступок нормального мужика.

С моим сыном Даней Севочка не дружит. Точнее, он ни с кем из детей на площадке не играет, и Даня – не исключение. Как будущий отчим он мог бы быть подальновидней и наладить отношения с пасынком уже сейчас, заблаговременно, но Севочка, наверное, решает проблемы по мере их поступления и упорно называет Даню «майчик», притворяясь, будто никак не может запомнить его имя.

Вчера Севочка с папой отловили нас у подъезда, когда мы с Даней возвращались из сада.

– Извините, Оля, – торопливо заговорил Севочкин папа. – Вы не могли бы присмотреть за Севкой буквально пару часов, мне тут быстро метнуться надо…

Разве можно отказать Никите Джигурде?

– Конечно-конечно, не волнуйтесь, оставляйте. Не торопитесь. Давайте только телефонами обменяемся…

Я записала номер Севочкиного папы, которого, как оказалось, звали Вячеслав, и он, потрепав Севочку по щеке, заспешил к своей машине. Может, свидание у мужика? А что? Третий год без женщины…

Всеволод Вячеславович, значит. Ну что ж, проходи, Всеволод Вячеславович, будем ужинать.

Севочка был серьезен. Даже насуплен. В игрушки играть отказался, мультики не хочет. Планшет? Даня увлеченно показывает ему свою игру. Севочка смотрит, но скорей из вежливости, чем с реальным интересом. Первый раз такое вижу.

Я уточняю у парней, собираются ли они ужинать. Даня только что ужинал в саду, он не голоден, а Севочка приходит ко мне на кухню, взбирается на табурет: готов к приему пищи.

– А у вас есть яйца и докторская колбаса? Папа обычно на ужин жарит яичницу с колбасой… – спрашивает Севочка.

– Сев, а давай сегодня ты борщ покушаешь и рис с котлеткой? Очень вкусно!

– Значит, нет яиц, да? – разочарованно уточняет Севочка.

Я открываю холодильник, достаю нужный набор продуктов. Не спорю. Мой сын тоже заядлый консерватор: ввести в рацион новое блюдо или продукт стоит немалых усилий. Была б его воля – ел бы одну гречку круглосуточно.

Я растапливаю на сковороде сливочное масло, кидаю в него покрошенную колбасу, обжариваю ее до золота, заливаю яйцом, чуть присаливаю.

– И белый хлебушек макать. Есть? Я люблю макать…

– Найдем, Севочка.

Ставлю перед ним тарелку. На ней – румяная яичница, весенние кружочки огурца для украшения, подсушенный в тостере островок батона. Севочке жаль рушить натюрморт, он любуется, правит огуречный микс и лишь потом приступает к еде. Его ушки смешно симметрично двигаются, когда он сосредоточенно жует.

Вдруг он ошарашенно поднимает голову от тарелки:

– Как ты… то есть как вы это сделали?

– Что, Севочка?

– Эту яичницу. Это очень, очень вкусно. У папы не получается вкусно. Он не режет колбасу. У него яйцо прозрачное получается, теплое. Невкусно. Я макаю, чтобы размазать…

Я понимаю, что Джигурда кидает на сковородку круглый ломоть колбасы и сверху разбивает яйцо. Яйцо не может пожариться сквозь пласт колбасы. Получается теплое сырое яйцо на куске колбасы…

У меня сжимается сердце.

Севочка растет без мамы. Говорят, она просто сбежала из семьи три года назад. Я не понимаю, почему она, убегая, не схватила Севочку в охапку, не закутала его в одеяло и не сбежала вместе с ним.

Как можно добровольно уйти из квартиры, в которой смешно сопит в кроватке твой сын, и его круглая пяточка торчит из-под съехавшего одеяльца? Наверное, это какая-то бракованная женщина.

У нее не включился или перегорел материнский инстинкт, он мерцает с рваными промежутками, раздражает больше, чем светит и согревает. Говорят, она сбежала к любовнику.

Значит, Севочкина мама где-то обнимает чужого волосатого мужчину, а Севочку, пахнущего молоком и мармеладом, никто не обнимает. Ну, может, папа перед сном неуклюже сгребает Севочку в свои объятья, но это мужское, маскулинное, командное… Это папино «я с тобой, сын!», а не мамино «да ты мой сладкий, мой любимый котенок…»

Севочка доел. Протер остатком хлеба тарелку, потянулся к чашке с чаем.

– Я все-таки женюсь на вас, когда вырасту, – вынес Севочка свой вердикт.

«Все-таки путь к сердцу мужчины лежит через желудок», – улыбаясь, думаю я.

– Хорошо, Севочка. Расти скорей, там видно будет.

Севочка рассказывает мне про свои игрушки. У него есть солдатики, два индейца, целый гараж машин и паровоз, который честно гудит и даже пускает пар. Папа подарил на 23 февраля. А еще у него есть пистолет, но это я уже знаю. Я говорю, что у Дани тоже есть и паровоз, и пистолет, и солдатики, но Севочка никак не реагирует. Точнее, он реагирует не так, как я ожидаю. Просто пожимает плечами. Ну и что. Какое ему дело до чужих игрушек. Странно…

Я протягиваю Севочке вазочку с шоколадными конфетами к чаю. Севочка и к ним холоден.

– Бери шоколадку, Сев!

– У меня аллергия на шоколад.

– Правда?

Я понимаю, что влюбился в меня Севочка не за «Киндеры», а вопреки им. Я почти каждую встречу дарила ему шоколад, он вежливо брал конфету и не ел. Такой недетский соблазн. Другой бы возненавидел, а Севочка нет.

Наконец, Севочкин папа звонит в домофон. Даня и Сева в этот момент спокойно смотрят мультики в большой комнате.

Джигурда тяжело вваливается в мою прихожую. Ему неловко, что он оставил ребенка чужой тетке и убежал по своим делам. Он действительно спешил, даже бежал. От него пахнет… чесноком.

Запах – это коммуникация, он о многом говорит. Запах чеснока информирует окружающих, что Джигурда – отец-одиночка, ему категорически нельзя болеть, потому что у него нет тылов, но есть Севочка, и поэтому Джигурда вынужден защищать себя от сезона простуд дешевым и надежным способом – чесноком. Какие свидания? С чего я взяла? «Мне не до женщин сейчас, я выживаю, как могу», – говорит чеснок хриплым голосом Никиты Джигурды.

– Вот, это вам. – Слава протягивает коробку конфет. Он по пути забежал в магазин и купил компенсацию за то, что я подменила его на посту.

– Слава, послушайте, не нужно никаких конфет, мне было совсем несложно. Наоборот, это было удовольствием…

– Не лукавьте. Севка сложный. И в саду говорят. Он не играет с детьми, один все время. Его сложно увлечь. Это последствия…

– Я поняла, – перебиваю я Славу. Я не хочу, чтобы он передо мной оправдывался. Он ни в чем не виноват. Ни он, ни Севочка.

– Возьмите конфеты, Оль. Мы с Севкой аллергики оба – не едим шоколад. Я вам купил.

– Хорошо, Слава, я возьму. А это тогда ответный подарок. Держите. В нижнем судочке рис с котлетами, в верхнем борщ. Вчерашний, но очень вкусный. Хоть поужинаете. Все без шоколада, – улыбаюсь я.

Мне неловко за поступки сломанной женщины. Мне не хочется, чтобы Джигурда думал, что все женщины – сломанные. Я хочу, чтобы он встретил милую уютную женщину со вкусными руками, которая его полюбит, обогреет, откормит и этим реабилитирует весь женский род, и Джигурда станет пахнуть борщом и парфюмом.

– Спасибо. – Слава смущен.

– Слава, приводите завтра к нам Севу на ужин и сами приходите. Я вас с мужем познакомлю. Шарлотку испеку.

– Мы уезжаем завтра. – В прихожей появляется Севочка. Мультик закончился, и он пришел одеваться.

– Уезжаете? Куда?

– Понимаете… – Слава опять смущается. – В саду в это время активно идет подготовка к Восьмому марта. Песни про мам, всякие подарки мамам, мимозы, тюльпаны… мамам… Я уже третий год увожу его на море в этот период, чтобы…

– Я поняла.

Вся Севочкина группа сделает тюльпанчики из цветной бумаги: красный бутончик, зеленый стебелечек и под трогательную песню, что мама – королева красоты, дети будут дарить цветы мамам. Мамы будут плакать от щемящей нежности и прижимать детей к себе, и целовать их в макушки, пахнущие молоком и мармеладом. А Севочка опять останется в углу с отсутствующим выражением лица. Его тюльпанчик не нужен сломанной женщине. Ей любовь чужого волосатого мужика ценнее. Господи, как она могла? Я не могу понять, эта информация не умещается у меня в голове, все время вылезает, топорщится, торчит неуместными острыми углами, вопросы без ответа. Мне, чтобы выключить осуждение этой женщины, нужно найти любое, самое слабенькое и неправдоподобное оправдание. Ну, что у нее не было другого выхода. Что она… Что она… Я сдаюсь. Я не знаю, как можно решиться на такое. Сломанная женщина. Нет других оправданий. Ответственность за то, что Севочка даже при самом лучшем папе рискует вырасти сломанным Севочкой, на ней. Он уже сейчас прячется в раковинку, он не заряжен детским задором, он взрослый ребенок с грустными, все понимающими глазами и одиноким мятым тюльпанчиком в руках, который некому подарить…

– Сева, – я присаживаюсь к нему и помогаю застегнуть курточку. – Ты едешь на море! Это же здорово. Я тебе так завидую!

Сева смотрит мне в глаза, не мигая. Он мне верит.

– Обещай, что когда вернешься, придешь к нам в гости! И привезешь мне ракушку. Обещаешь?

Севочка кивает. Он обязательно привезет мне ракушку.

– А ты сделаешь мне такую же яичницу, как сегодня?

– Волшебную яичницу? Я сделаю тебя пять, нет, десять, нет, пятнадцать яичниц!

– Я же лопну!

– Лопнешь? А мы тебя опять надуем!

Севочка смеется. Я в первый раз вижу, как он смеется… Я повязываю ему шарф и поправляю шапочку с помпоном. А потом мы с Даней машем Славе и Севочке в окно, следим за тем, как они идут к своему дому. Метров за десять они подрываются и бегут к подъезду наперегонки… Два добрых, милых, неухоженных мальчишки.

Я расстилаю Данину постель и помогаю ему надеть пижаму. Мы болтаем с сыном про космонавтов, про новую девочку Сонечку из группы, про аквариум с рыбками и про то, что такое аллергия. Наконец, сын начинает сопеть, я нежно целую его в теплую щечку, поправляю одеяльце и, оставив включенным сливочный ночник, выхожу из детской…

Дура она, эта сломанная женщина, просто дура.

Сколько лет, сколько зим

Моя мама потеряла сына. Даже не так. Мой старший брат пропал без вести.

С одной стороны, это лучше, чем смерть. Это ожидание длиною в жизнь, замешанное на надежде: а вдруг вернется? С другой стороны, это хуже, чем смерть. Это отсроченная во времени неопределенность, порционное ежедневное мучение, непоставленная точка, незаконченное предложение. Это бунтующая душа, которая отказывается верить в смерть и не находит поводов верить в жизнь.

После того как ее сын пропал, моя мама ежедневно по ступеньке спускалась в подвалы разума. Проще говоря, сходила с ума. Но выяснилось это позже, когда глубина проблемы стала видна невооруженным глазом. А сначала все решили, что у мамы просто испортился характер. На вид мама была обычным человеком, ходила на работу, наряжалась в платья и даже красила губы в алый мак, но внутри нее зрело безумие.

Сначала оно было почти бессимптомным. Мама не могла простить окружающим никчемности их проблем. На фоне смерти ребенка все другие проблемы людей меркли, как зимний день после полудня. Мама ненавидела всех за то, что они переживают из-за двоек детей, коммунальных платежей и погоды. Была груба, несдержанна и пренебрежительно высокомерна. Маме хотелось подойти к каждому человеку на свете и дать пощечину. Очнись! Твой ребенок жив! Вот он, рядом, в шапке и одной варежке, румяный от мороза, шмыгает носом. Вот он. Видишь? Живи, дура! А ты несешь какую-то чушь про старую дубленку, прокисший салат и проблемы с ремонтом.

Люди вокруг устали от вдохновенных маминых страданий. Считали, что уже пора успокоиться и пережить. Легко устанавливать лимиты чужой беды, не чувствуя бескрайности ее границ.

– Нина, хватит уже, – говорили они маме, когда у нее текли беспричинные слезы. – Ну десять лет прошло…

Я тоже судила маму, мне больше всего доставалось от ее страданий. Я от них смертельно уставала. Я уже через год узнала, что объем моего сочувствия лимитирован. И у меня его больше нет. И мне захотелось сказать: «Нина, хватит уже…» – но я не могла. Я и так была виновата перед мамой, что не страдаю сама: я видела брата несколько раз в жизни, потому что росли мы в разных городах, и чувства потери не испытывала. Мне было грустно, что я одна в семье, но это больше походило на эгоизм: почему я одна должна терпеть неблагополучную семью? Вдвоем было бы сподручнее. Ты куда сбежал, брат?

Мне казалось, что годы, которые стремительно летят, опустошая отрывные календари, должны были давно припорошить боль. Не зря же говорят: «Сколько лет, сколько зим!»

Зимы засыпают боль снегами, осени заливают дождями, весны отвлекают капелями, а лета дурманят ягодными запахами счастья.

Но мама упорно держалась за боль потери. Всегда мысленно возвращалась в тот день, который можно было прожить иначе, и тогда, возможно, сын бы не пропал. Тот день, который пустил ее жизнь под откос. Тот день, до которого была жизнь, а после – принудительное доживание отведенного Богом срока.

Мама жила в сослагательном наклонении. В частице «бы». А если бы я не ушла? А если бы он не пропал?

Спонсором своей жизни мама назначила меня. Так и говорила: «Если бы тебя не было, я бы ни минуты не ждала…» Мама намекала на то, что раз уж она мучается из-за меня, то я, придавленная ответственностью, должна хорошо учиться и не расстраивать маму. Хочу заметить, что маму расстраивало все, что приносило мне радость: рассветы, встреченные с друзьями, и первые шальные влюбленности.

Мои дневники не знали оценок ниже пятерки, я была прилежной до тошноты, такой правильной, что если моя дочь хоть на десятую часть будет похожа на ту меня, я встряхну ее за плечи и скажу: «Дочка, отомри! Живи, слышишь?»

Но это была моя цена за мамину жизнь, и я исправно платила ее. Я не вправе была гасить мамино страдание, шла у него на поводу и жила по его правилам. До момента бунта замужества, но это уже совсем другая история…

Одна моя хорошая подруга пережила подобную трагедию. У нее умер брат. Утонул. Прямо вот был еще во вторник, а в среду – занавешенные зеркала и мама без лица. Подруге, Вале, было восемь лет, когда это случилось. Она честно плакала по брату неделю, но потом ее отвлекли прописи и новая площадка во дворе.

А ее маму ничего не могло отвлечь. Мама ходила на кладбище как на работу каждое утро. В черном платке, повязанном так низко, что было не видно выплаканных глаз. Мама не знала, как Валя учится и что ест. Мама знала, что сына больше нет, и это знание заполоняло ее душу.

Говорят, на 40-й день душа усопшего покидает дом. Придя с кладбища в тот день, мама поняла, что не может дышать. Точно так же, как не мог дышать ее сын. Там, под водой. Мама позвала Валю, которая делала уроки в соседней комнате, и сказала:

– Валя, я хочу умереть. Для меня так жить невыносимо. Это очень больно, понимаешь?

Валя не понимала. Она очень грустила без брата, часто плакала, но это было не больно. Это было обидно. Почему ты больше со мной не играешь, брат?

– Я договорюсь с тетей Машей, она тебя не бросит, удочерит после моей смерти…

Валя прозрела. Поняла, что мама прощается с ней. Как в тот день, когда она уезжала в Москву на три дня и поясняла им с братом, что в холодильнике кастрюля с голубцами и что на ночь стоит закрывать дверь на два замка. А сейчас мама снова уезжает, только уже навсегда. Уезжает к брату. Валя заплакала от страха и обиды.

– А как же я, мам? – спросила Валя.

– А что ты?

– Мне будет очень плохо без тебя. Вас там будет двое, а я тут одна. Тетя Маша пахнет уксусом, я не хочу с ней жить. Тогда возьми меня с собой… Я с вами хочу.

Маму испугали Валины слова. Она подумала: «Будто поездку на море обсуждаем…»

– Сколько тебе надо времени? – деловито спросила мама. Подразумевалось: на то, чтобы я побыла рядом. Подпереть твое детство своим взрослым плечом.

– Пока не повзрослею.

– Это сколько?

– Не знаю.

– Хорошо. Я поживу с тобой до шестнадцати лет. Это еще восемь лет. Дальше сама.

Сторговались. Восемь лет Валя жила при маме. Именно так. Не с мамой, а при маме. Мама по-прежнему каждый день ходила на кладбище к брату и не знала, чем живет дочь. Но зато в холодильнике были голубцы, а ночами мама шила на заказ изделия из меха, за которые неплохо платили. На голубцы хватало.

Люди, встречая Валину маму в черном траурном платке, говорили, хмурясь: «Ну, хватит уже шастать на кладбище. Подумай о дочери!» А мама отвечала: «Я с дочерью обо всем договорилась».

В день шестнадцатилетия Вали мама подарила ей шубу, сшитую из разных кусочков меха. Валя была счастлива и немного жалела, что поздняя слякотная осень не позволяет примерить обновку немедленно. Валя отпросилась отмечать день рождения с друзьями. Среди них был черноволосый Ванечка, первая Валина любовь. Они загулялись до полуночи. Ванечка провожал ее до подъезда и долго целовал именинницу перед дверью.

Потом, пьяная от счастья, Валя прокралась в свою комнату на цыпочках, чтобы не разбудить маму, и легла спать. Она хотела зайти и поцеловать маму, поделиться счастьем, но перебродившая влюбленность валила с ног, и девушка рухнула в сон.

А утром Валю разбудил участковый. Он был совсем молоденький, слегка за 20, и ему впервые приходилось сообщать семье страшные вести. Мама утонула. В черной холодной осенней воде озера, того самого, которое отняло у нее брата.

Осиротевшая Валя смотрела на участкового, в смоляных волосах которого появилась первая седина, который плакал от ужаса и страха оказаться на ее месте.

– Не плачь, – сказала Валя. – Мы с мамой обо всем договорились…

Сейчас Валя уже взрослая. Она вышла замуж за Ванечку и живет с ним много лет. Ванечка, точнее, профессор Иван Кузьмич, долго просил Валю родить ему сына. Но Валя против. Валя обманет судьбу и никогда не родит того, кого так больно терять. Смертельно больно. Валя будет хитрее судьбы. Нет, Ванечка, не будет у тебя сына с твоим отчеством. Нет, Иван Кузьмич, и не думай. И это не эгоизм. Это опыт. Я уже сегодня спасаю тебя от того дня, когда в твою дверь позвонит седой 20-летний участковый…

– А если не позвонит? – переживает Ванечка.

Глупый. Сослагательного наклонения не бывает. Если бы да кабы, во рту росли б грибы…

Главный вопрос, мучающий Валю всю жизнь: в ту ночь, когда она с распухшими от поцелуев губами кралась на цыпочках мимо маминой комнаты, мамы уже не было? Или еще была? А если бы она вошла и обняла ее, поделилась своим счастьем, она бы передумала идти на свидание к черному, как нефть, неуютному озеру смерти? Или…

У моей знакомой Наташи совсем недавно погиб сын в аварии. Нелепо, глупо. Внезапно. Я все пропустила. Лечила дочь. Мне было не до чужих трагедий. А Наташа по шажку, по ступеньке уже спускается в подвалы разума. Пишет длинные посты о загробной жизни. Предъявляет Богу «справедливые» претензии.

Наташа с удивлением узнала, что ее праведная жизнь совсем не гарантия отсутствия трагедий. Что с хорошими людьми происходят плохие вещи. Что справедливости не существует. Почему ее красивый и перспективный сын, талантливый и добрый, погиб, а сидевший рядом сосед, наркоман, регулярно отбирающий пенсию у пожилой матери, отделался переломом ключицы?

Почему не наоборот? Наташе иногда кажется, что даже пожилая мама наркомана предпочла бы наоборот… Господи, ну почему Ты решил иначе?

– Поговори с ней, – просят друзья, переживая за Наташу. – Ты умеешь… Там же дочка осталась. Семь лет. Надо спасать как-то…

Что я умею? Слова – они одни и те же. Нет у меня других. Я ничего такого не умею. Я говорю обычные слова, просто искренне. От всей души. И кажется, что это особенные, правильные слова. Но нет. Просто я говорю сердцем. Но что сказать матери, потерявшей сына, я не знаю. Прости меня, Наташа. Мне кажется, что если я приду к тебе со своими «особенными» словами, ты скажешь мне: «Твоя дочь выжила. Что ты знаешь о боли потери ребенка?» И все мои складные слова разобьются об эту правду. Ничего. Я ничего не знаю, Наташа. Ты права. Бог любит меня, слабую, и посылает лишь те испытания, после которых я могу дышать и улыбаться. Но знаешь, Наташа….

Там ему хорошо. Не больно. А тут тебе больно. Но значит, так надо, чтоб больно, Наташ. Боль – это тренажер всех других чувств. Боль безжалостно, не жалея слез, тренирует желание жить, разрабатывает мышцу любви. Потерпи, Наташа. Сколько? Не знаю, сколько лет, сколько зим… Сколько сможешь, Наташ. До краев. Только знаешь, Наташ, не надо жить в «бы». У каждого свой путь. И его надо пройти без «бы». Умереть при жизни – это даже страшнее смерти. Ходить по миру без лица, с пустыми, выколотыми горем глазницами, – это нечестно. Понимаешь? Это обман самого себя. И если кто-то сверху дарит тебе бесценный, но ненужный тебе сейчас подарок – жизнь, ты возьми его. Возьми, пожалуйста. И живи. Живи, ладно? Зачем? Не знаю. Ну, придумай себе смысл.

Живи ради того, чтобы не ломать судьбы тем, кто любит тебя, тем, кто седеет от невозможности облегчить твою боль, тем, кто так отчаянно зарабатывает глупые пятерки, чтобы сделать тебя счастливой.

Что сегодня ела твоя дочь, Наташ? Что ей задали по математике?

И если вы живете, живите честно. Ярко. Сочно. Как будто не больно. Как будто горе не отняло у вас способность любить и чувствовать. Не переселяйтесь в «бы». Ничего не изменит ваше «бы», это судьба. Ее не обойдешь, не обманешь. Не переписывайте мысленно прописи судьбы. Нельзя ни о чем жалеть. Сегодня, сегодня живите. В квартире, не на кладбище. Смейтесь, плачьте, прощайте, благодарите, наряжайтесь. Красьте губы в алый мак. А если боль сжимает горло и черное озеро смерти манит своей нефтяной глубиной, спасайтесь мыслью о том, что там не больно. Там хорошо всем. И вам будет хорошо, когда придет время. Не торопите его. Пройдите этот свой путь до конца.

А ваше «хорошо» вас дождется. Вы только живите. И страстно, изо всех сил переживайте, прошу вас, из-за двоек детей, коммунальных платежей и погоды. Научитесь снова искренне переживать из-за всякой ерунды. И родите сыновей. Вы думаете, те, кто рожает детей, не боится звонков седых участковых?

Все боятся. Просто жизнь – это не только ожидание плохих вестей. Это совсем другое. Это двойки в дневнике, коммунальные платежи, прокисший салат и погода. Из года в год. Снега, дожди, капели и ягодное счастье.

Столько лет. Столько зим.

Скумбрия

Моя мама очень легко относилась к деньгам. Однажды мы оказались в сложной финансовой ситуации, фактически не хватало на еду. Надо было прокормить четыре рта: мамин (она без работы), мой (13 лет), отца (алкоголик) и кота Персика.

Мама поехала к сестре занимать деньги. Заняла ровно столько, на сколько мы сможем прожить неделю.

– А дальше решим, – сказала она сестре, которая предлагала больше.

Мама вернулась домой в плохом настроении, она не любила занимать. Говорила: «Занимаешь чужие, а отдаешь свои».

Я была дома, и только что скормила последнюю банку кильки в томате коту, которому больше нечего было есть.

– Иди сходи в магазин, – сказала мне мама. – Деньги в сумке. А у меня что-то давление.

Я понимала, что это давление ответственности на психику загнанного в угол человека.

Я надела куртку и взяла мамину сумку. Она была аккуратно разрезана вдоль. Дырка напоминала открытый в ужасе рот, кошелька внутри не было. Была старая помада и носовой платок.

– Мааам… – Я вошла в комнату прямо в обуви. Показала ей разрезанную сумку.

– О господи, – заплакала мама.

Она все поняла. Что своих придется отдавать в два раза больше, чем рассчитывала. Спустя час она собралась и поехала к сестре. Был вечер, темнело.

– Мам, купи что-нибудь поесть на обратном пути, а то уже закроются магазины…

– А что тебе хочется?

– Рябчиков с ананасами, – пошутила я. – Какая разница, что мне хочется? Купи нам кефира и хлеба, а коту консервов. Не до шика, не будем колбасу и сыр брать.

Я осталась ждать маму дома. Спустя пару часов она вернулась домой в отличном настроении.

– На, тащи пакет на кухню, – сказала она, передавая мне продукты.

Я покорно потащила, резко дернула. У пакета порвалось дно. На пол вывалились скумбрия горячего копчения (мы с мамой обожали есть ее с картошкой), колбаса, сыр, консервы и… ананас!

– Что это? – ошарашенно спросила я.

– Один раз живем, – ответила мама на какой-то другой вопрос.

– Я не поняла, ты умирать собралась, а на меня долги повесить? – шутливо уточнила я. – Откуда эти яства? Ты банк ограбила?

– Оль, я заняла денег, потом зашла в магазин, купила хлеб, кефир и почувствовала – сейчас расплачусь. Настроение гадское. Не хочу я кефир этот. Думаю, сейчас приду домой, буду есть хлеб, пить воду и ребенка своего тем же кормить, и вообще с ума сойду от тоски. А денег на скумбрию хватало. Ну я и… Как говорится, гуляй, рванина.

– Мам, я правильно понимаю, когда мы все это съедим, а это уже завтра, потому что у нас четыре рта, то мы останемся без денег и без еды?

– Вот и решим эти проблемы завтра! – весело сказала мама. – Найду работу. Или пойду в богатые дома убираться. Меня вон зовут. А сейчас, дочь, свари-ка картошечки, да со скумбрией… А ананас на десерт. Прости, рябчиков не было…

Я чистила картошку молча, отвернувшись и низко наклонив голову. Мне не было весело, и я не предвкушала пир горой. Мой желудок вообще сжался от ужаса в ожидании завтрашнего дня. Я была расстроена и напугана. Мне 13, я уже все понимаю. Знаю, что будет завтра.

Завтра мама будет глухо рыдать в подушку, потому что она в тупике. Она была заместителем директора на большом заводе, производящем мрамор. Полгода назад там пропал вагон с мрамором. Было расследование. Под подозрением все, от верхушки до уборщика. И мама тоже.

Маму поразило, что она как все. Также ходит на допросы, также отвечает на каверзные вопросы следователей.

Мама – клинически порядочная женщина. Никогда ни у кого шпильки не взяла. На заводе работает много лет, предана ему. Доросла до замдиректора, хотя она без высшего образования. Как ее можно было подозревать? Она расценила это как предательство и уволилась.

Я не понимала причин ее увольнения. Ладно бы подозревали ее одну. Но ведь всех!

Увольнение выглядело подозрительно. Как будто у мамы «рыльце в пушку». Это фраза следователя, который не мог понять, откуда такое резкое собственное желание возникло у подозреваемой. Это потрясло маму еще больше. Никто не понял и не поддержал ее увольнения, не заступился перед следователем.

На самом деле, я думаю, она не хотела увольняться. Она хотела показать заводу, как сильно она возмущена ситуацией, и пригрозила отнять у него самое ценное – себя. Но ее заявление молча подписали, чем просто добили маму. Никто не валялся в ногах, не умолял о прощении. Мама ждала другого.

«Ну как мы могли даже предположить, Нина Ивановна, что вы причастны к преступлению, глупые мы, глупые!» – должны были сказать все.

Но не сказал никто.

Спустя месяц нашли виноватых, и вагон нашли. И это, конечно, не мама. Все выдохнули. Мама стала ждать извинений и просьб вернуться, но телефон молчал. Молчал. Молчал. Никто не звал назад.

А два месяца назад мама узнала, что ее должность сократили. Сгорел мост, по которому можно вернуться в прошлую жизнь. А тут и накопления проелись. Из накоплений – только совесть и порядочность, подрубленные обидчивостью.

Завтра мы доедим эту скумбрию с картошкой, и мама будет рыдать. Потому что надо идти «говно за другими выносить». И это после замдиректора завода!

Очень такой расклад бьет по самооценке. А вдруг на заводе узнают, как низко она пала?

– Мам, а почему не попробовать вернуться на завод? На другую должность?

– Куда? В коллектив к предателям?

– Ну к каким предателям? Они просто делали то, что должны.

– Ни один. Ни один, Оля, меня не остановил.

– А зачем ты писала заявление? Чтобы остановили? Кто? Люди в таком же стрессе?

– Человек должен всегда оставаться человеком, а не шакалом.

Я вздыхала. Уходила к себе ни с чем. Каким шакалом? Кто?

Потом к вечерним процедурам отхода ко сну добавится мамин глухой плач в подушку. Если прийти и гладить маму по голове, то она скажет сквозь слезы: «Никогда, никогда так не делай».

И будет непонятно: как не делать? Не увольняться? Или не обижаться? Или не гладить по голове? Или что? А потом, когда она заснет, я приду в свою комнату, буду тихо сидеть и как будто смотреть телевизор…

Я не любила эту мамину беспечность: потратить то, чего нет, на то, без чего можно прожить. Я бы, наверное, на ее месте эти деньги, что на неделю, растянула на две.

Меня пугала перспектива голодать. Я не знала, насколько она вероятна, но «а вдруг»? Я помню, как обещала себе в тот период относиться к деньгам ответственно и строго, не быть транжирой и всегда помнить, что копейка рубль бережет. Я даже боялась есть ту скумбрию. А вдруг это в последний раз?

Сейчас мамы уже нет. С того момента прошло более 20 лет. Я отношусь к деньгам легко, слишком легко. Я не смогла обмануть гены. Образно говоря, я всю жизнь покупаю скумбрию с ананасами на последнее. И не знаю, как может быть иначе. Я импульсивна и наивна, легко теряю и не жалею, просто пытаюсь сделать выводы.

Сейчас у меня период финансовых потерь. Все, во что вкладываю, прогорает, вплоть до мелочей. Перегорает техника, разбиваются планшеты, летят штрафы…

Но я спокойна. Потому что не количество денег является ступенькой ко внутренней гармонии, а лишь свобода от них. Нет, я не хиппи и не призываю жить без денег. Я про то, что люди вокруг меня выясняют, сколько им надо денег для счастья. Какая сумма станет входной точкой в душевный дзен, сто, двести, миллион?

Мне хочется крикнуть сразу всем: для счастья не надо денег. Не существует суммы, которая может вас осчастливить, если вы не в ладу с собой.

Перенастройте внутренний компас, он не должен указывать на кошелек, он должен указать вам путь к себе самому. Если вы вынуждены мыть полы, то мойте их не ради зарплаты, а чтобы было чисто: это же две совсем разные мотивации. Первая – про зависимость. Вторая – про свободу. Моя свобода пахнет скумбрией и немножко ананасом. Спасибо тебе, мама, за этот урок.

Я тут продавала пакет новых детских вещей. Совсем новых, брендовых, с бирками. И молокоотсос. Новый. И люльку. И шезлонг. И конверт теплый. Хотела продать вещи пакетом какой-то будущей маме. Примерная их стоимость – тысяч 30, но я написала в объявлении десять.

И вот неделю я высылала всем вопрошающим фотки, отвечала на вопросы, тратила время и раздражалась. Думала: зачем я это делаю? Несколько раз хотела написать любой женщине из интересующихся: да заберите уже бесплатно, только скорее, а то эти сомнительные деньги столько усилий, столько времени сожрали. Этот пресловутый кефир с хлебом…

Сейчас я после встречи приехала к дому, и, не найдя места для парковки, проехала в соседний двор. Там на площадке сидела глубоко беременная женщина, вытянув ноги.

Я парковалась практически напротив нее и заметила, что она морщится. Подошла и спросила:

– У вас все хорошо? А то видно, что не совсем…

– Да нет, спасибо, я в порядке, – улыбнулась женщина. – Просто присела передохнуть.

Я уже хотела уйти, но… Заметила ее пальтишко, которое не сходится на животе, и сапоги со стоптанным каблуком. И почему-то, повинуясь порыву, уточнила:

– А вам не нужны детские вещи? У меня от дочки остались.

– Ой. – Женщина стала пунцовая. – Очень нужны. Очень. Мужа сократили. Сейчас ищет экстренно новую работу… очень переживаю.

– А вы далеко живете?

– Вон в том доме через мост.

– Отлично. Пойдемте тогда в гости. За обновками…

– Да вы что? Серьезно? Вы понимаете, я сижу сейчас на скамейке и думаю, как мы будем, что мы будем, на что жить? Мне же рожать через месяц. Я не смогу работать сначала. А муж такой… скромный. Не умеет себя отстоять. А тех копеек, что сейчас есть, еле-еле на еду… И я думаю, Боженька, ну что же делать? И тут вы!

– Считайте, что я к вам от Боженьки, – смеюсь я.

– Я так и думаю, – торопливо и восторженно говорит девушка. – Бог дал ребенка, Бог дал и на ребенка.

…Полчаса назад Оксана и ее муж Витя разгрузили мою машину, забитую дарами для младенчика.

– Можно вас обнять? – спросила Оксана чуть не плача. – Вы наш ангел-хранитель. Что мы вам должны?

– Вы мне должны родить здорового ребенка, – говорю я на прощание и машу рукой.

Фотографироваться мы не стали. Оксана боится сглаза и плохо выглядеть на фото из-за отеков. Мы обнимаемся и договариваемся погулять с детьми семьями через пару месяцев. Катюниной подружке уже должен будет месяц исполниться.

Я снова еду домой и снова паркуюсь далеко от подъезда. Выхожу из машины, с наслаждением ловлю свежий воздух.

Мне ужасно хорошо на душе, тепло и спокойно. Я бы сказала, гармонично. Если бы я умела петь, я бы пела. Как же здорово пахнет весна! Чем же это… Погодите… Сейчас… А, скумбрией! Горячего копчения. И немножко ананасом.

Сложный год

Ровно год назад в этот день бушевала ужасная гроза. Грохотало так, что было больно ушам. Небо, разорванное раскатами грома, набухло черной масляной обидой, ныл упрямый ветер, хмурый дождь штриховал картинку за окном.

Мы с дочкой лежали в инфекционной больнице. У нее был гнойный менингит.

Мы лежали в отдельной палате. Еду в нее передавали через окошко, как в тюрьме. Это и была немножко тюрьма, только заключенные не совершали преступлений.

Нас любили медсестры. Ну как нас – Катюшу. Они всегда улыбались, когда ставили капельницы, и иногда приносили ей фрукты лично от себя. Вытирали грушу о больничный халат, протягивали дочке.

Катюня брала грушу двумя ладошками и вгрызалась в мякоть.

– Да ты моя радость, – смеялись медсестры и подмигивали мне.

Вечерами мы с ними пили чай в ординаторской. С них чай, с меня вафли и шоколад. Только тсс.

Кризис миновал. Дочка, два дня не приходившая в себя, наконец ожила. Стала есть больничную еду: суп и макароны.

Я была оглушена пережитым страхом, воспринимала внешнюю жизнь как источник опасности. Меня устраивало окошечко в качестве связи с внешним миром. Там, в нем, живут менингит и другие страшные болезни. А тут, в палате, – суп и макароны. Безопасно.

Дочка спала, накрытая больничным одеялом. Я сидела на кровати, обняв себя за колени, и наблюдала за стихией в окне. Внутри меня зрело плохое предчувствие. Я была напряжена, хотя все должно было быть наоборот. Что-то было не так, и я не могла понять, что.

За стеной плакал другой ребенок. Мальчик, пять лет. Антошка.

– Мама, мне страшно! – хныкал он.

– Поспи еще, я рядом, – говорила мама.

Стоп! Прозрение! Почему моя дочь так спокойно спит? В этом невыносимом по уровню шума громе она спит. Ее ничего не тревожит, не пугает. Я вскочила с кровати. Раздался раскат грома. Чудовищный! Катюша спала. Я наклонилась к самому ее уху, позвала:

– Катя.

Никакой реакции.

– Катя!

…

– КАТЯ-Я-Я!

Дочка спала.

Я набрала номер мужа дрожащими руками. Он должен был приехать с минуты на минуту навестить нас. Мы договорились, что он побудет с дочкой, а я… выйду за пределы больницы. Выпью кофе в кафе, сделаю маникюр или просто погуляю в большом мире. С погодой, конечно, беда. Ну, значит, кофе.

– Я уже паркуюсь, сейчас приплыву, – сказал весело муж в трубку.

– Миша, она не слышит!

– Кто?

– Катя! Кто еще?

– Что не слышит? Кого не слышит?

– Никого. Слух пропал.

– Не придумывай.

– Это правда.

– Чушь. Я скоро приеду, вот увидишь – она слышит.

Я скинула вызов. Подошла к кроватке, где спала дочка, хлопнула в ладоши. Катя спала. Включила музыку на телефоне на полную громкость, поднесла к уху – Катя спала. Я села на пол. Закрыла лицо руками. Ни слез. Ни эмоций. Пустота. Выключили из розетки.

В палату вошел муж. Он был по колено мокрый.

– Там ужас что творится. Ты пойдешь на маникюр?

Маникюр… Маникюр – это крашеные ногти. Это про фан. Когда в доме беда, не делают маникюр.

– Ты меня вообще слышал? – спросила я не своим голосом.

– Слышал. Моя дочь слышит, не говори глупостей.

– Разбуди ее, не дотрагиваясь. Сейчас. Она уже два часа спит. Разбуди. – Я не просила. Я приказывала.

– Катюшаа, – сказал муж.

Катя спала. Он хлопнул в ладоши у нее над ухом. Катя спала.

– Она просто спит, – сказал муж. Он побледнел. Я видела, как он испугался.

– Миш, она не слышит.

– Слышит! Слышит!

– Ну да, отрицанием ты, конечно, все исправишь.

– Слушай, иди на маникюр. Мы с ней разберемся сами.

– Ты нормальный? Какой маникюр? У меня дочь не слышит.

Я поняла: муж хочет, чтобы я туда пошла. Если я пойду на маникюр, то как бы ничего не случилось. То как бы все хорошо. Просто легкое нарушение слуха. И крашеные ногти. Он не хочет верить. Отрицает. Ничего не случилось, мол, все хорошо.

– Оля, как дела? – В палату вошла врач.

Я вызвала ее сразу, но она только освободилась. Мы с ней подружились. Она строгая и немногословная, совсем не дружелюбная. Но мне и не надо. Мне ее хмурость, конкретность и лаконичность была очень кстати.

Со мной не надо любезничать. Спаси моего ребенка, и я пойду. Она к нам прониклась. У нее самой муж слабослышащий. Слух упал после менингита, перенесенного в детстве. Она рассказала в доверительном разговоре на крыльце больницы.

– Катя не слышит, – сказала я.

– Неизвестно еще, – сказал муж.

– Катя не слышит, – сказала я.

Врач побледнела. Я видела это за маской. Катюша проснулась и резко села на кроватке.

– Привет, родная, – я взяла ее на руки, поцеловала в сонные глазки.

Врач хлопнула в ладоши.

– Катя. Катя! КАТЯ-Я-Я!

Катюша не обернулась.

– Неизвестно еще, – сказал муж.

Мы с врачом посмотрели друг на друга. Мы обе думали об одном.

– Оля, я инфекционист, я не лор. Я вас сейчас к лору направлю… Он посмотрит. Может, серная пробка…

– Да. Это просто серная пробка, – кивнул муж с готовностью.

Я посмотрела на врача, поймала ее глаза. Какая, к черту, серная пробка. Она сняла маску.

– Оля. Сначала менингит. Его надо вылечить. Потом слух. Динамика хорошая. По менингиту. В среду сделаем повторную пункцию. Если менингит побежден, то я должна оставить вас тут еще на неделю по правилам. Но я отпущу. Напишешь отказ и беги, детка. Времени у вас нет, если…

Я наткнулась на взгляд врача. И поняла, что если.

– Это просто серная пробка, – сказал муж.

Мне захотелось его убить и обнять одновременно.

Раздался раскат грома. Дочка улыбалась. Она не знала, что так громко. Она не слышала. Я помню этот день по минутам. Я после него три месяца прожила с обугленным небом, не поднимая головы. Просто стояла на остановке, пережидала дождь. То есть жизнь. Было так больно, что не хотелось дышать. Так и жила, согнувшись, словно меня сильно ударили в солнечное сплетение.

Когда-то, помню, мне стало интересно, почему солнечное сплетение так называется, и я выяснила, что при ударе в эту область, в живот, в сгусток нервов, «меркнет свет». Меркнет солнце, и человек теряет сознание.

Вот точно. Обстоятельства – болезнь дочери, ее глухота – ударили так, что померк свет. Я жила без сознания, без чувств, без перспектив, на автопилоте. Ходила, рефлекторно согнувшись. Мне все время хотелось плакать и отчаянно искать справедливость, предъявлять Богу свои прошлые заслуги. Сложное детство. Праведную жизнь. Добрые дела. Огненный диплом. Грамоты с работ. Крепкую семью. И спрашивать Его язвительно: «А Ты мне что? Болезнь дочери?»

Хотелось понять причинно-следственную связь. Отыскать «за что?» и устранить. Восстановить справедливость.

На самом деле то, что случилось в моей семье, – это ни для кого не урок. Урок – это когда можно сказать: я понял и больше так не буду. И сделать работу над ошибками.

«Жи-Ши» пишется через «И». Понятно? Понятно. ЖИ-ви. Ды-ШИ. А здесь что? Что «не буду»? Что понятно?

Я просто проиграла в жизненной лотерее. Так бывает. С хорошими людьми случаются плохие вещи.

Но главная ценность ситуации – в обжигающем правдой инсайте: справедливости нет. Жизнь есть, а справедливости нет, поэтому отбалансировать ваше счастье и несчастье в жизни некому.

– Как нет? – испуганно спросите вы. – А что есть?

А есть выбор. Только он. Живите не по бартеру. Не потому, что за это Бог пошлет вам счастье и отсутствие проблем. Не потому что вы заключили некую ментальную сделку с Всевышним: я буду хорошим, а ты мне – здоровье и счастье.

Нет этой сделки. Точнее так: вторая сторона, в дальнейшем именуемая Бог, об этой сделке не в курсе.

Будьте хорошими просто так. Без «а взамен».

Будьте ими, потому что «я не могу иначе».

Потому что быть плохим очень накладно для совести.

Грехи засоряют душу, покрывают ее миазмами зла и неприятия, старят, озлобляют, впечатывают в вынужденное одиночество.

Можно, конечно, быть сволочью, но ведь гангрена души неизлечима, и никто не захочет вас любить, а жить в дефиците любви, без подзарядки теплом, гораздо тяжелее. Тогда жизнь становится беспощадно бессмысленной…

В общем, выбор. Выбор – это все, что у нас есть. Помните анекдот, когда мужик в церкви спрашивает у священника:

– Батюшка, скажите, я не пью, не курю, жене не изменяю, я правильно живу?

– Правильно, сын мой. Но зря.

Вот он, мой главный вывод после пережитой трагедии. Живите как хотите. Главное – не зря. Все равно все будет не так, как вы планируете. Но так, как должно быть.

И единственное, что вам подвластно, – это принять. Принять, все, что должно случиться, с высоко поднятой головой. Выбрать жить. Не сдаться, не сломаться, не потерять себя.

…Мы починили дочку. Скоро все будет совсем хорошо. В доме звенит самая чудесная мелодия на свете – беззаботный смех наших детей. А мы с мужем плачем. Все три месяца плакали и сейчас плачем. Просто повод разный. То плакали от горя, теперь – от счастья.

На обугленном небосклоне снова выглянуло солнце. И я недоверчиво щурюсь. Неужели солнце? Правда? Я оттаиваю от ледяной беды, отряхиваю пепел страданий, возрождаюсь, оглядываюсь вокруг. Надо же! Как тут у вас красиво!

Режиссеры в самом конце фильма любят вставлять нарезку из кадров, не вошедших в фильм. Как правило, это забавное ситуативное ассорти дублей, где кто-то перепутал текст и что-то пошло не по сценарию. И слышен закадровый смех. И он как бы напоминает, что увиденное на экране – это не жизнь, а просто работа режиссера и команды людей.

Этот образ сейчас про меня. Три месяца, холодея от отчаяния, я смотрела фильм ужасов. Я прожила их в холодном поту, зажав ладонями глаза. Нет, нет, только не это!

А сейчас все закончилось. Прошли титры, и на экране замелькали обычные веселые кадры. Я смотрю их и пока еще недоверчиво смеюсь. И начинаю оттаивать от вечной мерзлоты. Я уже понимаю, что все, что так пугало меня – декорации, кровь, – это краска, а эмоции – хорошая игра, и никто не умер по-настоящему, и это просто страшный фильм, который закончился. Все живы и здоровы. Выкинь страх из головы и иди домой. Обними детей.

Есть мнение, что счастье должно быть тихим. Возможно, но вот мое счастье никому ничего не должно. Мое счастье – не тихое. Оно громкое и искристое. Я снова смеюсь и с удовольствием слушаю свой смех. Я заряжаюсь им. Я просыпаюсь, обгоняя рассвет, и спешу на свидание с жизнью.

У меня каждый день предновогоднее настроение. Вся моя жизнь пахнет теперь хвоей и мандаринами. И все радует. Даже то, что не должно. Слякоть. Сорванные встречи. Зимний дождь. Перегоревшие лампочки. Навязчивая реклама. Все обретает смысл. Смысл беззаботно радоваться каждому бесценному дню.

Я выпрямляюсь. Мое солнечное сплетение больше не болит. И называется так потому, что внутри меня живет солнце. Оно согревает меня и лучится из глаз.

Прошел год. Мне кажется, я не смогу забыть его никогда. Сегодня идет дождь, а грозы нет. Катя смотрит в окно, показывает пальчиком, говорит: «Дежь».

– Да, родная, дождь.

Я целую ее в макушку, на которой теперь на всю жизнь речевые процессоры. Это называется кохлеарная имплантация. Чудо, благодаря которому моя дочь снова слышит. Это был самый сложный год в моей жизни.

Наверное, моей дочери стоило оглохнуть, чтобы показать нам, какое громкое вокруг счастье…

Снежность

– Здравствуйте, проходите на кухню, я сейчас. Только ногти досушу…

– Ногти? Какие ногти? – опешила психолог.

Она работает в детском хосписе со взрослыми, у которых умирают дети. Это не работа, а наказание. Постоянный контакт со смертельным отчаянием.

Ее клиенты не красят ногти, не надевают яркое, не смеются, не улыбаются, не празднуют праздники, не ходят в кино.

Они носят черные платки, смотрят в одну точку, отвечают невпопад, подолгу не открывают дверь. Они живут в ожидании черного дня и делают черным каждый день ожидания.

Психолог нужен, чтобы прогнать из головы таких родителей мысли о собственной смерти. Потому что когда уйдет ребенок, зачем жить?

Психолог должен объяснить, зачем. Помочь придумать новое «зачем». И поселить это новое «зачем» в головы мам и пап, давно и привычно живущих на грани отчаяния.

– Какие ногти? – переспросила психолог. – Вы мама Анечки? Вы Снежанна?

– Я мама, мама. Вот эти ногти, – засмеялась Снеж. Показала красивый маникюр с блестящими, как леденцы, пальчиками.

Снеж 30 лет. Два года назад ее четырехлетней дочке поставили диагноз. Онкология. Четвертая стадия.

Диагноз, определивший конечность жизненного отрезка ее дочери. Два года. Два раза по 365 дней. «Плюс-минус 720 дней», – посчитала Снеж и упала в колодец отчаяния.

В колодце не было дна. Когда Снеж смотрела на дочку, она все время летела вниз, испытывая нечеловеческие перегрузки. Ей даже снилось это падение. Во сне она отчаянно цеплялась за стенки колодца, сдирая пальцы в кровь, ломая ногти, пыталась замедлиться, остановиться. Просыпалась от боли. Болели пальцы. И ногти болели. Желтели. Грибок, наверное. Снеж прятала желтизну под нарядный маникюр.

Конечно, они боролись. Снеж отчаянно карабкалась. Хваталась за любую возможность. Традиционная медицина. Нетрадиционная. После утреннего облучения она могла повезти дочь к деревенскому знахарю. А вдруг? Лучевая терапия и отвары целебных трав. Экстрасенсы. Колдуны. Лучшие диагносты и онкологи.

«А вдруг» закончилось, когда метастазы попали в костный мозг дочки. Снеж поняла: вот теперь – все. Финальный отрезок пути. Сколько бы там ни было дней, они уже без «а вдруг».

Снеж осознала: она больше не сможет ничего изменить. Выбора – жить или умереть – больше нет. Ей, Снежанне, придется это принять. Она мгновенно замерзла.

Подождите, но выбор же есть всегда! Даже у осужденного на смерть человека, которого ведут на расстрел, есть выбор, с каким настроем туда идти. С остервенением, с обидой, с прощением, с надеждой…

Снеж поняла, что в этом выборе – ее спасение. И согрелась. Она выбирает жить «как ни в чем не бывало». Она не станет культивировать болезнь и подчинять ей всю жизнь дочери и свою жизнь тоже. Она не положит на алтарь грядущей смерти больше ни дня из отведенных Господом на жизнь.

Надо жить, а не ждать. Да, больничная палата и ежедневные инъекции яда в исколотые вены ребенка, возможно, продлят ее жизнь на несколько дней. Жизнь ли это для пятилетней девочки? Нет. Это мучение.

Анюта все время плакала в больнице и просилась домой. Дома куклы, мультики, смешные журналы, фрукты. Дома детство. А в больнице борьба. Но исход борьбы уже определен, зачем тогда?

Снеж забрала дочку домой и стала жить-поживать.

– Это она не в себе, – хмуро смотрели на Снежанну другие матери, чьи дети оставались в больничных палатах. – Это она сдалась.

А Снеж в этот момент делала свой осознанный выбор. Она перестала падать в колодец, остановилась, подняла голову и увидела небо. И лучи солнца, дотянувшиеся до нее в колодце. Снеж крепко сжимала Анюткину ладонь, когда они уходили из больницы.

– Пойдем домой, моя хорошая…

– Мы сюда больше не вернемся? – с надеждой спрашивала девочка.

– Нет, больше не вернемся, – твердо сказала Снеж.

Анюта стала пациенткой хосписа. Ну, то есть жила дома, а там стояла на учете.

Хоспис – это не про смерть. Хоспис – это про жизнь. Про то, что смерть – это часть жизни. Что умереть не страшно. Страшно умереть при жизни.

Снеж ценила сотрудников этого заведения. Они всегда были рядом, на расстоянии телефонного звонка. Они всегда готовы были помочь и не задавали глупых вопросов. Это важно. А другие задавали.

– Как ты? – спрашивали окружающие.

В вопрос зашит глубокий ужас от осознания бескрайности чужой беды и глубокая радость от осознания, что эта беда – не со мной.

– Я отлично, – честно признавалась Снеж. – Сегодня на карусели поедем. Анютка хочет. Мороженого поедим. По парку пошатаемся.

Люди отводят глаза. Этот текст принадлежит маме здорового ребенка. Его не должна говорить мама смертельно больной девочки.

Люди, ни дня не прожившие в колодце, любят давать экспертные советы о том, как грамотно страдать. У них есть хрестоматия отчаяния, мокрая от слез.

А у Снеж нет такой хрестоматии. У нее – альбом с белыми листами. Каждый лист – это новый день. Сегодня мы проживем его на полную катушку, с мороженым и каруселями. Раскрасим яркими цветами и детским смехом. А потом настанет ночь, Анютка заснет, а Снеж будет слушать ее дыхание. Дыхание спящей дочери – лучшая симфония любви на свете. Спасибо, Господи, за еще один яркий день. Завтра нас ждет новый чистый лист. В какие бы цвета его раскрасить?

Где-то на отрезке Анюткиной болезни от Снеж ушел муж. Страшнее, конечно, что при этом от Анютки ушел папа. Уходя, муж говорил Снеж что-то обидное: что толстая, что старая и что-то еще. Избивал словами. Снеж не слушала, она понимала. Он просто сдается, уходит от страха. Он не хочет каждый день видеть угасание дочери. Это портит качество его жизни. Ему приходится виновато улыбаться, потому что общество осуждает улыбки в такой ситуации.

Впереди еще год. Муж не хотел выкидывать год своей жизни в трубу страданий. Ведь этот год можно прожить весело, ездить на море, смеяться заливисто, целоваться исступленно. А альтернатива – слезы, уколы, врачи, диагнозы. Муж выбрал первое, вышел за скобки семьи. И оттуда, из-за кулис, дает ценные советы Снеж.

– Такой активный образ жизни добивает ребенка, – авторитетно заявляет бывший муж, рассматривая в соцсетях фотографии. На них – счастливая мама с хохочущей дочкой. Подписчики не подозревают, что дочка больна. – Ты ей жизнь сокращаешь.

Снеж молчит. А что говорить? Теоретически он прав. Если бы Анютка лежала сейчас, утыканная иголками, через которые в нее закачивали бы химические препараты на основе яда, она бы, вероятно, прожила дольше. Но… Разве это жизнь для пятилетнего ребенка?

Снеж давно не рефлексирует по этому поводу. Просто живет. Недавно свозила дочку в парк развлечений. Вот это приключение! Анютка была счастлива. Желтоватые щечки покрывались румянцем. Она целый день проходила в платье Эльзы, она была настоящей, взаправдашней принцессой. Снеж радовалась вместе с дочкой, заряжалась ее восторгом.

Жить, когда у тебя все хорошо, – это одна история. А жить, когда у тебя все плохо, – совсем другая.

Когда у тебя все хорошо, то можно думать о пельменях и новых обоях в гостиную. А когда все плохо, то все мысли перекрыты шлагбаумом осознания, что метастазы уже перешли в костный мозг ребенка.

Снеж прошла этап отрицания. И гнева. И истерик. Она уже там, на другом берегу. Она – в принятии.

Поэтому она живет, как будто все хорошо. Она сломала шлагбаум и прибралась в голове. Она думает о пельменях и обоях в гостиную. Можно взять бежевые такие, с кофейным оттенком. Будет красиво.

– Снежанна, вы думаете о том, как будете жить… потом? – осторожно спрашивает психолог. Она готова к ответу про суицидальные мысли. И знает, что говорить в ответ.

– Потом? Ну, плана у меня нет, но я знаю, что я сделаю сразу после…

– Что?

– Я уеду на море. Буду много плавать, и загорать, и заплывать за буйки.

– На море? Интересно. – Психолог рассматривает Снеж с любопытством. Думает о силе этой измученной испытаниями, но несломленной женщины.

Снеж по-своему понимает этот пристальный взгляд. Она трактует его как осуждение, она к нему привыкла.

– Вы думаете, это стыдно? Все так думают. Мама. Бывший муж. Соседи. Подруги.

– Я так не думаю, Снежанна, честно. Даже наоборот.

– Я смою в море все эти осуждающие взгляды, все приговоры. Мне тут сказали, что я… как это… «пафосно страдаю»…

Снеж усмехнулась. Захотела курить.

– Снежанна, вы боитесь чего-нибудь? – спрашивает психолог.

– Я? – Снеж задумалась. – Наверно, уже нет. Я боюсь Анюткиной боли. Но есть морфий. А так ничего…

– Анечке хуже.

– Да, я вижу. Не слепая. Но так уже было. Думаю, прорвемся.

– А если нет?

– А если нет, то я не хочу вскрытия. Не хочу, чтобы трогали ее. И платье Эльзы уже готово. Она в нем была счастлива здесь и будет там.

Психолог собирается уходить. Она здесь не нужна. Она не скажет этой маме ничего нового. Скорее, наоборот. Эта женщина – сама мудрость и принятие. А может, это защитная реакция, блокирующая чувства. А может, жажда жизни. Какая разница? Море… Она хочет на море.

От нее не пахнет отчаянием, пахнет лаком для ногтей. И немножко шоколадом: они с дочкой ели шоколад.

Из комнаты в руки Снеж выстреливает Анютка.

– Мама, пойдем раскрашивать новыми фломастерами разукрашку! – верещит девочка.

– Я иду, Анют. У нас гости, видишь? Поздоровайся. А то невежливо…

– Здрасьте, – здоровается девочка и убегает в комнату. Если бы не желтоватый цвет лица и не вздувшиеся лимфоузлы – обычный ребенок, заряженный детством.

Снеж выходит на лестничную клетку проводить психолога, а на самом деле закурить. Очень хочется.

– Вы удивительная, Снежанна, – говорит психолог на прощание. – Вы большая редкость. Вам не нужен психолог, вы сама себе психолог. Я даже советовать вам ничего не буду. Пожелаю сил и стойкости.

– Угу, спасибо, приятно. – Снеж приветливо улыбается и жадно затягивается сигаретой. – Сил и вам тоже. У вас работка – не позавидуешь.

Двери лифта закрываются и не дают психологу ответить любезностью. Снеж докуривает сигарету и еще минуту рассматривает весеннее небо через грязное окно. Небо голубое, яркое, залитое солнечным светом.

Такое же будет на море. Потом. Снеж будет греться в его лучах. Быстро загорит в черное. Будет вечерами мазать сметаной красные плечи. А когда придет пора – она вернется сюда. Вернется, обновленная, и пойдет работать в хоспис психологом. Будет вот так же ходить к тем, кто разучился улыбаться, и учить. Учить жить вопреки диагнозам, ломать шлагбаумы, думать о море, видеть солнце в колодце.

Она будет показывать людям свои фотографии. На фотографиях – счастье двух людей. И нет болезни. Это они с Анютой в парке. Это – катаются на лошадках. Это – на каруселях. Это – на горке. Это они лопают фрукты. А вот тут – шоколад…

Видите, можно жить. Можно. И нужно. Просто купите пельмени. Просто поклейте обои.

Таксист

Ехала я на такси из аэропорта. С чемоданами, уставшая, задерганная. Рейс задержали, багаж задержали, и я, по плану прилетающая утром, в итоге прилетела вечером и почти впритык к закрытию школы сына, которого срочно надо забрать. Суетливый таксист опоздал (как назло!), никак не мог проехать стартовые шлагбаумы, заставил меня понервничать и потом всю дорогу искупал свою вину стремительностью поездки.

– Знаете, да, что ожидаемое время поездки – три часа двадцать минут? – спросил он.

– Сколько? – испугалась я.

– Шучу, – засмеялся он. – Минут пятьдесят.

«Ну и шуточки у вас», – выдохнула я. Ровно через час закрывалась школа.

На одном из поворотов наш полет был прерван свистком дэпээсников, отслеживающих дорожных хулиганов. Только этого не хватало!

– Я быстро, – пообещал мне таксист в зеркало заднего вида.

Вернулся он минут через пять. Все эти пять минут я кусала губы и думала о том, как вызвать такси, находясь в такси.

Таксист сел за руль, но вести себя стал так, будто встал за трибуну. Строго доложил мне, что коррупция в России – это (цитирую) «монопольная ментальность», как туалет в самолете: он есть, какой есть, а выбора нет. Привыкай и пользуйся, как все, – никуда не денешься.

Таксист жалобно поныл, что ему приходится плясать под дудку коррупции (и договариваться с гибэдэдэшниками наличными в обход официальной системы наказания), потому что за частые штрафы таксокомпания лепит ему санкции. А сами дэпээсники, закончил свой доклад таксист, оказались философами. Сказали: «Мы наказываем тебя не за то, что ты нарушил, а за то, что ты попался».

Потом таксист наградил меня рассказом о том, как на днях вез в аэропорт профессора. Профессор грустно ехал эмигрировать. Смотрел в окно с прощабельным выражением лица. Он прощался с родиной и прощал родину. За то, что не уберегла его талант, не создала ему условий. С собой вез портфель с патентами и большую матрешку. Вероятно, не одну, но остальные прятались внутри. Матрешки эмигрировали всей диаспорой. Мозги профессора в самом прямом смысле утекали на Запад, и таксист был немного к этому причастен. Он мог бы остановить процесс распада российской науки и заглушить машину, не доехав до терминала D, но не стал, потому что компания самым послушным таксистам, тем, у кого нет штрафов и есть положительные отзывы, делает хорошо.

В России делать хорошо означает не делать плохо. Не лепить санкции.

Я устала от таксиста и попросила тишины. Мне нужно было поработать, а для этого убаюкать свое личное пространство отсутствием дэпээсников и мигрирующей профессуры.

Таксист оскорбился и пытался не подавать виду, но стал бормотать под нос проклятья другим водителям, а на самом деле мне. Я начала закипать и старалась отвлечься на работу.

Поговорила по телефону с организаторами благотворительного фонда, ответила на письмо про поездку в детдом, пообщалась со знакомым врачом, который проконсультировал меня относительно сложного пациента, который просит помочь собрать ему деньги на лечение за границей, и мне важно понять: а в России точно никак?

– Простите, а кем вы работаете? – не выдержал таксист в паузе между разговорами.

– Никем. Я блогер, но пока это профессией не считается.

– Ясно. А можно я расскажу вам о своей идее проекта-мечты? Только обещайте, что никому не расскажете.

Я усмехнулась. Все люди, у которых есть идея проекта, уверены, что всем вокруг есть до него дело, поэтому берегут свою идею и никому о ней не говорят, а в итоге тихо хоронят ее на задворках памяти.

– Знаете… Геннадий (я посмотрела наконец в мобильном приложении, как его зовут), ваша идея ничего не стоит. Не только ваша, любая. Любая идея стоит ровно ноль рублей. Вот правда. Ценность имеет только реализация. То есть она, ваша идея, может быть прекрасна и может мне понравиться, но я в жизни не найду времени, сил и средств на ее реализацию. Так что можете смело рассказывать. Вы ничем не рискуете.

– Ладно. Я хочу на побережье Японского моря открыть устричную ферму и выращивать там устриц, в свободное время воспитывая детей из детдома прямо там, в домике около фермы.

– У вас приемные дети? – с нескрываемым уважением спросила я.

– Сейчас у меня нет детей. Ни своих, ни чужих. Но когда полечу организовывать ферму, возьму с собой несколько.

– Несколько детей?

– Да, а что?

– Вы шутите?

– Нет. А почему такая реакция?

– Геннадий, вы выращивали устриц когда-нибудь?

– Сам нет. Я из Подмосковья. Но я смотрел в интернете видеоуроки.

– А про воспитание детей тоже уроки смотрели?

– Вам не нравится идея моего проекта? Вы задаете такие вопросы, будто сомневаетесь…

– Не то чтобы не нравится… Вам точно нужно мое мнение? Это какой-то оторванный от реальности и здравого смысла проект. Звучит как утопия. Из серии «А давайте поймаем всех собак и покрасим их в красный цвет? – А зачем? – Ну просто зеленый я не люблю!»

– А мне кажется, взять детей из детдома, парней, и научить их жизни, воспитать мужиками – это хорошая, благая цель.

– А разве мужиками можно стать только на устричной ферме? В Подмосковье никак?

– В Подмосковье скучно.

– А с устрицами весело?

– Устрицы – это интересная работа. Ты их растишь, купаешься в море, закалка автоматически…

– Абстрагируясь от попытки уложить в голове идею проекта про детей и устриц, правильно я понимаю, Ген, все, что вы сделали на пути к своей мечте в свои… ну, скажем, тридцать пять лет, – это посмотрели видеоуроки в интернете?

– Ну, надо же с чего-то начинать?

– Надо, Ген. Но начинать надо с понимания, чего вы действительно хотите. Сейчас ваши мечты выглядят как мечты ребенка. Моему сыну восемь лет, он, когда идет по улице, может закричать, глядя на крутую иномарку: «Смотри, какая! У меня тоже такая будет!» И он понятия не имеет, что для этого нужно сделать. Пока он просто играет во взрослую жизнь. Но вы-то взрослый человек. Вы же понимаете, что устричная ферма – это эмиграция, новая жизнь в чужой стране, это еда, которую надо покупать на деньги, которые надо зарабатывать, это новый дом, новый быт… Вот вы рассказали мне про профессора, который уезжал из России. Как вы думаете, это решение он принял во вторник, а в четверг уже ехал в такси в аэропорт? Или это был глобальный жизненный шаг? Он понял, куда едет, где будет жить, на что, чем будет занят весь день, что будет видно из его окна, чему будет посвящена его жизнь. Потом наверняка пришлось решать кучу вопросов по подведению итогов здесь: что с квартирой, куда вещи, когда заберет семью, куда кота и так далее. Только потом он взял билет, матрешку под мышку и сел в ваше такси до аэропорта. А вы хотите, чтобы ваша мечта сбылась так же просто, без усилий, как у этой матрешки в руках профессора. Если, допустим, матрешка тоже мечтала об эмиграции, – смеюсь я.

– Ничего себе! Крутанули вы меня сейчас.

– Не трогала я вас. Я вам просто говорю, что будет с вашей идеей, когда у вас дойдут руки до реализации. Про чужих детей из детдома я вообще молчу. Звучит как сюр. Вам никто их никогда просто так не даст. Даже в Подмосковье. Не то что в Японское море. Где это хоть?

– В Тихом океане.

– Отлично. Сразу за Подмосковьем, – ерничаю я. – Это же миллион документов, опекунство, патронаж, ответственность, школа приемных родителей, даже если вы на выходные хотите забрать ребенка.

– Вот почему люди так любят обрезать крылья? – печально произнес таксист Гена. – Вот полчаса назад я был с мечтой, а сейчас без мечты. Вы прям вдребезги….

– Хм. Геннадий, знаете теорию ведра с крабами? Если крабы в ведре копошатся, а один начинает вылезать и почти вылезает наверх, туда, где спасение, то другие хватают его за клешни и затаскивают назад. Так вот в менталитете русских людей действительно есть такая черта – не верить в другого человека, на входе в его проект ставить подножки в виде слов «у тебя ничего не получится». Только это не про вашу ситуацию. Я сейчас оцениваю не мечту вашу, а количество проделанных к ней шагов. А их нет. А значит, и мечты нет. Вы врете мне и себе, что хотите эту устричную ферму и воспитывать детей, а на самом деле не хотите. И продолжаете врать себе, что мечтаете о ней, а на самом деле вы понятия не имеете, о чем вы действительно мечтаете. И время уходит, и чужая мечта не реализована, и со своей не разобрался. Потому что когда человек по-настоящему чего-то хочет, он идет к своей мечте, каждый день по шажочку идет. Если он, образно говоря, мечтает о доме, он ищет землю, роет котлован, делает фундамент, потом стены. А вы в рамках данной метафоры вроде как мечтаете о доме, но не сделали для постройки этого дома совершенно ничего. Даже не узнали, где брать кирпич. Так мечтаете ли вы о доме, Геннадий?

– Я понял, что дом – это образ. Но я вот сейчас понял, что всегда мечтал о деревенском доме. Таком, чтоб с крыльца сразу на траву, босиком.

– Гена, знаете притчу про лягушек? Три лягушки сидели на камне, одна захотела прыгнуть в озеро. Сколько лягушек осталось на камне?

– Две.

– Три. Захотеть прыгнуть и прыгнуть – совсем разные вещи, понимаете?

– Понимаю.

– Как можно было, если вы правда хотите воспитывать детей из детдома, ни разу не зайти в ближайший интернат? Не попробовать наладить минимальный контакт с чужим ребенком? Не знаю… В шахматы с ним сыграть. А если вы хотите ферму устриц, как можно было не вырастить ни одной устрицы? В отпуск туда не слетать?

– Ну я… Даже не знаю, что сказать.

– Да ничего не говорите. Вы придумали себе необычную и красивую мечту. Ей можно только хвастаться, ибо она и правда оригинальная. Но в этом проекте нет вашей энергии, он ни в одном пункте не сходится с реальностью, в которой вы живете. Но это не только ваша проблема. Многие, к сожалению, не знают, чего хотят на самом деле. Придумывают себе потемкинскую деревню и живут в ней. Если бы вы и правда хотели, Гена, то, о чем говорите, то давно бы сделали.

– Наверное, вы правы.

– Большинство всех наших мечтаний можно исполнить до конца недели. Но мы не исполняем их годами. А все потому, что ненастоящие они, мечты наши. И надо перестать себе врать и думать о том, что на самом деле не зажигает. И скорее искать то, что зажигает.

Мы почти приехали, паркуемся. Надо выходить, я спешно застегиваю сумку.

– Знаете, – говорит вдруг Гена. – А я ведь после ваших слов про дом вдруг понял, что давно мечтаю… выращивать помидоры! В теплице! Большие такие, мясистые, сочные. На продажу! Хочу, чтоб они такие отборные были, чтоб их прям в ящиках продавали, чтобы не мялись! Каждый – в отдельной ячейке! Представляете, как здорово! Хочу каждое утро выходить из дома и босиком идти к теплице, где помидоры. Поливать же надо…

«Как мальчишка, – думаю я. – Ну совсем как мальчишка».

– Тогда, Геннадий, начните с покупки дачи. Или дома. Ибо в городе много мясистых помидоров не вырастить.

– У меня есть дача! Дом родительский в Тамбовской области. Мама там живет. Старенькая уже, ей как раз уже не до огорода. Надо мне туда к ней на лето метнуться! Точно. Гениально!

– Тогда пленка. Для теплицы. И семена. Томата.

– Да, да! Это проще, чем устрицы и дети. Я вот прямо сейчас в «Садовод» поеду. Приценюсь. Надо все заранее брать, весной дороже будет. Точно!

– Однозначно, Гена. Мечтайте правильно! Иногда первый шаг к исполнению мечты – понять… что она не твоя. А потом понять, какая твоя.

– Знаете, если бы можно было не брать деньги за эту поездку, я бы вам ее подарил. Вы за час мне жизнь с ног на голову перевернули.

– Не преувеличивайте. С меня уже списали деньги.

– Знаю. Поэтому даже не знаю, как вас благодарить…

– Когда вырастут помидоры, подарите мне самый мясистый.

– Обещаю. Ящик! Два…

– Погодите, – смеюсь я. – Мне столько не надо…

Мы прощаемся с таксистом Геной, и я бегу в школу за сыном, а потом к няне за дочкой.

Потому что я всегда мечтала о детях…

Цой жив

Бывает, день не заладился, вот совсем. Вот как сегодня.

Я заканчиваю оформление всех документов по инвалидности моей дочери. Я давно смирилась с инвалидностью, а вот с бюрократией – никак. Среди документов была справка с аббревиатурой ИПР. Индивидуальная программа реабилитации. Я не поняла, куда ее девать. Предлагала везде. В поликлинике, в МФЦ. Куда?

Оказалось, собес. Туда надо сдать очередную кучу доков, и тогда мы встанем на очередь на какие-то реабилитации.

Я пришла в собес. Девчонки там все приветливые, улыбчивые. Всё рассказали, не хамили, с дочкой поиграли, пока я заполняла формуляры.

– Хро-ни-чес-ка-я-сен-со-нев-раль-ная-ту-го-ухость-чет-вер-той-сте-пе-ни, – писала я. – Код по реестру болезней…

Любить надо так, как будто не было больно. А жить так, будто ты самый счастливый. И я живу, правда. Во мне уже есть благодарность даже за испытания. Они для чего-то.

Я живу так, будто у меня в семье нет инвалидов. Ну какой моя Катька инвалид? Она меня за день выматывает как савраску, носится, растет, хохочет. Нет у меня инвалидов. Но вот эти всякие формальности не дают забыть, напоминают – есть.

Мы болтаем с девочками из собеса, я отвечаю на привычные вопросы. А это на всю жизнь? А как так случилось? А это больно?

Мы у них такие одни, глухарики с кохлеарной имплантацией. Обычно детки с ДЦП, с синдромами. Я рассказываю. Просвещаю.

– А зачем вам реабилитация? Она же слышит…

– Ну… Она должна научиться говорить как обычный ребенок. Пока сложно. У нее то прогресс, то откат. Это важная работа…

Оформили все. Теперь с трех лет нас будут направлять на реабилитацию. Или что-то там, я не вникла, отвлеклась на дочку, которая кормила кактус блином. Ждите звонка.

Я выхожу на улицу. Катя расстроена, что мы ушли от тети и от кактуса. У нее сползли процессоры с ушек. Без них она абсолютно глуха. Я стою, поправляю. Она хнычет.

– Девушка, мелочью не выручите? – пышет в меня перегаром прохожий пьяница.

– Не выручу, – морщусь я. Катя плачет, я никак не верну процессор на голову.

– Ишь, раскорячилась посреди тротуара, – слышу я в свой адрес от какой-то женщины с сумками. Ей пришлось обходить коляску.

– Извините…

– Пи! – кричит Катя, хочет пить.

– Мне бы хоть рубль, – поясняет пьяница.

– Смотреть надо, не только о себе думать… – продолжает женщина с сумкой.

– Пи! Пи!

Я сейчас закиплю. Нет, заплачу. Ничего не случилось, ребят, ничего. Просто вот эта вот «хро-ни-чес-ка-я-сен-со-нев-раль-ная…» и вот этот «хотьбырубль»…

Кофе, пожалуйста, кофе. Я смотрю через дорогу, вижу «Макдоналдс». Прямо бегу туда с хнычущей Катькой, подхожу к окошечку.

– Латте, пожалуйста…

– Вообще-то моя очередь, – говорит женщина злым голосом. Мы подошли одновременно, но она копалась в кошельке, пока муж с сумками говорил ей, что хочет.

– Извините, я быстро, я чашку кофе только.

– Мы раньше подошли!

– Ну просто вы пока замешкались, а мне только кофе.

Катька хнычет в коляске.

– Ну и что? А я беременна! Нечего хамить и лезть без очереди!

– Да пусть она возьмет первая, она ж с ребенком, – говорит муж беременной (там незаметно еще).

– Мы первые подошли, а она влезла, хамит…

– Кто хамит?

Я чувствую, что все. Ну все, упала планочка. Ничего не случилось, но я сейчас кого-то убью.

– Не надо кофе, – говорю я, порывисто забираю коляску, убегаю.

Текут слезы. Что текут? Тоже мне трагедия.

Скоро эта беременная женщина станет мамой и окажется на моем месте. Я чувствую, что просто не могу успокоиться. Я бегу и плачу, размазывая слезы ладошкой, как ребенок. Теоретически, если бы это было можно и разрешено, я бы упала на асфальт и немного порыдала с мхатовским накалом и подвываниями. Вижу спасительную скамейку. Сажусь. Душно так, парит. Я вручаю Катюне батон, чтобы она кормила голубей, отвлекаю ее. Пока она занята, восстанавливаю свой дзен: просто разрешаю себе горько поплакать. Не почему. По всему.

Быть сильной – это не значит всегда улыбаться.

Быть сильной – это разрешить себе проявление любых эмоций.

Иногда я прохожу очень серьезные испытания и тяну их вполне ровно и достойно. Будто знаю, куда идти, будто мудрость и принятие внутри меня. А иногда на ногу наступят – и хочется безутешно рыдать весь день. Вот что это? Это только со мной?

– Еле догнала, – говорит девушка в футболке с надписью «Цой жив».

– Вы мне?

– Тебе. Латте же, так?

Я не понимаю. У нее в руках два кофе.

– Держи. Латте. Два сахара бухнула. Нормально?

– Нормально, – говорю я, хотя я пью кофе без сахара. – Спасибо вам. Сколько я должна?

– Ты должна успокоиться и больше ничего. У меня самой двое. Иногда хочу в окно. Но это надо пережить, а потом нормально. Дети – это счастье и все такое…

Я смеюсь и плачу одновременно, и девушка тоже.

– …и все такое, – повторяю я, и мы хохочем. Вот прям хохочем. Две дурехи. Что хохочем-то?

А ничего. Просто стресс выходит. Просто мы живые.

– Спасибо большое, – говорю я. – Очень в тему мне твой… кофе. Что я могу для тебя сделать?

– Да ничего. Когда заметишь психичку с коляской, купи ей кофе.

– Договорились, – улыбаюсь я, машу ей.

Катюха тоже машет тете. Батоном. Хорошая она. Думает, что Цой жив. Верит. Я делаю последний целительный глоток кофе, и мы с дочкой идем домой.

Дзен почти восстановлен. Практически каждую минуту жизнь может измениться к лучшему. Почему бы не прямо сейчас?

Ведь «если есть в кармане пачка сигарет, значит, все не так уж плохо на сегодняшний день»… Ребята, а Цой-то жив!

Черешня

Покупаю в палатке черешню и малину. В коляске рядом гулит мой будущий истребитель ягод в смешной панамке. Торговец (он же владелец, видимо), юморной дядька с лицом, перемазанным ягодами, весело уговаривает меня взять еще килограмм черешни, потому что «ну, последний в ящике остался». Я отнекиваюсь, потому как ягодами затарилась уже прилично, а рта у нас с дочкой всего два. Мол, нет, спасибо, нам столько не съесть.

Мы отчаливаем от фруктовой палатки, Катюня научилась махать «пока-пока» и с полной отдачей машет дяде ладошкой.

Торговец тает и тоже машет в ответ, улыбаясь красным (ягоду хомячил, небось) ртом.

Мы уже отъехали от палатки метров десять, как вдруг торговец догоняет нас и протягивает черешню, пересыпанную в лоток из-под малины.

– Вот, возьмите, не надо денег, это подарок!

– Да ну что вы, – смущаюсь я. – Ну правда…

– Сварите вашей кукле компот, – приказывает фруктовый генерал и убегает обратно в палатку – там следующий покупатель.

– Спасибо! – кричу я вслед.

– Бо! – поддакивает Катюня.

В отличном настроении иду к дому – дочке пора спать: спим мы всегда дома, чтобы у мамы (у меня) были развязаны руки для домашних дел.

У подъезда гуляет добрая тетушка Нина. Она одинокая и старенькая, я ее очень люблю и давно взяла над ней шефство. Подкармливаю вкусняшками, помогаю, мою окна ей по весне.

Мне нравится, что она никогда не унывает. Никогда. Однажды у нее прихватило сердце, и пока мы ждали «скорую», она, бледная, не падая духом, инструктировала меня, чем кормить ее «детей».

Дети – это трое облезлых, но послушных и воспитанных котов, которые гулять ходят вместе с тетушкой Ниной и ждут ее у каждой скамейки, где она присаживается отдохнуть, и слепая собачка Жужа.

Однажды я спросила, сколько Жуже лет.

– Лет пятнадцать, – сказала тетушка Нина. – По человеческим меркам – если считать год за семь – она даже старше меня. Жужа живет дольше, чем положено, доживает, как и я…

– Не говорите так, – возмутилась я. – Это Богу решать!

– Детонька, человек должен жить ради кого-то, а не ради себя самого. Тогда смысл у жизни есть. А у меня уже умерли все, ради кого я жила.

– Ну, найдите, значит, новых «ради-кого-шей». Вас вон весь подъезд любит. И вон четыре живые души от вас ни на шаг не отходят. Мало что ли? Никогда не поздно найти новый смысл.

Тетушке Нине очень понравилось слово «радикогоши», и своих питомцев она зовет теперь только так. Тетушка Нина выгуливает Жужелицу на зеленом поводке (пуделиха Жужа давно ослепла от старости), мы с Катюней подъезжаем и паркуемся рядом. Я протягиваю тетушке ящичек с ягодами.

– Теть Нин, ну-ка берите скорее! Только они немытые! Ешьте на здоровье.

– С ума сошла! – запричитала тетушка Нина. – Не возьму. Ни за что не возьму! Я знаю, сколько это стоит. Тут на пятьсот рублей минимум. Не возьму!

Это обязательные социальные игры, без них никак. Только выпечку мою молча берет, от всего покупного отмахивается. Бережет мои деньги.

– Теть Нин, я клянусь, я за это ни копейки не заплатила. Мне подарили. Честно!

– Не ври мне, никто в наше время ничего не дарит, – грустно говорит тетушка Нина.

– Не дарят те, кому не дарят. А я дарю. И мне дарят. Правда-правда. Дарение – очень заразная штука.

Я обнимаю тетушку и всучаю ей ягоды. Она кричит мне на прощание что-то хорошее про «дай Бог здоровья», но я уже бегу к дому укладывать дочь, потому что она трет глазки.

Спустя полчаса, накрыв сопящую Катюню в кроватке одеяльцем, я иду на кухню сделать себе кофе. Пока закипает вода в турке, смотрю в окно.

Тетушка Нина сидит на солнышке на скамейке с какой-то бабушкой в платочке, и они вместе весело едят малину и черешню из лотка и смеются. Вокруг скамейки развалились и греют пузики на солнышке три облезлых кота, рядом дремлет слепая старенькая Жужа.

«Ну немытая же!» – думаю я и почему-то непроизвольно улыбаюсь этому ягодному круговороту добра…

Шахматы

Психологи говорят, не бывает маленьких трагедий. По уровню стресса потеря любимой куклы ребенком равна настоящей взрослой проблеме, скажем, потере работы.

Взрослые обычно обесценивают детские проблемы: тоже мне трагедия! Подумаешь, кукла пропала! Но это неправильно.

В любом возрасте важно вдумчиво и с полной отдачей прожить все переживания: в пять лет просто необходимо научиться горевать о потерянной кукле, чтобы в сорок спокойно принять факт того, что вам предстоит искать новую работу.

Мой сын проиграл на шахматном турнире. Из семи игр выиграл шесть, а седьмую продул. Это очень обидно. Победа подошла вплотную, но в последний момент развернулась и ушла к другому. Мы сидели с ним на подоконнике в углу коридора школы, и сын безутешно плакал мне в плечо.

Я говорила какие-то правильные вещи, которые положено говорить в таких случаях. Что главное не победа, что тот, кто попытался, уже победил, ведь он преодолел себя. Что успех не может прийти ко всем и что успех – это не обязательно победа.

Мне казалось, сын меня почти не слушает, просто его баюкает мой голос: столько настоящей детской боли было в его плаче.

– А что тогда победа? – вдруг спросил он.

– В смысле?

– Ну вот если не успех, то что?

– Понимаешь, победа – она у каждого своя. Один мой бывший одноклассник стал очень богатым человеком. У него есть много денег, но нет семьи, потому что он боится, что деньгами придется делиться. Он постоянно живет в страхе, что эти деньги пропадут, что у него их отберут, что случится кризис и он станет бедным. У него есть два охранника и весь дом напичкан сигнализацией. Он очень богатый, но очень одинокий человек, напуганный, нервный. А другой одноклассник работает на скромной работе с небольшой зарплатой, зато на эту зарплату он содержит целый ветеринарный приют для животных. Ему приносят раненых животных, он их лечит и выхаживает. Фактически каждый день спасает жизни, а потом отпускает. Но денег у него нет. Как ты думаешь, кто из них счастливее?

– Мне кажется, второй, который зверюшек спасает.

– Почему? Зверюшки ему даже спасибо не скажут, они же не умеют. И денег не заплатят – у них же нет.

– Ну потому что он… нужен.

– Здорово. А вот как ты думаешь, если тот же вопрос я бы задала первому, богатому человеку, спросила бы его, как думаешь, кто счастливее – ты или Вася с его зверюшками? Он бы что ответил?

– Он, наверное, сказал бы, что он.

– Правильно, Дань. Потому что есть люди, которые думают, что деньги – это очень важно. И если у тебя их много, значит, ты победил. А у того, с ветеринарным приютом, их нет, значит, он проиграл.

– А это не так?

– Я не знаю. Говорю же – люди разные. Для меня это не так. И я надеюсь, что ты, когда вырастешь, тоже поймешь, что это не так. Потому что на деньги не купишь счастья. А счастье в том, чтобы для кого-то что-то хорошее делать.

– А богатые этого не знают?

– Да бог с тобой, Дань. Есть разные богатые. Есть очень хорошие, которые своими деньгами очень многим людям помогают. Мы же про другое. Про то, что победа – это для разных людей разные понятия. Понимаешь, Дань, жизнь – это вообще не соревнование людей друг с другом. Это соревнование с самим собой. Все люди слишком разные, чтобы бежать один марафон. Поэтому каждый человек бежит свой собственный марафон.

– А как понять, выиграл ты или проиграл, если ты один бежишь?

– А очень просто. Если ты бежишь и счастлив, значит, выиграл. А если нет – то нет. Значит, ты не туда бежишь. Понял?

– Если честно, то нет.

– Ну вот давай про шахматы. Смотри, ты любишь играть в шахматы. Тебе интересно и весело. Ты думаешь, играешь и получаешь удовольствие от игры. Случаются выигрыши, случаются проигрыши. Но все они – часть игры. И даже если ты проиграл, то все равно счастлив. А значит, победил.

– Проиграл, но победил?

– Да, потому что для тебя счастье в процессе игры, а не в результате.

– То есть кто-то победил – и победил, а кто-то проиграл – и победил?

– Ну, в целом, так и есть.

Сын успокоился. «Заболтала», – радостно подумала я.

Мы вышли из школы, где был турнир. На улице распогодилось, и впервые после недельного продолжительного дождя выглянуло солнце.

– Давай прогуляемся, сын? – предлагаю я. – Так солнышка хочется…

Мы идем и болтаем о том, что если ты проиграл, то получил хороший опыт, а значит, тоже выиграл. И если смотреть на все проигрыши как на тоже победы, то все не так обидно.

– Мам, вот я люблю играть в шахматы. Если я вырасту и стану учителем шахмат, то смогу играть в шахматы сколько влезет. И все время буду счастлив.

– Прекрасный план.

– Но есть проблема. Видишь ли, я сначала хотел быть архитектором. И от того, что теперь я хочу быть учителем шахмат, я меньше не стал хотеть быть архитектором.

– «Стал хотеть быть», – смеюсь я. – Болтун ты мой… Понимаешь, сын, выбор профессии – это как ход в шахматах. Вся наша жизнь – это немножко шахматы. И вот когда ты ходишь, ты же думаешь, что ходишь правильно? Так?

– Конечно. А как иначе?

– Вот! А потом соперник раз – и ставит тебе шах. И мат. И оказывается, что твой ход привел к проигрышу.

– Да, – вздыхает сын.

– Вот и в жизни так, Дань. Только фишка в том, что пока не сходишь – не узнаешь. Поэтому надо пробовать.

– А если не пробовать?

– А если не пробовать – то это и не жить. Никуда не ходить, ничего не смотреть, ни с кем не дружить… Зачем такая жизнь, Дань? Жизнь должна быть интересной, яркой! Чтобы было что вспомнить! Вот сегодня ты играл в шахматы, напряженно, сложно, старался, играл. Получил новые знания и эмоции. Но завтра в школу ты придешь без кубка. А мы могли бы с тем же успехом никуда не ездить. Просто молча сидеть дома. Ничего не делая, не играя, не пробуя. И тоже пришли бы в школу без кубка. Только как идти в школу слаще? После того, что ты попробовал, но не смог победить, или если вообще не пробовал?

– Конечно, если попробовал. Я вот завтра всем рассказывать буду, как чуть не победил.

– Вот. В этот раз расскажешь, как чуть не победил. А потом будешь рассказывать, как победил. Потому что у тебя растет опыт и мастерство.

– Мам, как вот ты так можешь сделать, что я в итоге начинаю почти радоваться, что проиграл?

– Дань, радоваться надо не тому, что проиграл, а что была возможность играть! И еще будет. И рано или поздно одна игра обязательно закончится твоей победой. И тогда я подойду к тебе, и знаешь, что скажу?

– Что?

– О, одну очень любимую мной фразу… Я ее постоянно папе говорю, а он злится. А звучит она так: я же говорила!

Шляпка

У моего дома есть сетевая бургерная, я туда за кофе гоняю. Там нормальный такой, вкусный вполне. Мы сейчас без кофемашины живем, а для человека с хроническим недосыпом это тяжело.

На улице сегодня дубак. Я купила еды в магазине, пробегаю мимо бургерной, покупаю кофе. Большой стакан. И иду – смакую. Для кофемана со стажем первый глоток нормального кофе в 16:00 – это маленький кулинарный оргазм.

Спускаюсь в подземный переход. Там, в уголке, свернувшись калачиком, сидит женщина. Явно без определенного места жительства. Лохматая, грязная, немного пьяненькая.

У нее на ногах странные такие конструкции. Типа пакетов из «Пятерочки», намотанных поверх валенок. Может, так теплее? На голове смешная шляпка-беретка с пипкой, она в ней немножко на желудя похожа, из-под шляпки которого торчат волосы, похожие на сухое сено. Она выглядит как… осенняя поделка первоклассника в школу.

У меня сжимается сердце. Наверное, Шляпка грелась в метро, но ее выгнали. А куда ей идти? Я, например, иду домой, к детям, в теплую квартиру. Там есть батарея. И ванная. Я могу помыться, когда захочу, и поменять белье. Мы и не задумываемся, какое это счастье.

И вообще, утром я чистила зубы мятной пастой и ела вкусную запеканку на завтрак. Горячую. И на ногах у меня – теплые носки. И сапоги, недырявые, в снежинку. И я очень счастливый человек, потому что в руках у меня – большой стакан с остывающим вкусным кофе…

Я замираю напротив женщины. На стакане – следы моей помады. Я пытаюсь вытереть, но только размазываю. Она уже просекла, что я не пройду мимо, смотрит с надеждой.

– Хотите кофе? – спрашиваю я Шляпку.

– Я кофе не пила… не знаю… год, наверное… Даже вкус забыла.

– Тут на крышечке следы моей помады… Можно снять ее, эту крышку, и пить просто…

– Девушка, я ем просроченные продукты из помойки. Что мне до помады?

– Ну, простите…

Я протягиваю ей свой стакан. Она берет его двумя руками. На руках – разные перчатки. Берет, делает глоток и замирает от восторга. Наверное, в прошлой жизни она была кофеманом. И это первый глоток за год. На ее лице разлито такое счастье, что меня это смущает. Она возвращает мне стакан. Мол, теперь ты пей. У меня на лице недоумение. Она подмигивает, мол, шучу. Мы смеемся.

– Спасибо вам, девушка, – с чувством говорит женщина.

– Да, тут вкусный кофе…

– Я не про кофе…

Я замолкаю. Понимаю, о чем она.

Всем холодно, все спешат греться. Проходят мимо Шляпки к своим батареям и ванным комнатам. Все бегут мимо, пока она наматывает грязный пакет из «Пятерочки» на ноги. Для тепла.

Люди не любят маргиналов. Думают, что они сами виноваты в своей участи. И пахнут плохо, и пьют, и вообще.

Я не знаю, может, Шляпка – ужасный человек, который пропил всю свою судьбу и заслуживает такой участи, как бездомная жизнь. Но разве я судья? Может, она выпила потому, что это ее единственный способ согреться и не броситься под поезд. Кто я такая, чтобы решать и осуждать? Она же живая, ей холодно.

– Чем я еще могу вам помочь?

Шляпка смотрит на меня пытливо, будто проверяет на прочность.

– Не давайте мне денег. Я слабая, я пропью. Но мне нужно доехать до Курсача. Там свои, не дадут сдохнуть. Я прошу эту бабу, которая в метро на пропуске, ну, пусти. Мне ж тока доехать. А она полиционеров вызывает… Вот жалко, что ли?

– Это ее работа, – говорю я. – Идемте, я вас проведу. У меня есть карточка.

Мы со Шляпкой входим в метро, и я прикладываю карту к турникету. Она проходит внутрь, подходит к женщине, которая сидит на пропуске в стеклянной будке, и говорит ей:

– Мир не без добрых людей. А ты говорила: «Кому ты нужна!» Я-то никому, а совесть всем нужна. Поэтому нашлась девушка и не пожалела мне поездку. А ты… баба! Ваше здоровье! – говорит Шляпка метроженщине и с жестом «чин-чин» приподнимает стакан и делает глоток кофе, щурясь от счастья, а потом, кокетливо цокая пакетами, спускается по вестибюлю к поездам. Метроженщина переводит на меня хмурый взгляд.

– С Рождеством, – смущенно лопочу я и ретируюсь.

Иду домой пить растворимый кофе, ибо возвращаться – плохая примета. Сегодня меня взбодрил не кофе, а глоток добра и чужой восторг по этому поводу.

И вообще я девушка! Все слышали? Не баба, а де-вуш-ка…

Эмоции

Вчера, когда уже стемнело, сын, заряженный энергией детства и тарелкой макарон с сыром, вдруг запросился гулять.

Уставший муж великодушно оделся в спортивное, посадил довольного сына на багажник своего велика, оборудованного катафотами, и увез в ночь. На зеркале в прихожей – забытые телефон и бумажник мужа. Спустя пару часов возвращаются мои гуляки с букетом цветов.

– Мам, это тебе! И сестренке! – радостно комментирует сын.

– Спасииибо, – целую обоих и уточняю, кивая на забытый бумажник мужа. – А как вы купили цветы без денег?

И тут муж начинает свой рассказ.

По пути домой они заехали купить мне цветы. Маленький магазинчик на трассе, полчаса до закрытия, скучающая продавщица тетя Катя.

Даня придирчиво выбирает цветы (семь пышноголовых разноцветных розочек) и нарядную ленту для банта. Тетя Катя активно участвует в процессе, помогает ребенку сделать выбор, объясняет, как называются другие цветы, томящиеся в напольных вазах, как они сочетаются в букетах, и даже устраивает мастер-класс по флористике и завязыванию пышных бантиков поверх громко шуршащей слюды.

Спустя десять минут светящийся восторгом ребенок радостно оборачивается к отцу с готовым к дарению букетом. Муж лезет в карман и понимает, что бумажник забыл дома. И в залог оставить нечего, и поздно уже ехать за деньгами, и от дома достаточно далеко.

Муж смущен, сообщает сыну, что денег нет, просит прощения у тети Кати за беспокойство. Даня готов заплакать, ведь этот букет он создал практически сам и так хотел подарить его маме…

– Ты расстроен, малыш? – спрашивает тетя Катя, присаживаясь к Дане.

– Моя мама осталась без цветочков. А ей скоро сестренку рожать, ей нужны цветочки, всякие поделки и чтоб я ел хорошо и слушался… Мы с папой хотели подарить ей эти…

– Цветы?

– Э-мо-ци-и!

Тетя Катя, пряча улыбку, заявляет:

– Ну, тогда забирай букет и обязательно подари маме!

– Ну что вы! – вступает муж. – Тогда я завтра прямо утром завезу деньги…

– Да ладно, не надо, – пожимает плечами тетя Катя. – Вы хорошие ребята, дружные, мне с вами весело. Это, считайте, подарок вашей маме и от меня. Деньги в нашей жизни не главное. Цветы часто вянут, не переживайте, если что, спишу как неликвид. Зато сегодня вашей маме, которой сейчас так нужны положительные эмоции, будет очень приятно! – подмигивает Дане тетя Катя.

– Спасибо! – в один голос от души благодарят тетю Катю муж и сын, после чего радостно прощаются с ней, обещая теперь стать постоянными клиентами ее магазинчика.

Даня усаживается на багажник, восторженно сжимая букет для мамы.

– Какая хорошая все-таки эта тетя Катя, да? – спрашивает сын у папы.

– Очень хорошая. И добрая. Сейчас такие люди редко встречаются, – соглашается муж.

– Жалко, что у нас нет денег или подарочка ей, – печалится сын.

И тут мужу приходит в голову отличная идея…

Спустя десять минут в цветочный магазинчик к скучающей тете Кате снова вваливаются мои мужики.

– Что-то забыли? – приветливо улыбается она.

– Да, забыли, – подмигивает сыну муж.

– Это вам, тетя Катя! – говорит Даня и протягивает букет из трех уже знакомых тете Кате роз. Он неумело завернут в слюду и столь же неумело завязан бантом, но главное – он от души.

– Мы просто тронуты вашей добротой и хотим вернуть вам немного хорошего настроения и положительных эмоций, которые вы нам подарили, а так как денег у нас по-прежнему нет…

Муж и тетя Катя смеются, она принимает букет и восхищается неловким бантом.

– Я сам его повязал! – поясняет Даня.

– Я поняла, – с чувством говорит тетя Катя. – Спасибо вам, ребята, вы чудесные. Отдельное спасибо за бант, Даня. Приятно, что это я тебя научила повязывать!

– Ну, тогда и с Днем учителя! – резюмирует муж, смеясь.

Провожая их во второй раз, тетя Катя озабоченно уточнила, что же теперь будет с букетом для мамы, ведь нельзя дарить четное количество цветов…

– Мы уже все придумали! – сообщает Даня с багажника. Мы три розочки маме подарим, а одну – сестренке будущей. Получится сразу два букета!

Тетя Катя машет на прощание своим букетом, а муж приветливо клаксонит ей, пропадая в ночи.

Вот теперь у меня в каждой комнате стоит по букету: в большой три розочки, в маленькой одна. Как ни зайду – улыбаюсь. Потому что это мои положительные эмоции!

P.S.

Дарите женщинам цветы,

Чтоб жизнь еще светлей казалась,

Чтоб будни были не пусты,

Дарите женщинам цветы.

Как много значит эта малость!

(Андрей Дементьев)

Заключение

Ну вот мы и подъезжаем к конечной станции. Вам было нескучно? Вам было хорошо?

Что сказать на прощание… Надо же как-то подвести итог, зафиналить эту книгу моих историй.

Знаете, раньше я злилась на Бога за то, что я постоянно переживаю какие-то сложные эмоции. У меня очень редко случается душевный штиль, когда голова забита тем, завернуть ли голубцы в капустный лист или сделать долму в смородиновом. Чаще всего внутри шторм переживаний, бушующий шквал эмоций.

Все 36 лет я шла к пониманию того, что самое классное, что случилось со мной в жизни, – это мои проблемы.

Взросление без родителей научило меня любить на расстоянии, отстаивать свои интересы, осознавать, что в мире взрослых все сложно.

Папин алкоголизм – это кладезь жизненных истин. Я очень любила отца и всю жизнь боролась за его внимание. Я хотела его спасти. А он не хотел. Главная истина: нельзя спасти человека, если он этого не хочет. И любим мы неидеальных людей, потому что идеальных нет.

Мама с ее доминированием, тиранией, болезнью и сложным характером – это человек, больше всего повлиявший на меня. Дефицит ее любви сделал меня закомплексованной, придавленной низкой самооценкой девушкой. Я долго выкарабкивалась из этого, и одна, вероятно, не справилась бы. Но именно она научила меня прощать, быть сильной и обрастать иммунитетом ко всем жизненным передрягам.

Бог увидел, что мне сложно, и послал мне человека, который стал моим спасательным кругом. Он накачал мою самооценку своим восхищением, сказал: «Никому не верь, ты самая лучшая». Я поверила и вышла за него замуж.

Пропавший без вести брат – это моя растянутая во времени тоска. Иногда я вижу, как Катюня подходит к брату, раскинув ручки, и нежно его обнимает. Постоит так, замерев, напитается нежностью и дальше идет играть. Я тоже так делаю, только мысленно. И когда вижу примеры брато-сестринской любви, всегда плачу.

Я тоскую по тому, чего у меня никогда не было, но могло бы быть, и учусь ценить фантомную любовь моего кровного брата. Если он на небесах, он наверняка это видит. А если он жив, то чувствует, как я его жду.

Болезнь и инвалидность дочери подарили мне силу и стойкость. Я теперь знаю, что я тютя, но до определенного момента. Если понадобится, я открою все двери, сломлю все баррикады, выиграю все войны, но достану то, что спасет моего ребенка.

Все это закаляло во мне личность. Ту личность, которой я сейчас являюсь.

Сейчас я переживаю очередное испытание, и впервые, несмотря на его сложность, переживаю его с благодарностью.

Когда все закончится и я найду ответы, пойму ошибки, увижу свое новое знание, я снова вам об этом расскажу, честно и искренне.

Все самое страшное, что случилось со мной, – все это вылепило меня сегодняшнюю. И, знаете, у меня грандиозные планы на эту жизнь. Я буду писать книги. Я буду снимать фильмы. Я буду ставить спектакли. Я буду читать со сцены.

Потому что я чувствую, что должна. Внутренний голос говорит: Иди! Пиши! Говори!

У меня есть мой флажок – не зря. Он развевается и требует нового ветра. Самое потрясающее ощущение – когда ты, кажется, нашел свой путь, и с каждым шагом убеждаться: да, это он.

О чем эта книга? О чем эти рассказы? Они о добре и моей благодарности. Я получаю от мира море хорошего и стараюсь отдавать ему столько же. Именно вы, мои читатели, стали моими маяками. Вы включили свои фонарики веры и осветили мой путь. Он всегда был рядом, а я не замечала.

А теперь я пишу книги, они о вас и обо мне. Я не могу передать, как благодарна вам за этот наш общий результат.

Мне кажется, Бог выбрал меня тренажером души, а потом поцеловал в макушку и сказал: «Ты только напиши об этом, детка».

* * *

Content

Ольга Савельева
Попутчица. Рассказы о жизни, которые согревают

Введение

Басня

Блэк

Будущие взрослые

Бутерброд с редиской

Важное письмо

Венеция

Вера

Воздушный шарик

Волга

Волчонок

Время любить

Гвоздь

Девяносто

День домофона

Just do it

Дядя Степа

Женечка

Заведующая

Злотворительность

Квест

Клаксоны

Кофе

Лижбы

Лук

Маникюр

Нельзя

Однажды 20 лет спустя

Оловянные солдатики

Отмолили Петю

Охота на бабушек

Пироги

Родная мама

Сандалики

Саша

Севочка

Сколько лет, сколько зим

Скумбрия

Сложный год

Снежность

Таксист

Цой жив

Черешня

Шахматы

Шляпка

Эмоции

Заключение