Ричард Морган

Черный человек

Эта книга посвящается памяти моей матери, Маргарет Энн Морган, научившей меня неукротимо и яростно ненавидеть ханжество, жестокость и несправедливость, презирать лицемерие, которое заставляет отводить взгляд или находить порокам удобные оправдания, если они бросаются в глаза сильнее, чем нам хотелось бы.

Я скучаю по тебе.

В серии «Звезды научной фантастики»

вышли:

Питер Уоттс. Ложная слепота

Питер Уоттс. Эхопраксия

Питер Уоттс. По ту сторону рифта

Йен Макдональд. Бразилья

Адам Робертс. Стеклянный Джек

Дэниэл Суарез. Поток

Грег Иган. Город перестановок

Джеймс Камбиас. Темное море

Сборник «Край бесконечности»

Тед Косматка. Мерцающие

Йен Макдональд. Новая Луна

Роберт Чарльз Уилсон. Хронолиты

Ричард Морган. Видоизмененный углерод

Richard Morgan

BLACK MAN

Печатается с разрешения издательства Orion при содействии литературного агентства Синопсис

Перевод с английского: Ольга Кидвати

В оформлении обложки использована иллюстрация Михаила Емельянова

Дизайн обложки: Марина Акинина

Представляется вероятным, что в наступившем столетии человеческое естество может быть модифицировано научными методами. Если так, то сделано это будет бессистемно и станет результатом сражений в той мрачной области, где борются за контроль большой бизнес, организованная преступность и скрытые части правительственных структур.

Джон Грей[1] «Соломенные псы»

Для дискретного мышления «человек» – понятие абсолютное.

Никаких полумер нет и быть не может.

И вот это – источник многих зол.

Ричард Докинз «Капеллан дьявола»

Благодарности

Это было тяжело, и я обязан очень многим. Чтобы написать «Черного человека», я клянчил, заимствовал и крал, где только можно.

Поскольку роман научно-фантастический, начнем с науки.

Замысел о «модификации тринадцать» возник благодаря рассуждениям Ричарда Рэнгема[2] о снижении человеческой агрессии, описанным в великолепной книге Мэтта Ридли[3] «Натура через воспитание». Я весьма вольно обошелся с его идеями, и тринадцатые в том виде, в котором они предстают в книге, никоим образом не иллюстрируют мысли мистера Рэнгема или мистера Ридли. Эти господа предоставили мне трамплин – а в конечных безобразиях виноват я один.

Концепция искусственных хромосомных платформ тоже позаимствована, в данном случае – из завораживающей и слегка пугающей книги Грегори Стока[4] «Переконструирование человека», которая, наряду с «Натурой через воспитание» и блестящими произведениями Стивена Пинкера[5] «Чистый лист» и «Как работает разум», вдохновила большую часть моих фантазий относительно генетической науки будущего. Повторюсь, искажение или неверная трактовка этих выдающихся работ всецело на моей совести.

Хотя интуитивные функции Ярошенко и являются моим собственным изобретением, оно в немалой степени вдохновлено вполне реальным исследованием, проведенным в социальных сетях, описанным в книге Марка Бьюкенена[6] «Маленький мир». А еще я обязан лично Ханну Райяниеми из Эдинбургского университета, уделившему мне время, чтобы объяснить (вернее, попытаться) квантовую теорию игр и ее потенциальное применение, что дало мне базис для Новой Математики и ее трудноуловимых, но далеко идущих социальных последствий. Я также должен поблагодарить Саймона Спэнтона, выдающегося редактора, который терпеливо помогал мне создавать техническую базу криокэппирования пассажиров во время перелета по маршруту Марс-Земля.

В политической сфере на меня сильно повлияли две очень глубокие и столь же депрессивные книги о Соединенных Штатах Америки: «Правая нация» Джона Миклтуэйта и Адриана Вулдриджа и «Что случилось с Америкой?» Томаса Франка, а также блестящая и чуть менее удручающая книга Сьюзан Фалуди «Одураченные». Они стали питательной средой для концепции Раскола и поднятых в «Черном человеке» гендерных тем, а Конфедерированная Республика (или Иисусленд) была вдохновлена знаменитым ныне мемом «карта Иисусленда», порожденным, если верить «Википедии», неким Дж. Веббом на форуме yakyak.org. Отлично, Дж.! Особая благодарность причитается также Алану Биттсу из книжного магазина «Бордерленд букс», который выслушивал за виски и шаурмой мои излияния и ссужал мне некоторое количество просвещенного американского мнения, которым я мог отшлифовать то, что у меня уже имелось.

Представлением о возможном будущем (и крайне превратно понятом прошлом) ислама я обязан Тарику Али[7] («Столкновение фундаментализмов»), Карен Армстронг[8] («Ислам. Краткая история от начала до наших дней») и отважной Иршад Манджи[9] («Проблема с исламом сегодня»). Тут я тоже изрядно все исказил, и изложенное в «Черном человеке» положение дел порой может не иметь никакого отношения к тому, под чем подписались бы эти авторы.

И, наконец, я бесконечно благодарен всем, кто так терпеливо ждал, повторяя, что я могу не спешить.

Саймону Спэнтону – опять! – и Джо Флетчер из издательства «Виктор Голланц», Крису Шлюпу и Бетси Митчелл из «Дель Рей», моему агенту Кэролин Уитакер и, последним, но не по значимости, – всем тем доброжелателям, которые на протяжении 2006 года слали мне электронные письма с соболезнованиями, утешениями и поддержкой. Без вас этой книги не существовало бы.

Пролог: возвращение домой

Блистающая сталь, и еще раз, и еще…

Ларсен моргает и слегка шевелится на автоматизированной каталке, пока та ползет под световыми панелями и поперечными распорками потолка. Сознание, как и зрение, размытое, замедленное; она в верхнем коридоре. От каждой металлической балки отражается свет, переходит от легкого мерцания к яркой вспышке и обратно, пока она проезжает внизу. Она думает, что ее разбудили повторяющиеся сполохи. Или они, или ее колено, которое зверски болит, несмотря на привычный дурман сильнодействующих декантирующих препаратов. Одна рука покоится на груди, вжимаясь в тонкую ткань трико для криокэппирования. Холодящий кожу воздух говорит ей, что больше на ней ничего нет. Ужас дежавю прокрадывается внутрь вместе с пониманием. Она кашляет: в основании легких, из которых откачали воздух, еще осталось ничтожное количество геля. Она снова шевелится, бормочет что-то про себя.

…снова, нет?..

– Да, снова. Наследство от баклана, да, снова.

Это странно. Она не ожидала услышать чужой голос, который вдобавок говорит загадками. Обычно декантация – полностью механизированный процесс, запрограммированный так, чтобы разбудить пассажиров перед прибытием или если что-то пойдет не так…

Так ты теперь большой знаток криокэппирования, верно?

Вовсе нет – весь ее предыдущий опыт сводится к трем испытательным декантациям и одной реальной, во время рейса, в самом конце путешествия. Отсюда, по ее мнению, и дежавю. Но все же…

…больше, чем три…

…их не больше, не больше…

Она возражает сама себе запальчиво и почти истерично, ей это не нравится. Если бы она услышала подобные ноты в голосе другого, скажем в голосе испытуемого, то подумала бы об успокоительном, может, позвала охрану. Вдруг в голове легонько засвербело и похолодело – так бывает, когда осознаешь, что в твоем доме есть кто-то еще, кто-то, кого ты не звал. Или когда ни с того ни с сего возникает мысль, что ты, возможно, не в своем уме.

Это все из-за препаратов, Элли. Не обращай внимания, потерпи.

Блистающая ст…

Автокаталку слегка трясет на повороте вправо. По какой-то причине пульс начинает бешено частить – реакция, которую она, будучи одурманенной наркотиками, почти лениво определяет как панику. Дрожь подступающего несчастья, неизбежного, струится сквозь нее, будто холодная вода. Они разобьются, они врежутся во что-нибудь, или что-нибудь врежется в них, что-нибудь огромное и древнее, выходящее за рамки человеческого разумения, бесконечно кружащее в необитаемой ночи за пределами корабля. Космические путешествия небезопасны, даже думать об этом было безумием, а подписать контракт и полагать, что безрассудство останется безнаказанным, что она сможет вернуться домой целой и невредимой, словно из суборбитального полета через Тихий океан, да ты просто не можешь…

Забей, Элли. Это просто наркотики!

Потом она осознает, где находится. Боковым зрением видит складные паучьи лапки автохирурга, а каталка тем временем фиксируется в слотах на смотровой площадке. Приходит облегчение. Что-то не так, но хотя бы место правильное. «Гордость Хоркана» оборудована самой лучшей автоматизированной медицинской системой; КОЛИН делает технику на славу, она читала в «Колониальных новостях». Все бортовые искусственные интеллекты тщательно осмотрены и отремонтированы за пару недель до вылета. Слушай-ка, Элли, есть предел тому, что может пойти наперекосяк с криокэппированным телом, верно? Органические функции замедлены до предела, так что болезни, в случае чего, особо не развернуться.

Но паника и ощущение неотвратимой беды не уходят. Она чувствует их, как собака – конечность под анестезией: глухо, неотступно.

Она поворачивает голову на каталке и видит его.

Ощущение чего-то знакомого, теперь более острое, ударяет, как током.

Однажды во время поездки по Европе она зашла в Museo della Sindone, музей Святой Плащаницы в Турине, и увидела отпечаток измученного лика на ткани. Она стояла в полумраке по ту сторону пуленепробиваемого стекла, окруженная благоговейным шепотом верующих. Никогда и ни во что не верившая, Ларсен была сильно тронута жесткими линиями худого лица, смотревшего на нее из герметичной вакуумной камеры. Это было свидетельство человеческих страданий, которое совершенно не вязалось с заявленной божественной природой, и молитвы ему казались неуместными. Глядя на это лицо, поражаешься незамутненной упрямой стойкости органической жизни, передавшейся по наследству неотъемлемой, упорной способности не поддаваться, которой одарили нас долгие века эволюции.

Это мог бы быть он. Здесь, сейчас.

Он опирался на высокий угловой шкафчик, уставившись на нее, жилистые руки-канаты скрещены на костлявой груди (она может разглядеть ребра даже сквозь футболку), прямые длинные волосы свешиваются по обе стороны узкого лица, и оно кажется еще более худым от боли и какой-то жажды. Рот сомкнут в линию, вытравленную между острым подбородком и бритвенно-узким, костистым носом. Щеки под скулами запали.

Сердце в груди замедляет пульсацию, когда ее глаза встречаются с его.

– В чем… – С этими словами в ней вскипает ужасное понимание, чудовищное осознание того, что ее разум все еще старается избежать. – Дело в моем колене? В моей ноге?

Внезапно откуда-то находятся силы, она приподнимается на локтях и заставляет себя смотреть.

Взгляд вступает в борьбу с воспоминанием.

Пронзительный крик рвется из нее, продрав на мгновение окутавшую тело паутину наркотиков. Она не знает, как слабо звучит голос в пространствах операционной, внутри от крика разрываются уши, вместе с ним приходит знание, от которого темнеет в глазах и отключается разум. Она знает, что кричит не от того, что увидела.

Не от картины аккуратно перебинтованной культи, которой в двадцати сантиметрах ниже бедра оканчивается ее правая нога; не от этого.

Не от внезапно пришедшего осознания, что боль в колене – это фантомная боль в конечности, более ей не принадлежащей; не от этого.

Она кричит от воспоминания.

От воспоминания о едущей по тихому коридору каталке, мягком толчке и повороте в операционную, и потом, в наркотической дымке – о нарастающем визге дисковой пилы, резко изменившемся, когда та впилась в плоть, и слабое, подсасывающее шипение прижигающего лазера после этого. От воспоминания о недавнем прошлом и тошнотворного, до самых глубин души понимания того, что скоро все это случится снова.

– Нет, – хрипит она. – Пожалуйста.

Длиннопалая рука дружески давит на ее лоб. Сверху нависает лик с Туринской плащаницы.

– Тсссс… баклан знает, почему…

За лицом она видит движение. И знает, помнит, каким оно будет. Движение паучьих лапок разбуженного автохирурга, бесшумных, негнущихся.

Блистающая сталь…

Часть I

Сквозь пламя вниз

Суровые уроки века сего в первую очередь научили нас необходимости постоянного надзора и эффективных ограничений и, следовательно, тому, что системы обеспечения правопорядка непременно должны осуществлять свою деятельность с безупречной принципиальностью и согласованностью.

Доклад Джейкобсена, август 2091 г.

Глава 1

Он наконец-то нашел Грея в лагере «Марс-Подготовительный» в Перу, совсем рядом с боливийской границей. Тот скрылся с помощью дешевой пластической операции и новой фамилии Родригес. Способ был неплохим и, пожалуй, выдержал бы стандартную проверку. Службы безопасности в подготовительных лагерях работали откровенно небрежно; правда в том, что там не слишком интересовались, кем ты был до того, как поступил. Существовали, однако, еще кое-какие следы, которые можно найти, если знаешь, где искать, а Карл Марсалис несколько недель искал с той методичной настойчивостью, которая уже стала походить на отчаяние. Он знал, что Грей где-то в районе Альтиплано, туда вел след из Боготы, да и куда еще, собственно говоря, бежать тринадцатому? Он все это знал, и знал, что след появится, и кто-нибудь о нем сообщит, что это только вопрос времени. Но он также знал, что все вводные программы ускорялись и урезались в связи с растущим спросом, поэтому время не на его стороне. Что-то должно было произойти, и скоро, иначе Грей уйдет, а Карл не получит вознаграждения.

Так что, когда застой кончился и сеть, которую он усердно забрасывал все эти недели, наконец принесла лакомые крохи информации, впору было запрыгать. Трудно не отбросить кропотливо выстроенную легенду, хотелось наплевать на репутацию в Агентстве, засунуть куда подальше его значок и арендовать самый быстрый комплект колес для бездорожья, который только можно добыть в Копакабане. Трудно было не рвануть через границу на всей доступной Агентству скорости, вздымая по пути к лагерю дорожную пыль и слухи, узнав о которых Грей, конечно, немедленно уйдет, если у него есть хотя бы какие-то связи с местным населением.

Карл не запрыгал.

Вместо этого он позвонил в пару мест и организовал себе поездку через границу с военными связистами на допотопной разведывательно-патрульной машине с выгоревшим на солнце логотипом Колонии на обоих бронированных бортах. Личный состав – перуанские кадровые военнослужащие, набранные в беднейших семьях приморских провинций и потом откомандированные в корпоративную службу безопасности. Они брали за перевозку чуть больше, чем обыкновенные солдаты-срочники, но салон машины был, по военным стандартам, просто шикарен и даже вроде бы оснащен кондиционером. В любом случае они были жизнестойкими и молодыми, из тех молодых, кто пока не слишком повидал западный мир и невинно радуется своему положению, которое дается тяжелыми физическими тренировками, и дешевому авторитету от формы цвета хаки. Все они широко улыбались гнилозубыми улыбками, и среди них не было никого старше двадцати. Карл счел их хорошее настроение признаком неосведомленности. Можно было смело держать пари, что эти дети понятия не имеют о стоимости, которую их высшее командование запрашивает у корпоративных клиентов за услуги субподряда.

Закупоренный в тряской, пропахшей потом утробе машины, погруженный в раздумья о своих шансах против Грея, Карл предпочел бы молчание. Он никогда не любил разговоров. Считал, что они сильно переоценены. Но есть предел молчанию, которое дозволено тому, кто едет без билета, так что он поучаствовал в поверхностной болтовне о решающем матче Аргентина – Бразилия на следующей неделе, вставляя в разговор минимум слов, чтобы только не показаться невежливым. Несколько замечаний о Патриции Мокатта и о том, целесообразно ли делать женщину капитаном команды, состоящей преимущественно из мужчин. Показатели каждого игрока. Сравнение тактик. Кажется, все шло неплохо.

– ¿Eres Marciano?[10] – наконец задал неизбежный вопрос один из солдатиков.

Он покачал головой. Вообще-то он когда-то был марсианином, но эту долгую запутанную историю вовсе не хотелось рассказывать.

– Soy contable, – сказал он им, потому что иногда так себя и чувствовал. – Contable de biotecnologia[11].

Они все заулыбались. То ли потому, что не считали Карла похожим на бухгалтера-биотехнолога, то ли потому, что не поверили, – он точно не знал. В любом случае, вопросов больше не было. Эти парни привыкли к людям, рассказы которых не соответствуют лицам.

– Habla bien el espanol[12], – похвалил его один.

Его испанский был хорош, хотя последние две недели он в основном говорил на языке племени кечуа – произношение марсианское, но сам язык по-прежнему тесно связан с породившим его перуанским. На нем говорят почти все обитатели Альтиплано, и почти все из них – чернорабочие в подготовительных лагерях. И на Марсе до сих пор то же самое. Несмотря на это солдаты говорили по-испански. Не считая почерпнутого в сети и далеко не идеального аманглика, эти парни с побережья другого языка не понимали. Неидеальное состояние дел с точки зрения корпорации, но правительство Лимы было непреклонно, подписывая контракты с КОЛИН. Одно дело передать контроль гринго: фактически, такой одобренный олигархией исторический прецедент уже существовал. Но позволить обитателям Альтиплано стряхнуть с себя хватку прибрежных культурных традиций… ну это просто недопустимо. Слишком рискованно, учитывая былые, и весьма неприятные, исторические события. Вначале, шесть столетий назад, инки тридцать лет отказывались вести себя как подобает покоренному народу, потом – кровавая реприза Тупака Амару[13] в тысяча семьсот восьмидесятом, маоисты «Сендеро Луминосо»[14] жалкое столетие назад и совсем уж недавние мятежи familias andinas[15]. Урок усвоили. Больше никогда. Испаноговорящие люди в форме и чинуши жестко настояли на своем.

Машина дернулась, подпрыгнула, и задние двери, висящие на петлях, тяжело распахнулись наружу. Внутрь ворвался резкий свет высокогорья, а вместе с ним – звуки и запахи лагеря. Теперь Карл слышал язык кечуа, его знакомые неиспанские модуляции, то тут, то там, вперемежку с рокотом работающих машин. Над шумами носился механический голос, ревевший на аманглике: «Задний ход, задний ход». Где-то играла музыка: певцы хуано[16], наложенные на танцевальный ритм блад-бита. К всепроникающим запахам машинного масла и пластика примешивался аромат темного куриного мяса: кто-то жарил над углями на гриле антикучос[17]. Карлу показалось, что он может различить вдалеке звук взлетающих вертолетов.

Солдаты повыпрыгивали наружу, волоча за собой снаряжение и оружие. Карл дождался, пока они выберутся, вышел последним и осмотрелся, укрывшись в шумной толчее. Машина остановилась на бетонном пятачке парковки напротив пары запыленных автобусов, идущих на Куско и Арекипа. Перед ним торчала ребристая ракушка автовокзала, а за ней растянулся, карабкаясь по склону, лагерь «Гаррод Хоркай 9» – сплошь прямоугольные кварталы из одноэтажных сборных халабуд. Через каждые несколько кварталов на столбах реяли белеющими сполохами флаги корпорации со сплетенными буквами «Г» и «X» в окружении звезд. Сквозь незастекленные окна автовокзала Карл заметил фигуры, одетые в комбинезоны с таким же логотипом на спине и на груди.

Сраные городишки компании.

Он забросил рюкзак в ячейку камеры хранения на автовокзале, спросил дорогу у уборщика в комбинезоне и снова вышел на солнце, оказавшись на улице, идущей вверх. Внизу, у подножия горы, блестело до боли яркосинее озеро Титикака. Он надвинул на глаза умные линзы защитных очков «Цебе», поправил потрепанный перуанский стетсон из кожи и стал подниматься по склону, идя на звуки музыки. Такая экипировка была скорее маскировкой, чем необходимостью, – кожа Карла была достаточно темной и толстой, чтобы не бояться солнца, а линзы и шляпа, вдобавок ко всему, отчасти скрывали черты его черного лица. Такие лица нечасто увидишь в лагерях Альтиплано, а Грей, пусть это и маловероятно, мог держать на автовокзале наблюдателя. Чем меньше Карл выделяется, тем лучше.

Пройдя пару кварталов вверх по улице, он нашел, что искал. Модульный дом в два раза больше соседских сочился блад-битовым ремиксом хуано сквозь забранные жалюзи окна и распахнутые двойные двери. Стены были оклеены шелушащимися плакатами с датами выступления местных групп, а дверь обрамляли два щита с закольцованными видеороликами, воплощавшими представления какого-то рекламного агентства Лимы о ночной жизни Карибов. Белый песчаный пляж с пальмами во тьме, гирлянды разноцветных огней. Облаченные в бикини criolla[18] со знанием дела сжимали бутылки с пивом и покачивали бедрами под неслышную музыку в компании европейского вида кавалеров. Только у оркестра – черных, накачанных музыкантов, весело отжигающих на заднем плане в стороне от женщин, – кожа была темнее, чем у разбавленного водою виски.

Карл ошеломленно покачал головой и вошел.

Внутри блад-бит звучал еще громче, но это можно вынести. Крыша находилась на высоте второго этажа, и под пластиковыми стропилами не было ничего, кроме свободного пространства, поглощавшего музыку. За угловым столиком трое мужчин и женщина играли в карточную игру, где нужно было называть ставки, и, судя по всему, без труда слышали друг друга. Разговоры за другими столиками доносились как беспрерывное бормотание. Солнечный свет проникал в помещение сквозь двери и жалюзи. Он ярко освещал несколько плиток пола у входа, но не проникал вглубь, и если вы посмотрели прямо на свет, а потом отвернулись, все остальное, казалось, поглощала полутьма.

В дальнем конце собранный из проклепанных жестяных секций угловой бар в форме бумеранга подставил опору полдюжине пьяниц. Он располагался вдалеке от окон, холодильники с пивом у стены за стойкой слабо светились в полумраке. Распахнутая дверь вела в столь же тускло освещенную кухню, по-видимому пустую и заброшенную. Персонал был представлен только низкорослой коренастой официанткой indigena,[19] которая понуро слонялась между столами, собирая на поднос бутылки и стаканы. Мгновение Карл пристально смотрел на нее, а потом направился следом за ней к бару.

Он нагнал официантку, когда та поставила поднос на стойку.

– Бутылку «Ред Страйпа», – сказал он на кечуа. – Стакана не надо.

Ничего не ответив, она прошла за стойку, толкнув откидную дверцу, и открыла стоявший на полу холодильник. Подцепила там бутылку и выпрямилась, сжимая свою добычу, точь-в-точь как criollas на рекламе снаружи. Потом с хлопком открыла пробку висящей на поясе заржавленной открывашкой и поставила пиво на стойку бара.

– Пять солей[20].

При нем были только боливийские деньги. Он выудил пластину вафера КОЛИН и зажал ее меж двух пальцев.

– Карты принимаете?

Она одарила его долгим страдальческим взглядом и пошла за сканером. Он засек время в верхнем левом углу очков, а потом снял их. Они все равно подстроились бы под слабое освещение, но ему хотелось смотреть в лицо тому, что грядет. Облокотился на стойку бара лицом к залу, рядом бросил шляпу. Он очень старался выглядеть как человек, который не хочет ничего, кроме как устроиться поудобнее.

В теории он должен был отметиться у местного администратора «ГХ» по прибытии. Это прописанная в Хартии процедура. Обширный опыт, порой липкий от собственной крови, научил Карла на нее класть. Существовала целая динамично меняющаяся картина нелюбви к тому, что олицетворял собой Карл Марсалис, и она затрагивала все уровни проводки в человеческих мозгах. На верхнем, когнитивном, находились политики с изысканными манерами и светскими раутами, которые осуждали его профессию за аморальность. На эмоциональном располагалось универсальное социальное отвращение, идущее в комплекте с ярлыком «предатель». А еще ниже пульсировал ужас. Основанный на сухой терминологии Доклада Джейкобсена, но пикирующий в гормональный мрак инстинктов, редко признаваемый, но тем не менее головокружительный ужас того, что Карл, вопреки всему, и поныне один из них.

Но хуже всего в глазах корпораций Колонии было то, что Карл – ходячая плохая пресса. Плохая пресса и гарантированная дыра в финансах. Чтобы подготовить кого-нибудь вроде Грея к отправке в дальние края, Гарроду Хоркану приходилось вбухивать в его тренинги и биотехнологический меш несколько десятков тысяч долларов. Никому не хочется, чтобы инвестиции такого рода истекали кровью в пыли Альтиплано под вопли прессы о том, что лагеря КОЛИН охраняются из рук вон плохо.

Четыре года назад Карл отметился у администратора лагеря к югу от Ла-Паса, и его цель таинственно исчезла, пока он заполнял документы в здании администрации. Когда он вошел в хибару, на кухонном столе еще дымилась плошка с супом, в ней так и лежала ложка. Задняя дверь была открыта, как и пустой сундучок в изножье кровати. Этот беглец нигде больше не всплыл, и Карл вынужден был заключить и для себя, и для Агентства, что он теперь, по всей вероятности, на Марсе. Никто в КОЛИН не озадачился так или иначе подтвердить это, а Карл не стал утруждать себя вопросами.

Через полгода после этого Карл одним поздним вечером отметился у другого администратора, отложив заполнение бумаг на потом, и на выходе из офиса его встретили пять молодчиков с бейсбольными битами. К счастью, они не были профессионалами и в потемках только мешали друг другу. Но к тому времени, когда Карл вырвал биту у одного из нападавших и разогнал их, весь лагерь уже не спал. Улицу заливал свет карманных фонариков, новости стремительно распространялись: приезжий, вдобавок чернокожий, устроил беспорядки возле здания администрации. Карл даже не потрудился на глазах у любопытствующих пройти несколько кварталов и проверить дом, где должен был находиться тот, кого он ищет. Он уже знал, что никого там не найдет.

Что до последствий драки – они были столь же предсказуемыми. Прохожих было вдоволь, рядом пара зевак откровенно пялилась на потасовку, но свидетелей, способных дать полезную информацию, не нашлось. Человек, которого Карл отделал так сильно, что тот не смог сбежать, упорно молчал о причинах своего поступка. Администратор не разрешила Карлу расспросить его наедине и даже сократила допрос по медицинским показаниям. «У заключенного есть права, – твердила она медленно, словно Карл был туповат. – Вы и так сильно его избили».

Карл с рассеченной щекой, из которой все еще сочилась кровь, и по меньшей мере одним сломанным пальцем лишь смотрел на нее.

Теперь он являлся к администраторам только задним числом.

– Ищу старого друга, – сказал он официантке, когда та вернулась с терминалом, дал ей вафер КОЛИН и дождался, пока она проведет по считывателю. – Его фамилия Родригес. Очень важно его найти.

Пальцы официантки запорхали над клавиатурой. Она пожала плечами:

– Родригес – распространенная фамилия.

Карл вытащил одну из распечаток клиники в Боготе и отправил ее по стойке бара в сторону официантки. Изображение откровенно льстило клиенту клиники, демонстрируя, как он будет выглядеть, когда спадет послеоперационный отек. В реальности, коль скоро операция была из дешевых, новое лицо Грея, возможно, сошло бы за физиономию жертвы самосуда в Иисусленде. Но мужчина, улыбающийся с распечатки, выглядел вполне здоровым и в хорошем смысле непримечательным. Широкие скулы, большой рот, типичный америндский[21] облик. Карл, всегда склонный к паранойе, в тот вечер заставил Мэтью перепроверить данные из клиники и удостовериться, что ему не попытались всучить какую-то левую модель из каталога. Мэтью поворчал, но послушался, возможно, просто чтобы доказать: ему это – раз плюнуть. Так что сомнений не было, сейчас Грей выглядел примерно так.

Мгновение официантка безразлично смотрела вниз, на распечатку, потом вывела на экране сканера сумму, и, конечно же, вовсе не пять солей. Она кивнула на другой конец бара, туда, где опирался на стойку грузный блондин, смотревший в стопку с таким видом, словно он ее ненавидит.

– Его спросите.

Рука Карла неожиданно взметнулась, ускоренная мешем, который он уже подзарядил сегодня утром. Он перехватил указательный палец официантки прежде, чем она успела нажать кнопку ввода, совсем чуть-чуть выкрутил его в суставе и почувствовал, как тот согнулся.

– Я спрашиваю тебя, – мягко сказал он.

– А я тебе отвечаю. – Если она и боялась, то не подавала виду. – Мне знакомо это лицо. Он выпивает тут с Рубио два, может, три раза в неделю. Это все, что я знаю. Теперь ты отпустишь мой палец, или мне придется привлечь к тебе чье-нибудь внимание? Может, известить охрану лагеря?

– Нет. Лучше познакомь меня с Рубио.

– Ладно. – Она наградила его уничтожающим взглядом. – Стоило просто попросить.

Он отпустил официантку и подождал, пока та проведет транзакцию. Официантка вернула ему карточку, кивнула и непринужденно пошла вдоль стойки со своей стороны, пока не оказалась напротив блондина и его стопки. Тот бросил на нее взгляд, потом покосился на присоединившегося к ним Карла, потом снова посмотрел на нее. Заговорил по-английски:

– Привет, Габи.

– Привет, Рубио. Видишь этого парня? – Она тоже перешла на английский. Говорила с сильным акцентом, но бегло. – Он ищет Родригеса. Говорит, что его друг.

– Вот как? – Рубио слегка перевалился и посмотрел прямо на Карла. – Вы друг Родригеса?

– Да, мы с ним…

И тут появился нож.

Потом, когда время вновь пошло в привычном темпе, Карл проработал этот трюк. На рукояти ножа была присоска, и блондин, судя по всему, прилепил его под стойкой, чтобы тот был под рукой, как только увидел, что официантка беседует с незнакомцем. Беспечная попытка Карла – друг, мол, Родригеса, да как жевсего лишь замкнула цепь. Эти двое были друзьями Грея. Они знали, что других у него нет.

Итак, Рубио выхватил нож и резко ударил Карла. Лезвие подмигнуло в слабом свете, вынырнув из полумрака под стойкой, рассекло куртку Карла и ткнулось в веблар – так называется генномодифицированная кольчуга-паутинка, дорогая штука. Но противник атаковал с такой яростью и ненавистью, что остановить его оказалось не так просто, и, похоже, у ножа была моно-волоконная кромка. Карл почувствовал, что кончик прошел сквозь кольчугу и впился в тело.

Все это не было в полном смысле неожиданностью, и Марсалис уже начал ответное движение, тем более что с вебларом можно позволить себе роскошь не прикрываться. Он обрушил на Рубио кое-что из таниндо — двойной короткий удар основанием ладони, сломал тому нос и здорово врезал в висок, отбросив от бара и свалив на пол. Нож скользнул наружу – противное ощущение металла в теле – и Карл крякнул, когда тот вышел из раны. Рубио извивался и крутился на полу, возможно, на пути к смерти. Для верности Карл пнул его в голову.

Все застыло.

Люди пялились.

Под вебларом он чувствовал, как течет по животу кровь из ножевой раны.

За спиной Габи скользнула в кухонную дверь. Тоже довольно ожидаемо: его источник сообщил, что она близка с Греем. Карл перемахнул стойку – свежеприобретенная рана отозвалась вспышкой дикой боли – и бросился за ней.

Через кухню – тесное, грязное помещение, где на газовой плите стояли почерневшие сковородки, а дверь так и распахнута после того, как в нее выскочила Габи. Пробираясь по узкому проходу, Карл зацепил пару ручек от посуды, все зазвенело и задребезжало. Он вывалился в переулок позади здания. По глазам неожиданно ударил солнечный свет. Прищурившись, он покосился влево, вправо и увидел официантку, пришпорившую вверх по склону. Их разделяло – на глазок – метров тридцать.

Неплохо.

Карл бросился за ней.

Когда началась драка, меш заработал по полной. Теперь он захлестнул Марсалиса, теплый, как солнце, и боль в боку ушла в область воспоминаний, осталось лишь отстраненное знание, что у него идет кровь. Зрение сосредоточилось на убегающей женщине, все остальное казалось размытым из-за яркого света. Когда Габи свернула влево и пропала из виду, разрыв между ними сократился примерно на треть. Достигнув поворота, Карл юркнул в другой проулок, такой узкий, что плечи почти касались домов. Некрашеные стены с маленькими высокими окошками, стопки листов строительного пластика и рамы из какого-то сплава выставляли свои острые углы, в грязи валялись пустые банки. Его ноги на миг запутались в остатках упаковочного полиэтилена. Габи впереди уже нырнула вправо. Он сомневался, что она хоть раз оглянулась назад.

Карл добрался до угла и остановился как вкопанный, подавив желание высунуться. Габи свернула на главную улицу, вымощенную вечным бетоном и запруженную людьми. Он присел на корточки, достал очки «Цебе» и выглянул из-за угла примерно на высоте человеческих колен. Чувствуя облегчение из-за того, что не надо щуриться от яркого света, он почти сразу выцепил в толпе бегущую фигуру Габи. Та оглянулась через плечо, но его не увидела. Это было не паническое бегство; глубокий вдох – и женщина быстрой трусцой поспешила дальше. Карл несколько секунд смотрел на нее, позволив оторваться на добрых пятьдесят метров, а потом скользнул на улицу и двинулся за Габи на полусогнутых, пригибая голову. На него странно посматривали, но никто с ним не заговаривал, и, что важнее, никто не делал замечаний.

У него было, он рассуждал с обеспеченной мешем трезвостью, около десяти минут. За это время новость о драке в баре достигнет ушей кого-то из администрации, и этот кто-то поднимет вертолет над прямоугольниками кварталов «Гаррод Хоркан 9». Если он не найдет Грея за это время, пиши пропало.

Тремя кварталами выше Габи неожиданно перешла улицу и остановилась у одноэтажного модульного дома. Карл видел, как она вынула из кармана джинсов матово-серый прямоугольник ключа-карточки и провела им по считывателю замка. Дверь открылась, и женщина исчезла внутри. Он слишком далеко, чтобы разглядеть табличку с номером дома или фамилией, но снаружи на стене, в подвесной корзине, растет кактус с какими-то желтыми цветами – сойдет за примету. Карл быстро дошел до ближайшего угла, скользнул в проулок между нужным домом и соседним и пробрался на зады. Там он обнаружил, что окно в ванной приоткрыто, поддел его и забрался на подоконник. Колотая рана отозвалась смутной болью, рассеченная мышца двигалась противоестественно. Он едва не спрыгнул в унитаз, но вместо этого приземлился чуть в стороне и, скривившись, опустился на корточки у двери.

Сквозь стену в палец толщиной доносились голоса, низковатые из-за акустики, но в остальном звучащие отчетливо. Звукоизоляция внешних стен в наши дни довольно неплоха, но если вы хотите того же от межкомнатных перекрытий, придется раскошелиться. «ГХ» точно не станет включать это в базовую комплектацию; улучшенную звукоизоляцию можно оплатить дополнительно, но здешний жилец, будь то Габи или Грей, явно этим не озаботился. Карл снова услышал женский голос, с акцентом произносивший английские слова, а потом и второй, который был знаком ему по аудиофайлам.

– Ты, сучка тупая, хер ли ты сюда приперлась?

– Я… ты… – Она запнулась от обиды. – Чтобы предупредить тебя.

– Ага, а он сядет прямо тебе на хвост, дура!

Удар плашмя, пощечина. Через стену Карл услышал, как сбилось ее дыхание, и больше ничего. Она была выносливой, или привыкла к подобному обращению, или и то и другое вместе. Карл нажал на дверную ручку, приоткрыл дверь и стал смотреть в щель. В поле зрения дергалась крупная фигура. Поднятая рука, жестикулируя, двигалась слишком быстро для того, чтобы понять, есть ли в ней оружие. Карл полез под куртку за пистолетом «Хааг». В комнате что-то тяжелое полетело кубарем.

– Он, может, прямо сейчас идет по твоему следу, может, для того и отпустил тебя. Манда пустоголовая, ты…

Пора.

Карл толкнул дверь и оказался перед ними в крошечной жилой комнате, устланной яркими коврами. Грей стоял вполоборота к нему, нависая над вздрагивающей Габи, которая, пятясь, опрокинула горшок с высоким цветком у входной двери. На ее лице, там, где ударил Грей, все еще краснел отпечаток ладони. В комнате были и другие растения, на полках – дешевая расписная керамика и иконы Пачамамы[22], еще на одной полке – статуэтка какого-то святого (или не святого), в рамке на стене – испанская молитва. Они были в доме Габи.

Карл заговорил твердым спокойным голосом:

– Все, Фрэнк. Игра окончена.

Грей повернулся медленно, демонстративно, и, твою мать, да, у него было оружие, большой черный пистолет с целую пушку, чуть ли не вросший в правый кулак. Крошечная частица Карла, невосприимчивая к мешу и затопившему нервную систему бета-миелину, определила: бесчехольный «Смит и Вессон» шестьдесят первой модели, способен прикончить на раз. Модели больше сорока лет, но, говорят, такой ствол можно забросить в безвоздушное пространство, вывести на околоземную орбиту, дать ему там покружиться, подобрать, и он будет убивать живых тварей, словно его только что собрали на заводе. Впервые за долгое время Карл был благодарен за холодную тяжесть «Хаага» в собственной руке.

Холодная тяжесть не помогла, когда Грей ему улыбнулся.

– Привет, мужик из ООН.

Карл кивнул.

– Опусти пушку, Фрэнк. Все кончено.

Грей нахмурился, словно бы серьезно обдумывая сказанное.

– Кто тебя послал? Иисусленд?

– Брюссель. Пушку на пол, Фрэнк.

Но тот даже не пошевелился. Его будто поставили на паузу. Даже нахмуренные брови застыли. Может, нахмурились чуть сильнее, пока Грей пытался понять, как, черт возьми, дошло до такого.

– Я тебя знаю, так? – неожиданно сказал он. – Марсо, да? Парень, который выиграл в лотерею?

Пусть говорит.

– Близко. Марсалис. Мне нравится твое новое лицо.

– Да? – Рука со «Смитом» так и висела вдоль туловища. Карл хотел бы знать, есть ли у Грея меш. Если да, то Грей будет значительно быстрее, хотя скорость – не самая большая проблема. Проблема в том, что это повлияет на поведение Грея. – Старался вписаться в обстановку, знаешь ли. Deru kui wa utareru[23].

– Я не согласен.

– Нет? – И медленная, угрожающая улыбка, которую Карл предпочел бы не видеть.

– Ты никогда не сможешь вписаться в обстановку, Фрэнк. Никто из нас не сможет, и в этом наша проблема. И у тебя кошмарное японское произношение.

Хочешь совет? Если соберешься поделиться народной мудростью, делай это по-английски.

– Не хочу. – Улыбка превратилась в широкую, похожую на трещину, усмешку. – Не хочу твоего совета.

– Почему бы тебе не опустить пушку, Фрэнк?

– Тебе весь список причин огласить, мудак?

– Фрэнк, – Карл не двигался, – посмотри на мою руку. Это пистолет «Хааг». Даже если ты меня пристрелишь, мне нужно всего лишь задеть тебя, пока я буду лететь на пол. Все кончено. Почему бы тебе не попытаться хоть что-то спасти?

– А ты свое спас? – Грей покачал головой. – Я не буду ничьим щеночком, мужик из ООН.

– Да повзрослей уже, Фрэнк, – неожиданная вспышка злобы в голосе удивила его самого. – Все мы чьи-то щеночки. Хочешь сдохнуть, шуруй прямо мне навстречу, дебил, я тебе помогу. Мне все равно заплатят столько же.

Грей заметно напрягся.

– Да уж готов поспорить, что столько же, сука.

Карл взял себя в руки. Он медленно, спокойно повел свободной ладонью.

– Послушай…

– Нечего тут слушать. – Невеселая ухмылка. – Я знаю свой счет. Три еврокопа, парочка из Иисусленда. Думаешь, мне не ясно, что это значит?

– Мужик, это же Брюссель. У них собственная юрисдикция. Ты не умрешь. Тебя сошлют, но…

– Вот именно, сошлют. Ты когда-нибудь жил в поселении?

– Нет. Но там не может быть намного хуже, чем на Марсе, а ты все равно туда собирался.

Грей покачал головой:

– Ну нет. На Марсе я буду свободен.

– Все не так просто, Фрэнк.

Габи с криком бросилась на Карла.

Бежать было не далеко, и она преодолела уже больше половины пути, подняв руки, растопырив пальцы и скрючив их, как когти, когда Карл ее подстрелил. «Хааг» издал низкий кашель, и пуля вошла ей в правую руку, ближе к плечу. Габи развернуло на сто восемьдесят градусов и швырнуло на Грея, уже поднимавшего «Смит». Пистолет выстрелил, крохотную комнатушку наполнил громовой треск, и стена у левого уха Карла взорвалась. Его оглушило, в лицо впились мелкие осколки. Карл неуклюже отскочил в сторону и выпустил в Грея четыре пули. Тот отлетел, как боксер, пропустивший несколько сильных ударов, врезался в дальнюю стену и, съехав по ней, замер сидя. «Смит» все еще был в его руке. Мгновение он смотрел прямо на Карла, и Карл, осторожно подойдя ближе, дважды выстрелил ему в грудь. А потом, по-прежнему со стволом наготове, внимательно наблюдал за глазами Грея, пока из них не ушла жизнь.

Биотехнологический счет закрыт.

Габи попыталась подняться с пола, но поскользнулась на собственной крови, которая текла широкой струей из раны у плеча по руке и по веселенькому ковру. Гильзы «Хаага» сконструированы так, чтобы оставаться в теле – стена за Греем не была повреждена, – но уж там-то раскурочивали все по полной программе. Габи подняла взгляд на Карла, снова и снова в ужасе покряхтывая.

Он покачал головой и сказал на кечуа:

– Схожу за помощью, – обойдя Габи, он подошел к входной двери и открыл ее.

Потом, в потоке льющегося снаружи света, он молча плавно развернулся и снова выстрелил в нее, на сей раз в затылок.

Глава 2

Конечно же, его арестовали.

На звук выстрелов немедленно примчался, взбежав вверх по улице, отряд охранников в бронежилетах. Бойцы притаились за углами дома и стоящими машинами, как жуки, только ростом с человека. Солнце поблескивало на тускло-синих панцирях и шлемах, сверкало на стволах коротких тупоносых штурмовых винтовок. И шума от них было не больше, чем от жуков, – по всей видимости, защитная экипировка и вооружение с клеймом «ГХ» снабжены микрофонами и наушниками для связи. Карл представил, как все это для них выглядит. Приглушенные, потрясенные голоса в наушниках. Картинка через гогглы.

Охранники обнаружили Карла на ступенях перед входной дверью. Он сидел, скрестив ноги, руки ладонями вверх. Это была одна из тех медитативных поз таниндо, что Карл узнал у Сазерленда, но он был занят чем угодно, только не медитацией. Сейчас действие меша прекращалось, и боль начала потихоньку возвращаться в раненый бок. Карл дышал и не шевелился. Внимательно смотрел, как отряд охраны подкрадывается к нему по улице. «Хааг» и удостоверение Агентства лежали в добрых четырех или пяти метрах от того места, где он сидел. Как только перед самым его носом возникла первая фигура в бронежилете со штурмовой винтовкой у плеча, он медленно поднял руки над головой. Парень в защитной экипировке тяжело дышал; черты его юного лица под шлемом и гогглами исказились от напряжения.

– Я генетически модифицированный лицензированный агент, – громко объявил Карл по-испански. – Нанят АГЗООН и работаю на них по контракту. Мои документы лежат вон там на улице вместе с моим пистолетом. Я безоружен.

Подтянулся остальной отряд, продолжая целиться в него. Всем бойцам было не больше девятнадцати лет. Прибыл командир – он выглядел чуть-чуть постарше – и взял ответственность на себя, хотя, судя по потному лицу, особой уверенности не испытывал, – не больше остальных уж точно. Карл сидел смирно и повторял одни и те же слова. Ему нужно было достучаться до них, прежде чем они войдут в дом. Нужно было добиться какого-то порядка, пусть заправлять всем будет кто-то другой. Под высокотехнологичной защитной экипировкой скрывались солдаты-срочники, точь-в-точь как те, с которыми он приехал в город. Большинство из них расстались со школой в четырнадцать лет, а некоторые даже раньше. Европейский Суд мог не значить для них почти ничего, а их отношение к ООН было в лучшем случае двойственное, но удостоверение Агентства, кусок пластика с голофото, выглядело весьма внушительно. Если повезет, оно будет учтено, когда солдатики обнаружат тела.

Командир отряда опустил ружье, встал на одно колено перед удостоверением и поднял его. Так и сяк покрутил голофото, сравнивая его с лицом Карла, потом поднялся и ткнул «Хааг» носком ботинка.

– Мы слышали стрельбу, – сказал он.

– Да, верно. Я работаю по делу АГЗООН и попытался арестовать двух подозреваемых, а они на меня напали. Оба теперь мертвы.

Солдатики принялись переглядываться, глаза на молодых лицах под шлемами заметались туда-сюда. Капитан кивнул двум бойцам, парню и девушке, те скользнули к двери и встали по обе стороны. Девушка закричала, предупреждая, мол, они заходят.

– Там живых нет, – сказал им Карл. – Правда.

Эти двое распахнули дверь, как положено по инструкции, нырнули внутрь и затопали из комнаты в комнату, выкрикивая совершенно излишние требования сдаться. Остальные ждали, по-прежнему направив оружие на Карла. Наконец в дверях показалась девушка из группы захвата со своей штурмовой винтовкой. Она подошла к командиру и зашептала ему на ухо. Карл видел, как темнело от злости лицо капитана, пока тот слушал. Когда девушка закончила рапорт, он кивнул и снял солнцезащитные очки. Карл вздохнул и встретил привычный взгляд. Все та же старая смесь страха и отвращения. Молодой человек уже снимал с ремня синюю пластиковую стяжку. Он ткнул на Карла, словно на что-то грязное.

– Поднимайся, ты, – холодно сказал он. – Руки за спину, мудила.

К тому времени, как петлю сняли, пальцы онемели, а плечевые суставы болели от попыток посильнее прижать запястья друг к другу. Его связали варварски туго, не помогло даже то, что он сжал кулаки: когда Карл расслабил руки, свободнее не стало. Он пытался разводить запястья в стороны, но стоило ему начать, как петля впивалась в тело. Только этих ощущений и не хватало – вдобавок к ножевой ране в боку.

Во время обыска солдатики заметили рану, но им интереснее было выворачивать карманы, чем заниматься лечением. Петлю с рук они тоже не сняли. Лишь бы он не умер в заключении, а на остальное плевать. В лагерном пункте правопорядка ему разрезали одежду; слабо заинтересованный медик прощупал рану, объявил ее поверхностной, побрызгал антибактериальным средством и заклеил. Никаких анальгетиков. Потом его оставили в слегка воняющем мочой пластиковом обезьяннике, а начальник лагеря следующие два часа притворялся, что у него есть более срочные дела, чем двойное убийство из огнестрельного оружия во вверенном ему лагере.

Карл провел это время, прогоняя в голове противоборство с Греем и пытаясь мысленно отыграть его так, чтобы Габи не погибла. Прикидывал позиции, вспоминал, что говорил, как развивался разговор. Он дюжину раз пришел к одному и тому же выводу. Только одним способом можно было наверняка спасти жизнь Габи, и способ этот заключался в том, чтобы, выйдя из ванной, немедленно пристрелить Грея.

Он знал, что Сазерленд был бы в ярости.

«Не существует такой вещи, как путешествия во времени, – снисходительно пробормотал как-то раз Сазерленд, – можно только жить с тем, что ты совершил, и стараться в будущем делать лишь то, с чем ты будешь жить счастливо. Так уж все устроено, ловец, смирись с этим».

Сразу за этим воспоминанием в голове всплыли другие слова, собственные.

Я не хочу больше этого делать.

Наконец пришли двое охранников без бронежилетов, оба – мужчины. Они вывели Карла из камеры, не сняв стяжку, и отконвоировали в маленький кабинет в другом конце охранной организации. На углу письменного стола сидел начальник лагеря. Покачивая ногой, он смотрел, как охранники, не церемонясь, освобождают руки Карла. Струя растворителя оставила на коже арестованного несколько жгучих капель, и вряд ли случайно.

– Я очень сожалею о случившемся, – сказал начальник по-английски и без видимых угрызений совести. Он был обычным – высокий белый мужчина сорока с чем-то лет в дизайнерской повседневной одежде, похожей на экипировку. Его – Карл знал благодаря предварительным изысканиям – звали Аксель Бейли, но он не представился и не подал руки.

– Я тоже.

– Да уж, очевидно, что ваше задержание неоправданно. Но если бы вы отметились у нас перед тем, как стали бегать по моему лагерю и играть в детектива, мы могли бы избежать множества неприятностей.

Карл ничего не сказал, он растирал руки и ждал боли, которая придет, когда восстановится кровообращение.

Бейли откашлялся.

– Да, мы удостоверились, что Родригес действительно был именно тем, кем вы говорите. Похоже, мы где-то прокололись с проверкой. В любом случае, в вашем ведомстве хотят, чтобы вы связались с ними и предварительно отчитались насчет стрельбы, но, так как мы, конечно же, не оспариваем их полномочия, на данном этапе от вас больше ничего не требуется. Тем не менее мне бы хотелось услышать, что вы подадите полный отчет в КОЛИН сразу же, как вернетесь в Лондон, и, конечно же, упомянете о нашем содействии. Если вы согласны, то вы свободны, и мы даже можем поспособствовать с транспортом.

Карл кивнул. Боль иголочками начала рисовать на его пальцах ветвящиеся узоры.

– Понимаю. Вы хотите избавиться от меня, пока об этой истории не пронюхала пресса.

Губы Бейли сжались в тонкую линию.

– Я отправлю вас вертолетом непосредственно в Арекипу, – сказал он без всякого выражения, – так что вы сможете полететь оттуда прямо домой. Считайте это жестом доброй воли. Ваш пистолет и удостоверение вернут, когда вы будете там.

– Нет, – покачал головой Карл. По мандату АГЗООН он и так мог, в теории, конфисковать для своих нужд вертолет. В теории. – Вы отдадите мне пистолет и удостоверение лично, прямо сейчас.

– Я вас умоляю…

– Пистолет «Хааг» – собственность АГЗООН. Хранить его, не имея специальных полномочий, незаконно. Идите и принесите его.

Бейли перестал качать ногой. Он на миг встретился взглядом с Карлом, видимо, уловил что-то в его взгляде, и прокашлялся. Кивнул одному из охранников, не скрывая, что знает его фамилию лишь по нашивке на нагрудном кармане униформы:

– Так, Санчес. Сходите за личными вещами мистера Марсалиса.

Охранник повернулся, чтобы уйти.

– Нет. – Карл вперился в Санчеса и увидел, как тот застыл с рукой на двери. Он знал, что это ребячество, но не мог остановиться и снова посмотрел на начальника. – Я сказал вам пойти и принести мои вещи.

Бейли вспыхнул и слез со стола.

– Послушайте, Марсалис, если вы не…

Карл накрыл болезненно гудящий кулак одной руки ладонью другой. Он сморщился. Голос начальника стих.

– Идите и принесите мне их, – мягко повторил Карл.

Возникла пауза. Все еще красный до корней тщательно подстриженных и уложенных волос, Бейли, задев его плечом, прошел мимо и открыл дверь.

– Следите за ним, – выходя, рявкнул он охранникам.

Карл увидел, как те обменялись ухмылками. Он еще немного потер кулак и переключился на другую руку.

– Так кто из вас двоих такой человеколюбивый, закапал меня растворителем для наручников?

Ухмылки исчезли, сменившись враждебной бдительностью, и холодное молчание стояло до тех пор, пока Бейли не вернулся с имуществом Карла и соответствующими документами.

– Засвидетельствуйте, что все на месте, – сказал он хмуро.

Вещи Карла были герметично упакованы охранниками в пластиковые пакеты, каждый предмет обмотан прокладочной лентой сантиметров сорок в ширину. Карл положил их на стол, размотал ленту и стал проверять, все ли на месте. Он указал на ключ.

– Это от камеры хранения на автовокзале, – сказал он. – Там мой рюкзак.

– Можете забрать его по пути на вертолет, – сказал Бейли и нетерпеливо подтолкнул ему бланк с описью вещей. – Мои люди вас проводят.

Карл взял бланк и положил его на стол, сорвал активационное покрытие с наклейки-голорегистратора в углу и склонился над описью.

– «Карл Марсалис, идентификационный номер s810dr576,– забубнил он привычные, обкатанные на языке от частого употребления слова, – код авторизации АГЗООН 31 гагат. Настоящим подтверждаю, что нижеследующий список является полным перечнем имущества, изъятого у меня охраной лагеря „ГХ”18 июня 2107 года и возвращенного мне в тот же день».

Он нажал на диск подушечкой большого пальца, заверяя документ, и толкнул его обратно по столешнице. Странное удушье охватило его, пока он читал текст документа, словно бы это его самого, а не его вещи герметично упаковали в прозрачный пластик.

Я не хочу больше этого делать.

Нет, не так. Он поднял глаза и увидел, какими взглядами смотрят на него два охранника и Бейли.

Я не хочу больше этим быть.

Итак.

Покинув лагерь на вертолете, они оставили позади озеро, предварительно заложив вираж над его блистающей голубизной, и сквозь мрачную красоту гор направились в Арекипу. Вертушки вроде этой были оснащены автоматизированными навигационными системами, которые в режиме реального времени обрабатывали спутниковые данные о рельефе и погодных условиях, и это означало, что вертолет практически летит сам по себе. Карл в одиночестве сидел в пассажирском отсеке и смотрел в окно на раскинувшуюся внизу местность, бесцельно сравнивая ее со своими воспоминаниями о Марсе. Сходство было очевидно – не зря же КОЛИН именно здесь воссоздавала марсианские условия, – но в конце-то концов тут была просто родная земля, дом, с небесно-голубым небом сверху, широким горизонтом большой планеты впереди и бременем полного g, действующего на кости.

«Мы не признаем суррогатов!» В голове замелькали лозунги из политических передач партии «Земля первым делом». «Не слушайте корпоративных обманщиков. Прочно стойте на Земле. Боремся за лучшую жизнь здесь и лучший мир сейчас».

В аэропорту Арекипы он воспользовался полномочиями АГЗООН, чтобы получить спальное место на ближайший рейс до Майами авиакомпании Дельта. Он предпочел бы суборбитальный перелет, но тогда ему пришлось бы вылетать из Лимы. Возможно, не стоило тратить время и силы еще на одну поездку. Теперь он, во всяком случае, хоть немного отдохнет. Ждать нужно было около часа, поэтому он купил безрецептурный кодеин, принял двойную дозу и догнался чем-то непримечательным из торговой точки франшизы «Мясная компания Буэнос-Айрес». Толком не чувствуя вкуса, он жевал общепитовскую еду на смотровой площадке, глядел на заснеженный конус вулкана Эль-Мисти и гадал, неужели действительно, совершенно точно, для него не существует иного способа зарабатывать себе на жизнь.

И правда. Поговори-ка с Зули, когда вернешься, спроси, не нужен ли ей портье, который выходил бы на работу в середине недели.

Кислая ухмылка. Начали объявлять его рейс. Он прикончил остывшие остатки пампасбургера «Оле», вытер пальцы и ушел.

Во время полета в Майами он плохо спал, терзаемый снами о тихих коридорах «Фелипе Соуза», в обморочном ужасе от того, что призрак Габи медленно плывет за ним в тиши низкой гравитации. Ее лицо спокойно, чудом не изуродовано смертельным выстрелом, мозг вязко сочится из дыры в затылке, которую сделала его пуля. Вариация на привычную тему, но ничего нового – очередная женщина, что скользит за ним по пустынному космическому кораблю, никогда не касаясь его, и шепчет, шипит в ухо среди мертвой звенящей тишины.

Он резко проснулся, весь в поту, от объявления пилота, что начинается посадка в Майами, и что вылет из аэропорта по соображениям безопасности закрыт, так что в обозримом будущем никакие пересадки производиться не будут. По поводу вариантов временного проживания следует обращаться…

Дерьмо.

Виргинский суборбитальный челнок был бы в небе над Лондоном уже через сорок пять минут после вылета из Майами. Карл отправился бы домой, успев предварительно заказать ужин в ресторане «Баннере», и лежал бы в собственной постели, в своей квартире на одной из обсаженных деревьями улиц Крауч-Энда. И проснулся на следующее утро попозже, а за окном пели бы птицы, и преломленный облаками солнечный свет просачивался бы сквозь яркую листву. Немного британского лета на реабилитацию – учитывая его ранение, Агентство не отказало бы – и между Карлом и удручающей обстановкой лагеря «Марс-Подготовительный» пролегла бы целая Атлантика.

Вместо этого он тащил свой чемодан по широким, ярко освещенным залам, между голоэкранами размером десять метров на два. Они внушали: думаешь, там только красные скалы и шлюзовые камеры? Подумай еще раз, а мы возьмем и пошлем победителей на Марс. Майами был трансамериканским транспортным узлом и, значит, транзитным центром всех компаний, участвующих в Колониальной Инициативе Западных Стран. Пару лет назад во время полета он прочел в одном из тех дурацких цветных журналов, что всегда к услугам пассажиров, статью некой сильно переоцененной журналистки, которая писала: «В настоящее время каждый седьмой пассажир в аэропорту „Майами-Интернациональный” летит по делам, имеющим прямое или косвенное отношение к Марсу и программе КОЛИН. И тенденция такова, что это число растет». Сейчас, скорее всего, это уже один из четырех.

Карл проехал сквозь залы на траволаторах и эскалаторах, все еще чувствуя легкое кодеиновое онемение. Он добрался до задворок терминала, где высилось новое здание отеля «Мариотт», взял номер с панорамным видом и заказал медицинское обследование. Все это Карл оплатил картой Агентства. Как контрактник он имел довольно ограниченный расходный аккредитив – работа по легенде в любом случае предполагала, что он будет расплачиваться пластиной вафера или наличными, а траты впоследствии возмещались ему в гонораре, – но на пару (в худшем случае) дней, пока он не вернулся в Лондон и официально не закрыл дело Грея, на счете была вполне себе кругленькая сумма.

Пора пустить ее в дело.

В номере он снял куртку и рубашку-веблар, свалил грязную одежду в кучу на полу и пятнадцать минут отмокал под горячим душем. Меш исчез, втянулся обратно в свое спинномозговое логово, и Карл превратился в каталог синяков, каждый из которых теперь давал о себе знать сквозь истончающуюся вуаль кодеина. Заклеенная рана в боку болела при каждом движении.

Он вытерся большим мохнатым полотенцем и уже натягивал самые чистые из своих ношеных парусиновых штанов, когда в дверь позвонили. Карл схватил футболку, опустил взгляд на рану и пожал плечами. Особого смысла одеваться нет. Он отшвырнул майку и направился к двери, по-прежнему голый до пояса.

Гостиничным врачом оказалась привлекательная молодая латиноамериканка, которая, видимо, интернатуру проходила в республиканской больнице неблагополучного района, потому что едва подняла ухоженную бровку, когда увидела ножевое ранение.

– Давно в Майами? – спросила она.

Он улыбнулся и покачал головой:

– Это произошло не здесь. Я только что прилетел.

– Понимаю. – Однако ответной улыбки он не дождался. Она встала позади него и принялась нажимать длинными прохладными пальцами на кожу около раны, проверяя, хорошо ли та склеилась, причем делала это не слишком-то осторожно. – Так вы один из наших прославленных военных советников?

Он перешел на английский:

– Вот с этим-то произношением?

Ее губы чуть-чуть изогнулись, когда она снова обошла его и встала напротив.

– Вы британец? Простите, я думала…

– Забудьте. Я тоже этих ушлепков ненавижу. – Он не упомянул, что убил одного в прошлом году в баре Каракаса. Пока, во всяком случае, не упомянул. И снова перешел на испанский: – Ваша семья из Венесуэлы?

– Из Колумбии. Но там вечно одна и та же история – про кокаин, не про нефть. И так давно, еще с тех пор, как мои бабушка с дедушкой оттуда уехали, и это никогда не изменится. – Она направилась к своей сумке – та лежала на письменном столе – и выудила из нее портативный эхоскоп. – Вы не поверите, что иногда мне рассказывают двоюродные братья и сестры.

Карл подумал о мундирах, которые видел на улицах Боготы несколько недель назад. Об избиениях, свидетелем которых стал.

– Нет, поверю, – сказал он.

Она опустилась перед ним на колени и снова коснулась раны, на этот раз нежнее. Невероятно, но ее пальцы словно стали теплее. Она пару раз провела туда-сюда эхоскопом и опять встала на ноги. Он на мгновение ощутил ее запах. Когда это произошло, их глаза встретились, и она поняла, что Карл ее учуял. Это был краткий, яркий миг, а потом она вернулась к своей сумке. Извлекла из нее перевязочные материалы, откашлялась, подняла брови над широко расставленными глазами, думая о том, что сейчас произошло.

– Я мало что могу для вас сделать сверх того, что уже сделано, – сказала она несколько торопливо. – Те, кто вас заклеил, свое дело знали. Хорошая работа, должно зажить быстро. Они использовали спрей?

– Да.

– Дать вам болеутоляющее?

– Насчет боли все под контролем.

– Ну тогда я снова сделаю перевязку, если только вы не собираетесь принимать душ.

– Я его только что принял.

– Хорошо, в таком случае я могу идти…

– Не хотите со мной поужинать?

Теперь девушка улыбнулась по-настоящему и сказала:

– Я замужем, – и подняла руку с простым золотым колечком на пальце. – Я этим не занимаюсь.

– Ой, простите. Я не заметил, – солгал он.

– Ничего страшного. – Она опять улыбнулась, но в улыбке сквозило недоверие, а по голосу стало ясно, что она не поверила. – Вы уверены, что не хотите обезболивающих? Они полагаются в таких случаях, я выпишу минимальную дозировку.

– Нет, со мной все нормально, – сказал Карл.

На этом она собрала свою сумку, одарила его еще одной улыбкой и оставила одеваться в одиночестве.

Он вышел из номера.

Возможно, это неразумно, но им двигало воспоминание о докторше-недотроге. Ощущение ее пальцев на теле, ее запах, ее голос. То, как она опустилась перед ним на колени.

Роботакси повезло его от аэропорта на восток, курсируя по широким многополосным улицам. Большинство заведений было еще открыто – освещенные фасады манили, но казались странно далекими, будто огни прибрежного города для корабля на рейде. Он предположил, что дело в кодеине или что это действует меш. Некоторое время ему просто нравилось смотреть, как улицы проплывают мимо. Потом, когда движение на дороге стало плотнее, он вышел из такси в первом же месте, где свет казался особенно ярким. Проспект назван в честь героя возрождения Кубы, о чем напоминает бронзовая памятная доска на кирпичной стене углового дома. Из распахнутых дверей доносился ремикс классики Зекиньи и Рейеса, было видно, как загорелая плоть извивается на танцполе и выкаблучивается рядом со входом. Было тепло и душно, женская одежда сводилась к струящимся лоскутам шелка поверх купальников, мужчины разгуливали в полотняных или кожаных джинсах, с голыми торсами. Если говорить о цвете кожи, Карл неплохо бы сюда вписался – это в Майами ему нравилось, – но вот гардероб подкачал. Парусиновые штаны, самые легкие кроссовки из тех, что у него имелись, и футболка с картинкой «Купол Брэдбери-97». Он выглядел как какой-нибудь сраный турист.

Наконец, устав от беглых взглядов под названием «Это чужак», которые бросали на него оттягивающиеся по полной местные, он вынырнул из основного потока и погрузился во мрак клуба под названием «Пиканте». Это было убогое полупустое заведение, не похожее на его фантазии о сегодняшнем вечере так же сильно, как рекламные щиты перед баром в «Гаррод Хоркан 9» отличались от карибской реальности. На задворках сознания мелькали смутные картинки: он встречает докторшу из отеля – ладно, пусть очень похожую женщину – в неком сальса-баре, где огни танцпола отражаются от коктейльных бокалов и жемчужных зубов. Потом они переместились бы в другое место, более интимное, но столь же фешенебельное, с приглушенным светом, а потом – финишная прямая, ведущая к ней домой, где бы этот дом ни находился.

Свежие простыни на большой кровати, не обремененная условностями женщина, ее крики в судорогах оргазма. И постепенно наползающее удовлетворенное забытье, временный уют в ночном доме незнакомки.

Ну, приглушенный свет ты уже получил, с кислой ухмылкой признал он про себя. В «Пиканте» имелась пара светодиодных танцполов размером примерно с ванную комнату в его отеле, обыкновенная прямая стойка бара и настенное освещение, казалось подобранное таким образом исключительно из милосердия к горстке довольно явных проституток, которые сидели за столами, покуривая и дожидаясь приглашения потанцевать. Карл купил выпивку – за неимением «Ред Страйпа» пришлось согласиться на нечто под названием «Тореро», а потом пожалеть об этом – и устроился за стойкой поближе к дверям. Может, это была профессиональная осторожность, а может, его странно подбадривал вид улицы снаружи, создавая ощущение, что он не обязан тут оставаться, если ему вдруг не захочется.

Но примерно через час он все еще сидел у стойки, и тут она подошла и пристроилась рядом. Бармен возник напротив, протирая бокал.

– Привет. Сделай мне виски с колой. Побольше льда. Привет.

Последнее «привет», понял Карл, было обращено к нему. Он отвел глаза от осадка в очередной порции пива и кивнул, стараясь разглядеть ее в тусклом свете. Решить, на работе ли она.

– Непохоже, чтобы вы тут особенно веселились, – сказала женщина.

– Непохоже?

– Да. Непохоже.

Она не походила на докторшу из «Мариотта» – бледнее, черты лица резче, формы не столь округлые, а волосы, как бывает у метисов, не слишком ухоженные. И никакого обручального кольца, лишь вычурные серебряные на пальцах обеих рук. Лиф тоже будто бы сделан из металла, он охватывал ее чуть ниже подмышек, юбка, по контрасту темная, доходила до середины бедра, неизбежные высокие каблуки. Тугая, кофейного цвета плоть выставлена на всеобщее обозрение: бедра под юбкой, плечи и приподнятые корсажем груди, полоска живота с пупком между двумя не сходящимися как следует частями наряда – все это могло ничего не значить, обычный вид для уличной прогулки по такой жаре. Несколько чрезмерный макияж, пудра чуть-чуть скаталась на порах носа. Да, она на работе. Он прекратил притворятся перед самим собой, чуть помедлил перед принятием решения, как парашютист перед прыжком, и плюнул на все.

– Я только пришел, – сказал он. – Деловая поездка, до сих пор не расслабился.

– Правда? – Она склонила голову набок, повернулась к нему и закинула ногу на ногу. Юбка на бедрах задралась. – Хотите, немного помогу вам с этим?

Позднее, совсем в другом месте, уже избавленный от напряжения, словно оно было тугими кожаными брюками, которые невозможно снять самому, он лежал, откинувшись на изголовье кровати, и наблюдал за ее движениями в белой-белой смежной со спальней ванной. От изножья кровати до открытой двери в другую комнату было не более метра, но казалось, будто женщина ушла в параллельную вселенную. Она двигалась словно бы на громадном расстоянии от него; даже звуки в крохотной ванной – плеск и журчание воды, щелчки пудреницы, тюбиков и коробочек с тенями – были какими-то приглушенными, точно он смотрел сквозь толстое стекло тесного вивария какого-то инопланетного зоопарка.

Спешите видеть людей.

Вы сможете понаблюдать, как они спариваются в естественных условиях.

Лицо подернула гримаса, но она запряталась так глубоко, что мышцы лица почти не двинулись.

Посмотрите, как самка выполняет ритуал посткоитального спринцевания.

Он почувствовал очередной глубинный позыв встать с кровати, одеться и свалить. Здесь и вправду больше нечего делать. С его пластиной она разобралась сразу же, как они вошли, – провела ею по щели считывателя с той же холодной деловитостью, с которой позднее нанесла защитный слой спрея ему на вздыбленный член и вставила его в собственную щель. Затем Карл получил несколько базовых предоплаченных трюков – она посасывала собственные пальцы, пока он ее жарил, и стискивала груди, скача на нем верхом, – пару своевременно сменившихся поз и крещендо хриплых стонов, пока он не кончил. Теперь дерево за окном отбрасывало в свете уличных фонарей дрожащие желтоватые тени на стену и потолок затемненной комнаты, от опутавших его талию простыней шел солоноватый запах недавнего соития, а он внезапно ощутил себя старым, усталым и слегка приболевшим. Рана на боку снова начала ныть, и он подумал, что повязка могла сбиться.

Позыв достиг наконец его опорно-двигательной системы. Он сел и свесил ноги с кровати. Из параллельной вселенной ванной раздался звук спускаемой воды. По какой-то причине это заставило Карла заторопиться, и к тому времени, как женщина вышла, он уже отыскал брюки и сунул в них ноги.

– Уходишь? – глухо спросила она.

– Да, думаю, уже вроде как пора. – Он подобрал свою футболку на подлокотнике дивана и натянул ее на плечи. – Я устал, а тебе… ну, я думаю, у тебя же есть еще какие-то дела?

Молчание. Она стояла и смотрела на него. Карл услышал, как она сглотнула, потом – влажное хлюпанье, и со всей очевидностью понял, что она плачет в темноте. Карл застыл в неловкой позе, в наполовину надетой футболке, и уставился на нее. Хлюпанье превратилось в настоящий всхлип. Она отвернулась и обхватила себя руками.

– Послушай… – начал он.

– Нет, иди. – Ее голос был твердым, в нем почти не слышались слезы.

Профессиональная выучка, решил он. Но она была расстроена по-настоящему, если не считать, что горе она изображает куда лучше, чем экстаз во время секса. Он стоял у нее за спиной и смотрел на неприбранные волосы, туда, где они вились мелким бесом от влаги и жары.

Перед глазами возник раскуроченный затылок Габи.

Карл скривился и, поколебавшись, положил руку ей на плечо, опасаясь, что это покажется грубым фарсом после дешевой близости, которую он купил у нее двадцать минут назад. От его прикосновения она слегка вздрогнула и сказала:

– Я беременна.

Слова отрикошетили от стенки его сознания, и ему на миг подумалось: ослышался. Потом, когда она повторила, Карл убрал руку с ее плеча. Ведь совсем недавно она выудила из сумки баллончик спрея «Троян» с ловкостью циркачки, у которой завязаны глаза, и с такой же ловкостью обработала им Карла! Когда он наблюдал за этими действиями, то ощущал приятную успокаивающую уверенность, мол, он (идиотская ухмылка) в хороших руках. Теперь столь же идиотская часть его личности сочла себя преданной из-за признания в уже произошедшей ошибке, словно бы обвиняли его.

– Ну, – сказал он для пробы, – в смысле, ты же можешь… Сама понимаешь.

Ее плечи тряслись.

– Это Флорида. Здесь такое запрещено уже десятки лет. С этим надо в Штаты Кольца или в Союз, а этого моя страховка не покроет. Даже если я продам все, что у меня есть, денег будет недостаточно.

– А нет кого-то, кто…

– Мужик, ты что, не слышал меня? Это, блин, незаконно.

Появилось и окрепло ощущение профессиональной компетентности, того, что он в своей тарелке.

– Да законность вообще ни при чем. Я не об этом. Есть же места, куда ты могла бы пойти.

Женщина повернулась к нему лицом, смахнула ладонью слезы со щеки. Оставшиеся мокрые дорожки блестели в свете с улицы. Она фыркнула.

– Ага, пожалуй, ты мог бы туда пойти. Или дочь губернатора. Думаешь, у меня есть такие деньги? Или, может, ты думаешь, я рискну сунуться в какой-нибудь абортарий на задворках, а потом вернусь домой, истеку кровью или сдохну от сепсиса, потому что они слишком скупы, чтобы использовать качественные инструменты? Откуда ты, мужик? Медицина тут стоит херову кучу денег.

Он был готов послать ее подальше, и нужные слова уже вертелись на кончике языка. Это не его проблемы, он не подписывался на такое дерьмо. Но вместо этого он снова увидел, как разлетается на части голова Габи, и словно бы издалека услышал собственный тихий голос:

– Сколько тебе нужно?

«Шло б оно все! – В нем поднималась злость на себя и на эту женщину, и он перенаправил ее на северо-восток, на собственное начальство. – Пусть в этом сраном АГЗООН для разнообразия заплатят за что-нибудь стоящее. Они вполне могут это себе позволить. А этот кусок дерьма, ди Пальма, пускай делает запрос, если, мать его, осмелится».

Успокоив ее, Карл остановил поток слез и благодарностей, пока те не стали звучать неубедительно. Он объяснил, что для перевода денег на ваферы, которыми она может воспользоваться, нужен инфобункер, и что для этого, вероятно, придется вернуться в отель. Тут женщина сжала его руку, и он догадался, что она боится выпустить его из виду, что он передумает. Оказывается, она знает вполне надежный инфобункер всего в нескольких кварталах отсюда, один ее клиент из центра города регулярно пользуется этим местом. Она могла бы отвести Карла туда прямо сейчас, вот только одеться надо, много времени это не займет.

Улицы были почти пустынны, в такую пору обитатели полузаселенного района эконом-класса либо спят, либо кутят в центре. Витрины магазинов прятались за металлическими ставнями; ярко-желтые наклейки предупреждали взломщиков, что ставни под напряжением. Парочка баров до сих пор работала, и тусклые неоновые вывески над угловыми входами вспыхивали, как тщедушные городские маяки. Рядом с одним из них припаркованные автомобили и стену облюбовала стайка начинающих хулиганов, с угрозой поглядывавших на редких прохожих. Карл ощутил, как мягко, ненавязчиво ожил меш, но проигнорировал его и, избегая взглядов, приобнял девушку за плечи, чуть ускоряя шаг. Когда они прошли, он услышал, как парни обсуждают его на загадочном диалекте, смеси испанского и английского. Впрочем, чтобы понять сказанное, особого воображения не требовалось. «Ублюдочные туристы, поганые иностранцы трахают наших женщин». Известная жалоба. Он не винил этих ребят. Потом Карл с девушкой свернули за угол, и голоса заглушила музыка, льющаяся из распахнутого в жару окна, неуклюжий кубинский джаз – казалось, кто-то молотит по пианино кулаками.

Инфобункер напоминал архитектурную опухоль на стене какого-то нежилого здания и представлял собой безвкусный бетонный нарост – два метра в высоту и примерно столько же в ширину. Он был оборудован надежной дверью из танталовою сплава и зарешеченными лазерными панелями на крыше, которые отбрасывали вниз белый хрустальный свет. Карл шагнул в это сияние с нелепым ощущением, что он – артист, выходящий на сцену. Набрал на клавиатуре свой пароль, и вращающаяся дверь открылась. Старые воспоминания и полученный в Каракасе шрам заставили Карла пропустить девушку вперед и ударить кулаком по кнопке быстрой блокировки дверей, как только оба оказались внутри. Дверь снова повернулась.

Комплектация почти не отличалась от других защищенных модулей, которыми ему доводилось пользоваться по всему миру: считывающая радужку маска на гибком шнуре, широкий экран со встроенными динамиками по краям над устройством для приема ваферов, вырастающий из пола стул с сиденьем вдвое шире обычного, рассчитанный скорее на тучного посетителя, чем на воркующую парочку. В любом случае, девушка благоразумно осталась стоять, демонстративно отвернувшись от экрана. Она действительно бывала тут прежде со своими клиентами.

– Здравствуйте, сэр, – оживленно заговорил инфобункер. – Не желаете ли прослушать список доступных…

– Нет.

Карл приспособил над головой считыватель радужки, пару раз моргнул в линзы камер и подождал звона, подтверждающего опознание личности. От нечего делать он подумал, а что произойдет, если придется проделывать это с подбитым глазом.

– Благодарю вас, сэр. Вы получили доступ к своим счетам.

Он перевел средства на десять лимитированных ваферов, сообразив, что девушка не захочет довериться подпольной клинике настолько, чтобы авансом оплатить все услуги. Вручая ей ваферы в тесной кабинке, Карл понял, что не знает ее имени. Еще через пару секунд он понял, что и не хочет его знать. Она молча взяла ваферы, ее взгляд метнулся вверх, а потом вниз, отчего ему подумалось, что она хочет отблагодарить его, сделав минет прямо в бункере. Но потом она пробормотала благодарности так тихо, что Карл почти не расслышал, и даже призадумался, а не был ли он, в конце концов, еще одним больным на голову ушлепком с чересчур живым воображением. Он отпер замок, коснувшись считывателя подушечкой большого пальца, раздалось шипение сжатого воздуха, и вращающаяся дверь открылась. Вслед за девушкой он вышел на улицу.

– Давай, парень! Подними-ка свои шаловливые ручонки, чтобы я мог их видеть!

Этот вопль донесся слева, и с обеих сторон к нему метнулись люди. Меш радостно взыграл, пробуждаясь к жизни. Карл схватил чью-то руку, блокируя удар, и швырнул ее хозяина в сторону эха отзвучавшего крика. Кто-то споткнулся, послышались проклятия. Другой попытался с ним сцепиться, и даже не без кое-каких приемчиков, но… Карл сильно рванул книзу руку нападавшего и ударил того локтем в лицо, ощутив, как ломается нос. От боли его противник издал высокий визг. Карл сделал шаг, подставил нападавшему подножку и снова толкнул. Тот, что со сломанным носом, был побежден. Оставался второй, он снова наступал слева. Карл крутнулся (свирепая ухмылка, согнутые руки), увидел свою цель. Его враг был здоровенным, с покатыми плечами – исчезающий типаж, вроде профессионального рестлера. Карл сделал ложный выпад, а потом, когда противник повелся, пнул его ногой в живот. Всхлипывающее хрюканье, ощущение хорошо нанесенного удара; но здоровяк по инерции продолжил движение вперед, и Карлу пришлось отскочить в сторону, попутно разворачиваясь, чтобы его не сшибло.

Потом кто-то ударил его сзади по голове.

Карл слышал, как к нему приближаются, ощутил движение воздуха возле уха, начал разворачиваться, но слишком поздно. Внутри взорвалась чернота, испещренная крошечными-крошечными искрами. Его развернуло и выбросило обратно в хрустальный свет вокруг инфобункера. Зрение исчезло, потом вернулось вновь. Расплывчатый силуэт подошел и остановился над ним. Сквозь вальсирующие перед глазами цветные пятна Карл увидел наведенное на него дуло пистолета и перестал вырываться.

– Майами, полиция нравов, козлина. Лежи как лежишь, или я сделаю в твоей сраной башке еще одну дырку.

Конечно, они его арестовали.

Глава 3

6:13 утра.

Длинные пряди облаков на выполосканном предрассветном небе. Капли накрапывавшего ночью дождика все еще блестели на черных металлических панцирях челноков, от капель влажна была посадочная площадка из вечного бетона, и мелкие частицы влаги до сих пор наполняли воздух. Джо Дрисколл вышел из походной кухни, разведя руки в стороны, чтобы удержать равновесие, и держа в каждой по высокой саморазогревающейся фляге с кофе. Веки отяжелели от полудремы, которая накатывает к концу вахты. Он зевнул так, что чуть не вывихнул челюсть.

Завыла сирена, словно включилось гигантское стоматологическое сверло.

– Ох, какого хера…

Мгновение он постоял в тоскливом неверии – а потом фляги ударились о бетон, а сам он смиренно побежал к складскому помещению. Сирены над головой перевели дыхание и снова начали раздражающий скулеж. Большие лазерные панели на притолоках ангаров замигали янтарно-желтым. Где-то слева за звуком сирен послышалось глубокое хриплое стрекотание турбин – заработали челноки быстрого реагирования. Не более полутора минут, прежде чем они наберут обороты. Еще две минуты на то, чтобы экипаж занял свои места, и они взлетят и повиснут и завертятся в упряжи, как собаки на слишком коротком поводке. А всякий опоздавший на борт может распрощаться со своими яйцами.

Джо добежал до дверей склада, как раз когда оттуда вылетела Здена, ее разгрузочный жилет с подвешенным шлемом был еще не до конца зашнурован, а в руках девушка держала автомат и приклад. Когда она увидела Дрисколла, ее губы растянула широкая славянская улыбка.

– И где мой кофе, Джо? – Из-за сирен ей приходилось кричать.

– Вон там на бетоне разлит. Хочешь, пойди да слижи. – Он сделал раздраженный жест. – Вот херня же, а? Сорок минут до смены, и тут начинается это говно.

– За это нам и платят, ковбой.

Она со щелчком вогнала на место приклад, зафиксировала его, сунула оружие в чехол на бедре и сосредоточилась на шнуровании разгрузочного жилета. Джо отодвинул ее плечом, проталкиваясь на склад.

– А нам платят?

Когда раздался сигнал тревоги, на складе закипела жизнь. Дюжина бойцов орала, проклинала устаревшее снаряжение, смеялась от напряжения лающим смехом. Джо хватал из неаккуратных кучек на стойке жилет, шлем, Т-образную маску, даже не пытаясь все это надеть. Опыт научил его одеваться в чреве челнока, уже над Тихим океаном. Он ухватился за ствол автомата, вертикально стоявшего в гнезде на стойке, немного повозился, не сумев вытащить оружие с первого раза, наконец освободил его и побежал к двери.

Сорок сраных минут, мужик.

Здена уже сидела на откинутом заднем борту челнока «Лазурь-1», в незакрепленном шлеме, без маски, и ухмылялась, пока он, пыхтя, подтягивался на руках, взгромождая на борт задницу. Она нагнулась к нему, чтобы перекричать визг турбин:

– Эй, ковбой, готов к рок-н-роллу?

Он никогда не мог понять, нарочно она говорит с «акцентом Наташи» или нет. Они работали вместе недостаточно долго: Здена с остальными новичками появилась тут только в конце мая.

Джо считал (а, согласно этикету, спрашивать не полагалось никогда-никогда) что она иностранка с трудовой лицензией, и с точки зрения закона у нее все в порядке, по крайней мере, не хуже, чем у него в последнее время. Впрочем, вряд ли она сиганула через ограду на границе, как когда-то он сам. Вероятнее, что девушка явилась с сибирского побережья или, может быть, с одного из тех русских плавучих заводов, что гораздо южнее; из-за них в Штатах Тихоокеанского Кольца постоянная, чтоб ее, текучка кадров, о которой столько разговоров. Конечно, судя по тому, что он знал, Здена даже могла родиться и вырасти на Западном Побережье. Тут искаженный английский был в порядке вещей. Не то что в Республике, где повсеместно насаждали аманглик и наказывали детей в школах, если они говорили на другом языке. В ШТК английский был всего лишь языком торговли – им овладевали в той мере, в которой он был нужен. В некоторых районах нужда в нем была совсем невелика.

– Тебе, – он все еще отдувался после пробежки, дыхания на крик не хватало, – перестать бы смотреть эти старые киношки, Зе. Просто, мать его, поплаваем с шестом вокруг отметки о большой глубине. Перепугаем до усрачки какого-нибудь идиота-фермера с его планктоном, который забыл продлить разрешение еще на месяц. Пустая, блин, трата времени.

– Я так не думаю, Джо, – Здена кивнула вдоль ряда челноков. – Поднимают аж четыре борта. Многовато огня для фермы планктона.

– Точно-точно. Вот увидишь.

Стартовали довольно гладко, для их корабля во всяком случае. Учения в этом месяце вроде бы пошли впрок, хоть все и были недовольны. Внутри борта – восемь вояк, стандартный личный состав, все припутаны-пристегнуты к противоаварийным креслам вдоль внутренних стен челнока, улыбаются напряженными улыбками. К тому времени жилет Джо был застегнут, датчики показателей жизненно важных функций подключены, пусть сам он и удивился бы, озаботься кто проверить все это дерьмо теперь, когда в рубке осталось два члена экипажа вместо трех. Но так хотя бы в бою за ним присмотрят автомедики, да и есть куда распихать запасные магазины к автомату и абордажные инструменты.

Начался инструктаж: зазвучал из комсета в ухе, загремел, отдаваясь эхом, из вмонтированных в крышу челнока динамиков:

«Нарушение воздушного пространства второго класса, повторяю, второго класса, боевых действий не ожидается…»

Он подался вперед и торжествующе кивнул в сторону Здены:

– Ну, что я тебе говорил, блин!

«…но тем не менее вам следует оставаться в состоянии боевой готовности, не снимать маски и перчатки на протяжении всей миссии, использовать антиконтаминантный гель, как при биологической опасности. Пожалуйста, обратите внимание, что причин предполагать биологическую опасность нет, это мера предосторожности. У побережья потерпел крушение космический корабль КОЛИН…»

Здена выстрелила в него ответным взглядом.

– С хрена ли космический? – выкрикнул кто-то с кресла у противоположной стены.

«…медики не приступят к работе, пока „Лазурный отряд“ не закончит зачистку. Будьте готовы столкнуться с жертвами крушения. Выдвигаемся в следующем порядке: команда альфа: – Дрисколл – впереди, Эрнандес и Чжоу замыкающими. Команда бета…»

Джо отключился – тоже мне, новости. Как ни крути, в ближайшие три недели его очередь лезть в пекло. Он не мог понять, злит это или радует. Это ж, едрить его налево, прямо экскурсия получается. Он никогда не видел настоящих космических кораблей – визор да пара виртуальных туров по музею КОЛИН в Санта-Крузе не в счет, – но одно знал точно: эти чертовы махины на Землю не сажают. Так повелось с тех пор, как везде понаставили наностыковочных башен, которые исчезают в облаках, словно черно-стальные бобовые стебли из дебильных бабушкиных сказок времен его детства. Единственные космические корабли, о которых Джо знал не из исторических документальных фильмов, время от времени появлялись на новостных каналах, ближе к концу выпусков. Они преспокойно состыковывались с похожими на шляпки грибов верхушками этих небесных бобовых стеблей и влияли только на экономику. «Только что возвратившийся с Хабитата-9[24] транспортный буксир „Вивер “ в этом квартале нанесет, как ожидается, существенный удар по рынку драгоценных металлов. Меры, предложенные Ассоциацией металлодобывающих стран Африки, призванные защитить добычу полезных ископаемых на Земле, ждут рассмотрения Всемирной торговой организацией. Представители консорциума „Харба-9“ утверждают, что подобные ограничения торговли…»

И так далее. В наши дни космические корабли остаются в своем космосе, где им и место, а грузы перемещают вверх-вниз на подъемниках наностыковочных башен. «Идеальный карантин, – как в одной ночной передаче охарактеризовала все это телевизионная говорящая голова, – к тому же чрезвычайно энергоэкономичный». Упавший на землю космический корабль – это же сценарий для низкопробного фильма-катастрофы или еще более низкопробного сериала о вторжении инопланетян на каналах Иисусленда. Если подобное произошло в реальности, значит, что-то где-то пошло не так.

Блин, я должен это увидеть…

Он все еще наносил на лицо биогерметик, когда челнок накренился, и задний борт с треском откинулся, открываясь. Внутрь ворвался холодный тихоокеанский воздух вместе с воем турбин и сереньким утренним светом. Джо отцепился от кресла и пристегнулся к спусковому устройству. Пульс легонько стучал в висках, в крови струилось что-то слишком радостное, чтобы называться страхом. Он надел Т-образную маску, вывел под подбородок дыхательный фильтр, прижал края, чтобы те схватились биогерметиком. Снаружи ветер хлестал океанские волны, холодя только что намазанную гелем кожу щек по обе стороны маски. Изогнутое ударопрочное стекло, прозрачное только с одной стороны, с его теплыми и бдительными защитными экранами янтарного цвета давало иллюзию безопасности, оно словно укрывало все тело, а не только часть лица. Их постоянно предупреждали об этой херне. В низкопробном виртуальном инструктаже, сделанном на техасском программном обеспечении и сожравшем весь бюджет на обучение личного состава службы безопасности «Филигранная Сталь», об этом беспрестанно твердил некий коверкающий слова сержант. Необъяснимо, но у изображения, слабо шевелившего губами не в такт словам, было британское произношение. «Осознавай все тело, ничтожество, – ревел он, когда кто-то совершал ошибку. – Ты что, напрокат ноги взял? А грудь – временный довесок? Осознавать все тело – это, мать твою, единственный способ сохранить все тело».

Ну да, ну да. Как скажете.

Джо со щелчком пристегнул к жилету трос, обернулся к камере наблюдения в потолке салона и показал ей сложенные колечком указательный и большой палец, мол, в порядке все. Кашлянул в микрофон у горла.

– Первый к высадке готов.

– Вас понял, Первый. По моей команде. Три, два, один… пошел.

Трос рывком пришел в движение, Джо обеими руками нащупал автомат, привел его в боевую готовность и высунулся так, чтобы видеть происходящее внизу. Вначале, куда ни глянь, лишь перекатывался и пенился гребнями волн бескрайний Тихий океан. Потом Джо заметил космический корабль. Совсем не такой, как ожидал: похож на гигантский притопленный пластмассовый ящик, еле-еле плывущий по воде. Корпус был по большей части черным, обгоревшим, но виднелись и белые полосы с остатками наногравировки, какие-то буквы, корпоративная символика, которую, решил Джо, выжгло жаром падения. Опустившись ниже, он разглядел нечто похожее на открытый люк, ведущий в затопленный отсек.

– Э-э, командир, эта штука точно не утонет?

– Первый, подтверждаю. Специалисты КОЛИН сказали, она останется на плаву навечно.

– Просто у меня тут открытый люк, а с таким ветром и волнами, думаю, она нахлебается воды.

– Повторяю, Первый. Корабль останется на плаву. Исследуйте люк.

Ботинки Джо с громким лязгом коснулись обшивки чуть дальше люка, где-то в десятке метров от него. Океанская вода накатывала, вихрилась вокруг ног, доходя до щиколоток, потом отступала. Он вздохнул и отстегнулся от троса.

– Вас понял. Отстегнулся.

– Оставайтесь на связи.

Немного пригнувшись, он добрался до люка по слегка наклонной поверхности и заглянул внутрь. Там хлюпала вода; Джо видел, как она влажно поблескивает на ступенях трапа, ведущего ко второму, внутреннему люку, которым должна заканчиваться шлюзовая камера. Пока он смотрел, через водозащитный порог плеснула новая волна, вода побежала по трапу, капая и брызжа на дно люка. Он поглядел еще немного, потом пожал плечами и стал спускаться по трапу, пока не оказался в трех ступеньках от нижнего люка. Воды тут было где-то на три пальца, ее болтало туда-сюда от того, что корабль покачивался на волнах. Крышка второго люка казалась неестественно чистой, будто нечто лежащее на дне горного пруда, и была несколько углублена в пол. На ней предупреждение: «Осторожно! Не открывать, пока давление не выровняется».

Джо счел, что внутреннее давление должно было уже прийти к местному, потому что крышка внутреннего люка оказалась уже кем-то или чем-то разгерметизирована. Она провисла вниз, приоткрывшись ровно настолько, чтобы вода могла потихоньку стекать в щель. Джо крякнул.

Если бы не это, хренова шлюзовая камера уже на четверть наполнилась бы помоями.

Он постучал по микрофону:

– Командир? Тут взломанный внутренний люк. Не знаю, системы его распечатали или… гм… человек.

– Вас понял. Действуйте осторожно.

Джо скривился. Он-то надеялся, что его отзовут.

Ага, или завалите миссию на хер, так, командир? Эта малютка прибыла из космоса, правильно, а вероятнее всего – с Марса. Хрен узнаешь, какие тут могут оказаться микроорганизмы. Для того ведь и карантин на нанопричалах, верно?

Мгновение он думал, не вернуться ли ему.

Но…

Ты полностью экипированон почти слышал терпеливый разъясняющий голос, – на случай биологической угрозы, которой все равно не предвидится, у тебя есть маска и гель-биогерметик. У тебя нет уважительной причины нарушить приказ.

И голос Здены: «За это нам и платят, ковбой».

И насмехающиеся голоса остальных.

Он избавился от мелкой дрожи, спустился еще на две ступеньки и осторожно надавил ботинком на крышку люка. Та немного подалась.

– Круто.

– Первый?

– Ничего, – кисло сказал он. – Просто действую исключительно, чтоб его, осторожно.

Упершись рукой в стену шлюзовой камеры, он нажал на крышку люка, уже нетерпеливо, и…

…она прогнулась под его ногой.

Тяжело отъехала на шарнирах вниз, и вода обрушилась во внутреннюю тьму с долгим, гулким плеском. Произошедшее застало его врасплох, и он разжал пальцы, до того державшиеся за ступеньку. Падая, он неуклюже попытался ухватиться за что-нибудь рукой в перчатке, но не сумел и приложился головой об лестницу. Соскользнул прямо в открытый внутренний люк, успев издать сдавленный крик.

– Ууууу-ухх, – и закончил полет в какой-то куче, наваленной на бывшей стене нижнего коридора.

При ударе он прикусил кончик языка и зашиб плечо, автомат долбанул по ребрам. Джо зашипел от боли сквозь скрежетнувшие зубы.

Впрочем, кажется, его тело приземлилось на что-то мягкое. Он полежал секунду, ожидая, не донесут ли об ущербе его лежащие в замысловатых позах конечности.

Полное осознание всего тела, так точно, сержант.

Джо выдавил улыбку. Вроде бы ничего не сломал. Подняв голову, он обнаружил, что упал всего лишь метров с трех, и испустил сквозь фильтры маски глубокий, радостный вздох облегчения. Закончил его тихим ругательством.

– …твою налево.

– Первый? – проснулся командир, наконец-то, мать его, забеспокоился. – Доложите свое состояние. Вы ранены?

– Я в порядке. – Он приподнялся на одной руке, сощурился, разглядывая тьму, и включил фонарик на шлеме. – Просто провалился. Ничего…

Луч фонарика выхватил что-то, что не имевшее никакого смысла. Голова дернулась, луч уперся в то, что он уже видел…

– Вот херня, мужик, ты, должно быть…

Внезапно нахлынуло понимание пополам с неверием, и его стошнило прямо в маску. Нос и горло обожгло, и Джо впервые как следует увидел, чем было то мягкое, что прервало его падение.

Глава 4

Севджи Эртекин проснулась со странным убеждением, что над городом широкими серыми простынями висит дождь.

В июне?

Она моргнула. Где-то за открытым окном квартиры выла сирена по ее душу. Знакомая и вызывающая тоску, как звуки азана[25], по которому она, переехав в другой район, до сих пор скучает, но наполненная адреналиновым предвестьем, которого нет в молитве. Заржавевший профессиональный рефлекс было всплыл, но потом перевернулся вверх дном и затонул, когда на борт взошла память. Сирены больше не вызывают ее. В любом случае, наводящий меланхолию и перехватывающий дыхание вой полицейской машины доносился откуда-то издали. Его почти заглушали звуки уличной торговли шестью этажами ниже. Там раздавались крики, в основном добродушные, и музыка из центра на прилавке: неистовые неоарабески, слушать которые она была не в настроении. День начался без нее.

Вопреки здравому смыслу Севджи повернулась к окну. В лицо ударили лучи солнца и заставили ее прищуриться. Вариполярные занавески волновались на ветерке и словно горели, раскаленные добела в утреннем свете. Видимо, она забыла переключить их обратно в непрозрачный режим. Там, где край занавесок подметал пол, торчала бутылка из-под виски «Джеймсон», кто-то – ага, кто-то, конечно, Сев, и кто бы это мог быть? – закатил ее туда по полированным половицам гостиной, когда она опустела. Той самой гостиной, где Севджи, судя по всему, спала на диване одетой. Минутное раздумье – и сонный разум нашел в памяти подтверждение. Она осталась тут сидеть после того, как вечеринка закончилась, и единолично приговорила эту бутылку. Пришли смутные воспоминания о тихом разговоре с самой собой, о дымном тепле сбегающего по пищеводу виски. Все это время она думала, что выпьет еще один бокальчик – и все, еще один – и все, а потом она встала и…

Она не встала. Она вырубилась.

Это что-то новенькое, Сев. Обычно ты вырубаешься в постели.

Сделав судорожное усилие, она смогла все-таки сесть, но потом пожалела, что поспешила. Содержимое головы будто поехало в сторону на какой-то внутренней ножке. Накатила долгая волна дурноты, одежда показалась вдруг смирительной рубашкой. В какой-то момент она скинула ботинки – те валялись в противоположных углах комнаты, почти на максимально возможном расстоянии друг от друга, – но рубашка и штаны были на ней. Сохранилось смутное воспоминание, как она превесело перекатывалась на спине, пытаясь стянуть ботинки, а потом и носки. Хотя бы в этом она, судя по всему, преуспела, но перед всем остальным приходилось признать очевидное поражение.

И вот теперь рубашка бугрилась складками в подмышках, а чашечки слетели с грудей, пока она ворочалась с боку на бок во сне, и теперь болтались сами по себе. Одна вроде бы тоже в итоге оказалась под мышкой, а вторая и вовсе куда-то пропала. Брюки ниже талии как-то перекрутились и уже не сидели свободно; в животе тоже несколько напряженно. Мочевой пузырь был неприятно полон, а в голове монотонно пульсировало.

И дождь идет.

Севджи подняла глаза, и ее охватила внезапная первобытная злость, когда она отследила настоящий источник низкого шипящего звука. В углу комнаты все еще работала допотопная развлекательная панель JVC. Какой-то трек прокрутился на ней до конца, и капризная система не обрушилась по умолчанию в синий экран. Вместо него на мониторе плясали снежинки статических помех, и мягкое шипение лилось в уши вместе со звуками города за окном. Заполняло все, будто…

Губы сжались. Теперь ясно, что за трек она смотрела. Севджи не помнила этого – она просто знала.

И ни хера это не дождь никакой, разумеется.

Она, пошатываясь, встала на ноги и ударом заставила панель замолчать. Потом с минуту стояла в собственной квартире, как в чужой, словно она вломилась сюда, чтобы что-то украсть. Чувствовала, как сердце равномерно бьется в горле, и знала, что вот-вот расплачется.

Вместо этого Севджи яростно мотнула головой, и вместо слез пришла сильная, пульсирующая, как сонар, боль. Ковыляя через спальню в смежную ванную, она прижимала пальцы к вискам. Там на полке стояли таблетки от головной боли в пластмассовой бутылочке, а рядом – блистер из фольги с сином. Если говорить точнее, это был синадрайв к37– разработанные для военных целей суперэффективные капсулы, еще точнее – ее доля изъятого с черного рынка полицией Нью-Йорка препарата, в несколько раз более сильного, чем тот, что обычно называют сином на улицах. Она уже несколько раз принимала эти капсулки и нашла их пугающе действенными: они стимулировали симпатическую нервную систему и координацию, отодвигая на второй план все остальное, и делали это быстро. Севджи поколебалась мгновение, осознавая, что на сегодня у нее есть дела, пусть даже прямо сейчас она не помнит, какие именно.

Да все равно весь этот хренов город в наше время занимается самолечением, Сев. Так что не парься.

Она выдавила на ладонь две «военные» капсулы и как раз собралась проглотить их, не запивая, когда засекла периферийным зрением какое-то движение.

И шагнула обратно в спальню.

– Привет.

Девушка в постели была никак не старше восемнадцати или девятнадцати лет. Моргая спросонок, она казалась даже моложе, но тело под единственной простыней было слишком округлым для беспризорного подростка. Девушка села, и простыня соскользнула с неправдоподобно выпирающих грудей. Судя по тому, как они качнулись, это были не импланты, а синтетическая подкожная ткань, что странно. Дороговато для такой молодой. Севджи решила, что эта псевдобонобо-цыпочка[26] – чей-то трофей, подружка на одну ночь, но из-за похмелья не было сил ломать голову, вспоминая, кто присутствовал на вечеринке. Может, тот, кто приволок ее сюда, слишком надрался, чтобы, уходя домой, забрать все свои аксессуары.

– Кто тебе разрешил тут спать?

Девушка снова моргнула:

– Ты.

– Ох. – Ярость Севджи угасла, сменившись новой волной дурноты. Севджи сглотнула. – Ладно, собирай свои манатки и дуй домой. Вечеринка окончена.

Она вернулась в ванную, тщательно прикрыла дверь, а потом, словно подчеркивая последние слова, согнулась и блеванула в унитаз.

Когда она уверилась, что сможет удержать к37 в организме, то проглотила капсулы, запив стаканом воды, а потом влезла в душ и стояла там, прислонившись к стене, под теплыми струями, ожидая, когда лекарство подействует. Много времени не понадобилось. Химический состав такой, чтобы действовать быстро и сохранять ум в ясности; от того, что в желудке пусто, процесс пошел еще быстрее. Пульсация в голове стала стихать. Севджи отлепилась от кафельной стены, нащупала баночку с гелем и стала осторожно втирать его в кожу головы. Спутанная и мокрая масса волос поддалась и опала шелковистой волной, пена клочьями стекала по телу. Это было словно скинуть одежду, которую носишь пять дней. Она ощутила целеустремленность и свежие силы, словно в нее вставили новый скелет. Когда десять минут спустя она вышла из душа, боль скрылась за дымкой фармакологического происхождения, ее место заняла острая, кристально чистая ясность.

Сомнительное приобретение. Вытираясь перед зеркалом, Севджи заметила отложившийся на ляжках жирок и поморщилась. Она месяцами не посещала зал, а программа ее домашнего АстроТона Кэсси Роджерс – используется персоналом «МарсТрипа» во время перелетов! – погружалась в забытье, как сложенный шатер цирка шапито. И вот, пожалуйста, наглядное тому подтверждение. Жирок военными пилюлями не сгонишь, это тебе не боль. В сознании промелькнули до смешного идеальные бока девчонки в ее постели. И безупречно сконструированный, выдающийся бюст. Она посмотрела на холмики собственных грудей, чуть обвисших и смотревших в разные стороны.

Да ну на хер, тебе же уже за тридцать, Севджи. Тебе же незачем впечатлять парней с Босфорского моста, ведь так? Угомонись уже. К тому же у тебя месячные, от них всегда выглядишь хуже.

Волосы уже высохли и стояли вокруг головы привычным непокорным черным колоколом. Она пару раз провела по ним расческой, потом пришла в раздражение и сдалась. Из зеркала на нее неласково смотрело собственное лицо, в котором читались ее, по большей части, арабские корни: высокие и широкие скулы, крючковатый нос, полные губы в сочетании с яркими янтарными глазами под тяжелыми веками. Итан однажды сказал, что в ее лице есть нечто тигриное, но Севджи, сегодня резкой от действия сина и еще ненакрашенной, подумалось, что она больше похожа на ворону в дурном расположении духа. От этой мысли на лице появилась ухмылка, и Севджи каркнула на свое отражение. Отшвырнула полотенце и пошла одеваться. Обнаружила, что хочет кофе.

Кухня – что предсказуемо – выглядела как зона военных действий. Все доступные поверхности заставлены грязной посудой. Среди мусора Севджи рассмотрела кушанья со вчерашней вечеринки: тарелки с остатками темно-зеленой, похожей на лоскуты, виноградной долмы, ломкие куски пирожков сигара берек, остывшие баклажаны с помидорами в оливковом масле, перевернутая половинка лахмаджуна, похожая на высохшую жесткую мочалку. В раковине пьяно дыбилась башенка из кастрюлек, похожая на робота из коробки с сюрпризом. На полу вдоль стены ровными рядами выстроились бутылки из-под пива «Эфес». Кухню заполнял исходивший от них слегка кисловатый дух.

Вечеринка удалась.

Когда она выпроваживала гостей, кто-то из них пробормотал эти слова. Неожиданная лавина воспоминаний подтвердила это: вот друзья, роящиеся тут и там по всей квартире, развалившиеся на диванах и напольных подушках, вот выпивка и закуска, жестикуляция с набитыми ртами, ненапряжное веселье. Вечеринка действительно удалась.

Ага. Жаль только, что тебе потом пришлось прикончить ту бутылку виски.

Почему это произошло, Сев?

Она ощутила, как дернулось лицо, и знала, что ее глаза остекленели и стали несчастными и, кажется, закатились куда-то внутрь головы.

Ты знаешь, почему.

За этой мыслью, четкой и колючей, стоял син. Севджи внезапно поняла, как легко, должно быть, убить кого-нибудь в таком душевном состоянии.

Заговорил телефон, мягко, убедительно – как вату кусал:

– На линии Том Нортон. Вас соединить?

Воспоминание о том, что нужно сегодня сделать, обрушилось на нее, как кирпич.

Она застонала и пошла за обезболивающими.

Первой неправильностью была машина.

Обычно Норт разъезжал на нелепом здоровенном доисторическом кадиллаке с откидным верхом. Решетка его радиатора напоминала ухмылку, а на капоте можно было загорать. Норт до смешного гордился этим драндулетом, что, учитывая историю последнего, вообще-то странно. За езду по Нью-Йорку на этой машине, построенной на какой-то алабамской потогонке еще до его рождения, Нортона без всяких церемоний арестовали бы, если бы он не установил на ней, заплатив почти две аукционные цены, оригинальный магнитный двигатель, снятый с японского моторного катера устаревшей модели. Потом он вбухал месячную зарплату на то, чтобы полимеризировать машину от носа до хвоста, увековечив каталог царапин и вмятин, полученных ею за предыдущую жизнь в Иисусленде. Севджи не могла заставить Нортона увидеть, что у него получилась практически метафора идиотизма прошлых времен – тех, в которые и появилась эта таратайка.

Сегодня, благодаря неожиданному озарению – спасибо сину, – она вдруг поняла, что Итан хотел бы подобную машину, и что именно это отступление от в остальном безупречной мужской манхэттенской светскости Нортона раз за разом будит в ней молчаливую желчную ярость.

Сегодня он был на другой машине.

Когда она вышла на улицу, натягивая по пути строгую летнюю куртку, попавшуюся под руку, Том выбирался с заднего сиденья снабженной автопилотом темно-синей «капли», очевидно принадлежащей автопарку КОЛИН. Стоя возле машины, Нортон выглядел таким же лощеным и самодостаточным, как и его машина, – ходячая ода холеному профессионализму. Нити седины в его коротко остриженных волосах блестели на солнце; загорелое европейское лицо будущего-кандидата-в-президенты (он клялся, что черты эти – его собственные) собиралось морщинками у светло-голубых глаз.

Он улыбнулся ей своей фирменной широкой кривоватой улыбкой.

– Доброе утро, Сев. Проснись и пой.

– Ага, как же.

– Во сколько все наконец-то закончилось? – Он ушел задолго до полуночи, и, насколько могла припомнить Севджи, химически не затронутым.

– Не напоминай. Поздно.

Она отстранила его и плюхнулась в машину, подвинувшись, чтобы он мог сесть рядом. Дверца опустилась, «капля» плавно двинулась вперед, свернула на Сто Восемнадцатую западную и поехала дальше. Движение стало оживленней. Они проехали четыре квартала, когда Севджи заметила направление, и это стало второй зацепкой на гладком полотне ожидаемого течения дня. Она покосилась на Нортона:

– В чем дело, что-то в офисе забыл?

– Мы не в офис, Сев.

– Да, я тоже думала, что мы вчера на этом сошлись. Тогда почему мы едем на восток?

Нортон снова улыбнулся.

– Мы и не в Каку тоже. Планы изменились. Никакого тебе сегодня свободного падения.

Облегчение прокатилось по ней, как солнце, согревая кожу, и сопровождалось проснувшимся любопытством. Ее вовсе не бодрила перспектива подниматься в лифте на наностыковочную башню Каку (внутренности при этом, наоборот, будто падают куда-то вниз) или ползать в невесомости, когда они вернутся на место. Существуют препараты, призванные облегчить оба этих ощущения, но Севджи не была уверена, что они совместимы с сином, который уже бежал по ее венам. А от мысли о том, чтобы начать расследование в подобном состоянии – с изнасилованным мозгом, кишками, возмущенными нулевой гравитацией, и Землей, вращающейся где-то далеко внизу, – ее ладони уже сейчас слегка влажнели от пота.

– Ладно. Не хочешь тогда сказать мне, куда мы?

– Конечно. Нам нужен суборбитальный терминал аэропорта Кеннеди. А там постараемся успеть на одиннадцатичасовой шаттл в Сан-Франциско.

Севджи выпрямилась на сиденье.

– Что там случилось, «Гордость Хоркана» промахнулась мимо причального слота?

– Можно и так сказать. – Его тон был сухим. – Промахнулась мимо Каку, промахнулась мимо Сагана, приводнилась в ста километрах от побережья Калифорнии.

– Приводнилась? Вроде эти штуки не должны садиться на планету.

– А то я не знал! Насколько мне известно, неповрежденным остался только отсек с криокапсулами. Обломки разлетелись от Юты до побережья или сгорели в атмосфере. Власти Штатов Кольца отбуксировали то, что осталось, обратно в Область Залива[27], где мы с тобой докопаемся до истины и потрясем всех четким анализом того, что именно, мать его, пошло не так. Это, между прочим, Николсон сказал – не я.

– Да, понимаю.

Нортон прибегал к нецензурным словам так же, как скряга расходует ваферы, – когда это совсем-совсем неизбежно или когда они за чужой счет. Впрочем, казалось, этот его заскок обусловлен скорее лингвистическими, чем моральными причинами, потому что, цитируя других, он не выказывал смущения или отвращения, равно как и слушая матюги Севджи, которая сквернословила постоянно.

– Что ж ты мне раньше со всем этим дерьмом не позвонил?

– Уж поверь мне, я пытался, только ты не отвечала.

– О-о.

– Вот именно, так что перед Николсоном, если тебе интересно, я тебя прикрыл. Сказал, что ты где-то в городе, разбираешься в происшествии на Спринг-стрит и встретишься со мной в терминале.

Севджи кивнула:

– Спасибо, Том. Буду должна.

Она была ему должна уже не в первый раз, за последние-то два года, но ни один из них никогда бы в этом не признался. Этот долг лежал между ними невысказанным, как соучастие, как родство. К тому же оба были согласны, что Николсон, в любом случае, мудак.

– Думаешь, там остался кто-то живой? – поинтересовался Нортон.

Севджи смотрела в окно на машины, выстраивая в голове цепочку известных ей фактов.

– «Гордость Хоркана» – корабль пятой серии. Его строили учитывая возможность аварийной посадки на Марсе, а там нет никаких океанов, где можно было бы потерпеть крушение.

– Да, но гравитация там намного меньше, поэтому о ней не надо особо беспокоиться.

Бок о бок с ними шла полицейская «капля», непрозрачная, если не считать водительского стекла. Девушка-коп вела ее вручную, лениво опираясь загорелой рукой на окошко. Она с кем-то разговаривала, но Севджи не понимала, – ее собеседник в машине или на аудиосвязи. Лицо девушки под козырьком летней вебларовой фуражки выглядело компетентным и заинтересованным. Память болезненно ворохнулась, и Севджи поняла, что думает о Хюлье. Иногда ей правда хотелось позвонить бывшей коллеге, узнать, сдала ли та на сержанта и таскает ли по-прежнему свой тугой, притягивающий мужчин зад на Босфорский мост каждую субботу по вечерам. А иногда засесть вместе где-нибудь и устроить хороший вечер воспоминаний, может, открыть по бутылочке-другой «Эфеса».

От мыслей о пиве и о запахе, который стоял сегодня в кухне, живот Севджи скрутило, и она поспешно отложила ностальгию на потом. Полицейская машина свернула и исчезла в потоке транспорта. Севджи решила проявить компетентность в своей сфере.

– Криокэппирующая жидкость должна нейтрализовывать удары, – медленно проговорила она. – Раз эта секция не повреждена, значит, вхождение в плотные слои атмосферы каким-то образом контролировалось, так?

– Вроде того.

– У нас есть еще какая-то информация о том, что было перед катастрофой?

Нортон покачал головой:

– Обычный запрос в Каку, обычные интервалы в трансляции. Ничего нового.

– Круто. Хренов корабль-призрак до самого конца.

Нортон поднял руки со скрюченными растопыренными пальцами, издавая при этом некие «призрачные звуки». Севджи постаралась сдержать улыбку.

– Ни хера это не смешно, Том. Понятия не имею, почему воздушная полиция ШТК не превратила эту фиговину в пар, как только она пересекла границу. Это был бы не первый случай, когда тупицы, которые сидят на повременке, распыляют на конфетти летательный аппарат, который должным образом не ответил на их запрос.

– Может, они жизнь потерять испугались, – сказал Нортон со странным выражением лица.

– Ага.

– Теперь вот что. Надеюсь, что вы, милая дама, оставите свои замашки тут. Вероятно, местные и без них не будут к нам особо дружелюбны. Это наша консервная банка свалилась с неба им на головы.

Она пожала плечами:

– Они платят налог на КОЛИН, как и все остальные. Так что это и их консервная банка тоже.

– Да, но предполагается, что именно мы отвечаем за то, чтобы подобного не происходило. Именно для этого они и платят налоги.

– Ты уже разговаривал с кем-то из них?

Нортон покачал головой:

– Нет. Как раз перед выездом попытался поймать кого-то, кто занимается этим делом, но поймал только автоответчик. Стандартный телефонный интерфейс. Он сказал, в аэропорту нас подхватят ребята из службы безопасности ШТК. Они будут в штатском, а звать их Ровайо и Койл.

– Видел их документы?

Нортон похлопал по нагрудному карману куртки:

– На хард скачал. Хочешь посмотреть?

– Почему бы и нет.

Копы Штатов Кольца оказались сбалансированной с точки зрения пола и расы парочкой. С фотографии под табличкой «ДЕТ. а. ровайо» смотрела молодая темнокожая афролатиноамериканка со стиснутыми челюстями и сжатыми губами, очевидно – и без особого успеха – стараясь спрятать свою полногубую, кареглазую красу. Ниже с того же листка серьезно глядел «ДЕТ. р. койл», европеоид средних лет с резкими чертами лица. У него были коротко, почти по-военному остриженные волосы с проседью. На фотографии были запечатлены лишь голова и плечи, но она все равно передавала ощущение величины и нетерпеливой силы.

Севджи пожала плечами.

– Ну, увидим, – сказала она.

И они увидели.

Койл и Ровайо встретили их с суборба в аэропорту Сан-Франциско формальными приветствиями и сканером радужки. Стандартная процедура, сказали они. Нортон стрельнул предупреждающим взглядом в Севджи, которая явно закипала. В Нью-Йорке с приехавшими копами обошлись бы совершенно иначе. А тут сложно было сказать, гнобят их или нет; Койл, именно такой, каким казался на голоснимке, большой и неразговорчивый, продемонстрировал им удостоверение и коротко поздоровался, а дальше в дело вступила Ровайо. Она подалась вперед и раздвинула их веки теплыми, слегка огрубевшими пальцами, приложила сканер и отступила. Все это было проделано с безучастной сноровкой и в потоке прибывающих пассажиров обрело оттенок задушевности, вроде европейского поцелуя в щечку. Во всяком случае, похоже было, что Нортон наслаждался происходящим. Ровайо, игнорируя его улыбку, глянула на зеленый огонек, который выдал сканер, и убрала аппарат обратно в сумку на плече. Койл кивнул на лифты в конце зала прибытия.

– Сюда, – коротко сказал он. – У нас вертолет с автопилотом.

Они поднялись в молчании, свернули в крытый проход верхней части аэропорта, состоящий из стеклянных пузырей и белых балок, потом другой лифт привез их на бетонную площадку, где подрагивал винтами глянцевитый красно-белый автокоптер. На востоке залив мерцал темным серебром в предвечернем солнце. Поднявшийся ветер разогнал дневную жару.

– Так вы, ребята, занимаетесь этим делом? – попытался завязать разговор Нортон, когда они поднялись на борт.

Койл невозмутимо посмотрел на него.

– Этим делом занимается весь наш штат, сука. – Он, крякнув, с усилием закрыл дверь. – Код идентификации 2347. Полет по заданному маршруту. Поехали.

– Спасибо. Займите свои места, пожалуйста.

Автопилот говорил голосом Айши Бадави – низким, медоточивым, узнаваемым даже с нескольких слогов. Севджи смутно припомнила статью в бессмысленном журнале, которую прочла в приемной юриста, о контракте на обслуживание программного обеспечения, который Бадави подписала с «Локхид»[28]. Широкая рекламная улыбка, рукопожатия, возмущенные протесты фанов. Зевок, щелчок. Не желаете ли пройти, госпожа Эртекин? Винты взялись за дело всерьез, приглушенный шум двигателя перерос в глухое крещендо по другую сторону окна, и они оторвались от взлетной площадки. Все расселись по местам. Автокоптер поднялся, накренился и понес их над заливом.

Севджи тоже сделала попытку:

– Исследование обшивки дало какие-то результаты?

– Бригада сканирования работает сейчас с корпусом. – Места в кабине были расположены друг напротив друга, и Койл сидел к ней лицом, но, отвечая, смотрел в окно. – К вечеру у нас будет полная, пригодная для работы модель.

– Быстро они управились, – сказал Нортон, хотя это было неправдой.

Ровайо посмотрела на него:

– Они внутри работали, это вроде как в приоритете.

Миг все молчали.

Севджи переглянулась с Нортоном.

– Внутри? – с опасной вежливостью спросила она. – Вы уже вскрыли люки?

Копы ШТК обменялись понимающими усмешками. Севджи, сытая по горло тем, что целый день она информирована хуже других, почувствовала, что ее норов вот-вот даст о себе знать.

– «Гордость Хоркана» – собственность КОЛИН, – сухо сказала она. – Если вы нарушили целостность…

– Спрячьте наручники, агент Эртекин, – сказал Койл. – К тому времени, как береговая охрана добралась до вашей собственности, кто-то уже взорвал люки изнутри. Карантинная печать была давно снята.

Это невозможно, чуть было не сказала Севджи. Вместо этого она спросила:

– Криокапсулы взломаны?

Койл изучающе смотрел на нее.

– На самом деле, лучше будет, если вы подождете и увидите все своими глазами.

Автокоптер накренился, и Севджи наклонилась вперед, чтобы посмотреть в окно. Под ними, на островной базе, вздымалась станция Алькатрас, принадлежащая отделу ШТК-Безопасность, с ее светло-серыми площадками и волнорезами в заливе. На юге, у берега, – ясный, как схема, комплекс плавучих сухих доков: чистые линии и промежутки между ними, с высоты все крохотное, люди – точки, машины как игрушечные. Громада уцелевшего отсека «Гордости Хоркана» ясно виднелась в центральном доке. Даже с оторванными наружными системами, даже обожженная и покореженная во время полета сквозь атмосферу, она бросалась в глаза, как знакомое лицо на групповом фото. Севджи время от времени доводилось видеть корабли такого же типа на орбитальных площадках над нанопричалом Каку, и в ее ноутбуке имелись архивные съемки «Гордости Хоркана», сделанные как раз перед тем, как корабль перестал говорить с диспетчерской службой КОЛИН. В частые минуты ожидания в приемных юристов, во время бессонных и трезвых ночей она снова и снова вглядывалась в детали хроники, пока глаза не начинали болеть. «Детали – это еда, сон и дыхание грамотного детектива, – сказал ей как-то Ларри Касейбиан, – только так ты поймаешь плохих парней». Привычка укоренилась. Она знала внутреннее устройство корабля так хорошо, что могла бы с завязанными глазами прогуляться по нему из конца в конец. Она выучила наизусть характеристики аппаратуры и программного обеспечения. Фамилии криокэппированных пассажиров были ей так же привычны, как названия фирм, продукцию которых она обычно покупала, а детали биографии каждого из них невольно возникали в голове при виде их лиц.

На самом деле, лучше будет, если вы подождете и увидите все своими глазами.

А теперь все они, предположительно, мертвы.

Автокоптер с механической точностью приземлился на взлетную площадку в углу комплекса доков. Двигатели замерли, дверь со щелчком открылась, и Койл первым выпрыгнул наружу. Севджи последовала за ним.

Ее нагнал принесенный ветром медовый голос Бадави:

– Внимательно смотрите под ноги. Пожалуйста, закройте за собой дверь.

Койл спустился по ступенькам с посадочной площадки. Внизу уже поджидали официальные лица. Три представителя службы безопасности Штатов Тихоокеанского Кольца в форме сопровождали старшего по званию офицера в штатском, лицо которого Севджи помнила из парочки виртуальных инструктажей по подделке генокода, на которых она побывала в прошлом году. Благодаря гладким чертам азиатского лица этот человек выглядел моложе, чем, по ее предположению, был на самом деле; густые седые волосы и некоторый беспорядок в одежде противоречили испытующему, внимательному взгляду. Из-за этого взгляда и по тому, как он держит себя, она заподозрила, что он, возможно, прибегал к услугам пластического хирурга – обычное в ШТК дело для служащих любого ранга, – но это было всего лишь догадкой. Потом, во время неформального общения, он говорил тихо и сдержанно, по большей части о своей семье, и его глаза практически не останавливались на бюсте Севджи, за что та была ему тихо благодарна. Теперь она пыталась вспомнить его имя, и син ей в этом помог.

– Лейтенант Цай! Как поживаете?

– Капитан, – сухо поправил он. – В январе повысили. Со мной все в порядке настолько, насколько это возможно, учитывая обстоятельства, благодарю вас. Полагаю, вы хотите сразу же осмотреть ваш корабль. То, что от него осталось.

Севджи хмуро кивнула:

– Это было бы целесообразно.

– Мне сказали, – Цай сделал жест людям в форме, и они отступили назад, – что часам к семи у нас будет работающая виртуальная модель. Сейчас наши команды заканчивают с корпусом, но Ровайо, вероятно, уже сказала вам о люках.

– Что их взорвали изнутри, да.

– Капитан, – вступил в разговор Нортон, – нам важно узнать, в каком состоянии пассажиры «Гордости Хоркана». В частности, повреждены ли криосистемы.

Цай, который уже собирался повернуться, чтобы следовать за своими подчиненными, остановился, и его взгляд, казалось, внезапно устремился куда-то вдаль, через док, через залив, настраиваясь на что-то, а память вернулась к событиям, которых сам капитан предпочел бы не касаться. До Севджи вдруг дошло, что за показной горделивой холодностью Койла и Ровайо стояла та же нервозность, а вовсе не зависть к полномочиям столичных гостей, как она раньше думала.

«Они напуганы, – внезапно поняла она. – И мы – их единственная надежда».

У Севджи было однажды подобное прозрение, когда она еще только начинала в нью-йоркской полиции и работала по делу о наркотиках и домашнем насилии. Разговаривая с матерью преступника, чье опухшее лицо было покрыто синяками, она вдруг с той же тошнотворной неожиданностью поняла, что эта женщина смотрит на нее как на некое решение своей проблемы, ожидает, будто патрульная Эртекин двадцати трех лет от роду сделает что-то со всем этим дерьмом в ее семье и ее жизни.

Так приятно быть нужной.

– Повреждены, – медленно проговорил Цай. – Да, я думаю, можно и так сказать.

Крышки внешних люков отсутствовали как таковые, их сорвало вместе с крепежом – теперь они, должно быть, где-то на дне Тихого океана. Почерневший огрызок «Гордости Хоркана» стоял на подпорках в сухом доке настолько ровно и устойчиво, насколько вообще позволяла его конструкция. Им все равно пришлось спуститься в четвертый входной люк, напоминающий колодец, прорубленный в корпусе пассажирской секции. Трап, приспособленный для эксплуатации в невесомости, привел их на дно шлюзовой камеры, а оттуда они с трудом спустились в нижний люк, оказавшись в наклонном главном заднем коридоре. От лазерных панелей по бокам прохода исходил мягкий голубой свет, но подчиненные Цая установили повсюду, начиная от шлюзовой камеры, яркие аварийные лампы. Белое сияние отбрасывало блики на грязные кремовые стены и зубцы.

Севджи зацепилась взглядом за это, стоя на нижней ступеньке трапа, и даже притормозила. Ухмылка, разорвавшаяся до самых десен, на изуродованной человеческой голове. Та едва держится на безруком и безногом человеческом торсе, распластанном на полу.

– Понимаете, что я имел в виду? – Цай спускался вниз вместе с ней.

Севджи стояла, пытаясь справиться с собственным желудком. Тут и без похмелья вполне можно блевануть. Ее последний год в полиции Нью-Йорка был милосердно скуп на кровавые ужасы; перевод из убойного отдела в отдел взаимодействия с КОЛИН не прибавил ей друзей, но уж точно снизил количество искалеченных человеческих останков, которые ей по долгу службы приходилось осматривать. Теперь у нее возникло смутное ощущение, что без сина она вывалила бы скудное содержимое своего желудка прямо на место преступления.

Ты хочешь сказать, на твое место преступления.

Оно твое, Сев.

Она слегка наклонилась, впившись взглядом в мертвеца. Вступая во владение.

– Альберто Толедо, – тихо сказал Цай. – Инженер Купола Стэнли, специалист по атмосферной нанотехнологии. Тридцать шесть лет. Возвращался домой с вахты.

– Да, я знаю.

Детали биографии будто поднимались с призрачным шепотом от изуродованного, ухмыляющегося лица и роились в воздухе. Должностные обязанности, резюме, происхождение. У него где-то была дочь. Обе его щеки срезаны до самых скул, за которые все еще цеплялось несколько волокон кожи. Нижняя челюсть выбита. Глаза…

Она сглотнула – ее все же подташнивало. Подошел Нортон, положил руку ей на плечо:

– С тобой все нормально, Сев?

– Да, все в порядке. – Она сосредоточилась на фактах. В своем долгом пути обратно на Землю «Гордость Хоркана» не выходила на связь почти семь с половиной месяцев.

– Капитан, это… выглядит свежим.

Цай пожал плечами.

– Мне сказали, в бортовых атмосферных системах присутствует что-то антибактериальное. Но да, мы полагаем, что Альберто, вероятно, был одним из последних.

– Из последних?

Когда Нортон произнес это, Севджи посмотрела на него и с удовлетворением подметила, что тот выглядит ничуть не лучше, чем она себя чувствует. Она рассеянно отметила в замкнутом пространстве корабля кислый запах чьей-то рвоты. Осознав, что до нее другие люди видели то же самое и отреагировали так же, как хотелось бы ей, она удивительным образом успокоилась. Так легче держаться.

– А что случилось с конечностями? – Ей удалось спросить это почти небрежно.

– Ампутированы. – Цай махнул рукой вдоль коридора. – Записи с автохирурга еще не загрузили, поэтому мы точно не знаем, как это было сделано, но объяснение просто напрашивается.

– Как он тут оказался?

Капитан кивнул:

– Да, тут несколько сложнее. Может, тела разбросала ударная сила. Мы обнаружили, что большинство криокапсул открыто, а биоген разбрызган по стенам и полу. Похоже, у того, кто это сделал, не все вышло аккуратно, во всяком случае под конец.

– Когда корабль начал падать, коридоры должны были заблокироваться, – отрывисто проговорил Нортон. – В чрезвычайных обстоятельствах такие суда делятся на изолированные отсеки. Не может быть, чтобы что-то мотало по этой махине из конца в конец. Это исключено.

– Ну, это только теории. – Цай снова провел рукой туда-сюда вдоль незаблокированного коридора. – Вы сами увидите. Там мало что заблокировано, на самом деле. Хотите взглянуть на отсек с криокапсулами?

Севджи пристально смотрела в конец коридора, тоже залитый светом аварийных ламп на штативах. Она видела, как там движутся человеческие фигуры, слышала несколько голосов. И короткую дробь смеха. Этот звук вернул ее в прошлое, она почти физически ощутила, как ее уносит в те дни, когда она служила в убойном отделе и выезжала на преступления. Черный юмор и закаленный дух товарищества, сосредоточенный ритм напряженной работы, непонятный тем, кто не бывал в подобных условиях, и отстраненность, которая приходит с привычкой. Так странно, девочка, что ты ностальгируешь по этому дерьму, подумалось ей. Ее немного встревожило понимание того, до какой степени ей захотелось, несмотря на бунтующий желудок, вернуться в этот мир, к этой мрачной рутине.

– Другие тела, – сказала она, а голову дурманил син, – они изуродованы так же, как это, верно?

Лицо Цая было маской.

– Или еще хуже.

– Конечности нашли?

– Не совсем.

Севджи кивнула:

– Одни кости, да?

Ох, Итан, тебе бы все это увидеть. Все произошло именно так, как ты вечно мне втирал.

– Совершенно верно. – Цай посмотрел на нее, как учитель на умненького ребенка.

– Это у вас, должно быть, шуточки такие херовые, – сказал Нортон очень тихо.

Севджи повернулась, чтобы хорошенько его разглядеть. Последние слова были вызваны рефлекторным отрицанием, потрясением, а вовсе не несогласием.

– Это правда.

– Кто-то шинковал этих людей на автохирурге… Она кивнула, не вполне уверенная в том – действовали син и шок внезапного озарения, – что именно чувствует, что должна чувствовать.

– Да. И ел их.

Глава 5

Это походило на пейзаж Дали.

Виртуальный осмотр места происшествия – стандартная криминалистическая процедура, которую Севджи помнила еще со времен в нью-йоркской полиции; везде, куда ни глянь, простирается первозданная аризонская пустыня, синее небо безоблачно, на нем виднеется лишь призрачный месяц с логотипом разработчика. Данные расследования рассортированы по нескольким глинобитным сооружениям высотой в три этажа, которые стоят сверхъестественно аккуратным полукругом. Эти строения не имеют фасадов и заканчиваются разрезом, словно архитектурная модель; они оборудованы лестницами, чтобы можно было подняться на любой этаж. В воздухе возле каждого здания парит аккуратно подписанный ярлычок: «Информация о нарушении»; «Патанатомия»; «Данные наблюдения»; «Досье приводов». Здания по большей части были еще пустыми, данным пока только предстояло появиться, но на стеллажах павильона патологической анатомии лежали обезображенные тела из «Гордости Хоркана», похожие на пострадавшие от вандалов музейные статуи. Не все органические образцы были уже собраны, но трехмерные сканы с трупов введены в систему с самого начала. Теперь они расположились на помосте, как на выставке, а цвет и детализация были такими, что при взгляде на них плоть смотрящего содрогалась. Севджи, уже видевшая их вблизи, сосредоточилась на необъяснимо зачаровавшем ее аккуратном срезе плечевой кости с остатками мяса в нескольких сантиметрах от плеча, а потом пожалела об этом. Действие сина улетучивалось, его место постепенно занимали тошнотворные признаки похмелья.

Интерфейс н-джинна лаборатории патологической анатомии, безупречно красивая евразийка в строгой голубой хирургической форме, со спокойствием автомата комментировала этот ночной кошмар:

– Преступник выбрал конечности, потому что с ними проще всего использовать систему автохирурга в целях мясника, а не врача. – Элегантный жест. – Ампутация входит число в предустановленных функций автохирурга, жизнь пациента при этом не подвергается опасности. После каждой хирургической процедуры несложно было переместить объект, по-прежнему живой, в криогенную капсулу, обеспечив себе постоянный и легкодоступный запас свежего мяса.

– А автомед вот так запросто допустил всю эту хренотень? – Койл сердито осмотрелся, его мужское негодование не находило подходящей цели. – Это, твою мать, что такое?

– Это, – устало сказала Севджи, – вмешательство в отборочные системы. Кто-то проник в главный уровень протокола и выключил корабельного джинна. Хорошему инфоястребу это несложно. На всех кораблях так или иначе возможно передать управление человеку и действует протокол самоуничтожения н-джинна в случае обнаружения потенциальной опасности. Нужно только обманом заставить джинна поверить, что он заражен, и он самоустранится. Существует целый ряд вторичных блокираторов, которые не допускают проникновения в отдельные системы и нанесение вреда, но, как мы только что услышали, преступнику не пришлось об этом беспокоиться. Он не предлагал медицинским системам делать то, на что они не запрограммированы.

– «Он»? – Это Ровайо. Севджи уже определила ее как лояльную к мужчинам женщину, и вот подтверждение – получила подозрение в феминацизме. – Почему сразу «он»?

Севджи пожала плечами.

«По статистике, мать твою», – не сказала она.

– Извините, просто фигура речи.

– Ага, до тех пор, пока мы не получим результаты анализа мазков и не выясним, что это сделал мужчина, – протянул Нортон.

Игнорируя возмущенный взгляд Ровайо, он шагнул ближе к белостенному открытому павильону лаборатории патанатомии и его экспонатам. Джинн лаборатории отступила и стояла теперь в почтительном молчании, ожидая, когда обратятся непосредственно к ней. Видимо, высшие функции межличностного общения не активированы. Нортон кивнул на широкий оскал одного из женских трупов, и тот прыгнул на них. Визуальное расстояние до модели было невыраженным: те ее фрагменты, на которые обращал внимание наблюдатель, тут же изгибались и раздувались, словно на них наводили увеличительное стекло.

– Чего я не понимаю, так это почему там такой бардак. Ясно, зачем их всех поубивали, – никому не нужны свидетели, хоть с руками-ногами, хоть без, – но почему кровь на стенах? Почему лица так изуродованы?

– Потому что он на всю голову звезданутый, – прорычал Койл. – Он, похоже, еще и жрал все это, так?

– Трудно сказать, – снова вскинулась евразийка, представитель лаборатории, выделяя и притягивая к себе пузырь с информацией от другого строения. – Вещдоки, собранные в кухонном отсеке, позволяют предположить, что мясо с черепа, возможно, подвергалось кулинарной обработке и поглощалось. Это не касается глаз, которые выдавливались и впоследствии выбрасывались.

Севджи едва взглянула на данные под виртуальным увеличительным стеклом. Эта информация в любом случае слишком абстрактна, чтобы легко воспринимать ее, – схематичные молекулярные следы и заключение о СВЧ-излучении, небрежно накарябанное тут же. Позднее она зайдет в инфопавильон из своей квартиры и еще раз все разглядит. А сейчас она по-прежнему смотрела в изуродованное лицо Хелены Ларсен. Специалиста в области демодинамики, психиатра-эксперта. Женщины, прошедшей развод и вскоре завербовавшейся на Марс. В КОЛИН таких было много. Вы бросаете все, что вам знакомо, а почему бы нет? Столпы, поддерживавшие вашу жизнь, рушатся, возможно, вы нуждаетесь в деньгах. Три года – минимум для квалифицированного специалиста – контракта неожиданно кажутся разумным сроком. Заработки на Марсе хорошие, а работа будет относительно недолгой, и вы сможете потом благополучно спустить свои денежки.

Вы вернетесь домой богачкой, Хелена Ларсен. Вы вернетесь домой с рассказами о горизонтах иной планеты, вы поведаете о них детям, которые у вас когда-нибудь появятся. У вас будет полезная для дальнейшей карьеры репутация спеца, побывавшего в дальней командировке, и резюме, которое это подтвердит. Вы должны двигаться дальше. Это же лучше, чем сидеть на руинах прежней жизни, верно? Лучше, чем цепляться за отдельные ее фрагменты, которые…

– Следователь Эртекин?

Севджи моргнула. Она прослушала, что именно говорил Койл.

– Извините, я задумалась, – честно сказала она. – Что вы…

– Я спрашивал, – с ударением ответил коп, – считаете ли вы вероятным, что кто-нибудь мог выжить?

Воздух виртуального пространства, и без того неподвижно-стерильный и прохладный по сравнению с ярким ландшафтом, словно бы стал холоднее еще на несколько градусов. Нортон посмотрел на Севджи, и она скорее интуитивно почувствовала, чем увидела, как он еле заметно кивнул.

– Кто-то взорвал люки, – отметила Ровайо.

– Это могли сделать автоматизированные системы. – Койл с надеждой поглядел на представителей КОЛИН. – Так?

– Такое возможно, – сказала Севджи. – Пока мы не оценим повреждения систем и н-джинна, трудно сказать, как должен был вести себя корабль, оставшийся без контроля.

Но в голове зашумело, на задворках сознания разнесся равномерный рокот, как гул двигателей под палубой, как речитатив Итана, который читал ей вслух пассажи из Пинчона, пока она лежала в постели с гриппом, а его голос то накатывал, то отступал вместе с волнами лихорадки. Она решительно заперла память на замок. Окунулась в искрящийся холодок сина, будто омыла лицо струями фонтана.

– Слушайте, мы узнаем, выжил ли кто-нибудь, когда…

– Придут результаты мазков, – закончила за нее Ровайо. – Ладно. А прямо сейчас как вы думаете? Поделитесь плодами своей проницательности, специалист КОЛИН. Мог кто-нибудь пройти через подобное крушение целым и невредимым?

– Вне криокапсулы подобное маловероятно, – сказал ей Нортон. Ага, девиз КОЛИН – осторожность в публичных заявлениях. – Но даже если это произошло, до ближайшего берега сотня километров. Далеко плыть.

– Может, его было кому подобрать. – Ровайо сделала жест в сторону пустых этажей с данными. – У нас пока нет ни потоковых записей со спутников, ни информации по предшествующим событиям. Мы не знаем, что происходило до прибытия поисково-спасательной группы.

Койл покачал головой:

– Вряд ли предположение верное, Алисия. Спасатели прибыли сразу, как получили координаты места крушения.

– Какие именно спасатели? – спросила Севджи, стараясь, чтобы ее голос звучал нейтрально. У полиции Нью-Йорка был давний комплекс превосходства, когда дело доходило до политики найма спасательных служб в Штатах Кольца; такое отношение родилось и подкреплялось из-за злополучного флирта Нью-Йорка с подобными системами в прошлом.

Ровайо взглянула на Койла:

– «Филигранная сталь», да? Хотя подожди, – она прищелкнула пальцами. – Разве они не проиграли недавно тендер «ЭксОп»-ам?

– Это в Сиэтле. А тут по-прежнему «Филигрань». – Койл оглянулся на Севджи и Нортона. – Неплохая команда, «Филигрань» эта. Они сделали больше, чем входит в их обязанности. Прибыли за двадцать минут, сразу высадились и приступили к работе. Никто не мог оказаться на корабле раньше них. Так что либо этот парень умер вместе со всеми остальными, либо нырнул в воду, когда люки вскрылись, и просто уплыл в сторону восходящего солнца.

– Тогда он выбрал неправильное направление, – сухо заметил Нортон.

Койл покосился на него:

– Я просто использовал метафору.

– Это с ним иногда бывает, – невозмутимо заявила Ровайо.

– Не думаю, что он в воду полез, – сказала Севджи. – Чтобы совершить такую ошибку, надо быть самоубийцей или психом со справкой.

Койл уставился на нее:

– Разве вы не побывали там сегодня, госпожа Эртекин? Высокую кухню для дальних полетов видели? Неужели, по-вашему, этот гондон сраный может быть не психом?

Севджи скривилась:

– Этот гондон сраный, как вы изволили выразиться, провел последние несколько месяцев в полном одиночестве посреди открытого космоса. «В полном одиночестве» – это если не считать периодического общения с товарищами по путешествию, которых он приводил в чувство на время, достаточное для того, чтобы срезать с них годное в пищу мясо. Конечно, он, по меньшей мере, психически не уравновешен, но…

Ровайо фыркнула:

– До усрачки не уравновешен. Это насколько же нужно потерять долбаное равновесие, чтобы…

– Нет. – Сила, прозвучавшая в этом слоге, заставила женщину-копа замолчать. Из уст Севджи полились слова, те самые, которые, она помнила, когда-то произносил Итан; она воспроизводила их почти в точности. В ней росла холодная уверенность: – Чтобы совершить все это, необязательно быть сумасшедшим. Достаточно иметь цель и готовность ее достигнуть. Давайте проясним это с самого начала. На борту «Гордости Хоркана» мы видели не признаки сумасшествия, а свидетельство громадной силы воли. Свидетельства планирования и воплощения задуманного без оглядки на какие бы то ни было налагаемые социумом ограничения. Если у этого человека к концу перелета возникли какие-нибудь проблемы с психикой, то они – результат этих действий, а не их причина.

– Кстати о планировании, – сказал Койл. – Люди, вы что, хотите сказать, что корабли Колонии ничем не укомплектованы на случай чрезвычайных ситуаций? Знаете, чем-нибудь вроде пищи? А вдруг кто-то неожиданно проснется?

– Никто не просыпается неожиданно, – сказал Нортон.

– Блин, простите, конечно, – здоровенный коп демонстративно огляделся, – но я бы сказал, что в этом полете кто-то как раз взял и проснулся. Совершенно неожиданно, и очень, мать его дери, голодным.

– Или он пробрался на борт тайком, – предположила Ровайо. – Такое возможно?

– Почти невозможно, – сказала Севджи. – В протоколах запуска прописано множество мер безопасности. Чтобы сесть на корабль зайцем, пришлось бы хакнуть их все в промежутке между активацией систем корабля и стартом.

Ровайо кивнула:

– А сколько это по времени?

– Около сорока пяти минут. Системам старых кораблей требуется больше времени на загрузку.

– Слушайте, насчет пищи. – Койл не дал себя отвлечь. – Все мы знаем, что «Колониальная Инициатива» не любит тратить наши налоговые денежки на все, что хоть отдаленно напоминает человека, но неужели вы настолько стеснены в средствах, что не можете раскошелиться на ящик аварийных пайков? А если что-то случится посреди полета?

Нортон вздохнул:

– Ладно. Слушайте. Все суда КОЛИН имеют на борту резервный паек. Но вы упускаете вот что. На каждом рейсе есть два квалифицированных сотрудника по космическим перелетам, которые криокэппированы отдельно от че… от пассажиров.

– Что за «че»? – полюбопытствовала Ровайо.

«Человеческий груз, – закончила про себя Севджи слова, которые чуть было не сорвались с языка Нортона. – Да, у нас в КОЛИН есть ряд премилых терминов. Договорное принуждение. Незначительные потери. Скрытые факты. Снижение прибыли. Управление общественным мнением».

Она вступила в разговор в стиле нью-йоркского копа. Называется «да забей ты на их возвышенные чувства и церемонии и поддержи своего напарника». Резко:

– Мы пытаемся донести до вас, что существуют две системы. Пассажирские криокапсулы по умолчанию находятся в режиме заморозки. Нет необходимости будить пассажиров при чрезвычайных обстоятельствах. Они же штатские. Все, на что они способны, это бегать и кричать: «О нет, неужели мы все умрем?» Искусственная атмосфера на борту слишком дорого стоит для таких развлечений. Никто от этого не выиграет. Поэтому, если что-то выходит из строя, вся система блокируется. И ее не разблокировать, пока корабль не причалит.

Койл мотнул головой:

– Ага, а если выйдут из строя именно криокапсулы, и пассажиры оттают?

– Как? – Севджи бросила на него свой лучший взгляд из серии «только идиот до такого додумается». – Речь об открытом космосе. Вы знаете, какой там дьявольский холод? Нигде на корабле нет такой температуры, которая могла бы привести систему криокэппирования к повышению температуры хоть на градус выше критической. Это может сделать только реактор, и на случай его поломки запрограммирован сброс.

– Ладно, хорошо, – слегка поддержала своего напарника Ровайо. Севджи поймала себя на том, что внезапно почувствовала к ней симпатию. Словно прошла мимо зеркала. – Так что насчет этой другой системы? Эти ваши космолетчики. Для них-то пробуждение предусмотрено, так?

– Для них пробуждение возможно, – снова вступил Нортон. – При определенных обстоятельствах. Если возникнет внештатная ситуация с навигацией. Курс собьется, или, может быть, автоматику закоротит. Тогда корабль приостанавливает работу этих двух капсул. Космолетчики устраняют проблему либо, если не могут, вызывают спасателей.

«Народ! Там на самом деле один космолетчик, один-единственный, – раздраженный голос в голове все никак не затыкался. – Потому что – хотя налогоплательщикам, конечно, этого знать не надо – тому уже лет десять, как мы на пятьдесят процентов сократили штат аварийной службы. Просто, знаете ли, капец как дорого вот так не по-умному использовать такую замечательную криокапсулу, а все эти неприятности, на самом деле, почти никогда не случаются, а если даже и случатся, то кому нужны два пилота, если вполне справится и один? Это же просто раздутый штат, верно?»

– Верно, – сказал Койл. – И эти ребята должны есть и пить, так?

– Да, конечно, – Нортон принялся жестикулировать. Севджи уступила ему инициативу. У нее разболелась голова, возможно, от долгого пребывания в виртуальности. – Баки с водой там есть в любом случае: для реактора, для экранирования радиации, для систем охлаждения. Одних только запасных баков хватило бы этим двум парням на пару лет, да и не им одним. И, конечно, еда там тоже есть. Но ее запасы рассчитываются исходя из предположения, что эти двое будут на ногах не слишком долго. Если проблема несложная, они устранят ее и снова лягут в криосон. А если сложная, то пошлют сигнал бедствия, а потом все равно лягут в криосон до тех пор, пока не прибудет корабль спасателей.

– А что, если система не допустит повторной заморозки? – Койл не собирался пересматривать свою позицию, состоящую, вероятно, из недоверия к технологиям. Может, кисло подумала Севджи, он вырос в Иисусленде, а потом иммигрировал в Штаты Кольца?

Нортон заколебался:

– Статистически вероятность этого так близка к нулю, что…

– Она не равна нулю, – лениво сказала Ровайо. – Потому что, если мне не изменяет память, такое случилось с каким-то бедным ушлепком лет семь-восемь назад. Именно так все и было. Он проснулся, не смог уйти обратно в криосон и вынужден был бодрствовать до упора.

– Да, я тоже это помню, – кивнул Нортон. – Криокапсула выбросила его и никак не перезагружалась, какой-то системный сбой. Мужику так и пришлось там сидеть, пока до него не добрались спасатели. Понимаете, если транспорт недалеко от пункта отправления, аварийные системы разворачивают его и отправляют навстречу кораблю-спасателю, что сокращает время возвращения. Если транспорт ближе к концу маршрута, для ускорения сжигается аварийный запас топлива. Как ни посмотри, много еды до момента спасения не потребуется.

«Ну, – в скобках заметила про себя Севджи, – это только в том случае, если вам повезло, и орбитальная конфигурация оказалась достаточно удачной. Но мы, ребята, не любим об этом распространяться. Это как раз то, что в нашей профессии называется „скрытые факты“. Такие вещи даже аккредитованным сотрудникам КОЛИН знать незачем. И чтобы их раскопать, приходится повозиться».

Но раз уж «Гордость Хоркана» безгласно и неумолимо рухнула в воды океана на родной планете, Севджи пришлось раскопать. «Детектив Эртекин обладает здравым аналитическим подходом к делу, – говорилось в рапорте, посвященном первому году ее работы в убойном отделе, – и демонстрирует энергию и энтузиазм, выявляя новые сопутствующие детали. Обладает талантом быстро приспосабливаться к меняющимся обстоятельствам». Она выполнила свое домашнее задание – вот что означали эти слова, и теперь, почти десятилетие спустя, в сердце КОЛИН, она снова это сделала. Выполнила домашнее задание и обнаружила, что расстояние между Землей и Марсом может варьироваться, изменяясь в разы. Оказалось, что у Марса эллиптическая орбита, и это в сочетании с разными орбитальными скоростями двух планет означает, что они могут отстоять друг от друга как на шестьдесят, так и на четыреста миллионов километров, в зависимости от того, когда измерять. Даже во время противостояний – когда Марс и Земля выстраиваются в одну линию, временно идя, так сказать, ноздря в ноздрю, – расстояние между ними может разниться на миллион километров, а то и побольше. КОЛИН учитывает это при запуске транспортов, порядок рассчитан на несколько лет вперед, поэтому невозможно прекратить любые перелеты, сидеть и ждать, когда расстояние станет наименьшим. Этому полузнаменитому парню восемь или около того лет назад еще повезло, что внеплановая побудка произошла где-то в районе противостояния, когда длина перелета оказалась изрядно меньше ста миллионов километров.

А вот нынешнему парню повезло куда меньше. Полет «Гордости Хоркана» пришелся на большое расстояние между двумя планетами – на пути к дому корабль преодолел по холодному, пустому космосу больше трех миллионов километров.

И никаких остановок на ланч.

– Хорошо, – сказала Ровайо, – так сигнала SOS не было, потому что н-джинна выключили. Но помощь можно вызвать вручную, так?

Нортон кивнул:

– Да, это нетрудно сделать. Возле коммуникаторов висят пошаговые инструкции.

– Но наш парень предпочел их проигнорировать.

– Выходит, да. Он просидел тихо весь путь домой, причем, предположительно, почти от самого Марса. Для такого длительного периода времени пищи на борту не хватит даже на одного. А если хочешь сидеть тихо и ждать до самого конца полета, нужно найти еще какую-то еду.

– Так этот парень все-таки чокнулся на хер, – в интонациях Ровайо отчетливо слышалось а-я-сразу-сказала. Вот и возврат к ее первоначальному предположению. Ладно, она соглашается, что это мужчина, но не допускает, что он мог быть в здравом уме. – Чокнулся. Ему не надо было…

– Нет, надо, – сказала Севджи в пространство, отстранение. Пора уже для общего блага забросить эту мысль. – Ему надо было хранить молчание в эфире. Он не мог вызвать спасательный корабль и не мог вернуться в криокапсулу, даже если предположить, что технически это возможно, потому что в обоих случаях он не добился бы своей цели.

Короткое молчание. Севджи заметила, как Ровайо выстрелила в Койла коротким раздраженным взглядом. Большой коп развел руками:

– А его целью было?..

– Свободное возвращение на Землю.

– Как-то это чересчур, – сардонически сказала Ровайо, – вам не кажется?

– Нет, не кажется, – Севджи слышала себя, но слова оказались неожиданно тяжелыми, произносить их было трудно. Син изменил ей, отступил от речевых центров, и оставил с угасающим светом озарения, но без понимания, как четко изложить свою мысль. – Смотрите, космические перелеты – система замкнутая. Вы причаливаете в бессознательном состоянии, начинается карантин, медицинский осмотр после криокэпа, проверка документов. Обычно, чтобы вам разрешили покинуть нанопричал, приходится ждать неделю. Кем бы ни был этот парень, он не хотел через все это проходить. Он не мог прибыть на место криокэппированным, как все остальные, и, конечно, не мог допустить, чтобы им занимались спасатели. Это все проходит через нанопричал. А ему нужно было покинуть корабль незамеченным, незарегистрированным. И он выбрал единственный возможный способ.

– Да, но почему? – хотел знать Койл. – Шесть или семь месяцев каннибализма, изоляции, возможно безумия. С риском неудачного приводнения в конце. Плюс быстрое отключение криокапсулы – это же тоже рискованно, так? В смысле не слишком ли? Это ж насколько нужно хотеть свободно вернуться на Землю?

Нортон криво ухмыльнулся, но ничего не сказал. Мол, такое не для широкой публики. Севджи отбросила дипломатию:

– Вы упускаете главное. Ни для кого не секрет, что на Марсе есть люди, которые жалеют, что подписали контракт, и хотели бы вернуться домой. Но они – пешки, дешевая рабочая сила. Этот человек – не пешка. Мы говорим о человеке, который с легкостью управляется с криогеном и медицинскими системами, который способен разобраться с бортовыми протоколами аварийной посадки…

– Да, я еще кое-чего не понимаю, – сказала, нахмурившись, Ровайо. – Весь рейс этот парень вытаскивает пассажиров из криокапсул и запихивает их обратно, чтобы питаться. Почему он просто не убил одного из них и не занял его место в морозилке?

– Сложновато будет объясняться по прилете, – сухо ответил Койл.

Его напарница пожала плечами:

– Допустим, берешь и настраиваешь капсулу так, чтобы проснуться за неделю до прибытия. Потом…

Нортон мотнул головой:

– Это невозможно. Криокапсулы имеют индивидуальные настройки для каждого пассажира, на наноуровне, и параметры программы очень жесткие. Любое другое тело они не примут. Чтобы это изменить, нужно быть специалистом по криогеновым биотехнологиям, но даже специалист, вероятно, не сможет ничего сделать посреди полета. Подобные вещи программируются, пока корабль еще не стартовал, для этого вся система разбирается до основания. Ну и на раннее пробуждение капсулу тоже не перестроить по схожим причинам. То, что было сделано в данном случае, и это самое главное, укладывается в возможности и границы наших автоматических систем. Они запрограммированы на временное выведение пассажира из криосна для медицинских процедур. Замена пассажира или досрочное пробуждение не предусмотрены.

– И наш пассажир оказался достаточно умен или достаточно опытен, чтобы это понять, – сказала Севджи. – Подумайте об этом. Он точно знал, в какие системы можно вторгнуться, и сделал это так, что сигнализация ни разу не сработала.

– Ага-ага, а еще он преуспел в альтернативной кулинарии, – проворчал Койл. – К чему вы ведете?

– К тому, что всякий обладающий навыками и хладнокровием, которые продемонстрировал этот человек, должен был отправиться на Марс в качестве квалифицированного спеца, что означает контракт на срок от трех до пяти лет, не требующий продления. Он мог подождать и вернуться домой в криокапсуле и с симпатичным банковским счетом. – Севджи оглядела присутствующих. – Почему он этого не сделал?

Ровайо пожала плечами:

– Может, просто не выдержал. Три года кажутся долгими, если смотреть от линии старта. Спросите любого новичка в Фолсоме или Квентине-2, а ведь им всего лишь на Земле срок мотать. Вдруг наш парень вышел из челнока в Брэдбери, поглядел разок на все эти красные скалы и понял, что сделал большую ошибку и не справится.

– Не вяжется – то, что он совершил, требует большой силы воли, – здраво заметил Нортон.

– Точно, не вяжется, – согласилась Севджи. – И в любом случае, убравшись с территории, которую обслуживает Марс, он мог бы вызвать спасательный корабль.

– Какая такая территория? – Ровайо вопросительно нахмурилась в сторону Нортона. – Что это?

Нортон кивнул:

– В общем, так. Если вы запускаете транспорт КОЛИН с Марса на Землю, с ним что-то случается и требуются спасатели, то отправлять помощь с Марса рентабельно только до определенной точки. После этой точки транспорт уходит уже так далеко, что разумнее посылать спасателей с Земли. Тот, кто хочет вернуться домой, должен дождаться хотя бы этого момента, иначе все будет зря. Спасатели с Марса доставят вас обратно, и вы снова там застрянете, да еще и КОЛИН назначит какие-нибудь санкции. Вам нужно дождаться помощи с Земли. Тогда уж, что бы ни произошло, оно, по крайней мере, произойдет дома. Никто не станет исключительно вам назло тратиться на то, чтобы отправить вас обратно.

– Просто из любопытства спрашиваю, – сказал Койл, – о каких санкциях вы говорите? Что сделает с тобой КОЛИН, если ты станешь своевольничать на Марсе?

Нортон снова перевел взгляд на Севджи. Та пожала плечами.

– Там то же самое, что и здесь, – проговорил Нортон с наработанной осторожностью. Всех их натаскали давать приемлемые ответы на подобные вопросы. – Есть система санкций, называемая контрактным принуждением, она такая же, как у любого другого работодателя, правила обычные. За нарушение контракта установлены штрафы, в некоторых серьезных случаях – лишение свободы. Краткосрочники должны потом без компенсации отработать время тюремного заключения. Так что, если хочется домой, лучше не выделываться и соблюдать правила.

– Угу, – заломила бровь Ровайо. – А если вы сбегаете на Землю? В смысле самовольно?

Нортон колебался. Севджи ответила за него:

– До сих пор такого никогда не случалось, – и рассеянно удивилась тому, что улыбается, произнося эти слова. Холодной, жесткой, короткой улыбкой.

Итан улыбнулся ей в ответ из глубин памяти.

– Ого! – сказал Койл.

– Что, никогда? – Это снова Ровайо. – За тридцать лет такого ни разу не случилось?

– За тридцать два года, – сказал Нортон. – А если считать первые команды, которые строили купола, еще до того, как нанореформирование планеты действительно заработало, то времени прошло вдвое больше. Как сказала Севджи, это закрытая система. Ее очень трудно победить.

Койл покачал головой:

– Я все еще не понимаю. Он же мог вызвать спасателей с Земли. Хорошо, может, отсидел бы сколько-то, но, бога в душу, он же все равно отсидел, только на корабле. Неужели срок в тюрьме для белых воротничков может быть хуже, чем все это?

– Так легко он бы не отделался, – мягко сказала Севджи.

– Погодите, – Койл ее не слушал. Он все еще искал, куда бы излить ярость. – Вот чего я так и не понял: почему ваше начальство не послало спасательный корабль, как только н-джинн вышел из строя?

– Потому что «Гордость» таких денег не стоит – вот, блин, почему, – пробормотала Ровайо.

– Потому что смысла не было, – ровно сказала Севджи. – «Гордость Хоркана» все равно шла домой. Насколько нам было известно, персонал не пострадал.

– С хрена ли? – Это снова Койл, неверяще.

Нортон закрыл собой амбразуру:

– Да, я понимаю, как это звучит. Но вы должны понять, что произошло. С нами всего лишь перестал говорить н-джинн. Такое случалось и раньше, нам просто не хотелось предавать гласности подобные факты. Бывали случаи, когда джинн уходил в офлайн, а через несколько дней снова проявлялся. Иногда они просто умирают. Мы, на самом деле, не знаем, почему.

Он развел руки так, будто держал в них невидимый куб. Севджи смотрела в другую сторону, ее лицо превратилось в неподвижную маску.

– Дело в том, что это не самое важное. Корабль отлично долетит на автоматических модульных системах. Н-джинна можно сравнить с капитаном корабля. Если капитан одной из этих плавучих тихоокеанских фабрик умрет, вы же не станете посылать спасательное судно, чтобы отогнать ее в порт, правда? – Риторический вопрос сопровождался примирительной улыбкой. – Так жене «Гордостью Хоркана». Утрата н-джинна не влияет на протоколы безопасности корабля. В службах контроля трафика и на Марсе и на Земле у «Гордости Хоркана» горели стандартные зеленые огоньки. Бортовая атмосфера и искусственное тяготение в норме, повреждений корпуса нет, все системы криокэппирования на связи, траектория полета неизменна, системы пилотирования работают. Все базовые комплексы функционируют по-прежнему, только сам корабль с нами больше не разговаривает.

Ровайо тряхнула головой:

– А тот факт, что этот hijo de puta[29] доставал людей из криокапсул и кромсал, что, никак не был зарегистрирован?

– Нет, – подтвердил Нортон устало. – Нет, никак.

– Без джинна невозможно узнать, что там происходит, – монотонно прогудела Севджи, отчасти скучая, отчасти пытаясь похоронить мрачную уверенность в том, что Ровайо догадывается об истинных мотивах КОЛИН. Любой руководитель полета знает, что возвращать корабль с половины пути невообразимо дорого. – Базовая система на то и называется базовой. Она сообщает, если что-то неисправно. Тут видимых неисправностей не было, и коли уж, предположительно, все пассажиры находилась в криокапсулах, это означало – логически, – что никто из них не может пострадать. Способа узнать что-то еще у нас не было. И корабль шел верным курсом. В такой ситуации остается только ждать. Так уж устроена система космических перелетов.

Ровайо, не моргнув глазом, проигнорировала учительский тон последнего замечания.

– Да? А если корабль с вами не разговаривает, как он состыкуется с нанопричалом?

Нортон развел руками:

– Ответ тот же. Автоматически. Когда корабль на подлете, стыковочный комплекс перехватывает управление у систем пилотирования. У нас не было причин думать, что этого не произойдет.

– Сдается мне, – сказал Койл, – что тот, кто это сделал, знает ваши системы, как облупленные.

– Да, это так. – Он и нашу убогую сущность с этим вечным снижением стоимости тоже знает, подумала Севджи и отогнала эту мысль. Пора возвращаться в нужную колею: – Он знает наши системы, потому что изучил их и потому что весьма хитроумно просчитал, как в них проникнуть, а это означает, что у него высокий уровень разведывательной подготовки и есть опыт подпольной деятельности. И он поставил собственное выживание превыше всего остального, что подразумевает наивысший уровень устойчивости и интеллектуальной дисциплины. А еще этот же человек очень боялся, что его прибытие будет зафиксировано, и, чтобы такого не случилось, совершил все это.

И Севджи жестом обвела окружавшую их виртуальность. Тела и вещдоки, на которые она указывала, выпрыгивали вперед и увеличивались, потому что системы реагировали на движение ее руки. Шокирующие факты, маркированные кричащими цветами раны разнообразных типов, кадры съемки: жидкости для криокэппирования, разлитые по чистым полам, кровавые пятна по стенам и оскалы оголенных черепов.

Она глубоко вздохнула:

– А теперь кто-то, может быть, хочет сказать, чей портрет мы получаем?

Она не слишком обогнала их в своих выводах. Гнев в глазах Койла наконец погас, потушенный чем-то другим, и сменился пониманием. Ровайо совершенно притихла. Нортон – Севджи извернулась, чтобы встретиться с ним взглядом, – выглядел задумчивым. Но никто не сказал ни слова. Странно, но вызов приняла дама-интерфейс. Она расценила слова Севджи как вопрос.

– Характерные черты, которые вы описываете, – уверенно заявила изготовленная женщина, – соответствуют преступнику, который является одним из генетически измененных существ мужского пола, известных как модификация тринадцать.

Севджи кивнула ей, мол, спасибо:

– Да. Так оно и есть.

Они стояли, пока медленно осознавая происходящее.

– Здорово, – сказал наконец Койл, – мутант-преступник – это как раз то, чего нам не хватало.

Глава 6

Они выяснили, что контроллер цикла влажности на семнадцатой технологической линии вышел из строя где-то в пятницу ночью, а сигнальные системы опять не сработали. Суббота была туманной, поэтому сперва никто не заметил, что защитные экраны перешли в режим полной прозрачности. Но когда к середине дня калифорнийское солнце наконец прожгло себе путь сквозь туман и озарило стекло, находившиеся под ним культуры получили зашкаливающее количество ультрафиолета. Сирены на пристани взвыли. Скотт и Рен, запаниковав, бросились к месту происшествия на ревущем «Зодиаке», но к тому времени, как они влезли в гидрокостюмы и плюхнулись в воду, почти весь урожай был потерян. Они немного походили вокруг на веслах, чтобы оценить ущерб, отключили систему и позвонили Ночере сообщить детали. Потом поплыли обратно к причалу в мрачном, хлюпающем молчании. Скотту незачем было произносить вслух то, что они оба и так знали. Семнадцатую низку прожарило до корней – а там находилось около четверти месячного урожая. Когда Улисс Вард вернется с проверки глубоководных шпалер и услышит о том, что произошло, он просто взбесится. А ведь это уже третий за лето случай.

– Вот что бывает, если покупать программное обеспечение в долбаном Техасе, – осклабился Ночера, забросив ноги на консоль, когда они со Скоттом дожидались некого приглашенного-в-последний-момент консультанта по оборудованию, который должен был найти и устранить неисправность. – Вард никогда ничему не научится. Хочешь качество ШТК, плати цены ШТК.

– Дело не в программном обеспечении, – сказал Скотт, главным образом потому, что был уверен в своей правоте, но, кроме того, он устал от постоянных выкрутасов Ночеры, – а в герметизации.

– Хрена с два, в софте. Вард купил его за три копейки у кучки иисуслендской деревенщины, которая, наверно, думала, что он берет видоизмененный углерод для барбекю на балкончик. Технологии этих красавцев хорошо если лет на пять отстают от того, что выпускают сейчас в долине.

– Все с софтом нормально, – огрызнулся Скотт. – Такая же хрень у нас и в мае случилась, еще до этого блядского обновления. – Он не добавил: «И до того как тебя наняли». Потом он услышал, что сказал, и покраснел от стыда. До того как начать тут работать, он никогда так не сквернословил.

– Ага. Такая же хрень случилась, потому что софт – из говна. – Ночера был в ударе и не собирался затыкаться. Он обвел жестом рубку. – Вард все обновления купил там же, где и саму систему. В «Му-му-технологии», Канзас. Свежачок прямо из коровьей жопы.

– Минуту назад ты говорил про Техас.

– Техас, Канзас… – пренебрежительно отмахнулся Ночера. – В конце концов, какая, хер, разница? Это все…

– Оставь его в покое, Эмиль. Все мы где-то родились.

Кармен Рен стояла в дверях кабины с незажженным косяком в уголке рта, руки в карманах комбинезона. Она ушла, как только вылезла из гидрокостюма, не сказав ни словечка. Скотт уже знал, что за ней не нужно ходить, когда она в таком настроении. Ну или хотя бы до тех пор, пока она не курнет немного.

Ночера многозначительно вздохнул:

– Слушай, Карм, это не то, что ты подумала. Я же не из-за того достаю Осборна, что он через ограду сиганул. Многие осудили бы, но не я. Я считаю, человек должен зарабатывать себе на жизнь, даже если для этого ему приходится копать проход под заборчиком и лезть туда башкой. Только не надо сидеть тут и рассказывать мне, что дешевое дерьмо, которое делают в Иисусленде, работает так же, как техника ШТК. Потому что, блин, это не так.

Рен устало улыбнулась Скотту.

– Не обращай на него внимания, – сказала она. – Когда Варда нет, Эмиль под кайфом прямо с утра. Одному дьяволу известно, сколько этого своего дерьма он уже втянул носом.

Ночера предостерегающе погрозил ей пальцем:

– У тебя своя химия, Карм. У меня – своя.

– Это? – Рем вынула изо рта косяк и подняла его над головой, выставив на всеобщее обозрение. – Это дешевый наркотик, Эмиль. Это не я буду выпрашивать деньги вперед за неделю до получки.

– Эй, да пошла ты на…

Она снова сунула косяк в рот, зажгла его, сдавив кончик между загрубевшими большим и указательным пальцами, затянулась. Самокрутка разгорелась с отчетливым треском. Кармен выпустила клуб дыма и секунду смотрела сквозь него на Ночеру.

– Спасибо, – сказала она, – на этой неделе у меня есть предложения получше.

– Что, вроде того, которое тебе сделал этот служка?

Скотт почувствовал, что снова вспыхнул. Кармен Рен была самой прекрасной женщиной, которую он когда-либо видел во плоти, а с тех пор, как они вместе работали на обслуживании линий, он этой самой ее плоти повидал изрядно. Она раздевалась в подсобке без всякого смущения, которое, Скотт знал, пастор Уильям назвал бы спесивым и не подобающим женщине. Скотт вежливо поворачивался спиной, стоило ей начать обнажаться, но все равно мимолетно подмечал, как она застегивает гидрокостюм или в жару раздевается в «Зодиаке» до пояса. Ее кожа была как светлый мед, и округлости стройного тела просматривались даже под мешковатыми форменными комбинезонами «БиоПоставок Варда», которые она носила на причале. Но еще, вдобавок ко всему этому, у Кармен Рен были длинные прямые волосы, которые падали на плечи черным водопадом, когда она вытаскивала из них заколку в форме паука, и своеобразная манера беспечно склонять при этом голову набок. У нее были блестящие, темные, ироничные глаза со слегка приподнятыми уголками, и скулы, будто уступы в Гималаях, и когда она на чем-то сосредотачивалась, ее лицо застывало в фарфоровой неподвижности, от которой его сердце каждый раз разбивалось, издавая тот же звук, что и уголек ее косяка.

В последние несколько недель Скотт обнаружил, что часто думает о Рен, когда идет вечером домой, и мысли его, понятное дело, были грешными. Он изо всех сил старался противостоять искушению, но все без толку. Кармен непрошеной являлась в сны юноши, и то, что она там выделывала, заставляло краснеть средь бела дня, когда он вспоминал, что ему снилось. Он не раз пробуждался в полной боевой готовности, с руками на причинном месте и вкусом имени Рен на устах. Хуже того, у него было ощущение, что Рен видит его насквозь, до самого его потного, вожделеющего нутра, и презирает за это.

Сейчас она курила и смотрела на Ночеру, словно тот – нечто вытекшее из помойного бачка.

– А ты сегодня действительно сварливый мелкий хрен, правда? – Она повернулась к Скотту: – Не хочешь выпить кофе на набережной?

– Э-э, в смысле с тобой, вместе? – Когда она кивнула, Скотт вскочил на ноги: – Конечно. Да. Здорово.

– Э-э, с тобой, э-э, ага? – съехидничал Ночера, дергая руками, как издыхающее насекомое – лапками. Он говорил с гротескным иисуслендским акцентом, будто персонаж комедийной мыльной оперы. – Ах, дарагая, как я отк-жу такой да-а-аме. Ох, ва-асхвалим всемиластивого Бога.

Скотт почувствовал, как сжимаются кулаки. Раньше, на родине, ему доводилось драться достаточно, чтобы понять, что он не слишком хорош как боец, и чтобы-при взгляде на Ночеру понять, что тот как раз хорош. Об этом говорили шрамы, которые Скотт видел у более взрослого Эмиля во время переодеваний, поза и явный вызов в недобрых глазах. Это было все равно, что смотреть на версию старшего брата Джека Маккензи, который завербовался на военную службу в свой шестнадцатый день рождения и вернулся через год загорелым, с кучей баек из тех мест, о которых никто из земляков отродясь не слыхал.

Но превосходство жителя Штатов Кольца, которое Ночера постоянно демонстрировал, изрядно надоело Скотту, поэтому…

Рен скользнула между мужчинами, когда Скотт еще только начал осознавать, что поворачивается к Ночере лицом.

– Я говорила о кофе, Скотт. Не о сломанном носе. – Она кивнула на дверь: – Идем. Оставь этого гондона, пусть сам с собой позабавится.

– Это гораздо веселее, чем забавляться с тобой, Рен. – Ночера наклонился к бедрам Рен, все еще не вставая с кресла, все еще скалясь. – Говорю тебе, малыш, я таких вдоль и поперек знаю. Не одну такую манду видал, да и побывал не в одной. Ты получишь больше удовольствия, если подрочишь.

Скотт рванулся вперед, выставив кулаки. Новый приступ прошел сквозь тело – так, что зачесалось у корней волос и разгорелись щеки. Он увидел, как ухмылка сползла с лица Ночеры, сменившись неожиданной заинтересованностью, а ноги не спеша соскользнули с консоли на пол. Скотт знал, что ему сейчас навешают, ну и хрен с этим…

Но внезапно он очутился прижатым к Рен. Всплеск запаха ее волос, все еще влажных, тепло кожи, мягкие изгибы тела прямо перед глазами. А потом она сильно толкнула Скотта к дверям. Выражение ее лица вовсе не было дружелюбным:

– Вали давай. – Она уперлась твердой рукой ему в грудь, и голос ее был столь же твердым – Подожди наверху.

Он ушел, слегка спотыкаясь, в нем пульсировали стыд и облегчение, смешанные примерно в равных долях. Дверь закрылась, отрезая еле слышное глумливое бормотание Ночеры и перекрывающий его сердитый голос Рен. Ему захотелось остаться и подслушать, но…

Он тихо прошел по залитому светом ламп металлическому коридору, поднялся по клацающей металлической лестнице к верхним помещениям и оказался, все еще тяжело дыша, под солнечным светом клонящегося к вечеру дня. Перебрался на причал, обеими руками вцепился в перила, сплетенные из углеродистых волокон, как будто хотел их разорвать, и уставился на свои побелевшие костяшки.

Херов Ночера, херовы сволочи из ШТК, херова страна…

Но ты ведь знал, что так будет, напомнил ему тихий холодный голос где-то в глубине сознания. Знал из рассказов дяди Лиланда, побывавшего в Штатах Тихоокеанского Кольца еще до его рождения. Пастор Уильям тоже говорил ему об этом, в выражениях с оттенками адского пламени. Мать плакала и тоже говорила об этом, снова и снова. И друзья зубоскалили и тоже говорили.

Все говорили ему это на разные лады, потому что всякий знал, что думают о республиканцах в нечестивых Штатах Кольца. Тяжелый труд да ненависть – вот что ему предложили. Довели до изнурения, плюя на него по ходу дела, и если иммиграционные службы пока не достали его, то долговые обязательства и посредники по найму достанут точно. Тут у него нет прав, обратиться не к кому. Он всегда будет ничем, меньше чем ничем, одним из безгласных представителей низших классов, которые дешевле машин и должны быть тихими, безропотными и исполнительными, потому что иначе – хлоп! – и средний гражданин Штатов, взыскательный приверженец высоких технологий, без всякого шума и пыли тут же и заменит его кем-то или чем-то, делающим ту же работу быстрее, дешевле, лучше.

– Однако же я не уговариваю тебя остаться. – В последнюю неделю перед побегом Скотта дядя Лиланд сидел рядом с ним у деревянного забора, глядя на окрашенное закатом небо над горами. Дядя не знал, но Скотт тогда уже заплатил посреднику в Бозмене задаток, половину всей суммы, и ждал транспорта в следующий вторник. – Я не уговариваю остаться, потому что тут тебя не ждет что-то получше. Люди ненавидят Штаты Кольца, и на то существует вагон и маленькая тележка причин, но там есть возможности, которых у тебя не будет, если ты проведешь здесь всю свою богоданную жизнь. Там деньги не осели, не то что тут. Они все еще крутятся, а не лежат по полочкам, и можно отследить, где они водятся, и двинуться туда. Если повезет, урвешь немного и для себя. А если ты останешься, легализуешься, обзаведешься семьей, то твои дети, быть может, будут иметь еще больше. Знаешь, образование в ШТК бесплатное. Я имею в виду, действительно бесплатное, и действительно образование, не то что наша галиматья.

Они немного посидели, и цвета заката стали наливаться, темнеть. Воздух начал холодеть.

– Почему ты вернулся, дядя? – спросил наконец Скотт.

Тот усмехнулся и опустил взгляд на свои натруженные руки.

– Ты всегда задаешь хорошие вопросы, Скотти. Почему я вернулся? Не знаю, может, просто оказался недостаточно сильным, чтобы остаться. Я жутко тосковал по этому месту, знаешь ли. Мы оба тосковали, я и твой папка. Мы всегда говорили о возвращении, и я думаю, это помогало нам держаться. А потом с Даниелем произошел несчастный случай, разговоров не стало, не с кем стало разговаривать, и тогда ностальгия начала грызть меня всерьез.

Скотт прекрасно знал, как грызет ностальгия. Иногда он побеждал ее, порой даже на несколько дней, тогда, в начале, в первые дни, на первых говенных работах, когда он так выматывался, что не оставалось ни сил, ни времени, мысли были только об этой самой работе и сне. Но тоска всегда возвращалась, и теперь, теперь у него было время и отложенные деньги, он ощущал то же томление, что, должно быть, охватывало тогда дядю. Каждый вечер он молился, как обещал маме, ходил в христианскую церковь, если мог ее найти, но в последнее время не знал, о чем просить Господа.

– Пришел в себя?

Он вздрогнул. Не услышал, как Рен подошла и встала за спиной.

– Там, откуда я родом, – не задумываясь, с нажимом сказал он, – при женщинах о таком не говорят.

Она наклонила голову и ласково улыбнулась ему.

– Ну, там, откуда я родом, разговоры не фильтруют. Но все равно спасибо. Ты все правильно сделал. Особенно когда Ночера попытался ноги об тебя вытереть.

Он поганец, Скотт, но это не значит, что он не должен держать себя в руках.

– Я знаю. Повидал уже таких.

– Правда? – Она несколько секунд вглядывалась в него. Подняла бровь. – Да, правда, так и есть. Тогда ладно, то, что ты попытался сделать, очень смело.

Он почувствовал, как внутри него что-то расцвело. И зачахло, когда Рен покачала головой:

– Охрененно глупо, но очень смело. Мы наконец пойдем пить кофе?

Фирма «БиоПоставки Варда» начиналась как одна из многих компаний морских биотехнологий на базе коммерческих пристаней Квока, но со временем поглотила соседей-конкурентов и теперь распласталась аж до северной оконечности комплекса лоскутным одеялом из сборных домиков-офисов, причалов подводных лодок и недавно построенных складов. Чтобы отыскать что-то, не принадлежащее Улиссу Варду, нужно было пройти по одному из узких подвесных мостиков к югу – туда, где стояли забегаловки с видом на море, обслуживавшие работников причала.

Они нырнули в заведение Чанга, считавшееся лучшим по кофейным делам. На дисплеях шли записи блад-бита, сделанные на сценах сингапурских клубов.

– Здорово, – сказала Рен, указав кружкой с кофе на экраны. – Лучше местного приторного дерьма.

– Угу. – Вышло угрюмо – Скотт еще слегка страдал от того, что она назвала его глупым. Кроме того, ему больше нравилась местная музыка. И на самом деле он не слишком одобрял большое количество извивающихся и почти нагих тел, которые терлись друг об друга на экране.

Рен отпила, кивнула, одобряя вкус.

– Да. Накофеиниться тоже хорошо, раз уж на то пошло. Если Вард начнет на нас орать, я хотела бы не засыпать при этом. Не сплю с четырех часов утра.

– А что делала?

Она пожала плечами:

– Ну, ты же знаешь, как это бывает.

Он знал – это намек на то, что у нее есть и другая работа. Значит, она тоже нелегалка, потому что всякому, кто обладает гражданскими правами, одной зарплаты вполне хватает на жизнь. Этим ШТК в корне отличаются от Республики.

Намек на их общность смягчил его скверное настроение.

– Когда немного поживешь тут, все сглаживается, – сказал он в ответ. – Я работал все время, когда не спал, в трех разных местах, пока не зацепился за этот вариант. Вард много орет, если дела идут неважно, но в остальном он неплохой босс.

Рен кивнула.

– Думаю, там, откуда ты, все было довольно мрачно, да? – проницательно заметила она. – А откуда ты, кстати? Думаю, из Небраски? Или, может, из Дакоты?

– Из Монтаны.

Она подняла бровь.

– Край засухи и борьбы за воду. Мужик, там, наверно, непросто расти.

– В других местах еще хуже, – сказал он, защищаясь, хотя навскидку не смог бы назвать ни одного такого места. – Просто, ну… ты знаешь. Трудно найти оплачиваемую работу, если не знаком с нужными людьми.

Она снова кивнула.

– Plus да change[30].

– Извини?

– Неважно. – Она смотрела на экраны. – Вард говорил, когда вернется?

– Ничего определенного. Сказал, это может занять почти весь день. Думаю, он намечает какой-то серьезный ремонт. На обычные поездки, шпалеры проверить, ему пары-тройки часов хватает туда-сюда обернуться. – Он поколебался. – Кармен, можно я задам тебе вопрос?

– Конечно. – Это прозвучало рассеянно, на самом деле она пропустила его слова мимо ушей.

– А ты откуда?

Внезапный взгляд искоса. Вот теперь он привлек ее внимание.

– Это долгая история, Скотт. – Она отхлебнула кофе. – Уверен, что хочешь поскучать?

– Я не заскучаю. Я люблю слушать о местах, где никогда не бывал.

– Считаешь, я из таких мест? – Но она улыбалась, когда это говорила, так, будто приглашала его присоединиться.

Он улыбнулся в ответ, лишь слегка покраснев.

– Ладно тебе, Кармен. Ты не работала бы на Варда, если бы родилась и выросла в Штатах Кольца. Никто из нас не работал бы. – Он кивнул на клиентуру, благоразумно понизив голос: – Все здесь из других мест. Не думаю, что ты – исключение.

Она подняла бровь:

– Ты детектив, а?

– Я просто внимательный, – сказал он.

– Да, похоже на то.

– Так что давай, расскажи мне. Откуда ты?

Возникла долгая пауза. Скотт ждал. У него и прежде бывали такие моменты со знакомыми нелегалами: пропасть невесомости перед признанием, перед тем как каждый сбросит груз подозрительности, и начнется разговор вроде тех, что могли бы вести два свободных американца до того, как подонки-интернационалисты и китайцы – партийные китайцы, напомнил он себе, ты же не расист, Скотт, – раскололи величайший земной народ на мелкие куски так, как Моисей разбил скрижали.

– Из Тайваня, – сказала Рен, и его сердце возликовало от нового знания: да, она действительно ему доверяет. – Слышал о Тайване?

– Да. В смысле конечно. – Он пылал рвением. – Это же в Китае, правда? Это вроде китайской провинции.

Рен фыркнула:

– Им до усеру хочется, чтобы так и было. Тайвань – остров, и находится он у берегов Китая, тут ты прав. Но мы – независимое государство. Так сказано в каждом торговом соглашении Штатов Тихоокеанского Кольца за последнюю сотню лет. У нас то, что вы называете тепличной экономикой, с такими же бешеными объемами производства и таким же статусом, как у Вольной Гавани Ангелин, и никто не хочет возиться с последствиями, если все это вдруг рухнет, потому что всем Штатам Кольца мало не покажется. Вот там я и выросла.

– А почему ты уехала?

Она бросила на него колючий взгляд, хотя вопрос вроде бы совершенно невинный. Скотт не мог придумать никакой причины покинуть такое замечательное место, особенно если ты там вырос.

– В смысле, – он запнулся, – ну, я имею в виду, ты не была там счастлива, да? Но, знаешь, судя по твоему рассказу, в таком месте невозможно не быть счастливым.

Она слегка улыбнулась.

– Ну, свои плюсы у Тайваня есть. Но как и везде, там есть победители и проигравшие. Я имею в виду, что не каждый в Вольной Гавани – кинозвезда или лицензиат нанотехнологий, так?

– В самую точку попала. – Ему доводилось подрабатывать в Вольной Гавани, и без особой нужды он ни за что бы туда не вернулся.

– Так вот, значит, я говорю, победители и проигравшие, а если ты неудачник, то…

– Ты не должна так говорить, Кармен. – Скотт нагнулся через стол, заговорил убежденно – Ты не становишься неудачницей только на том основании, что тебе пришлось ехать куда-то за лучшей жизнью. Никто из нас тут не неудачник, мы просто ищем возможность вернуться с победой.

Мгновение она смотрела на него пустым взглядом. Потом замешательство ушло с ее фарфорового лица.

– Ах да. Культурная пропасть. Нет, я не говорю о неудачниках в том смысле, в каком это подразумевается у вас. Я имею в виду, в сравнении. Кто-то выигрывает, кто-то проигрывает, колесо крутится, и тому подобное.

– «У вас»? – он попытался скрыть боль. – Что значит «у вас»?

– Ну, у ребят вроде тебя, – она сделала нетерпеливый жест. – Старых американцев, жителей центральных регионов. Из Республики.

– О-о, ясно. Но послушай, Кармен, – он позволил себе улыбку превосходства, – мы не старые американцы. Так называют жителей Союза, продажных тварей с востока, этих обожателей ООН. А Конфедеративная республика – это Новая Америка. Мы – восставший из пепла феникс, Карм.

– Хорошо.

– В смысле э-э-э, – он опять запнулся, ища необидные слова. – Слушай, я знаю, ты, возможно, не ходила в церковь так, как это делал я, всегда, полагаю, у тебя там какое-то святилище было или что-то в таком роде, но в конце концов это все едино, правда? – Он был доволен собой, потому что сумел вытравить из себя влияние эмоциональных тирад пастора Уильяма о неугасимом адском пламени и Единственной Истинной Церкви и увидел в лучшем свете более умеренные церкви, которые вынужден был посещать в последнюю пару лет. – В смысле, что бы вы ни назвали Богом, любая нация, которая принимает его в качестве руководящего принципа, как это делается в Республике, должна преуспеть, правда же? В конце концов она добьется процветания, и неважно, какие ловушки расставит на ее пути Сатана.

Рен в раздумье посмотрела на него:

– Так ты реально, э-э, христианин?

– Да, мэм.

– Значит, ты веришь…

Зазвонил ее телефон. Она выудила его и поднесла к уху:

– Да? – Черты ее лица стали напряженными, такими же, какими Скотт видел их утром, когда стало известно о поломке контроллера. – Поняла. Сейчас будем.

Щелкнула телефоном и сунула его обратно.

– Вард, – сказала она. – Вернулся и охренеть какой злющий.

Сказать «охренеть какой злющий» значило не погрешить против истины. Еще из дальнего конца коридора Скотт услышал рык Варда, летящий сквозь металлические стены рубки. Он шел за Рен по узкому проходу, стараясь поспевать за удивительно длинными, быстрыми шагами женщины. Он попытался бы обогнать ее, вдруг Ночера опять поведет себя как мудак, но было слишком тесно, и в любом случае…

Дверь открылась, впуская их. Гнев Варда кипел – теперь на всю громкость. Скотт привык к начальственному ору, но на этот раз ему подумалось, что в голосе шефа прорывалось нечто, чего он не слышал прежде, нечто, изрядно выходящее за пределы злости.

– …смысл в этом, мать-перемать, планировании, если мы…

Увидев их, он заткнулся. Улисс Вард был мужчиной крупным, смахивающим на медведя, мускулистым, потому что ему требовалось плавать как под водой, так и на воде – бизнес обязывал, – а такие лысины, как у Варда, по эту сторону границы встречались нечасто. Когда он злился, как сейчас, то краснел и подкреплял свою речь энергичными движениями рук и головы. Скотт никогда не видел, чтобы его босс в действительности ударил кого-то, но часто казалось, что это может случиться. Ночера (возможно, мудро) уступил Варду центр рубки, и тот стоял посередине, сжав кулаки.

– Мы вернулись, – сказала Рен без всякой нужды.

– Охереть открытие, а то я не вижу! – Вард словно бы заметил Скотта впервые. – Ты, дуй на причал подлодок и проверь воздухоочистители «Ластмана». Последний час на обратном пути я по ходу дышал пердежом и гарью, мне чуть, сука, всплывать не пришлось, так херово было.

Примерно полсекунды Скотт думал отказаться, чтобы не оставлять Рен, пока Вард не успокоится, но почти сразу осознал идиотизм подобной затеи. Вместо этого он сглотнул и сказал:

– Может, это проблема совместимости, программное обеспечение… э-э… оно…

Вард злобным взглядом пригвоздил его к полу:

– Сможешь все исправить, если так?

– Ну, нет, но…

– То-то и оно, что нет. Потому что я, мать твою, нанял тебя не в качестве специалиста по софту. Так что почему бы тебе не убраться на хер отсюда, как я велел, и не посмотреть бы, на хер, что ты там можешь, на хер, сделать. Ясно? Я достаточно просто объяснил?

Скотт смотрел на Варда, понимая, что краснеет. Тяжело дыша, он кивнул, стиснув зубы и закусив губу.

– Отлично, тогда почему ты все еще тут стоишь?

Скотт повернулся и бросился обратно в коридор, в нем, словно жар, вздымалась ярость. «Еще один месяц, – пообещал он себе. – Один хренов месяц, и все». До сегодняшнего дня он думал, что Вард нормальный, думал, что этот человек – американец. Конечно, шеф сплошь и рядом начинал психовать, ну так с кем не бывает. Обычно он знал, когда остановиться. Но теперь он говорил и вел себя со Скоттом так, словно тот только что явился из-за кордона и стал источником всех его бед, хотя именно Скотт предупреждал Варда, что, мол, коль вы намерены снять модули с одной подлодки и переставить на другую, нельзя ожидать, чтобы системы немедленно закрутили жаркий роман без проверки совместимости каждого участка.

Скотт был уже на ведущей к причалу лестнице, когда осознал, что в освещении коридора за его спиной что-то изменилось.

Он остановился на верхней ступеньке, оглянулся.

И увидел высокого человека, приближавшегося с другого конца коридора. Узкое пространство казалось чуть темнее всякий раз, когда он оказывался между Скоттом и очередной лампочкой на потолке, заслоняя собой источник света. Он был действительно высоким и крупным и надвигался со спокойной неотвратимостью. Этот человек не привык, чтобы его останавливали, ему не могли понравиться все эти офисы наверху и таблички, которые просят позвонить, присесть и подождать, и тогда один из наших сотрудников скоро к вам подойдет. Он был из тех, кто вместо этого просто спустится вниз и найдет то, что ищет, чем бы оно ни было.

Скотт поднял руку и помахал ему.

– Эй! – позвал он.

Человек не подавал никаких признаков того, что видит или слышит Скотта. Он уверенно двигался по коридору в сторону рубки, вроде бы на нем был длинный плащ, и одна его рука неподвижная пряталась в складках одежды…

И внезапно, откуда ни возьмись, у Скотта возникло ощущение, будто в его кишках провернули лом. Что-то было не так. Пришла беда.

Он бросился с лестницы обратно в коридор, навстречу незнакомцу, не пытаясь снова позвать его: бессмысленно. Ему было известно, как гремят в коридоре голоса, эхом отдаваясь от металлических стен, – так что этот мужик прекрасно его услышал. И да, в его скрытой плащом руке определенно что-то было, Скотт видел, как топорщилась вокруг нее ткань. Он перешел на трусцу, потом побежал.

Они встретились у дверей. Бег Скотта оборвался, завязнув прямо перед незнакомцем. Во рту пересохло, и он не мог вымолвить нужных слов. Он застыл в изумлении.

То самое лицо, пронеслось в его голове. Это было лицо, то самое лицо.

Лицо из комикса о конце света, который им раздавали в церкви каждое четвертое воскресенье и от которого малышам потом снились кошмары, а старшие дети зарабатывали возможность посмотреть его, получая красные галочки в «Книге Деяний» (ее вел пастор Уильям). Те же впалые щеки и сжатые губы, длинные, неприбранные волосы, жестко очерченные скулы и нижняя челюсть, те же горящие глаза.

Взгляд Судии. Том второй, выпуск шестьдесят третий.

Колени у Скотта дрожали. Губы шевелились. Он не мог…

Дверь зажужжала – он никогда прежде не обращал внимания на этот звук – и скользнула назад. Донеслись голоса, все еще сердитые.

Плащ взвихрился, правая рука незнакомца высвободилась, поднялась, качнулась. Что-то ударило Скотта сбоку по черепу, он споткнулся и просел на неуклюжих, раскорячившихся ногах. Голову прошила молния, оставив после себя искры в глазах. Тот самый взгляд ненадолго упал на Скотта, потом снова скользнул прочь, в сторону открытой рубки. Незнакомец вошел туда.

Раздались вопли Ночеры и Варда, почти в унисон:

– Это долбаная частная собственность, козлина, что ты…

Внезапно – звенящая тишина влилась в онемевшую голову, туда, где его ударили. Потом – снова крик Варда, с неприкрытым неверием:

– Ты? Что, сука, ты тут делаешь? Какого…

Низкий, слабый кашель – он откуда-то знает этот звук.

И взметнулся крик.

Скотт чувствовал, как от этого звука его поры исходят потом, а по коже от ужаса бежит щекочущий озноб. То же самое было, когда рука Аарона угодила в камнедробилку Дуги Страйкера, – звук полон агонии, ужас повреждения столь серьезного, что из голоса исчезают личные признаки, остается только вопль протеста, который мог издать кто угодно и что угодно.

Кармен!

Скотт дернулся. Панический страх за нее поднял его на колени, потом на ноги. Он чувствовал, как кровь струится по волосам. Споткнулся и почти упал, ухватился за край двери, которая снова начала закрываться. Она задрожала, когда Скотт в нее вцепился, и отъехала назад, опять открывшись полностью. Скотт выпрямился и ввалился внутрь.

Ему хватило времени на один беглый, краткий, как вспышка, взгляд.

Кровь, везде кровь, окрасившая яркими пятнами консоли и стену, нечто, напоминающее пригоршню потрохов, тех, что мясники продают со скидкой, медленно стекало по мониторам. Ночера лежал с неловко повернутой головой и открытыми глазами, крепко прижавшись щекой к плохо выметенному, грязному полу, будто прислушиваясь к шебуршанию крыс внизу. Больше крови, широкая лужа натекла вокруг его туловища, струйки цвета темного вина змеились, прокладывая себе путь в пыли. Над его телом Рен боролась с незнакомцем за какое-то короткоствольное оружие – Скотт связал его со слабым кашляющим звуком, который слышал раньше, это было одно из ружей-гарпунников для отпугивания акул из шкафчика наверху. Шкафчик нужно запирать, он всегда говорил об этом Варду, но…

Вард лежал на спине немного в стороне.

Больше крови, еще больше, этот крупный мужчина корчился и извивался в ней, зажимая – с немым ужасом понял Скотт – грубую красную дыру на месте живота. Искромсанные кишки тянулись веревками, падали клубками на пол и размазывались по пальцам, словно какой-то красный полуфабрикат, в который Вард зачем-то сунул руки. Рот его как зияющий розовый туннель – с виднеющимися коренными зубами и вибрирующим языком, покрытым беловато-желтым налетом, – и крики исторгались из него мерзкими волнами. Глаза впились в стоявшего у дверей Скотта, пригвоздили к месту. Расширившиеся и молящие глаза, безумные от боли, Скотт не понимал, узнает его босс или нет. Он попытался заставить себя броситься в бой, но вместо этого его вырвало так, что чуть кишки не вывернуло. Рвотные массы смешались с кровью Ночеры.

Кармен закричала, отчаянно.

Кашель противоакульего гарпунника.

Снова удар, на этот раз в шею, ниже уха. Он попробовал ухватиться за что-то, хоть за что-нибудь. Пол приближался. Кровь и рвота, тепло и влага на лице, он упал. Скотт попытался закрыть рот или отвернуть голову на чистое место, но не смог. Горячая кислая вонь, вкус – и желудок снова вывернуло, слабо. Ноги согнулись, как у покалеченного насекомого. Лужа красного с желтобелыми вкраплениями поблекла перед глазами. Он поискал в памяти молитву, нашел, но не смог заставить губы шевелиться, мысленно собрал в кучку нужные слова…

Отче наш… избави меня…

И чернота.

Глава 7

К вечеру все новости были плохими.

Генетический след, обнаруженный на борту «Гордости Хоркана», не принадлежал ни одному из расчлененных трупов. Отделить его от прочих оказалось несложно: он включал полный набор изменений, присущих тем, кто был известен под расхожим термином «модификация тринадцать». Или, как сказал Койл, «ебаным мутантам».

Им предстоял розыск.

Секция восстановленных аудио– и видеозаписей в виртуальной модели упорно оставалась наименее заполненной. Там были куцые фрагменты съемки со спутников, которые вообще-то занимались совсем другими делами, и все они были сделаны с большого расстояния. Метеорологический спутник, геосинхронизированный с Гавайями, проявил слабый интерес к рухнувшей в Тихий океан «Гордости Хоркана»; еще оборонные системы ШТК зарегистрировали вторжение, когда корабль находился в верхних слоях атмосферы, но утратили к нему интерес, получив информацию от КОЛИН. «Гордость Хоркана» осуществила сброс реактора в рамках протокола аварийного вхождения в плотные слои атмосферы, оружия на ней не было, сесть она должна была в океан, не причинив никому вреда. Один из оборонных спутников отследил ее предположительную траекторию и тут же вернулся к наблюдению за передвижением войск по Неваде.

На записях никто не пытался покинуть корабль до прибытия спасателей. Не попадалось там и одинокой фигуры, бросающейся прямо в океан. Даже с использованием наисовременнейшей оптики ничего нельзя было сказать однозначно, так что записи оказались совершенно бесполезными.

Им предстоял розыск, но начать было не с чего.

В гостинице Севджи села перекусить с Нортоном, хотя ей не хотелось ни есть, ни разговаривать. Романтичное слабое освещение ресторана воспринималось как темнота, переферийным зрением она вообще почти ничего не видела. Действие сина окончательно прекратилось.

– Ну и как тебе все это? – спросил ее Нортон, пока она вяло ковыряла салат с осьминогом.

– А сам как думаешь?

Это называется дефлексия; термин она вынесла – да, блин, только его и вынесла — из оплаченных департаментом психотерапевтических сессий, когда на нее обрушилось это дерьмо с Итаном и все остальное. Консультант сидел наискосок от нее, мягко улыбаясь, и вот в этой самой приводящей в ярость манере переадресовывал ей каждый вопрос, который она ему задавала. Через некоторое время Севджи стала поступать с ним так же. «Я не смогу помочь вам, если вы не поможете мне» – сказал под конец консультант, и в его успокаивающем, терпеливом голосе зазвучали нотки пробуждающейся злости. Он не понимал главного. Она не хотела, чтобы ей помогали. Она желала разрушений, чтобы все вокруг истекало кровью, алело и орало от боли, чтобы провалилась в тартарары вкрадчивая социальная сдержанность, опутавшая ее, как паутина.

– Николсон, возможно, взбрыкнет, – спокойно проговорил Нортон. – Скажет, что ты сама не знаешь, чего хочешь.

– Ага.

– Осьминог невкусный, что ли?

– Я не голодна.

Нортон вздохнул:

– Знаешь, Сев, если хочешь, можно просто в этом не участвовать. Люди Цая в любом случае не желают, чтобы мы тут были, а копы ШТК будут только рады возможности поиграть мышцами. Если этот мужик не утонул в Тихом океане, он теперь на их земле. Вдобавок он один из тринадцатых, поэтому АГЗООН тоже есть до него дело. Почему бы нам не отступить, и пусть тогда ООН и Штаты Кольца разбираются, кто должен этим заниматься.

– Вот уж хрен им. – Севджи бросила палочки для еды на тарелку. Откинулась на стуле. – Я работаю на КОЛИН не ради легкой жизни, Том. Мне нужны деньги, и все. Тут их тоже можно заработать – ничуть не хуже способ, чем черный рынок марсианских технологий накрыть или сектантов от нанопричалов гонять.

Ты разве не видел, какую он хрень с телами сотворил? Блин, Хелену Ларсен на Земле ждала целая жизнь. Это же первое стоящее дело тут больше чем за два года. Это наше.

Минуту Нортон молча смотрел на нее. Потом кивнул:

– Хорошо. У меня будут данные с осмотра места происшествия, которые Цай переслал в нью-йоркский офис КОЛИН. Это должно несколько прояснить ситуацию. Что думаешь насчет Койла и Ровайо?

– Пусть остаются. Объединенная опергруппа, жизненно необходимая поддержка местных силовых органов. – Она нашла в себе силы улыбнуться. – Для средств массовой информации Штатов замечательно подойдет. В КОЛИН облажались, один из судов рухнул в Тихий океан, копы Западного побережья примчались спасать. Это откроет нам многие двери.

– И убережет от излишней беготни.

– Да, и это тоже. Ты же неплохо знаешь Область Залива, правда? Вроде бы у тебя тут сестра?

Нортон пригубил вино.

– Невестка. Брат переехал сюда лет пятнадцать назад, он специальный координатор по приютам фонда «Гуманитарные ценности». Занимается проверками, программами социальной интеграции. Но ты, наверно, слышала, как я говорил о его жене, Меган. Мы с ней, ну, неплохо нашли общий язык.

– Повидаешься с ними, раз уж мы тут?

– Может быть. – Нортон нахмурился, уткнувшись в свой бокал. – Скольким из того, что у нас есть, мы поделимся с репортерами?

Севджи зевнула:

– Не знаю. Посмотрим, как пойдет. Если ты о модификации тринадцать, я за то, чтобы об этом не болтать.

– Если я о модификации тринадцать? Боже, не знаю, а о чем еще, по-твоему? Это я, Сев. Не могла бы ты на некоторое время перестать по всякому поводу делать большие глаза?

Она уставилась мимо него в полутьму ресторана. Ее взгляд зацепился за темноватую движущуюся рекламу из пятидесятых – какой-то нанотехнологический сон о переменах, сине-зеленая рябь устремляется к самому горизонту по красным марсианским ландшафтам, и синхронно с ней восходит новое яркое солнце.

– Достаточно будет, если мы заявим о безбилетнике и преступнике, – сосредоточенно проговорила она. – Скажем, что он перебил пассажиров, а детали разглашать не станем, чтобы нам поменьше названивали всякие психи, от которых все равно не избавиться. Наш парень вернулся с Марса, это само по себе плохо. Сообщить, что он – тринадцатый, значит напрашиваться на неприятности. Ты видел, как Койл отреагировал. Помнишь прошлогоднюю историю с Сандерсеном? Нам не нужна еще одна паника под девизом «Это гнусное отродье среди нас».

– Думаешь, все повторится? После той порки, которую устроила им комиссия по журналистской этике?

Севджи пожала плечами.

– Репортерам нравится паника. Она повышает рейтинги.

– А его расовую принадлежность укажем?

– Если криминалисты сумеют ее выяснить. А что?

– Я тут подумал, – медленно произнес Нортон, – а не китаец ли он часом.

Севджи мгновение обдумывала его слова.

– Да уж. Не хотелось бы, чтобы повторилась лихорадка Чанга. Это было ужасно. В истории с Сандерсеном хотя бы никто не умер.

– Не считая самого Сандерсена.

– Ты понимаешь, о чем я. Ты хоть видел кадры самосуда? Нас в школе заставляли смотреть. – Севджи массировала виски кончиками пальцев. – Сука, я их до сих пор вижу, будто вчера.

– Плохие были времена.

– Да. – Она оттолкнула тарелку и уперлась локтями в стол, сложив руки аркой. – Слушай, Том, может, нам вообще нужно молчать. Во всяком случае, до поры до времени. Просто сказать журналистам, что во время крушения погибли все, включая этого парня. В конце концов, весьма правдоподобно. Блин, мы же сами не понимаем, как ему удалось выжить.

– С одной стороны, если биоматериал даст нам фото для идентификации…

– Весьма сомнительно.

–.. тогда лучше будет обнародовать его, так мы вернее всего выйдем на этого мужика.

– Он может изменить лицо, Том. Любой салон на задворках Области Залива сделает это за пару сотен баксов. К тому времени, как мы дадим журналистам его фото, он сменит шкуру и уйдет в подполье. Тут может сработать только генетический след.

– Если по генокоду он китаец, и это станет известно, ты столкнешься все с той же проблемой.

– Но тогда у нас будет код человека, которого мы ищем.

– А в истории с Чжаном искали конкретное лицо. Не вижу большой разницы. Черт, Севджи, – ни с того ни с сего Нортон вдруг стал пародировать Николсона, – ты же знаешь, все эти проклятые китайцы так похожи между собой.

Севджи принужденно улыбнулась:

– Вряд ли тут так. Мы же не в Иисусленде.

– Идиотов везде хватает, Сев. У Республики нет на них эксклюзивных прав. Возьми хоть Николсона, он родился и вырос в Нью-Йорке. Откуда бы в нем столько идиотизма?

– Не знаю. Может, от спутникового канала «Истинная вера»?

– Ал-ли-луйя! Во славу Божию, грядет Иисус, он уменьшит мои налоги!

Они еще немного поухмылялись, но не рассмеялись. В полумраке перед ними все еще висели тела из виртуальной реконструкции. Вскоре подошел официант и спросил, закончили ли они. Севджи кивнула, Нортон поинтересовался десертами. Официант собрал тарелки и удалился. До Севджи медленно доходило, что для своих лет этот парень выглядит слишком худым, а его речь странно отрывистая, будто ему больно говорить. Черты его лица казались северокитайскими, но кожа была темной. Осознание ударило под дых. Севджи вперилась в удаляющуюся фигуру.

– Думаешь, это один из тех, кем твой брат занимается? – спросила она.

– Гм, – Нортон проследил за ее взглядом. – О-о! Вряд ли. Я имею в виду, статистически. Джефф говорит, что за год через них проходит минимум пара тысяч черных беглецов из подпольных лабораторий. И в любом случае, он, по большей части, занимается управлением, старается свести концы с концами. Там у них от случая к случаю работает около сотни консультантов, а дел все равно по горло.

– «Гуманитарные ценности» ведь благотворительная организация, правильно?

– Да. Их финансируют Штаты Кольца, но не слишком щедро. – В голосе ее напарника внезапно зазвучало оживление. – И потом, знаешь, это тяжелая работа. Из тех, что выматывает. Некоторые истории брата о тех, кто выходит из этих подпольных лабораторий… Не думаю, что я смог бы работать в таких условиях. И совсем не понимаю, как Джефф может. Это очень странно. Когда мы были моложе, всегда казалось, что это у меня призвание к восстановлению справедливости. А он был весь такой человек власти и влияния. А теперь, – Нортон сделал широкий жест рукой с бокалом, – как-то вышло, что он работает в благотворительности, а я кончил тем, что нанялся в КОЛИН.

– Люди меняются.

– Да.

– Может, это Меган.

Он внимательно посмотрел на Севджи:

– Что?

– Может, она изменила его. Ну, он изменился, встретив Меган.

Нортон крякнул. Подошел официант с картой десертов, но ничего не порекомендовал. Они остановились на генно-усовершенствованном кофе, которым, очевидно, славилось это место, и попросили счет. Севджи обнаружила, что опять смотрит на старую рекламу Марса.

– Знаешь, – сказала она медленно, потому что они оба весь вечер избегали этой темы, – настоящий вопрос не в том, кто этот мужик. Настоящий вопрос в том, кто помог ему вернуться на Землю.

– Ах, это.

– Кто вырубил корабельного джинна? Если мужик был в криокапсуле, и она его разморозила, должна была сработать тревога. Еще до того, как он проснулся, а уж времени взломать систему у него тем более не должно было быть. А если его не криокэппировали, и он просто где-то прятался, н-джинн, для начала, не должен был разрешить запуск.

– Думаешь, Койл и Ровайо сообразили? Я старался не дать им до этого додуматься.

– О, да! «Такое случалось и раньше, нам просто не хотелось предавать этот факт гласности. Иногда они просто умирают». Хороший ответ.

Нортон усмехнулся:

– Сам по себе он верный, Сев.

– Ну да. За шестьдесят с гаком лет перелетов раз десять такое случалось. И если не ошибаюсь, ты говорил, что каждый раз дело было в аппаратном сбое.

– Думаешь, они клюнут?

– Что, на тайные изъяны в искусственном интеллекте н-джинна? – Севджи скорчила гримаску. – Не знаю, в этом что-то есть. Машины не заменят человека, прочее дерьмо в таком роде. Ну и всякому нравится быть посвященным в тайну. Намекни людям на возможность заговора, и если повезет, у них вообще мозг откажет на хрен. Тайная секта пожирателей младенцев, многовековые козни с целью поработить человечество. Черные вертолеты, летающие яйца. Говно такого типа всегда собирает полные залы. А критическое мышление вырубает на раз…

– А между тем…

– Между тем, – Севджи перегнулась через стол, и шутливое выражение исчезло с ее лица, – мы оба знаем, что на Марсе к этому приложили руку те, кто недурно разбирается в софте и электронике. Наш таинственный каннибал был криокэппирован вместе со всеми остальными, а значит, он пробрался на борт под чужой личиной и был запрограммирован на раннее пробуждение, которое…

Нортон покачал головой.

– Вот тут я не понимаю. Зачем такое раннее пробуждение, если потом приходится жрать других пассажиров, чтобы выжить? Почему было не разбудить его за пару недель до прибытия на Землю?

Севджи опять пожала плечами:

– Тебя интересует мое предположение? Это был сбой. Тот, кто вырубил н-джинна, недостаточно хорошо разбирался в криокэппировании, и мужик проснулся в двух неделях лета не от той планеты. Через две недели после начала, а не за две недели до конца. Может, криокэп коротнуло, так что он не смог заморозиться по новой, может, нет, но он, в любом случае, остался бодрствовать, потому что не мог себе позволить прибыть на место в криокапсуле и проходить карантин. Но как бы оно ни было, сбой там или не сбой, ему кто-то изрядно помог. Речь сейчас не о побеге из заключения на Землю, Том. Этого мужика сюда послали. А значит, у тех, кто это сделал, на уме какая-то цель.

Нортон скривился:

– Ну, причин, по которым кто-то мог нанять «тринадцатого», не много.

– Да.

Они немного помолчали. Наконец Севджи подняла взгляд на напарника и вяло ему улыбнулась:

– Лучше бы нам побыстрее его найти, Том.

Глава 8

Он успел на последний паром через залив на Тибурон, потом поймал роботакси и направился в Милл-Вэлли[31]. Окна были затемнены, салон наполнял теплый, пахнущий зеленью воздух, остро напоминая о прогулке с Меган по Мьюирскому лесу[32] под кронами секвой. Нортон бережно отодвинул воспоминание, держа образ за краешки, как старинное фото, которое можно нечаянно испачкать, или как осколок разбитого зеркала. Он смотрел на мягкое свечение проносящихся мимо уличных фонарей и полускрытые листвой огни придорожных деревянных домиков. Все это было одинаково далеко и от «Гордости Хоркана» с ее бойней, и от дома. Глядя на чистые, живописные дороги, такие тихие и по-обжитому зеленые, не хотелось верить, что человек, упавший утром в океан в компании изуродованных им же трупов, может сейчас бродить где-то неподалеку под тем же самым ночным небом.

В голове снова всплыли слова Севджи Эртекин. И то, как болезненно напряглось ее лицо, когда она их произносила.

«Лучше бы нам побыстрее его найти, Том».

Такси приехало по адресу и плавно остановилось под ближайшим фонарем. Стоя на холостом ходу, оно производило едва ли больше шума, чем ветерок среди деревьев, но он увидел, тем не менее, как в нижнем этаже зажегся свет и парадная дверь открылась. В обрамлении светящегося проема стоял Джефф и неуверенно махал рукой. Должно быть, поджидал у окна. И никаких признаков Меган.

Нортон стал подниматься по крутой подъездной дорожке, внезапно ощутив все эти часы и километры между ним и Нью-Йорком. Среди кустов и деревьев по обе стороны стрекотали цикады, наверху в каменной чаше фонтана журчала вода. Дом стоял на склоне холма, беспорядочно раскинув по сторонам веранды и пристройки. Брат сошел с крыльца поздороваться, неуклюже хлопнул его по плечу.

– Легко вспомнил, как нас найти?

– Я такси взял.

– A-а, да. Хорошо.

Они вместе вошли внутрь.

– Меган нет? – невзначай спросил он.

– Нет, она с детьми у Хилари.

– Хилари?

– Да, точно, ты же с ней незнаком. Хилари, наш новый консультант по правовым вопросам в фонде. У нее близняшки, как наш Джек. Мои к ней с ночевкой поехали. – Джефф Нортон сделал жест в сторону гостиной – Проходи, садись. Выпьешь?

Комната осталась почти такой же, какой запомнилось Нортону, – видавшие виды, обитые тканью кресла напротив имитирующего живой огонь экрана в кирпичной облицовке, образцы творчества североамериканских индейцев и семейные фотографии на стенах. Деревянные вощеные полы и ближневосточные ковры. Джефф принес из шкафчика-бара, сделанного из мореного дерева, выдержанный индонезийский арак. Слабый свет, исходящий от пламени на экране и бра в японском стиле, заливал его профиль, пока он сервировал стол. Нортон смотрел на брата.

– Думаю, ты видел нас в новостях?

Джефф кивнул, разливая арак:

– Да, только что посмотрел. Окутанный тайной колиновский корабль смерти. Ты поэтому приехал?

– Ты угадал. Там настоящий, первоклассный ночной кошмар.

– Ну, полагаю, рано или поздно тебе пришлось бы начать отрабатывать свою большую зарплату. – Короткая кривая усмешка, мол, это не всерьез. Да, но в каком-то смысле, Джефф, ты всегда всерьез, верно? – Как сейчас обстоят дела в Джефферсон-парке? С тобой хорошо обращаются?

Нортон пожал плечами:

– Да как обычно. Грех жаловаться. У меня новая напарница, мы ее напрокат взяли в нью-йоркском убойном отделе. Она на пару лет моложе, держит меня в тонусе.

– Хорошенькая?

– Не то чтобы это имело значение, но – да, хорошенькая.

Джефф прошел через комнату с двумя стаканами, вручил один Нортону. Он улыбался.

– Это всегда имеет значение, братишка. Думаешь, сможешь ее закадрить?

– Джефф, ну Христа ради! – Это не было настоящей злостью: он слишком устал для этого, да еще дорога… – Тебе действительно необходимо постоянно вести себя так старомодно?

– А что такого? Девушка привлекательная, неужели ты не пытался прикинуть, какие у тебя с ней шансы? – Все еще стоя, брат залпом выпил арак и широко улыбнулся Нортону. – Да ладно, я же по глазам вижу. С ней тебе хотелось бы.

Нортон сдавил веки большим и указательным пальцами.

– Знаешь что, Джефф, может, хотелось бы, а может, и нет. Но сейчас не это моя главная забота. Как думаешь, мы можем для разнообразия поговорить о чем-то более важном?

Он не видел, как изменилось выражение лица его брата: улыбка увяла, уступив место недоверчивому напряжению. Джефф попятился, рухнул в кресло напротив и вытянул ноги перед собой. Когда Нортон посмотрел на брата, тот встретился с ним взглядом и махнул рукой:

– Ладно, Том, ты прав. Помогу, чем смогу. Но прошло много времени с тех пор, как я имел влияние в Нью-Йорке. Я имею в виду, что могу попробовать сделать несколько звонков, если на тебя наседают, но…

– Нет, дело не в этом.

– Не в этом?

– Да, нам практически дали полную свободу действий. Сверху намекнули, чтобы мы делали что хотим, лишь бы разобраться с этим бардаком.

– А что за бардак ожидается, поточнее можно? По всем каналам трубят, что на борту все мертвы.

– Ага. С каких это пор ты доверяешь тому, что показывают по визору? На самом деле есть один живой, и он свалил с корабля. Это конфиденциальная информация, Джефф. Я делюсь ею только с тобой, и она не должна выйти за стены этой комнаты и за пределы этого разговора. Даже Меган не говори.

Джефф развел руками и медленно улыбнулся:

– Эй, с каких это пор я обо всем докладываю Меган? Ты же меня знаешь, Том.

– Да, хорошо. – Он сдержал гнев, давнишний и знакомый, как толчок, который делает его «кадиллак», если перейти на более низкую передачу, не притормаживая.

– Ну так вперед. Что за большой секрет?

– Большой секрет в том, что этот парень – один из тринадцатых.

Наблюдая за реакцией Джеффа, Нортон ощутил некоторое удовлетворение. Глаза брата расширились, рот приоткрылся, чтобы дать ответ, но ответа-то и не было. Нортон подумал, что это вышло слегка фальшиво, но он еще в детстве привык к этой особенности Джеффа, к некоторому актерству и преувеличенной подаче себя (чуть-сильнее-чем-надо-бы) любой публике, лишь бы она была. Он старался снисходительно видеть в этом плату за вход в зачарованный круг власти, который его брат обживал с такой самоуверенностью, когда они оба были моложе, – но теперь, теперь, когда брат сам стал снисходительнее, не утратив манерного лоска, Нортон вынужденно пришел к выводу, что, быть может, Джефф всегда был таким, всегда играл самого себя даже для тех, кто сидит на дешевых местах.

– Ты каждый день имеешь дело с вещами такого рода, Джефф, – сказал он просто. – Мне нужен твой совет.

– Вы уже связались с АГЗООН?

– Пока нет. А судя по положению дел, вряд ли свяжемся.

– Хочешь, чтобы я дал тебе совет? Позвони им.

– Ладно тебе, Джефф. КОЛИН даже не подписала мюнхенское соглашение. Думаешь, там захотят, чтобы ООН прошлась по их делам тяжелыми сапогами международных договоров?

Джефф Нортон отставил свой стакан на высокий стол из мореного дерева, который явно был дальним родственником шкафчика. Потер лицо руками.

– Как много ты знаешь о модификации тринадцать, Том?

Нортон пожал плечами:

– Знаю то же, что и все.

– То, что знают все, это дерьмо собачье, очковтирательство и нравоучительная пугалка для средств массовой информации. Что ты действительно знаешь?

– Ну, они социопаты. Это какой-то атавизм тех времен, когда мы все были охотниками и собирателями, так?

– Да, вроде того. Правда в том, брат, что тут как с бонобо, гиберноидами и всеми остальными непродуманными и преждевременными заигрываниями с генной инженерией, которыми обременили нас излишне оптимистичные идиоты-новаторы прошлого века. Сплошь догадки и дурные намерения. Никто никогда не создавал человеческих модификаций с мыслью о том, чтобы дать им лучшее от жизни, свободу и стремление, мать их, к счастью. Они были созданы с определенной целью – все они. Программы космических полетов требовали гиберноидов, бонобо были сладострастной мечтой патриархальной верхушки общества о воплощенной женственности…

– Вроде и твоей тоже, нет?

Джефф криво ухмыльнулся:

– Может, забудешь уже?

– А Меган?..

– Меган не знает. Это мои проблемы, не ее.

– Типично для тебя.

– Нет, это во мне говорит слабость и мужское начало. Я это знаю. Думаю, у меня просто никогда не было твоей высокой, чтоб ее, нравственности, братишка. Но рассказать Меган значит не добиться ничего – только ранить ее и детей. А я этого не хочу.

Он снова взял бокал и, повернувшись к Нортону, поднял его, будто в тосте:

– Так что, дорогой младший брат, остается только жить со своими ошибками. Или так, или спасибо, но шел бы ты лесом.

Нортон пожал плечами и тоже поднял свой бокал:

– Живи со своими ошибками.

А в сознании промелькнул образ Меган, сияющий всплеск ее волос, ее смех среди стволов секвой, а потом – нагое тело в пятнышках солнца, подавшееся вперед, чтобы прижаться к его собственному телу на влажных от пота простынях мотеля.

– Итак, – сказал он, – бонобо были сладострастной мечтой патриархальной верхушки общества, а в чем суть модификации тринадцать?

– Модификация тринадцать? – Джефф снова криво улыбнулся. – Модификация тринадцать вернула нам нашу мужественность.

– Да ладно тебе.

– Ну, тебя-то там не было, младший брат.

– Джефф, ты старше меня на шесть лет. Тебя тоже там не было.

– Тогда, раз не хочешь верить тому, что старший брат говорит, дуй читать учебники истории. Я говорю о времени перед Расколом. И перед созданием атмосферы на Марсе. Тогда впервые за всю историю мужественность вышла из моды. Шла волна феминизации общества, альфа-самцы сами истребляли себя, совершая самоубийства и употребляя стимулирующие потенцию препараты, которые сердце просто не способно выдержать, что в конечном итоге тоже самоубийство, просто медленное, и потрахаться с удовольствием в процессе можно.

– Я думал, такие препараты запретили.

Джефф одарил его очередной кривой ухмылкой:

– О да, именно это и сработало. Я имею в виду, ясень пень, никто и никогда не станет принимать запрещенные наркотики, правда? Особенно если от этих наркотиков член делается как полицейская дубинка и не отказывает всю ночь напролет.

– Все равно не верю, что такие препараты разрушили общий баланс. Это же просто тема для ток-шоу о генетике, Джефф.

– Дело твое. Научные круги не поддерживают теорию об истреблении маскулинности, тут ты прав. Но любой социобиолог скажет тебе, что самоуничтожение альфа-самцов повлияло на политическую обстановку прошлого века, что это один из важнейших факторов. Как говорится, – снова усмешка, – измельчали мужики. И одновременно уменьшился интерес к искусству войны. Никто, если не считать нищих идиотов из какого-нибудь Канзаса, не хотел служить в армии, потому что, блин, там же и убить могут, есть способы прожить жизнь получше, и оплачиваются они тоже получше. И получается, что эти нищеброды сражаются не на жизнь, а на смерть по причинам, – Джефф быстро переключился на пародийное иисуслендское произношение, – которых они как следует не понимают, в то время как все остальные орут о нарушении прав человека, мол, выпустите меня отсюда, желаю бесплатно обучаться в колледже. И мы проигрываем, братишка, проигрываем по всем параметрам. Потому что против нас враги, которые едят, спят и дышат, ненавидя все, что мы собой представляем, которым не страшно умирать в агонии, при условии, что они прихватят с собой кого-то из нас. Послушай, Том, феминизированное открытое общество много чего может, но его способность вести войны гроша ломаного не стоит.

– Я не просил, чтобы ты прочел мне лекцию о Расколе, Джефф. Меня интересует модификация тринадцать.

– Изволь. – Джефф снова приложился к араку. – Смотри, давным-давно все мы думали, что будем посылать на войну роботов. Но роботов дорого строить, и на самом деле никто по-настоящему в них не верит. Они ломаются, когда становится чересчур жарко, или чересчур холодно, или песка слишком много. И в городах вечно лажают, много валят не тех людей и разрушают инфраструктуры, которые хотелось бы сохранить в целости. Их можно взломать, перепрограммировать и выключить, имея мало-мальски приличную боевую консоль, если посадить за нее толкового инфоястреба, а этих ребят мы, вероятно, сами же и поднатаскали на интернациональных, мать их, курсах при Массачусетском технологическом институте. Роботов можно украсть, перенастроить и послать против нас же, а мы даже не будем об этом знать. Помнишь тот мемориальный камень, который папа показывал нам, когда мы ехали в Нью-Мехико? До хера здоровенный такой булыжник посреди Оклахомы?

– Смутно. – Ему припомнился большой светлый гранитный валун, одна сторона которого была выровнена и отполирована до блеска, контрастируя с остальной поверхностью – грубой, шероховатой, матовой. Черные буковки – он еще слишком мал, чтобы прочесть. Иссохшая, непригодная для посевов и пастбищ земля, пара магазинчиков возле выжженной солнцем прямой автострады, похожей не гладкий железнодорожный рельс. Они покупают конфеты, за прилавком старуха, с волосами серыми, как пыль вокруг. Грустная, вспомнил он, она выглядела грустной, пока они выбирали конфеты и расплачивались.

– Сколько мне было, пять или шесть?

– Может, и того меньше. Думаю, ты тогда мало чего понял, но мне потом еще недели две кошмары снились. Этот Трупекс AS-81 выглядит как моя старая игрушка, только нормального размера, он вламывается в дом, расплющивает маму с папой, зависает над моей кроватью, вытаскивает меня оттуда и отрывает мне руки-ноги. Знаешь, эти механизмы привезли на склад за девять недель до того, как активизировался вирус «Аллах акбар».

– Да, я это в школе проходил. Я же сказал, Джефф, я приехал не ради урока истории.

– Они, на хер, весь город вырезали, Том. Они его в клочья разнесли. Ничего не осталось, кроме камня этого сраного.

– Я знаю.

– Хардести, Форт-Стюарт, Блумсдейл, военно-морская база в Сан-Диего. И все это меньше чем за три года.

Тебя не удивляет, что военные стали искать варианты получше?

– Ты о модификации тринадцать?

– Да, о модификации тринадцать. Это доцивилизованные люди. В них есть все, что было в нас, все, от чего мы ушли, сняв первый урожай, написав первый закон и построив первый город. Говорю тебе, Том, на твоем месте я просто позвонил бы в АГЗООН и отошел в сторонку. Незачем тебе мудохаться с этими тринадцатыми.

– А теперь ты заговорил как журналисты.

Джефф подался вперед, его лицо было серьезным:

– Том, тринадцатые – единственная генетическая модификация – так считает Джейкобсен, – опасная до такой степени, что лишена основных прав человека. Именно по этой причине они все заперты по поселениям или сосланы на Марс. По этой причине им не разрешено размножаться. Речь о таком типе человека, которого эта планета не видела более двадцати тысяч лет. По сути они параноидальные психотики, которых с раннего детства готовили воевать, вот и все. Они умны, они жестоки, у них один интерес – получить то, чего им хочется, не считаясь с потерями и издержками.

– Не вижу, – едко сказал Нортон, – как это связано с мужественностью.

– Это потому, что ты живешь в Нью-Йорке.

Нортон усмехнулся и осушил свой бокал. Брат с легкой улыбкой наблюдал за ним.

– Я серьезно, Том. Думаешь, Раскол произошел из-за интересов Штатов Тихоокеанского Кольца и по экологическим соображениям? Или из-за нескольких линчеванных азиатов и пары-тройки провальных операций на Ближнем Востоке?

– И из-за них в том числе.

Джефф мотнул головой:

– Дело не в этом, Том. Все это ни при чем. Америка раскололась из-за разных представлений о том, что представляет собой могущество. Это грубая мужская сила или женская склонность договариваться? Напор против знаний, доминирование против толерантности, примитивное против сложного. Вера, и Знамя, и патриотическая Песня объединились против Новой Математики, – которой, коль уж говорить, никто, кроме специалистов по квантовой физике, толком не понимает, – Теории Кооперации и Нового Международного Порядка. И пока проект «Страж Закона» не появился, все предвещало будущее столь феминизированное, что оно откровенно противоречило бы всему американскому.

Том хохотнул вопреки желанию.

– Тебе бы речи писать, Джефф.

– Ты забыл, – без улыбки сказал брат, – я этим уже занимался. А теперь представь себе, как все было: тонущий корабль исконной мужественности, погрязший в недоступных пониманию сложностях, побежденный собственными военными технологиями и собственной молодежью. И потом, представь, появляются эти новые, здоровенные, агрессивные мерзавцы в американской униформе, называемые «Стражами Порядка», и вдруг побеждают. Никто точно не знает, откуда они взялись так внезапно, и вообще там многое весьма спорно, но кому какое до этого дело? В счет идет то, что эти парни – солдаты Америки, они сражаются за нас, ведут бои. Просто посиди минутку, Том, и подумай, какой это возымело эффект в маленьких городках вроде тех, через которые ты проезжал по дороге сюда.

Джефф опустил указующий перст, которым до сих пор тыкал в сторону брата, заглянул в свой бокал и поднял брови, может быть удивляясь внезапной горячности.

– Во всяком случае, так мне это видится, из того, что я читал.

Комната, казалось, уменьшилась. Оба сидели в молчании. Через некоторое время Джефф встал и снова направился к бару:

– Еще по одной?

Нортон мотнул головой:

– Поеду, а то вставать рано.

– Ты разве не останешься ночевать?

– Ну…

– Господи, Том. Мы что, настолько друг друга не переносим? – Джефф отвернулся от своего бокала, который он как раз наполнял, и пригвоздил брата взглядом. – Ладно тебе, хрен ты в это время парома дождешься, ночь же. Ты что, собираешься всю ночь в объезд вдоль залива пилить, лишь бы не ночевать в моем доме?

– Джефф, я не…

– Том, я знаю, что иногда веду себя как мудак. Я знаю, что есть вещи, которые ты во мне не одобряешь, которые, по твоему мнению, не одобрили бы мама с папой, но, господи, ты думаешь, наш отец всю свою жизнь святым был?

– Не знаю, – тихо сказал Нортон. – Но если и нет, мы его на этом не ловили.

– Меня ты тоже не ловил. Я, хрен ты моржовый, сам тебе рассказал.

– Вот уж спасибо!

– Ради бога, Том, я же твой брат. Кто изначально пристроил тебя на эту сраную работу в КОЛИН?

Нортон вскочил на ноги:

– Я в это не верю. Передавай привет Меган и детям, жаль, я не нашел времени купить им подарки.

– Том, подожди. Подожди. – Руки вскинуты в умиротворяющем жесте, выпивка забыта. – Прости, я вел себя по-скотски. Ладно, слушай, не пристраивал я тебя на работу, ты и так был в самом верху списка. Но прошлым летом я говорил о тебе много хорошего, и это слышали нужные уши. Я и опять бы это сделал. Ты ведь мой брат, неужели, по-твоему, это ничего для меня не значит?

– Меган – твоя жена. Это что-то для тебя значит?

– Боже, это же совсем другое. Она – женщина, и… нет, нет… – Он замолчал, сделав беспомощный жест. – Это жизнь в браке, Том. Так уж она устроена. У тебя дети, ты устаешь, глянец сходит. Начинаешь искать что-то… что-нибудь… Ну я не знаю, что-нибудь новенькое, чтобы напомнить самому себе, что ты еще не умер. Что ты еще не превратился в одного из двух безобидных старичков из дома престарелых в Коста-Рике.

– Так вот какими ты видишь маму с папой?

– Они такие и есть, Том. Тебе бы почаще навещать их, ты бы тогда это увидел. И, может, начал бы понимать.

– Ага, точно. Ты трахал одну из твоих клиенток, беженок-бонобо, потому что мама с папой состарились. Очень логично.

– Том, ты ни хера не понимаешь, о чем говоришь. Тебе тридцать семь, ты никогда не был женат, семьи у тебя нет. Я имею в виду, что… – Казалось, Джефф силился найти какие-то доводы. – Слушай, ты что, действительно думаешь, что Меган бы так задела правда? В смысле, конечно, она испытала бы сильные чувства, предприняла бы какие-то действия, выставила бы меня на некоторое время, плакала бы. Но в конце концов, Том, она поступила бы так, как лучше для детей. Теперь ее мир – они, а не я. Я больше не смогу разбить ее сердце, даже если захочу, даже если постараюсь это сделать. Это все генетика, Том, сраная генетика. Я для Меган вторичен, дети важнее, просто потому, что так уж она запрограммирована.

– А ты трахал Нюинг потому, что так уж ты запрограммирован, да?

Джефф шумно перевел дух, опустил взгляд, развел руками:

– В большой степени, да. И я так запрограммирован, и она… это я о Ню сейчас. По своей сути я во многом альфа-самец, патриарх и самая большая шишка в округе. Для бонобо это поважнее, чем здоровенный член какого-нибудь Ларри Ластмена.

– Поэтому ты взял и любезно решил соответствовать, да? Просто не мог разочаровать девушку.

Еще один вздох. На этот раз Нортон понял, какую внутреннюю битву ведет брат. Тот снова рухнул в кресло. Поднял взгляд и тихо сказал:

– Слушай, Том. Понимай, как знаешь. Подозреваю, что ты просто никогда в жизни не трахал бонобо, а потому не представляешь этого чувства, этой покорности, этого сорванного цветка женственности в твоих объятиях… – Он тряхнул головой. – Ладно, забудь. Я вызову такси.

– Нет, – Нортон ощутил в груди какое-то странное, ускользающее чувство, – я останусь, Джефф. Извини, я просто… У меня просто был трудный день.

– Уверен?

– Конечно, уверен. Слушай, Джефф, я вовсе не хочу тебя судить. Ты прав, никто из нас не святой. Всем нам случалось совершать ошибки… – Меган, оседлавшая его в мотеле, ее груди у его губ, ее глаза, пристально глядящие куда-то в сторону, будто он сам всего лишь часть каких-то рутинных домашних хлопот. Ближе к концу она закрывает глаза, поднимаясь и опускаясь на нем, и в момент кульминации стонет сквозь стиснутые зубы: «Ну ты подонок, ну ты траханый подонок». Несколько недель после случившегося одного только воспоминания об этом хватало, чтобы член становился каменно-твердым, хотя Нортон почти уверен, что эти слова были обращены не к нему. Когда спрашивает ее об этом, она утверждает, будто не помнит, что вообще что-то говорила. – …О чем мы потом сожалеем, чего не стали бы делать, если могли бы изменить прошлое. Или, думаешь, я какой-то другой?

Джефф изучающе посмотрел на него.

– Ты упускаешь кое-что очень важное, Том. – Он вскинул обе руки с раскрытыми ладонями. В его лице появилось что-то почти умоляющее. – Я не сожалею о Нюинг. И об остальных, потому что, Бог свидетель, она не была единственной. Просто после твоей реакции я не стал рассказывать тебе об остальных. Да, каждый раз это вызывает сложные чувства, Том, стресс, без которого я мог бы обойтись. Но я не могу заставить себя сожалеть об этом и не могу заставить себя желать, чтобы это никогда не происходило. Можешь ты понять это? Можешь вынести такое знание о своем брате?

Я не могу заставить себя желать, чтобы это никогда не происходило.

Нортон аккуратно опустился обратно в кресло, опасливо присев на самый краешек. Слова Джеффа будто вытащили из сердца занозу, внезапно избавив от боли, которую он, не осознавая до конца, носил в себе. Кристально ясная правда о его чувствах к Меган предстала перед ним в новом свете. Мгновение он сидел, пытаясь достичь какого-то внутреннего равновесия, потом кивнул.

– Конечно, – сказал он, – я смогу это вынести. Думаю, я просто обязан это сделать. – Он пожал плечами, чуть улыбнулся. – Мы же братья, верно?

Джефф энергично кивнул:

– Верно.

– Ну тогда налей мне еще, старший брат. И приготовь комнату для гостей. Когда вернется Меган?

Глава 9

Они ночевали в изрядно потрепанных всепогодных спальниках из наноматерии – как настоящие марсианские первопоселенцы, гласил затертый ярлык на спальнике Скотта, – но всегда в помещении. «Слишком много тут глаз, – мрачно сказала Рен под вечер второго дня, когда они стояли в воротах ангара и смотрели, как на востоке начинают зажигаться звезды. – Лучше, чтобы они не заметили ничего необычного». В заброшенном аэродроме можно было укрыться и от наблюдения со спутников, и от солнца пустыни; и внутри весь день стояла жара, но через давным-давно выбитые окна и проемы без дверей дули сквозняки, и становилось попрохладнее. Стены в комнатах, где они останавливались, были, по большей части, ободраны, но кое-где на бежевой штукатурке проступали пятна краски, освещение нигде не работало. Туалеты и души, как ни странно, функционировали, хотя двери, которые могли бы обеспечить приватность, отсутствовали, а вода лилась только холодная. Электричества, чтобы подняться в лифте на диспетчерскую вышку, не было, но ступеньки выглядели довольно прочными, и взобравшемуся наверх открывался вид на древние бетонные взлетно-посадочные полосы да раскинувшиеся за ними плоские пустоши.

Рен проводила на вышке много времени, высматривая, как он полагал, малейшие признаки появления незваных гостей и негромко переговариваясь с незнакомцем, с Ним. И вот это, последнее, тревожило Скотта по причинам, которые он едва ли мог как следует понять.

В конце концов он предположил, что дело в недостатке веры. Пастор Уильям всегда говорил, что этот недуг поражает в первую очередь и сильнее всего так называемых свободомыслящих людей, и, видит Бог, Скотт был вдали от дома достаточно долго для того, чтобы подхватить эту хворь, отираясь среди свинства и сомнений Западного побережья. Он ощущал смутные, неконтролируемые всплески злости, размышляя о сверкающих неоном ночах, губительных и возбуждающих вихрях так называемой современной жизни, и спасения не видел нигде, даже в церкви, потому что, Бог свидетель, Скотт бывал там и пытался спастись. Все эти тепленькие, миленькие проповеди с объятиями, эти молитвенные дома с их славословиями в хороводе и невнятными слезливыми словоизлияниями, которые ведут лишь к ослаблению и подмене нравственных представлений и ни к чему больше, эти три с лишним долбаных года пошатнули отчетливость его собственных представлений, сбили простую арифметику добра и зла, которая он знал была чертовски, блин, верной, потому что он чертовски, блин, хорошо это чувствовал.

У него болела голова.

Она периодически болела с тех пор, как он очнулся в кузове подрагивающего грузовика и коснулся повязки, которая начиналась сразу над глазами. Доктор в Френсо, к которому той ночью отвезла его Рен, сказал, что чувствовать боль при таких ранах нормально, и что она, если повезет, пройдет через несколько дней.

Эти раны нанес Скотту незнакомец. Как такое может быть правильным? Вначале Скотт не мог этого понять.

«Он возвратится. – Мягкий голос пастора Уильяма доносится с амвона, как отдаленный гром, гром, который, ты знаешь, плывет на крыльях грозы прямо тебе навстречу. Говорили, что перед рукоположением пастор проходил подготовку в одной из больших церквей Южной Каролины, стоя перед лицом грозы, которую он сам и создавал (в это вполне можно было поверить). – Он возвратится. Вы спрашиваете себя, как это будет? Что же, я расскажу вам, друзья, я расскажу, – голос превращается в рев, – что этот день не будет днем коллективных объятий и счастливых прихлопываний, как о нем вечно поют ниггеры. Нет, сэр, день Его возвращения не будет ни вечеринкой, ни пикничком, от которого дорожка скатертью прямиком в рай для всех и каждого. Когда Иисус придет вновь, Он придет как судия, и суд Его будет суров, суров для каждого, мужчины ли, женщины ли, ребенка, суров для всех нас, потому что все мы грешны, и за эти грехи, за эти ужасные черные грехи нас ждет расплата. Загляните в свои сердца, друзья мои, загляните в свои сердца, отыщите в них эти черные грехи и молитесь, чтобы суметь выкорчевать их прежде прихода судии, потому что, если вы не успеете, это сделает сам Господь наш, а Господь не использует анестезии, когда оперирует души».

Все это Скотт помнил по комиксу «Конец света», том третий, выпуск сто тридцать седьмой, «Триумф Вавилона». Завернувшись в плащ, Спаситель шествует по похожим на каньоны из зеркального стекла улицам Нью-Йорка с длинным флотским кольтом на бедре и дубинкой в руке, дубинкой в форме пропитанного кровью и потом креста, на котором Он умер. Он вышибает ногой дверь из матового стекла, ведущую в кафе на Уолл-стрит, и спускает семь шкур с собравшихся там современных менял. Разрисованные дамочки в черных чулках покорно распростерлись у Его ног, красные развратные уста приоткрылись от ужаса и легкого забытья, из-под блудливо коротких юбок виднеются ляжки. Толстые носатые мужчины в костюмах вопят и паникуют, пытаясь уклониться от разящей дубинки. Тут же большими буквами написано слово «хрясь!» – это звук, с которым ломаются кости.

Божья кара!

Скотт снова коснулся повязки вокруг головы и подумал, что, возможно, он в конце концов легко отделался.

В грузовике, глядя на ее изможденное спящее лицо, он нагнулся к Рен и шепнул:

– Это действительно Он?

Рен как-то странно посмотрела на него:

– Кто он, по-твоему?

– Ну, он, Иисус. Господь, который возвратился на землю. – Скотт сглотнул, облизал губы. – Мы, значит, живем в последние времена?

Никакого ответа. Она только удивленно посмотрела на него и велела отдыхать, потому что силы ему еще понадобятся. Задним числом Скотт предположил, что его слова звучали как бред, вызванный сотрясением мозга.

А потом был доктор и другие, кто помогал им в пути. Кажется, Рен хорошо знала этих людей. Сменяются грузовики, дом, мягкая кровать на окраине городка, названия которого он так и не узнал. Другая долгая тряская ночь в вездеходе, и на рассвете он вывалился на широкий простор заброшенного аэродрома.

И дальше – ожидание.

Он старался быть полезным. Прибирал за Рен и незнакомцем, приводил каждое утро в порядок их походные постели и рюкзаки – и, как ни странно, мельком заметил в вещах Рен Библию и свернутую в трубочку пачку распечаток с миссионерских сайтов Республики, некоторые из которых были хорошо ему знакомы; он старательно закрыл рюкзак и больше туда не смотрел, потому что не был любопытным; но то, что он узнал, все равно заставляло его хмуриться. Он изо всех сил пытался выкинуть это из головы и, чтобы не думать, собрал из хлама, который валялся по ангарам и вокруг диспетчерской башни, обеденный стол и три сиденья. В углу одного из ангаров он обнаружил поломанный бескрылый самолетик «Сессна», небрежно завернутый в толстые листы пластика, и, разрезав их, сделал занавески для нескольких туалетных кабинок и душей. Он взял на себя заботы о еде. Водитель вездехода оставил им, в основном, саморазогревающиеся консервы, но Скотт, не жалея сил, готовил пищу из того, что было, и относил этим двум на наблюдательную вышку, если понятно было, что они не намерены спускаться перекусить. Он старался не пялиться на незнакомца. Принимал обезболивающие, скупо выделенные доктором, и усердно молился каждый раз перед едой и сном. Странно, но сейчас ему в чем-то было куда лучше, чем многие месяцы до этого.

– Теперь уже недолго.

Он вскочил. Опустилась ночь, и тишина в заброшенном здании каким-то образом стала глубже, поэтому голос Рен прозвучал как выстрел. Подняв глаза, Скотт увидел, что она стоит в дверном проеме, от которого начиналась лестница на диспетчерскую вышку. Меркнувшее полыхание красно-золотого заката смешивалось с синеватым светом зажженных аварийных ламп, отражаясь в ее глазах и в металлических зубцах ее допотопной кожаной куртки.

– Что ты делаешь?

– Молюсь. – Он сказал это почти вызывающе, потому что, конечно, не заметил, чтобы она молилась сама.

Рен кивнула. Вошла в зал и с неосознанным изяществом свернулась на своем спальном мешке.

– Нам надо поговорить, – сказала она, и Скотт подумал, что ее голос звучит устало. – Почему бы тебе не подойти сюда?

Он снова чуть не подпрыгнул.

– Зачем?

– Скотт, я тебя не укушу.

– Я, э-э, знаю. Но мне и отсюда тебя слышно.

– Может, и слышно, но я все равно не хочу, чтобы нам приходилось орать. Так что давай, иди сюда.

Сжав зубы, он встал с собственного спальника и перебрался к ней. Она кивнула на свободное место слева, Скотт неловко примостился на корточках, даже толком не усевшись, и ощутил волну ее запаха, слегка замутненного потом пустыни, – он подумал, что Рен, наверно, со вчерашнего утра не принимала душ. Она посмотрела ему в лицо, и юноша ощутил, как в груди что-то перевернулось, – такое и раньше бывало. Она мотнула головой вверх, в сторону потолка и вышки:

– Ты ведь знаешь, кто там, наверху, – шепнула она, – правда?

Где-то в животе плеснуло радостное возбуждение, оно устремилось вверх и встретилось с ощущением, возникшим под ребрами от взгляда на Рен. Он коротко кивнул самому себе:

– Это ведь оно, да?

– Да. – Она вздохнула. – Это тяжело для меня, Скотт. Я росла в большой семье, среди нас и христиане были, но я к ним не относилась. Мой религиозный опыт очень… отличается от твоего. Там, откуда я родом, мы допускаем, другие веры возможны, но считаем, что они – просто другой путь к той самой истине, в которую верим мы сами. Менее прямые тропы для менее просвещенных. Мне и в голову не приходило, что, может быть, это наша истина – менее просвещенная и что правы христиане. Что… – Она покачала головой. – Я даже предположить этого не могла.

Он почувствовал, как теплая, покровительственная нежность поднялась в нем, словно пламя. Он потянулся, взял руку, которая лежала у нее на коленях, ласково сжал.

– Все нормально, – сказал он. – Ты была искренней в своей вере, вот что важно.

– Я хочу сказать, приходится же верить в то, что ты видишь собственными глазами. Да, Скотт? – Она встретилась с ним взглядом. – Ты веришь в то, что тебе говорят, а остальное не имеет смысла, так?

Он испустил глубокий вздох:

– По мне это вполне логично, Кармен.

– Да, в этом-то все и дело, и я не знаю, есть ли в вашей Библии что-то, что объясняло бы происходящее. Все, что происходит, в корне отличается от представлений о последнем цикле, которые я получила дома. Он говорит, – она показала глазами наверх, – что пришел рано, что пока не время, и он должен собраться с силами. Он должен многое сделать тут, но у него есть враги, и эти враги все еще сильны. А это означает, что мы должны защищать его, пока его время не придет. Он избрал нас, Скотт. Отделил от… э-э… от…

– От плевел?

– Да, от плевел. Ты видел, что он сделал с Ночерой и Бардом? Они были прислужниками тьмы, Скотт. Теперь я это понимаю. В смысле мне никогда не нравился Ночера, а Вард… Ну, я думала, он ничего так, но…

– У Сатаны тысяча ловушек, – сказал ей Скотт. – Он может надеть тысячу масок.

– Да.

Он поколебался, глядя на нее:

– А ты ему… – он пробовал на вкус непривычное слово, которое произнес его язык, – ему прислуживаешь?

– Да. Он мне так велел. До тех пор, пока один из, э-э, из ангелов не явится, чтобы взять это на себя. Он сказал, что до тех пор будет говорить через меня.

Скотт все еще держал Кармен за руку, но теперь выпустил ее и дернулся в сторону, словно эта рука стала слишком горячей на ощупь. Изо всех сил стараясь не пялиться на ее красоту, он хрипло выдавил:

– Ты… ты так этого достойна! Тебя наполнит свет.

Потом ее рука вдруг оказалась на пряжке его ремня и потянула к себе. Рен наклонилась и коснулась приоткрытыми губами его рта. Снова отстранилась.

Он задохнулся. В висках застучала кровь. Под брючным ремнем вспухло и стало тесно.

– Что ты делаешь? – зашипел он.

Она сделала жест в сторону потолка:

– Он там, наверху, Скотт. Стоит и несет стражу, защищая нас. Все в порядке.

– Нет, это же… – Он покачал головой, растеряв все слова. Пытаясь объяснить: – Это же грех, Кармен.

Он хотел отодвинуться от нее, но при этом лишь отклонился назад в своем неловком полусидячем положении и шлепнулся на спальник, спиной к стене. При этом он вовсе не увеличил расстояние между ними. Или, может быть, думал он потом, может быть, ему вовсе не хотелось его увеличивать.

– Кармен, – взмолился он, – нам нельзя грешить. Не сейчас. Не здесь. Это неправильно.

Но Кармен Рен лишь зацепила большим пальцем горловину своей рубашки, посмотрела вниз, на собственную руку, и потянула. Статический шов с легким треском поддался, а она все тянула палец вниз, расстегивая рубашку и обнажая груди в поддерживающих чашечках. Сквозь прозрачный блеск пластика он ясно видел ее соски, прижатые к внутренней поверхности каждой чашечки. Она снова подняла глаза и улыбнулась.

– Как это может быть грехом? – просто спросила она. – Скотт, разве ты не видишь? Разве не чувствуешь?

Этому предназначено произойти. Это таинство, очищение для нас обоих. Дар его любви. Загляни в себя. Неужели ты не чувствуешь?

Он чувствовал.

С тех пор прошло очень много времени.

Скотт перестал быть девственником еще в одиннадцатом классе благодаря Дженни Уилкинс, а после нее до отъезда в Штаты Кольца были и другие девушки, пусть он и старался не гордиться этим, потому что знал, что гордиться неправильно. Но женщины сами искали его расположения, нет смысла это отрицать. Скотт пошел в мать, он был высоким и длинноногим, его торс развился еще в отрочестве, когда он подрабатывал на стройке заборов и укреплении русла реки Биттеррут, так что потом смог заплатить за учебу в старших классах, не став обузой семье, и вербоваться на флот ему тоже не пришлось. Кроме того, что он имел развитую мускулатуру и длинные ноги, он был учтивым и добрым, и, если верить Дженни, девушкам это тоже нравилось.

Но в ШТК с ним что-то случилось.

Может, все дело в том, что секс был везде: идеально упругие модифицированные тела, невозможно понять, настоящая ли это плоть или сгенерированные переменные интерфейсы, но они попадались постоянно, обвивали друг дружку на больших лазерных билбордах, на экранах в витринах магазинов, на всех навороченных сумках для покупок, женщины несли их, зажав в кулаке, будто это какие-то большие продолговатые фрукты, которые держат за стебель или за лозу. На любом нерелигиозном канале, какой ни включи, – плоть и похотливые стоны, на рекламных листовках, которые приходят по почте, на мусорных баках, прости господи, и даже, однажды, когда он был в Вольной Гавани, на небе в виде голографического изображения со звуковым сопровождением из динамиков, установленных вдоль пляжа в Венис. Может, дело именно в этом нескончаемом обстреле, в переизбытке подобных вещей, а может, Скотт просто тосковал по дому. Но как бы там ни было, к концу первого года благодушная уверенность, которой он наслаждался на родине, улетучилась, как пар от утреннего кофе на террасе, оставив его одиноким и холодным.

Кармен Рен, сверкая, как падающая звезда, прошла сквозь его одиночество. Внутри всколыхнулись полузадушенные фантазии, которым он предавался месяцами. Ее тело, которого он коснулся там, куда она направила его руки, было теплым и гладким, у языка оказался пряный, темный, незнакомый вкус. Кармен отлепила одну из поддерживающих чашечек, и его ладонь наполнила мягкая тяжесть, которая, казалось, идеально легла в горсть, как будто была создана специально для этого. Ее руки вернулись к ремню, ослабили его, скользнули внутрь. Он ощутил пальцы на собственной встопорщенной плоти и рефлекторно сильнее сдавил ее грудь. Она застонала, не прерывая поцелуя.

Они срывали одежду, останавливаясь, чтобы касаться и целовать друг друга, и вот она, обнаженная, уже лежала спиной на своем спальнике, гладя его бока и разведя ноги. Он приподнялся на локтях, слегка неловкий из-за долгого отсутствия практики, и ахнул, войдя в нее. Кожу холодил вечерний ветерок, а Кармен Рен была изнутри горячей и влажной. Она улыбнулась, лениво повела боками, что-то сделала со своими мышцами. Он ощутил, как член по всей длине сдавило, как она скользит на нем, а потом притягивает Скотта к себе и обхватывает за талию ногами – в этом прохладном воздухе они казались почти раскаленными, – и он неожиданно кончил, бурно и неотвратимо, дернувшись, как будто его тряхнуло током.

Он повесил голову, все еще упираясь локтями в спальник:

– Прости.

Она снова улыбнулась, слегка поерзав и опять сжав его увядшее достоинство.

– Не извиняйся. Знаешь, мне приятно, что ты вот так теряешь контроль.

– Это просто… – Он ощутил, что краснеет. – Давно ничего не было…

– Да, я догадалась. Это ничего, Скотт. У нас есть время. Мне понравилось. Мы повторим, как только ты будешь готов. – Мышцы снова сжались, и ее глаза вдруг расширились: – Ну вот. Уже.

Он не знал, стало ли причиной то, что, лежа под ним, она говорила таким обычным тоном, как будто они сидели вместе за завтраком, или дело в том, что она была сейчас с ним – вершина стольких липких, безнадежных мечтаний, проплывавших перед ним, когда он в одиночестве возвращался с работы домой. Или виной всему слово «прислуживать», которое билось у него в голове и все еще ощущалось на губах, такое темное и пряное на вкус. Он не знал, почему все сложилось так, да и, по правде говоря, ему и дела до этого не было. Ему было известно, что он может необычайно быстро снова оказаться на коне, ему еще Дженни об этом говорила, но даже для него это было чересчур. Он почувствовал, как снова твердеет у нее внутри, разбухает под давлением ее сжимающихся мышц, и знал, что на этот раз все будет хорошо, что эта скачка будет долгой и сладкой.

Потом они лежали вместе, клубок конечностей, повернувшись спинами к облупленной стене, частично прикрытые спальником и курткой Рен, и смотрели на полоску вечернего неба за пустым дверным проемом. Скотт подумал, что никогда, даже дома, звезды не были такими яркими и славными, как сегодня. Они казались огоньками датчиков, слегка подрагивающими в мягком черно-синем небе и предвещающими что-то хорошее. Он сказал ей об этом, она издала низкий смешок, лежа у него на груди, и сказала:

– Посткоитальная астрономия.

– Нет, – сказал он, не поддавшись на шутку и оставаясь серьезным, – это особенные звезды, Кармен. Сегодня мы получили благословение.

Она негромко уклончиво хмыкнула и слегка потянулась.

– Знаешь, – чуть позже сказала она ему, – мы не сможем прятаться долго. Скоро нам придется тяжело.

– Мне все равно.

– Да. – Она провела ладонью по щетине на его щеке, ухмыльнулась. – Думаю, ты привык к тому, что приходится тяжело.

– Нас будет искать полиция Кольца?

– Не знаю, – задумчиво сказала она. – В доке есть люди, которых я попросила подчистить за нами, так что для начала нас прикроют. У нас есть друзья, Скотт. Больше друзей, чем ты можешь вообразить.

– И враги есть.

– Да. И враги тоже.

Он повернул голову, чтобы посмотреть ей в лицо.

– Скажи мне правду, Кармен. Это конец света? Когда на землю низойдет огонь, и из моря выйдет зверь с богохульными именами на головах? Это он – наш враг? Зверь?

Она поколебалась:

– Я так не думаю. Он об этом ничего не говорил. Но вот что я знаю точно: где-то есть темный человек, который ищет его и нас. Этот человек – прислужник зла, и вот его-то мы и должны остерегаться, Скотт. Что бы ни случилось, мы с тобой служим свету, и нам следует быть начеку. Черный человек приближается. А когда он явится, мы должны быть готовы сразиться с ним и, если понадобится, погибнуть в бою. Ты готов?

– Конечно, я готов. Я сделаю все что угодно. Но…

Рен подвинулась, приподнялась, чтобы смотреть ему в глаза:

– Что «но»?

Скотт поднял взгляд к потолку:

– Разве Он не может как-то справиться с этим черным человеком?

– Пока еще нет, – мягко проговорила она. – Во всяком случае, так он мне сказал. Еще не время. У него другие заботы, Скотт, другие дела. Это сложно, я знаю, я и сама не претендую на полное понимание, но я знаю то, что было мне открыто, и могу только рассказать тебе то же самое. Мы должны верить, Скотт, – вот что он мне сказал. В этом же сила христианина, правда? Верить и не ставить под сомнение то, что явлено?

– Э-э, да…

– И, может быть, сейчас это действительно кажется довольно бессмысленным, но, если мы будем верить, думаю, все станет ясно. У нас с тобой есть своя роль, Скотт. У тебя есть роль. Грядет расплата и, э-э-э, Страшный суд впереди. Те, что стоят у него на пути, будут низвержены, те, кто следует за ним в вере, – воскреснут.

– Тогда это значит… – Скотт крепко сжал ее руку. Кровь била в нем набатом, и он почувствовал легкое шевеление в паху. – Что он пришел как судия. И настают последние времена.

И он внезапно вспомнил истощенное лицо незнакомца, его пустой взгляд, вспомнил, каково оказаться под прицелом этих глаз, совсем вблизи. Снова поглядев на потолок, он не почувствовал больше теплой пульсации от долгожданного, желанного подтверждения всему, во что он силился верить и что считал правдой. Вместо этого пришло воспоминание об этих глазах, об истощенном, костлявом лице, и Скотт чувствовал теперь лишь холод и страх.

Грядет расплата.

Глава 10

В пятидесяти километрах за Ван-Хорном федеральная трасса номер десять светилась бледно-серой полосой посреди глухой ночи и вела в сторону низких, опоясывающих горизонт хребтов, название которых человек, называвший себя Эдди Танака, так и не озаботился узнать. Черно-синий бархат неба вспарывали, словно кончики ножей, белые звезды, так непохожие на тусклые красные фары тяжелых автовозов, которые с грохотом носились туда-сюда сквозь тьму, будто целеустремленные насекомые. Нарастающий низкий гул, потом – помехи в ночной картинке, проносится ветер, и гул замирает вдалеке, минуя кричаще яркую лазерную вывеску «Табиты» с бесстрастием, на которое не способен ни один водитель-человек.

«Ну разве что это глич, – вяло подумал он. – Они по части баб не особо, им такие услуги ни к чему».

Он посмотрел на билборд с рекламой борделя – название, выведенное красными буквами, наводило на мысли о вампирах и пауках. Настоящая Табита ни за что не сделала бы такую, но она продала заведение и перебралась в ШТК сразу же, как получила выручку. За остроконечными тонкими буквами, словно за прутьями клетки, то появлялись, то исчезали женские тела, пиксельные, полноцветные, и почти что – требование закона все-таки – неотличимые от настоящих.

Глину неоткуда взяться на шоссе. Они не водят машины.

Это ты так считаешь.

И Кенан так считал, а он, мать его, был умником.

Умником? Какой ты, мать твою, умник, Макс, если сидишь на стоянке Табиты, с соплями проститутки на куртке, и при этом тебе даже минет не сделали. Все твои планы и схемы, все это дерьмо про новую жизнь привело тебя сюда. Сопли на одежде и не отсосал никто. Вот как ты до усрачки умен, умник.

– Умник…

Он услышал собственное бормотание, отголосок короткого, жесткого спора, только что отзвучавшего в голове, и знал, что снова разговаривает сам с собой, знал, почему. И еще знал, почему не дал себе труда заставить Крисси отсосать у него.

Никогда, тупой придурок, не можешь ограничиться одной дозой – вот что.

Пару часов назад он закапал в глаза син, и фишка в том, что это был качественный син, прямо из его собственной заначки, а не то дерьмо, которое он толкал ребятишкам в Ван-Хорне и Кенте субботними вечерами. Поэтому он охрененно хорошо знал, что ему нужно только одно впрыскивание, – и поначалу так и поступил: трепещущую поверхность левого глаза оросило содержимое всего одной пипетки (парни называют это пиратским дозняком). Но от пиратского дозняка он всегда, поганая химия, всегда чувствовал себя как-то неуравновешенно, и это еще в хорошие ночи – а сегодняшняя таковой не являлась, – поэтому, когда син начал действовать, дурное ощущение нарушенной симметрии усиливалось и, блин, усиливалось, пока не стало казаться, что вся левая часть тела какая-то слишком медлительная и сонная, так что он сдался и еще разок запрокинул голову, перед тем как поехать сюда, и капля жидкости увлажнила его правый глаз, точно слеза.

«А ведь были времена, – напомнил он себе, – когда ты соблюдал дисциплину. Дисциплину или самоуважение, которые не позволяли так с собой обходиться».

Сейчас он часто вспоминал те времена, разглядывая себя в зеркалах комнат, где не хотел быть, с трудом понимая, почему здесь очутился и как дошел до жизни такой. Где те времена, когда син был только средством, препаратом вроде любого другого? Он был полезным, и мы употребляли его с самоуверенностью, граничащей с самонадеянностью, только тогда все казалось таким до хера ясным и правильным. Все это было до того, как мир превратился в дерьмо и клубы черного дыма в закатном небе Вайоминга.

Были времена…

Точно. Были другие, хер с ними, времена, когда казалось, что лето будет бесконечным, и тебе никогда в жизни не придется за это платить. Помнишь? Те времена прошли, Макс, – смирись и наплюй. Забей на эту сраную ностальгию, давай-ка посмотрим, где мы сейчас.

А вот где. В соплях, без минета, в ночи и в полном одиночестве.

Он не глядя вытер куртку рукой. Син подключился к зрительной памяти и обеспечил точную нейромоторику, направив руку прямо в цель, и вот пальцы вляпались в сопли. Он, скривившись, поводил ими туда-сюда. Только этого дерьма ему не хватало сейчас, когда и без того не все ладно. Можно подумать, у него проблем мало. Он говорил ей, он, мать ее, говорил ей, что кое-чем занят, кое-чем, что надо разрулить, и не то чтобы вся эта блевотина сутенерская была делом его жизни…

«Ну да, конечно, – жестко сказал ему син, – сколько лет ты уже это твердишь? А, умник?»

Теперь все иначе. Все окупится, как уже бывало, и на этот раз мы уйдем отсюда. Навсегда.

«А если нет?»

А если нет, то прикрытие уже есть. Хватит волноваться.

«Прикрытие, ага. Всю жизнь сутенером пахать. А как ты поступишь с Крисси, если что?»

Как он тогда поступит, мрачно подумалось ему, как ему тогда придется поступить с Крисси? Наверное, как-то жестоко. Надо заметить, что эта сучка чертова всегда обходилась ему слишком дорого, даже в Хьюстоне, когда была просто уличной потаскухой. Копна белокурых волос, похожих на сладкую вату, и эта, блин, техасская манера растягивать слова, а теперь еще и имплантаты эти, сиськи искусственные, которые он оплатил, – короче, он так и знал, что она будет выпендриваться, когда обоснуется у Табиты. Станет вести себя будто и впрямь чистокровная бонобо, за которую они ее выдавали. Беспрестанно названивать ему самостоятельно или через работников Табиты, ныть, что не будет работать, потому что голова болит или живот или что ей просто не нравится какой-то жирных хер, который платит хорошие деньги, чтобы раздвинуть ей ножки, и будет она сидеть на койке этой чертовой, смотреть ясными глазками и нудеть: «Эдди то, Эдди се, Эдди, на хер это», заставляя его на полную катушку прибегать к методу кнута и пряника. Можно подумать, что это какая-то комическая сценка, которую он для нее исполняет, а ей прям очень нравится.

«И чего тебе не работалось с Сереной или Мэгги? И половины этих хреновых неприятностей не было бы».

Благодаря особенной ясности сознания, которую давал син, он знал, почему. Но Эдди развернулся на каблуках, оставив это знание и призывно мигающую развратную рекламу Табиты где-то за спиной. Парковка была освещена слабо, зрение подводило. Чтобы приспособиться к полутьме, он принялся яростно моргать глазами.

– Привет, Макс.

Оклик настиг его, когда он моргал, и отбросил назад, в воспоминания о «Скорпионе», – в те времена и места, настолько живые, что, открыв глаза, он почти ожидал, что окажется там, в другом, более чистом времени, еще до Вайоминга.

Но этого не произошло.

Он по-прежнему был здесь, на пустой стоянке второразрядного техасского борделя, на пальцах подсыхали сопли нахальной шлюхи, а в мозгу искрилось слишком большое для нормального самочувствия количество сина.

От тени его автомобиля отделился человек – он стоял к Эдди лицом. В приглушенном лиловом свете фонарей на границе парковки фигура и лицо человека скрадывались. Но что-то в его позе нагоняло воспоминания, разбуженные голосом. Син подсказал имя, дорисовал черты на затемненном лице. Он вглядывался, пытаясь осмыслить происходящее.

– Ты?

Силуэт шевельнулся, сделав слабый жест рукой.

– Но… – Эдди мотнул головой, – ты… Мужик, ты же на этом сраном Марсе.

Человек ничего не ответил, выжидая. Эдди подошел ближе, поднимая руки для объятия.

– Когда ты вернулся? В смысле, мужик, что ты тут делаешь?

– А ты не знаешь?

Он улыбнулся недоумевающе, но искренне.

– Нет, мужик, я ни хера не имею никакого… – И тут улыбка исчезла, уничтоженная неожиданным пониманием.

Всего на миг в пустыне стало тихо, лишь по автостраде пронесся автовоз.

Эдди потянулся к животу, под куртку, нащупал рукоятку маленького кольта (модель «Гражданин»), который всегда висел у него на ремне…

Тот подошел слишком близко.

Осознание – все, что он помнил о «Скорпионах», из иных времен – захлестнуло, какое-то грустное и медленное, невзирая на скорость, с которой все летело в тартарары на глазах. Человек метнулся вперед, запястье Эдди оказалось в железной хватке, и рука с пистолетом не двинулась с места. Он выбросил левую руку, чтобы рубануть противника по горлу, или по лицу, или по – близко, слишком, сука, близко, – но тот, другой, блокировал замах, и у Эдди ничего не вышло, он не смог ничего сделать. Удар снизу выбил землю из-под ног, подсечка – и вот он уже на земле. Он в жалкой попытке откатился в сторону, лишь бы не дать этому скоту достать его ботинком, перевернулся, ствол, ну где же, твою мать, ствол…

Оружие на месте. Он снова вцепился в рукоять кольта, извлек его с рыком облегчения, прицелился, у «Гражданина» нет предохранителя, нужно только нажать посильнее, и…

Фигура стояла над ним, чернея на фоне неба. Рука опущена вниз, целится…

…и что-то опять распластало его, размазало по земле с нечеловеческой силой.

Приглушенный треск. Его уловили уши, но прошло несколько мгновений, прежде чем он осознал, что это значит. Звезды были прямо над головой. Он смотрел на них, внезапно очарованный. Звезды казались гораздо ближе, чем обычно, они висели низко, словно неожиданно заинтересовавшись происходящим.

Он захрипел, ощущая, как что-то быстро течет по груди, будто холодная вода. Он знал, что это значит. Син заставлял его мыслить с беспощадной ясностью.

Он поднял голову (это было самое трудное, что ему когда-либо доводилось делать, – череп казался каменным) и различил очертания нападавшего. Тот все еще стоял, направив на него указующий жест, будто судия.

– Я думал, ты будешь сражаться, – раздался голос. – Но для тебя это время было слишком долгим, так? Слишком долгим. Может, дело в этом.

«В чем?», – невпопад удивился он. Закашлялся и ощутил во рту вкус крови. Подумал еще, что теперь будет делать Крисси, эта сучка тупая.

– Думаю, с тобой все, – проговорил голос.

Он попытался кивнуть, но голова лишь откинулась назад, на грязное покрытие парковки, и на этот раз там и осталась. Звезды, заметил он, вроде бы потускнели, и небо выглядело каким-то более холодным, чем раньше, в нем было меньше бархатистой мягкости и больше бескрайней пустоты, которая и была его подлинной сутью.

Умереть на парковке борделя, ну какого хера…

С автострады донесся грохот очередного автовоза, он увидел мысленным взором уютный красный свет его задних габаритов, удаляющихся во тьму.

И побежал за ними вслед.

Часть II

Сорваться с цепи

Ограничение свободы – мощный социальный инструмент и в качестве такового должен использоваться мудро и сдержанно. Жизненно необходимо провести различия между сложными и целокупными признаками подлинной необходимости подобной меры для общества и упрощенным, основанном на эмоциях спросе, который появляется по мере роста всеобщей истерии. Отсутствие таких различий может привести к весьма неблагоприятным последствиям.

Доклад Джейкобсена, август 2091 г.

Глава 11

В конце концов, как он и подозревал, все свелось к часовне. В тюрьмах вроде этой не так много мест без камер видеонаблюдения, но во Флориде, где концепция исправления преступника основывается на вере, существует установленное Хартией право на неприкосновенность по время молитвы в любое время до отбоя. Никаких камер видеонаблюдения, никакого навязчивого контроля. Теоретически предполагалось, что в Доме Бога надзирателям незачем присматривать за вами, потому что этим уже занят сам Господь. Никто словно бы не замечал, что Господь не справляется. Карл, которого перевели из Майами, провел тут три месяца, и за это время в тусклом свете часовни произошло не меньше полудюжины кровавых разборок; две закончились летальным исходом.

Карл допускал, что эти разборки были на каком-то уровне санкционированы охранниками или что их не расследовали толком благодаря тихому, но тяжелому давлению сверху. Так или иначе, итог один. Никто не хотел вторгаться в текущее положение дел, никто не хотел даже слышать об этом. Корпорация «Сигма», ссылаясь на свою религиозною позицию, успешно обошла большую часть попыток усилить административный контроль, что Конфедеративная Республика так стремилась сделать, а горячие речи во время конгресса довершили дело. Тела завернули в черное и вынесли.

«Слышь, нигга, уповай на Господа, – осклабился Гватемалец, после того как продал ему заточку. Он кивнул на маленькую масляную лампадку, которая стояла на угловой полочке, хотя мерцающее пламя освещало не Господа, а чернокожую Деву Марию Гваделупскую[33].– Начальник всегда на собраниях г’рит, Господь прикроет тебе спину. Дык ему и помочь не грех, да».

Заточка была сделана тут, своими руками, для насущных преступных нужд, в которых Гватемалец понимал как никто. Кто-то взял в мастерской моноволоконную пилку от лобзика, наплавив на один ее конец разноцветные пластиковые бусины, так что получилась яркая, ухватистая рукоятка. Вся заточка была длиной сантиметров двадцать, если не меньше, поверхность специально подобранных бусин не сохраняла отпечатков пальцев. Генетический след, конечно, оставался, но Гватемалец основательно подошел к делу, тщательно намазав руки покупателя составом, который хранился в крохотном пузырьке на одной полке с Девой. Карл втер жидкость, и к вони (кишечные газы и пачули), стоявшей в камере, на миг примешался резкий запах высокотехнологичных молекул, потом состав улетучился, оставив лишь холодок на ладонях. Теперь на добрых три или четыре часа микроскопические частицы с кожи его рук станут нераспознаваемыми для генетического анализа. Такая смесь высоких и низких технологий пробудила в Карле слабый трепет воспоминаний. Вот он ночью идет в полной боевой выкладке среди лачуг Каракаса. Под ним, будто опрокинутый звездный купол, раскинулся сам город, близкое тепло едва освещенных улиц, по которым он рыскал. Уверенность в тщательно подобранном оружии и в том, что предстоит сделать с его помощью.

В конце концов, конечно, моноволокно прорежет пластик настолько, что крепление расшатается, и лезвие в итоге выпадет. Но к тому времени заточка уже будет валяться за какой-нибудь решеткой вентиляционного люка. Как и многое из того, что принадлежало компании «Исправительное учреждение штата Южная Флорида», обслуживаемой холдингом «Сигма», заточка рассчитана сугубо на краткосрочное использование.

А еще она была дорогой.

– Семнадцать, – запросил Гватемалец. Карл был ему достаточно симпатичен, поэтому он снизошел до объяснений: – Мой пацан, Дэнни, здорово рискует у себя в цеху, когда собирает такие штуки. Потом я храню их. Обрабатываю тебе руки. Время на это трачу. Такой полный сервис задешево не бывает.

– Карл взглянул в лицо продавца, будто выточенное из полированного угля, пожал плечами, кивнул. В штате Южная Флорида существовала определенная расовая солидарность, но так далеко она не простиралась.

К тому же семнадцать было для него подъемной ценой. Честно говоря, у него было почти два десятка упаковок по двадцать капсул эндорфина, который служил в тюрьме весьма котируемой контрабандной валютой. Неважно, что через пару недель они понадобятся ему самому, чтобы выкупить у griego[34] Луи-Химика низкосортный кустарный препарат, который тот в очередной раз предложит. Неважно, что через несколько часов эндорфины могут пригодиться для обезболивания его собственных ран. Фокус на краткосрочные задачи. Сейчас ему нужна заточка. Об остальном он побеспокоится потом, когда и если у него появится на то свободное время.

Фокус на краткосрочные задачи.

Тюремная жизнь страшно удручала его, и порой он ловил себя на том, что думает так же, как другие заключенные. Адаптивное поведение, так назвал бы это Сазерленд. Например, после того как исправительная система Флориды приняла его в свои липкие объятия, Карл стал мастурбировать на дешевое порно. Он пришел к заключению, что лучше всего об этом вообще не думать.

Поэтому он вышел из камеры Гватемальца и с показной беззаботностью направился обратно по крылу «В», слегка согнув правую руку. В рукаве постепенно нагревалась от тепла его кожи холодная полоска лезвия. По обе стороны вздымались серые наноуглеродные трехъярусные галереи с рельсами для больших камер слежения. У этого крыла была прозрачная арочная крыша, и лучи предвечернего солнца проникали в тихий коридор. Большинство здешних обитателей работали на объектах Компании, отдавая долг обществу и пополняя казну «Сигмы». Те немногие, кто остался в крыле «В», по одному или по двое стояли, опираясь на стены галереи, или собирались небольшими кучками в холле. Когда он шел мимо, разговоры стихали, а все взгляды устремлялись к нему. На нижней галерее справа седеющий долгосрочник Эндрюс поглядел на него и едва заметно кивнул. Неожиданно Карла зазнобило, несмотря на солнечные лучи.

И причиной тому была не предстоящая разборка. Теперь, экипированный как следует, Карл был не без оснований убежден, что справится с Дудеком. Что касается арийцев, то они или не поддерживали надежных связей с внешним миром, или еще не закончили свое расследование; они знали о Карле Марсалисе лишь то, что для ниггера он выражается довольно странно, что его перевели из Майами из-за какой-то лазейки в законе, которая касалась только иностранцев, и что ему сорок один год, а значит, он уже старый. Возможно, арийцы считали, будто он какой-то террорист и, следовательно, иностранец и трус, который привык, что ему все подносят на блюдечке. И уж конечно они считали, что поджарый, мускулистый, покрытый татуировками Джек Дудек, которому от роду двадцать с хвостиком, порвет его пополам, и по херу, кто этот ниггер там такой. Пора научить черномазого уважению.

Но дело было не в разборке. Дело было в гаденьком ощущении, что к разборке прилагается ловушка.

Три месяца в этой свежеотстроенной сраной дыре, а до этого – пять недель в тюрьме Майами для опасных подследственных. Ни суда, ни залога. Даты слушания откладывались и откладывались, адвокатов к нему не допускали. Призывы и дипломатическое давление со стороны АГЗООН тут же отвергали, и конца края этому было не видать. Время уходило, утекало, будто кровь из раны. Шло какое-то непрерывное расследование, о котором никто не был готов говорить, но Карл знал, что оно связано с Каракасом и смертью Ричарда Уилбринка. Иначе и быть не могло. Отношения ООН и Республики всегда были не очень, но до сих пор не представлялось возможным, чтобы штат Флорида пошел наперекор принятому политическому курсу из-за единственного безвестного арестанта, совершившего преступление в области нравов. Это само по себе уже попахивало ловушкой. Нет, в какой-то момент, когда ребята из отдела пренатальных убийств еще только везли Карла в центр города, его документы проверили на самом высоком уровне. Пробили то ли через Лэнгли, то ли через Вашингтон, то ли через какие-то более южные базы спецопераций и тем самым разбудили зверя национальной безопасности. Какие-то призрачные организации жаждали мести, холодной неявной мести за одного из своих, намереваясь строго наказать Карла Марсалиса, чтобы другим неповадно было, и пока они подбирали необходимую для этого законодательную дребедень, его следовало держать под рукой, надежно заперев в республиканской тюрьме. И если сегодня он зарежет Джека Дудека (а он преисполнен намерения поступить именно так), они, возможно, не смогут это на него повесить, зато смогут поместить его обратно в следственный изолятор, заполучив идеальный предлог, чтобы продлить арест и, может, наскрести на еще один приговор. В последний месяц он неоднократно просыпался, панически задыхаясь, в похожей на ночной кошмар уверенности, что никогда не выйдет отсюда. Это стало походить на предчувствие. Карл посадил страх на замок, старательно делая из него гнев, подогревая себя. Остановившись у выхода из крыла «В», он поднял лицо к лазеру. Голубой свет скользнул по его чертам, машина тут же сверилась с базой, и двери открылись. Он вошел. Часовня располагалась слева по пятидесятиметровому коридору, на полпути к кухонному складу. Система наблюдения отследит, как он пройдет двадцать пять метров, свернет в поражающие воображение двойные двери из резного нанотика, и на этом все. Карл ощутил, как рывком активизировался меш, вступая в реакцию с низкокачественными хлоридами Луи-Химика.

Ладно, Джекки, пацанчик. Давай-ка сделаем это, на хер уже.

Дверь часовни плавно подалась назад, когда он ее толкнул, и отъехала на гидравлических петлях. Стали видны два ряда скамей, тоже из генетически выведенного тика. Отдельные предметы меблировки казались островами на блестящем море пола из плавленого стекла. Во внутреннем убранстве часовни ощущались скромные отголоски архитектуры современных церквей. На ограду алтаря и кафедру проповедника косыми лучами падал свет. Между алтарной оградой и первым рядом скамей стояли бок о бок Джек Дудек и еще один ариец покрупнее. Оба были одеты в синие тюремные комбинезоны, спущенные с груди и аккуратно завязанные на талии, под ними виднелись типовые серые футболки с короткими рукавами. Третий бритоголовый качок, одетый таким же образом, поднимался со скамьи справа. Он жевал жвачку.

– Здорово, ниггер, – громко сказал Дудек.

Маралис кивнул:

– Тебе помощники, вижу, понадобились?

– Не нужны мне, на хер, никакие помощники, чтобы из твоей жопы ремней нарезать, негрила. Марти и Рой тут, чтобы нам никто не мешал, бля.

– Во-во, ниггер. – Тот, что жевал резинку, выбрался из рядов скамеек, глаза насмешливо прищурены, голос сочится оскорбительными нотками.

Карл придержал вспыхнувшую ярость и представил, как выдавливает эти глаза.

«Держи это в себе, ловец».

Состояние угнетало – он терял контроль над собственными реакциями. Он отследил, как изменилось за последние четыре месяца его отношение к старинным расистским ругательствам, которые все еще были в ходу в Республике. Ниггер. Первые пару раз слово обескуражило и показалось каким-то старомодным, будто дуэльная перчатка, которую швырнули в физиономию. Шло время, и Карл стал воспринимать это слово как словесный плевок – именно так оно тут, собственно, и использовалось. То, что многие чернокожие сами называли себя и своих соплеменников этим словом, никак не сдерживало медленно пробуждающийся гнев тринадцатого. Для них это – доморощенный защитный механизм, но он-то не из этих мест. Шли бы лесом эти республиканцы, живут хуже обезьян, ей-богу.

«Держи это в себе».

Тот, что со жвачкой, тяжело зашагал к нему по проходу. Карл отодвинулся к правому ряду скамей и ждал, впившись в приближающегося арийца взглядом, пытаясь понять по глазам, что тот намерен делать. Он решил, если что, бить снизу и слева, локтем в подбородок и ботинком по голени. Не хотелось бы раньше времени демонстрировать Дудеку заточку.

Однако ариец подтвердил слова Дудека. Презрительно фыркнув, он прошел мимо и занял позицию у дверей. Карл двинулся по проходу, ощущая пробуждение меша, который вибрировал, будто плохие тормоза. Неидеально, конечно, но сойдет. Миновав два передних ряда скамей, он очутился напротив Дудека. Между ними было теперь лишь пять метров стеклянного пола. Карл небрежно поднял левую руку, чтобы отвлечь внимание противника от правой, и обрадовался про себя, когда взгляд Дудека последовал за ее движением.

– Ну что, беложопый, тебе разборка нужна? – Карл продолжил, пародируя иисуслендский выговор: – Юг опять поднимется!..

– Юг уже поднялся, ниггер, – бросил большой ариец, стоявший рядом с Дудеком. – И Конфедеративная Республика – это Америка для белых.

Карл быстро взглянул на него.

– Да, то-то я вижу, как тебе в ней хорошо.

Большой ариец набычился, шагнул вперед. Дудек поднял руку и отодвинул его обратно, не сводя глаз с Карла.

– Незачем беситься, Ли, – негромко сказал он. – Это же…

– Джек! – Шипящий шепот от двери. Тот, что стоял на стреме, неистово жестикулировал. – Вертухаи!

Все изменилось, неправдоподобно быстро и почти комично. За считаные секунды арийцы шлепнулись на переднюю скамью, бок о бок, и склонили бритые головы, изображая молитву. Тот, что стоял на шухере, прошел на два ряда вперед и сделал то же самое. Карл сдавленно фыркнул и занял место на передней скамье по другую сторону прохода от той, где сидели Дудек с Роем. Меш волновался, пытаясь освободиться. Краем глаза поглядывая на тех двоих, Карл ждал, опустив голову и следя за дыханием. Если надзиратели пройдут мимо, разборка начнется с того самого места, на котором ее прервали, только Рой к тому времени остынет, и снова разозлить его как следует уже не получится. Карл-то планировал взбесить его так, чтобы он оказался на пути у Дудека, и в сумятице прирезать обоих. А теперь…

Шаги в задней части часовни.

– Марсалис!

Вот черт.

Он оглянулся. Три вертухая: двое из дневной смены крыла «В», Фольц и Гарсия, оба с карабинами-травматами, сканируют взглядом ряды скамей с профессиональным спокойствием. Третий, незнакомый, был без оружия, гарнитура для связи в его ухе и перед губами выглядела новехонькой. Белый, лет сорока или сорока с небольшим. Карл определил его как представителя администрации, возможно занимающего высокий пост. Его волосы тронула седина, лицо избороздили морщины – возраст и усталость, – но в глазах не было привычной настороженности тех, кто по долгу службы вынужден постоянно прогуливаться по тюремным галереям. То, что Карл не знал его, само по себе ничего не значило, тюрьма штата Южная Флорида – заведение большое. Но в игре «апелляция – отказ – новая апелляция» ему уже раз десять приходилось сталкиваться с представителями администрации, а память на лица у него была хорошая. Где бы этот мужик ни работал, Карл там не бывал и его не видел.

– Так, Марсалис, че тут делаем? – Челюсти Фольца ритмично двигались, перемалывая жвачку. – Ты ж неверующий.

Ответа не требовалось. Гарсия и Фольц были тертыми калачами и знали, что обычно происходит в часовне. Взгляд Фольца переместился к Дудеку и Ли, и он кивнул сам себе:

– Ищем расовую гармонию в Господе, да, парни?

Арийцы на передней скамье промолчали. Третий сторонник теории расового превосходства сидел так, что приклад карабина Гарсии находился у самого его уха.

– Ну хватит, – отрезал тот, что в штатском. – Марсалис, в администрацию.

Крошечный всплеск надежды. Встречи с Андриц-ким, представителем АГЗООН, бывали каждый второй вторник, в первой половине дня. Если кто-то без предупреждения явился в конце недели, должно быть, принес хорошие новости. Должно быть. Кто-то где-то должен был найти слабое место республиканской плотины, которая зиждится на ксенофобии и ложной нравственности. Останется только надавить в нужном месте, тогда юридические и дипломатические процессы пойдут как надо, и Карла Марсалиса вытащат наконец из этой сраной тюрьмы и вернут домой.

«Да, надейся на это, ловец». Он дал заточке соскользнуть по рукаву вниз и беззвучно упасть на скамью. Затолкал ее пальцами между сиденьем и спинкой и поднялся. Он сделал это незаметно, в том числе для арийцев, которые как следует не видели место, где он сидел. «Семнадцать», – вспомнилось ему, и по телу пробежал легкий холодок. У него не было ни финансов, ни другой валюты, чтобы приобрести еще одну заточку, если надежды не оправдаются и он вернется в крыло «В» к Дудеку с его уязвленным расовым превосходством. И меш там или не меш, без оружия он, вероятнее всего, пострадает.

Надежда неожиданно превратилась в тошнотворное уныние и бессмысленную нарастающую злость.

Реджи Барнс, надеюсь, ты сдохнешь на хер в этом респираторе.

Он пошел по проходу к надзирателям. Дудек повернулся, чтобы посмотреть ему вслед. Карл заметил это краем глаза, с каменным лицом обернулся, чтобы встретиться с арийцем взглядом, и увидел в лице того голод и неутоленную кровожадность. Однако под маской невозмутимого спокойствия он вдруг ощутил, как утомляет его молодость и ярость этого человека и та ненависть, которую словно бы источают не только Дудек и ему подобные, но и сами тюремные стены вокруг него. Казалось, учреждения вроде тюрьмы штата Южная Флорида – это железы среди внутренних органов Республики, естественная функция которых – вырабатывать разъедающую все на своем пути ненависть, сгущать ее и впрыскивать в кровеносную систему нации.

– Вперед смотри, Дудек, – Фольц заметил, что ариец прямо-таки искрит, и подпустил в голос иронии: – Ты как-то неправильно молишься, сынок.

Карл не оглянулся посмотреть, как Дудек подчинится, – незачем. Совершенно неважно, как там теперь выглядит Дудек и куда он глядит. Карл спиной ощущал его ненависть, она разрасталась, будто гигантская мягкая шаро-образная опухоль, заполняя собой весь дом молитвы. Тюремный устав стоит на вере. У каждого свой собственный бог, и бог Дудека был белым, как крошка пенопласта.

Голос Сазерленда, глубокий и изумленный, будто мед, разлился в голове.

«В ненависти нет ничего нового, ловец. Она нужна им, как воздух. Без нее они развалятся на части. Тринадцатые просто новый крючок, на который они попались».

«Предполагается, что я должен от этого лучше себя почувствовать?»

И Сазерленд пожал плечами.

«Предполагается, что ты будешь к этому готов. А чего тебе еще надо?»

Пока он шел, – вначале по крылу «В», а потом через двор к зданию администрации, – внутри боролись страх и надежда. Флоридская жара окутала его, как теплое влажное полотенце. Пробившиеся сквозь облачный покров лучи солнца резали глаза. Он прищурился и вытянул шею в поисках каких-нибудь знаков. На крыше не было вертолета, который означал бы визит высокого гостя из Таллахасси или Вашингтона. В сером небе тоже пусто – ни звука, который намекнул бы, что на стоянке за массивным двойным забором тюрьмы что-то происходит. Журналисты не суетятся, машин спутниковой трансляции тоже не видать. Пару месяцев назад, вскоре после того, как его перевели сюда, Андрицкий слил прессе кое-какие детали в надежде вызвать возмущение общественности, чтобы добиться его скорейшего освобождения. Это кончилось плохо, средства массовой информации сосредоточились исключительно на том, что Карл – тайный агент АГЗООН, и смерти Габриэллы в лагере «Гаррод Хоркан 9». Связь с ООН, которую так успешно можно использовать как тяжелую артиллерию в любом другом уголке земного шара, тут привела только к обострению старой доброй паранойи, которую тщательно подпитывали со времен Раскола, а то и с более ранних. Не способствовал подвижкам и цвет кожи Карла, пробуждавший глубинные атавистические страхи республиканцев. Его образ, сервированный каналом «Техноколор», освещавшим гут новости государственного масштаба, лишь подтверждал сложившийся за почти сто пятьдесят лет экранный стереотип.

Черный, арестант, опасен.

На данный момент этого, казалось, было более чем достаточно для целей Республики. До сих пор ни «Сигма», ни законодательное собрание Флориды не сочли нужным слить информацию о генетическом статусе Карла, – за что тот был соответствующим образом благодарен: такая огласка была бы равносильна смертному приговору в тюрьме. Перед входом в его камеру выстроилась бы очередь парней вроде Дудека, только всевозможных национальностей и вероисповеданий, преисполненных общей ненависти и желающих попытать счастья против монстра. Он не знал, почему эта информация придерживается, ведь администрация наверняка была в курсе. То, кем он является, не скрывалось, достаточно слегка копнуть в лагере «Гаррод Хоркан 9», или в самой общей документации АГЗООН, или даже бегло просмотреть доклады восьмилетней давности по делу «Фелипе Соуза», чтобы это стало известно. Карл предполагал, что журналисты до поры до времени прикинулись глухонемыми в угоду властям, но не мог понять, властям-то это зачем. Может, они придерживали козырь против ООН, чтобы выложить его в крайнем случае, или боялись паники, которую могла вызвать подобная новость в обществе. А может, какие-то процессы межведомственных согласований ползли медленным червем, а когда они наконец доползут, то ему начнут мстить за Уилбринк, и перед камерой Карла выстроится очередь рассерженных молодых людей с заточками в рукавах.

Если он к тому времени все еще будет в ней находиться.

Надежда. Отчаяние. В животе будто раскачивался шаровой таран. Они прошли нудную проверку на входе в административный корпус, где в Карла потыкали сканером и обыскали вручную, охлопав бока. Грубые голоса, отдающие приказы; бесцеремонные, сноровистые руки. Фольц откланялся, Гарсия с незнакомцем остались, отконвоировав Карла вверх по двум пролетам лязгающей металлической лестницы. Через тяжелые двери они вошли в неожиданную тишь устланных коврами административных помещений тюрьмы. Внезапная прохлада высушила пот на его коже. Облицованные стены, неброские эмблемы «Сигмы» и тюрьмы штата Южная Флорида в приглушенных тонах, даже темно-синие и ярко-оранжевые цвета униформы заключенного поблекли тут до пастельных оттенков. От подобной перемены все органы чувств Карла будто встали на дыбы. Мимо них прошла женщина в юбке – настоящая женщина, а не голопорнографическая подделка, наверно слегка за пятьдесят, но вполне привлекательная, самая что ни на есть реальная под одеждой. Когда они разминулись, Карл ощутил ее запах – запах женщины, и какой-то смутно знакомый тяжелый мускусный аромат. Будто в тюрьму ворвалась внезапно вольная жизнь, ткнув его в основание позвоночника.

– Сюда, – жестом указал незнакомый сотрудник тюрьмы. – Комната для совещаний номер четыре.

Сердце, дрогнув, провалилось куда-то в желудок, вызвав волну тошноты. Значит, все-таки приехал Андриц-кий. Комната для совещаний номер четыре была крохотным помещением с единственным окном, за маленьким продолговатым столом едва помещались двое или трое. Конечно, неподходящее место для почтенных представителей законодательного собрания штата или делегации ООН. Ничего важного в комнате для совещаний номер четыре происходить не может. Он проведет час с Андриц-ким, может, будут какие-то новости по его апелляции, а потом придется вернуться в жилой блок, к Дудеку. Ему писец.

«Держи. Это. В себе».

Он вздохнул, принимая новое положение вещей, и принялся составлять план. Ситуативный дзен Сазерленда. Не скули, не жалуйся, наблюдай за происходящим и будь готов ко всему. Дано: дверь, за ней Андрицкий и его попытки по-товарищески поддержать и успокоить, да только сквозь них ясно читается откровенное облегчение от того, что сам он не там, где Карл. Впереди час бесполезного изложения бюрократических фактов вперемежку с неловким молчанием и периодически накатывающей ярости от осознания полного бессилия АГЗООН в этой сраной иисуслендской дыре. Впереди…

Это был не Андрицкий.

Карл застыл в открытых дверях. Ситуативный дзен Сазерленда исчез, как ухнувшая в колодец пачка бумаг, как чайки – только что парили над головой, и вот их уже нет. Улетучился и гнев.

– Добрый день, мистер Марсалис. – Говоривший был белым мужчиной, высоким, лощеным и элегантным, в серо-голубом микропоровом костюме, который сидел как влитой. Его обладатель встал и обошел стол, протягивая руку: – Я Том Нортон. Благодарю вас, джентльмены, пока все. Я позвоню, когда мы закончим.

Повисло наэлектризованное молчание. Карл почувствовал, как у него за спиной обменялись взглядами. Гарсия откашлялся:

– Этот заключенный склонен к насилию, сэр. Неприемлемо оставлять вас наедине.

– Гм, любопытно. – Нортон говорил вежливо, но это была вежливость на грани. – Судя по информации, которой я располагаю, мистер Марсалис задержан по обвинению в преступлении против нравственности, и его виновность не доказана. Не было даже предварительного слушания.

– Это против правил, – настаивал Гарсия.

– Присядьте, пожалуйста, мистер Марсалис. – Нортон смотрел ему за спину, на Гарсию и другого сотрудника тюрьмы. Выражение его лица стало холодным. Он достал из кармана пиджака телефон, набрал номер, поднес трубку к уху – Здравствуйте. Да, говорит Том Нортон, не могли бы вы соединить меня с начальником тюрьмы? Спасибо.

Короткая пауза. Карл занял место за столом, на котором лежал слегка приоткрытый тонкий черный инфопланшетник. На нем не было никакого логотипа. Значит, «МарсТех». Рядом лежал какой-то документ на непривычном для Карла бланке. Он просмотрел перевернутый текст – и в глаза бросилось слово «освободить», от которого подпрыгнуло сердце. Нортон адресовал ему легкую, отстраненную улыбку.

– Здравствуйте, господин Перрис. Мне тут нужна ваша помощь. Нет, ничего серьезного. У меня просто возникли небольшие затруднения с персоналом. Один из ваших людей настаивает… Не могли бы вы… Да, спасибо, это было бы идеально. – Он передал трубку Гарсии – Начальник тюрьмы хочет с вами поговорить.

Гарсия взял телефон так, словно тот мог укусить, и осторожно поднес к уху. То, что говорил ему начальник, расслышать было невозможно – это был хороший телефон, до посторонних ни звука не доносилось, – но лицо Гарсии вспыхнуло и горело румянцем все время, пока он слушал. Его глаза метались с Карла на Нортона и обратно, как будто те были двумя деталями пазла, которые никак не подходили друг к другу. Пару раз он пытался сказать нечто вроде: «Да, но…» – однако при каждой попытке замолкал на полуслове. Очевидно, Перрис не был настроен на дебаты. Когда в конце концов Гарсия получил возможность что-то сказать, он проговорил только: «Да, сэр» и немедленно отнял трубку от уха. Нортон протянул руку, чтобы забрать ее, но все еще красный Гарсия, игнорируя его жест, швырнул телефон на стол. Тот почти беззвучно приземлился на столешницу и проехал по ней сантиметров пять. Значит, это был очень хороший телефон. Гарсия уставился на него, возможно недоумевая, почему проклятая штуковина не свалилась на пол. Нортон прибрал свое имущество обратно в карман.

– Благодарю вас.

Мгновение Гарсия молча ел Нортона глазами. Второй сотрудник тюрьмы что-то шепнул ему и взял за плечо, но Гарсия смахнул его руку и ткнул пальцем в Карла.

– Этот человек опасен, – с нажимом сказал он. – Если вы этого не понимаете, то так вам и надо.

Сотрудник в штатском выдворил его и закрыл дверь.

Нортон выждал мгновение, потом уселся рядом с Карлом и впился в него бледно-голубыми глазами. Его улыбка исчезла.

– Итак, – сказал Нортон, – вы опасны, мистер Марсалис?

– А кто интересуется?

Ответом ему было пожатие плечами:

– Строго говоря, никто. Это был риторический вопрос. Мы ознакомились с вашим делом. Скажем так, вы достаточно опасны, чтобы послужить нашим целям. Но мне любопытно, что вы сами об этом думаете.

Карл уставился на него:

– А вы сами-то сидели?

– По счастью, нет. Но, даже если бы и сидел, вряд ли это можно было бы сравнить с вашим нынешним опытом. Я не гражданин Конфедеративной Республики.

Последние два слова он произнес с легким отвращением. Карл попытался угадать:

– Вы канадец?

Уголок рта Нортона изогнулся:

– Я из Северо-Атлантического Союза. И я здесь, мистер Марсалис, по поручению Колониальной Инициативы Западных Стран. Мы хотели бы предложить вам работу.

Глава 12

Стоило ему войти в дверь, и Севджи поняла, что она в опасности.

Это – что-то – проглядывало в раскованности его движений, в устойчивости позы, когда он остановился возле стула, в том, как он отодвинул его и уселся. Сквозило от упрятанного в бесформенный синий тюремный комбинезон тела – так пробивается сквозь радиопомехи музыка. Это смотрело из его глаз, когда он устроился на стуле, сочилось из спокойной уверенности, которую он принес с собой в комнату. Он не был Итаном – его кожа была куда темнее, да и в чертах лица нет сходства. К тому же Итан был покряжистей, помускулистей.

Итан умер, когда был моложе.

Но это не имело значения. От этого ничего не менялось.

Тринадцатый.

– Мистер Марсалис?

Он кивнул. Ждал.

– Я Севджи Эртекин, служба безопасности КОЛИН. Вы уже встречались с моим напарником, Томом Нортоном. Есть ряд вещей, которые нужно уточнить, прежде чем…

– Я возьмусь. – Его голос был низким и мелодичным. Британский акцент сбил ее с толку.

– Простите?

– За все, что вам от меня нужно. Возьмусь за все. При определенных условиях. Я уже говорил вашему напарнику. Я возьмусь, если с меня безоговорочно снимут все обвинения, немедленно освободят из республиканской тюрьмы и компенсируют возможные расходы на то время, что я буду делать вашу грязную работенку.

Она прищурилась:

– То, что работенка будет грязной, это всего лишь ваши предположения, мистер Марсалис.

– Разве? – Он поднял бровь. – Не то чтобы я славился как мастер флористики. Но, может, мои предположения все-таки неверны? Давайте посмотрим. Думаю, вы хотите кого-то выследить. Кого-то вроде меня. Прекрасно, это по моему профилю. Мне неясно только, нужен он вам живым, или это необязательно.

– Мы же не убийцы, мистер Марсалис.

– Говорите за себя.

Она почувствовала, как разгорается старое пламя гнева.

– И вы этим гордитесь, да?

– А вас это огорчает?

Она посмотрела на раскрытый инфопланшетник, в текст, который был там набран.

– В Перу вы убили раненую безоружную женщину выстрелом в затылок. Вы казнили ее. Этим вы тоже гордитесь?

Долгая пауза. Она встретилась с ним взглядом и не отвела глаз. На миг ей подумалось, что он сейчас встанет и уйдет. Она поняла, что отчасти даже надеется на это.

Вместо этого он неожиданно перевел взгляд на одно из высоко расположенных окон кабинета. Его губ коснулась легкая улыбка. Исчезла. Он прокашлялся:

– Госпожа Эртекин, вам известно, что представляет собой пистолет «Хааг»?

– Да, я о нем читала. – В полицейском коммюнике, призывавшем городской совет Нью-Йорка ужесточить контроль над огнестрельным оружием, прежде чем на улицах появится эта новая угроза. Настолько пугающая, что инициатива была одобрена почти без дебатов. – Это биологическое оружие.

– На самом деле это нечто большее. – Он наклонил голову и посмотрел на собственную расслабленную ладонь правой руки, будто ожидая увидеть там увесистый пистолет. – Это система, поражающая организм генетически модифицированным комплексом вирусов иммунодефицита, называется «Фолвелл семь». Есть и другие заряды, но они не слишком широко используются. «Фолвелл» – штука сильнодействующая и очень неприятная. Лечения не существует. Вы когда-нибудь видели, как умирают люди с отказавшей иммунной системой, госпожа Эртекин?

Да, она видела. Налан, двоюродная сестра из Хаккари, любительница потусоваться на приграничных базах, где Турция выполняет почетный долг буфера между Европой и ближневосточным хаосом. Она чем-то заразилась от солдата ООН. Ее семья, гордящаяся своей праведностью, изгнала девушку. Отец Севджи плюнул на все и нашел способ забрать племянницу в Нью-Йорк, где у него были знакомства в одной из современных исследовательских клиник. Отношения с родней в Турции, и без того напряженные, оборвались окончательно. Он никогда больше не разговаривал со своим братом. Севджи, которой в ту пору было всего четырнадцать, ездила вместе с ним в аэропорт встретить бледную, большеглазую девушку, которая, как казалось тогда, была старше на невесть сколько лет, но совершенно не обладала мудростью и опытом городского подростка. Севджи до сих пор помнила выражение лица Налан, когда они все вошли в одну дверь мечети на Скиллмен-авеню.

Мурат Эртекин делал все, что мог. Он внес Налан в больничные списки экспериментального лечения, а дома кормил витаминами и давал антивирусные препараты. Он расписал для нее стены гостевой спальни солнечно-желтым и зеленым, чтобы комната походила на парк. Впервые за долгие годы он молился по пять раз в день. И наконец он плакал.

Налан все равно умерла.

Севджи сморгнула, отгоняя воспоминание о пропотевших простынях и умоляющих, ввалившихся глазах.

– Вы хотите сказать, что оказали этой женщине любезность?

– Я хочу сказать, что быстро и безболезненно отправил ее туда, где она все равно бы очутилась.

– Не думаете, что это она должна была выбирать?

Он пожал плечами:

– Она сделала выбор, когда бросилась на меня.

Если бы у нее имелись сомнения в том, кто он, теперь они рассеялись бы. То же непоколебимое спокойствие, которое она видела в Итане, та же психическая мощь. Он сидел на стуле, будто вырезанный из черного камня, и смотрел на нее. Севджи почувствовала, как в груди что-то слегка шелохнулось.

Она коснулась клавиатуры инфопланшета. На дисплее открылась новая страница.

– Недавно вы участвовали в тюремной драке. В душевом блоке крыла «Ф». Четыре человека госпитализированы. Три – по вашей вине.

Пауза. Молчание.

– Не хотите рассказать, как это выглядело с вашей точки зрения?

Он шевельнулся:

– Думаю, детали говорят сами за себя. Три белых мужчины, один черный. Арийская команда избивала его в наказание.

– И персонал тюрьмы ничего не сделал, чтобы это предотвратить?

– Видеокамеры в душевой не всегда работают корректно из-за высокого уровня пара. Это цитата. – Его губы слегка скривились. – Либо из-за того, что линзы залеплены мылом. Тогда персонал лишается возможности оперативно реагировать на ситуацию. По независящим от него обстоятельствам. Это тоже цитата.

– И вы, значит, сочли необходимым вмешаться. – Она поискала причины, которые подошла бы Итану. – Этот Реджинальд Барнс, он ваш друг?

– Нет. Он сраный стукач и заслужил то, что получил. Но я тогда этого не знал.

– Он был генетически модифицирован?

Марсалис усмехнулся:

– Нет, разве что есть какой-то проект, где производят безмозглых, склонных к наркотической зависимости лажовщиков.

– Тогда, значит, вы помогли из-за цвета его кожи?

Усмешка исчезла, сменившись хмурым взглядом.

– Просто не хотелось смотреть, как его в задницу электродрелью трахают. Полагаю, это расово-нейтральный мотив, как по-вашему?

Севджи пришлось придержать свой норов. Разговор и без того шел нелучшим образом. Из-за отходняка после сина она была ершистой – в Иисусленде запрещены синаптические модификаторы, поэтому их забрали еще в аэропорту – и до сих пор ярилась из-за спора, который проиграла Нортону в Нью-Йорке.

– Я серьезно, Сев. Управляющий совет сам не свой из-за этого дела. Ортис и Рот три раза в неделю приходят во второй отдел…

– Прямо во плоти? Какая несть!

– Им нужны рапорты, как все продвигается, Сев. Что подразумевает, мол, оно продвигается, а оно ни черта. Если мы не сделаем что-то, что сойдет за свежее розыскное мероприятие, Николсон лично повалит нас на землю и растопчет. Я-то это переживу, а ты?

Она знала, что не переживет.

Октябрь. В Нью-Йорке листва в Центральном парке желтеет и рыжеет. Под ее окном, в которое она каждый день смотрела перед выходом на работу, уличные торговцы кутаются в теплую одежду от утреннего холодка. Лето развернулось, накренилось, как самолет в ясном синем небе над городом, и теперь свет солнца холодно сверкает, отразившись от его крыльев. Тепло еще не совсем ушло, но оно быстро тает. А в Южной Флориде оно задержалось.

– Что именно рассказал вам Нортон?

– Немногое. У вас проблема, с которой не поможет АГЗООН. Он не сказал, почему, но я думаю, что это связано с Мюнхеном. – Он неожиданно улыбнулся, и его лицо словно помолодело лет на десять. – Вы наверняка должны были подписать Соглашение, как и все остальные.

– КОЛИН одобрила их. В принципе, – сказала Севджи, чувствуя, что она без нужды занимает оборонительную позицию.

– Ага, все дело в принципах, правильно? Принципиально так: вы не будете диктовать нам, что делать, бюрократы вы эдакие, шваль глобалистская.

Это было близко к истине, поэтому Севджи не стала спорить.

– Это может стать проблемой?

– Нет. Я фрилансер. Моя лояльность приобретается исключительно деньгами. Я же говорю, просто скажите, что от меня требуется.

Мгновение она колебалась. Специалисты КОЛИН встроили в инфопланшетник шифратор резонанса, сделавший этот девайс надежнее, чем любой из тех, что адвокаты проносили когда-либо в допросные кабинеты штата Южная Флорида. И Марсалис определенно жаждал выбраться из тюрьмы. Но все же последние четыре месяца наложили на него отпечаток.

– Мы ищем, – сказала она наконец, – беглого тринадцатого. Он в бегах с июня. И совершает убийства.

Он хмыкнул. Никаких признаков удивления.

– А где он сидел? Симаррон? Танана?

– Нет. На Марсе.

В этот раз она его удивила. Он выпрямился.

– Это совершенно секретно, мистер Марсалис. Нужно, чтобы вы это поняли, прежде чем мы начнем. Про убийства – у них большой территориальный разброс и разная техника исполнения. Официально они никак между собой не связаны, и мы хотим, чтобы так и оставалось.

– Готов поспорить, что хотите. Как он прошел систему безопасности нанопричала?

– Он ее не проходил. Вывел из строя стыковочный механизм, и корабль рухнул в Тихий океан. К тому времени, как мы туда добрались, он уже был таков.

Марсалис поджал губы, будто беззвучно присвистнул.

– Да, это идея.

Она решилась рассказать остальное. Все что угодно, лишь бы с его лица исчезла эта высокомерная многоопытная сдержанность.

– До этого он систематически калечил криокэппированных пассажиров корабля. Ампутировал конечности, питался ими, людей снова замораживал живьем, а под конец начал убивать их и срезать с тел мясо.

Кивок.

– Сколько длился полет?

– Тридцать три недели. Вы не кажетесь удивленным.

– Это потому, что я не удивлен. Если где-то застрял, нужно чем-то питаться.

– Вот, значит, какой у вас ход мыслей.

В его глазах мелькнула какая-то тень. Голос стал даже суше, чем раньше:

– Так вот как вы на меня вышли! Ассоциативный поиск?

– Вроде того. – Она решила не упоминать о внезапном энтузиазме, который охватил по этому поводу Нортона. – Наш н-джинн-профайлер указал на вас, как на единственного тринадцатого, побывавшего в подобных обстоятельствах.

Марсалис удостоил ее натянутой улыбки:

– Я никого не съел.

– Нет. Но вы же об этом подумывали?

Он некоторое время хранил молчание. Она уже собралась повторить свой вопрос, когда он встал, подошел к высокому окну и уставился в небо.

– Была такая мысль несколько раз, – сказал он спокойно. – Я знал, что спасатели в пути, но до их прибытия было добрых два месяца. В голове рождались всякие сценарии, тут уж ничего не поделаешь. Что, если они так и не прилетят, если случится нечто непредвиденное? Что, если… – Он замолчал. Отвел взгляд от облаков и посмотрел ей в лицо. – Он бодрствовал все эти тридцать три недели?

– Большую часть. Насколько мы можем судить, криокапсула пробудила его через две недели после старта.

– И марсианский центр управления полетами не развернул корабль?

– На Марсе ничего об этом не знали, – отмахнулась Севджи. – Н-джинн выключился, похоже, не без чьей-то помощи. Корабль шел в автоматическом режиме. Молчал. И сразу после этого наш парень проснулся.

– Какие же замечательные совпадения.

– Да, не правда ли?

– С кулинарной точки зрения не очень удобно вышло.

– Да. Мы убеждены, что кто-то напутал с настройками времени пробуждения. Тот, кто испортил н-джинна, скорее всего запланировал, что система разморозит беглеца недели за две до прибытия, но во внедренной программе что-то полетело к черту, и наш друг проснулся, наоборот, через две недели после старта. Голодный, злой и, вероятно, не вполне вменяемый.

– Вам известно, кто он?

Севджи кивнула, снова коснулась клавиатуры и развернула инфопланшетник так, чтобы они оба могли видеть экран и лицо на нем. Марсалис отошел от окна и непринужденно уселся на край стола. Его голова темнела на фоне солнечного света.

– Аллен Меррин. Мы нашли следы его генетического материала на борту «Гордости Хоркана», разбитого им корабля, и пробили по базе данных КОЛИН. Вот что получилось.

Это происходило почти неуловимо, но сосредоточенность Марсалиса постепенно росла, а его показное самообладание перерастало во что-то иное. Севджи видела, как его глаза пробежали по тексту возле бледной фотографии, – мужчина на ней был снят по грудь, как для документа. Этот текст она могла бы процитировать наизусть.

«Меррин, Аллен (идентификационный номер 48523dx3814). Дата и место рождения: 26 апреля 2064 года, Таос, Нью-Мехико (проект „Страж Закона“). Реципиент матки Биликису Санкаре, источники генетического материала – Айзек Хюбшер и Изабелла Гайосо (идентификационные номера прилагаются). Все модификации генетических кодов являются собственностью „Элленсис Холл Инк.“, патенты (Партнерская программа „Элленсис Холл“ и ВС США, 2029). Первоначальная адаптация и обучение – Таос, Нью-Мехико, развитие специальных навыков – Форт-Беннинг, Джорджия (секретные операции, противоповстанческая деятельность). Был задействован: Индонезия 2083, Аравийский полуостров 2084–2085, Таджикистан 2085–2087, Аргентина – Боливия 2088, ШТК (программа усмирения городских беспорядков). В отставке с 2092 (в соответствии со Второй директивой АГЗООН, протокол Джейкобсена). Переселение на Марс одобрено 2094 (запись о гражданстве КОЛИН прилагается)».

– На Христа очень похож.

Она моргнула:

– Простите?

– Лицо. – Он постучал ногтем по экрану, и от прикосновения в разные стороны разбежались лучики. От них лицо Меррина будто слегка скривилось. – Прямо как со спутникового канала для верующих. Или из того аниме, «Когда он придет», которое сняли в память о Джонни Кэше.

Она не успела спрятать улыбку. Марсалис осклабился в ответ, слегка отодвинул стул и снова уселся.

– Видели? Тут его постоянно крутят. Исправление, основанное на вере, знаете ли.

Хватит уже лыбиться, как телеведущая, Сев. Возьми себя в руки.

– Значит, вы его не узнаете?

Удивленный, косой взгляд.

– С чего бы?

– Вы были в Иране.

– А кто там не был? – Она молча ждала, и Марсалис вздохнул. – Да, мы слышали о «Стражах Закона». Несколько раз видели их издали в Иране, возле Ахваза.

Но из того, что у вас тут есть, непохоже, чтобы Меррин бывал так далеко на севере.

– Это возможно, – кивнула на экран Севджи. – Буду с вами честна, в этой выписке все весьма кратко и не слишком точно. А если копнуть насчет его операций, ясности будет еще меньше. Засекреченные переброски, якобы потерянные документы, сплетни, слухи, «известно, что у объекта имеется…», всякая такая херь. На каждом углу власти отрицают и засекречивают. Плюс полный набор всякой, чтоб ее, героической мифологии. Я видела данные, судя по которым Меррин в один и тот же день проявил себя в горячих точках, которые разделяет километров сто, свидетельства очевидцев о том, что он получил ранения, а медкартой они не подтверждены, причем некоторые из этих ранений несовместимы с жизнью. Мы не можем быть полностью уверены даже насчет его деятельности в Южной Америке. Он был в Таджикистане – нет, не был, а был, наоборот, все еще в Боливии; он работал как самостоятельная боевая единица – ах нет, он руководил отрядом «Стражей Закона» в Эль-Кувейте. – Ее раздражение выплеснулось наружу. – Говорю вам, этот мужик – прямо призрак какой-то.

Он улыбнулся, ей показалось, немного печальной улыбкой и проговорил:

– По тем временам мы все ими были. Призраками, я имею в виду. У нас в Британии была своя собственная версия проекта «Страж Закона», только, конечно, без бредового названия. Мы назывались «Скопа». А у французов был «Восьмой отдел». И никто из нас официально даже не существовал. Вы должны помнить, госпожа Эртекин, что в восьмидесятые годы вся история с тринадцатыми только начиналась. Все знали, что эта технология есть, и каждый считал своим долгом заверить, что не имеет к ней никакого отношения. АГЗООН тогда еще даже не существовала, по крайней мере как независимый орган. Она была только частью Комиссии по правам человека. И желания позволить кому-то попристальнее приглядеться к новым генетически модифицированным воинам ни у кого не возникало. Весь Ближний Восток был полигоном для всевозможной ультрасовременной мерзости, и все это происходило в условиях полнейшего отрицания. Вы же знаете, как такое дерьмо устроено, правда?

Она опять моргнула.

– Какое дерьмо?

– Отрицание вины за незнанием последствий. Вы ведь работаете на КОЛИН, правильно?

– Я работаю в КОЛИН два с половиной года, – сказала она холодно. – До этого я была детективом в полиции Нью-Йорка.

Он снова улыбнулся, на этот раз чуть веселее.

– Но набить руку вы все равно уже успели. «Это совершенно секретно, мы хотим, чтобы так было и дальше». Очень в стиле КОЛИН.

– Суть не в этом. – Она постаралась, чтобы ее голос не звучал напряженно, но не преуспела в этом. – Нам не нужна паника.

– Сколько человек он уже убил? В смысле тут, на Земле.

– Мы думаем, около двадцати. С некоторыми эпизодами не все ясно, но косвенные улики указывают на то, что они все связаны. В семнадцати случаях есть подтверждающий генетический материал.

Марсалис скривился.

– Предприимчивый ушлепок. Все эпизоды на территории Штатов Кольца?

– Нет. Первые убийства произошли в Области Залива Сан-Франциско, но потом захватили всю континентальную Северную Америку.

– Так он перемещается.

– Да. Он мобилен и, похоже, отлично разбирается в системах слежения. Он убил двоих в Области Залива тринадцатого июня, а меньше чем через неделю – еще одного на юго-востоке Техаса. И не оставил никаких следов ни в списках пассажиров летательных средств, ни в службе пограничного контроля ШТК. Наш н-джинн проверил лица всех пассажиров, в течение недели въезжавших в Республику по суше, воде и воздуху, – и ничего.

– Он мог изменить лицо.

– Меньше чем за неделю? И сделать документы? У Штатов Кольца самая серьезная граница во всем мире. К тому же у н-джинна, распознававшего лица, была инструкция отмечать всякого с бинтами или следами хирургического вмешательства на лице. Он засек лишь кучку богатеньких засранцев, которые ехали домой после косметических процедур на Западном берегу, и парочку пожилых звезд эротического кино.

Севджи увидела, как Марсалис старается держать лицо. Это почти удалось ему, лишь уголок рта изогнулся в усмешке. Заразительной усмешке, вот что раздражает. Севджи сосредоточилась на инфопланшетнике.

– Реалистично выглядят два варианта: либо он добрался до побережья и в считаные дни сумел выйти на профессиональных контрабандистов, либо отправился из ШТК в какую-то другую, промежуточную точку, а потом полетел в Республику. Это сложновато по времени, но все-таки возможно. И, конечно, как только дело выходит на глобальный уровень, сразу исчезает возможность запустить всестороннее распознавание. Слишком многие страны не допускают наших н-джиннов к своим информационным системам.

– У вас есть подтверждение, что оба убийства: в Области Залива Сан-Франциско и в Техасе – совершил именно он, я правильно понимаю?

– Да. В обоих местах обнаружены следы его генетического материала.

Глаза Марсалиса вернулись к дисплею инфопланшетника.

– Что обо всем этом говорит Форт-Беннинг?

– Что Меррина никогда всерьез не готовили для работы с информационными системами. Он может работать с боевой панелью – как всякий, кто осуществляет секретные операции. Но это и все. Мы предполагаем, он подучился кое-чему на Марсе.

– Да. Или ему кто-то помогает.

– То-то и оно.

Марсалис посмотрел на нее.

– Если он получал помощь на борту «Гордости Хоркана» и продолжает получать ее до сих пор, то тут дело серьезное. Это не просто один из тринадцатых свалил с Марса, потому что ему не нравились тамошние красные скалы, а нечто большее.

– Да.

– И вы в тупике. – Это не было вопросом.

Она откинулась на спинку стула и развела руками:

– Без доступа к базам данных АГЗООН мы как в потемках. Делаем все, что можем, но этого недостаточно.

Убийства продолжаются, регулярно, но непредсказуемо. Эффекта нарастания нет…

– Верно, его и не будет.

– … но он не останавливается. Он не совершает достаточно серьезных ошибок, которые навели бы нас на него или дали возможность изловить. Наше расследование на Марсе застопорилось: там он замел следы, или, как вы сказали, кто-то сделал это за него.

– А здесь?

Она кивнула.

– А здесь, как вы весьма справедливо заметили, мы не то чтобы глубоко и плодотворно сотрудничаем с АГЗООН и ООН в целом.

– Ну вряд ли вы можете их в этом винить. – Он округлил глаза и улыбнулся ей. – Не то чтобы в последнее десятилетие вы страшно стремились к сотрудничеству.

– Послушайте, Мюнхен не…

Улыбка превратилась в гримасу.

– Сейчас я говорю не о Соглашениях. Я о том приеме, который мы каждый раз встречаем в подготовительных лагерях, когда вынуждены что-то там делать. Знаете, там нас любят так же, как эволюционную науку в Техасе.

Она почувствовала, что краснеет. Слегка.

– Независимые корпоративные партнеры КОЛИН необязательно…

– Да, проехали. – Он нахмурился. – Тем не менее у АГЗООН есть определенные обязанности. – Если вы сообщите о беглом тринадцатом, им придется объявиться.

– На самом деле, мистер Марсалис, мы не хотим, чтобы они объявлялись.

– A-а.

– Нам нужен доступ к их базам данных или, если такой возможности нет, кто-то вроде вас, чтобы побеседовать с нашими н-джиннами, помочь разобраться в личности преступника. И на этом все. В конце концов, это дело КОЛИН, и мы наведем порядок у себя в доме.

Сев, ты себя-то слышишь? Легким, хорошо оплачиваемым движением полицейский превращается в рупор корпорации.

Марсалис несколько секунд смотрел на нее. Потом поерзал на стуле, как будто о чем-то раздумывая.

– Ваша штаб-квартира в Нью-Йорке?

– Да. У нас есть помещение в комплексе ШТК-Безопасность Алькатраса, позаимствовали его у местных с их детективами в придачу. Но потом проблема превратилась в континентальную, и мы вернулись в свои нью-йоркские кабинеты. А что?

Тринадцатый пожал плечами:

– Просто так. Когда я сажусь в суборбитальный лайнер, мне хочется знать, где я выйду.

– Ясно. – Она посмотрела на свои часы. – Ну, если мы хотим успеть на этот суборбитальный лайнер, нам, пожалуй, пора отправляться. Полагаю, мой коллега закончит формальности с начальником тюрьмы. Там должна быть возня с документами.

– Да. – Он мгновение поколебался. – Послушайте, есть несколько ребят, с которыми мне хотелось бы попрощаться, прежде чем мы уедем. За мной пара должков. Это можно устроить?

– Конечно. – Севджи небрежно пожала плечами. Она уже складывала инфопланшетник – Без проблем. Это один из бонусов работы в КОЛИН. Мы можем делать почти все, что захочется.

Гватемалец был все еще в своей камере, лежал навзничь на койке, кайфуя от недавно приобретенных эндорфинов. Меж пальцев его левой руки тлела недокуренная сигара с Новой Кубы, а глаза были почти закрыты. Когда Карл застучал по приоткрытой решетчатой двери, он в полусонном удивлении поднял веки:

– Привет, шваль европейская. Че тут делаешь?

– Сваливаю, – твердо заявил Карл. – Но я хочу, чтобы ты оказал мне еще одну услугу.

Гватемалец сделал над собой усилие и сел на койке. Он посмотрел на камеру видеонаблюдения в потолке и дешевый глушитель сигнала на стене рядом с ней. Глушитель висел совершенно открыто, и так на памяти Карла было всегда. Ему даже думать не хотелось, чего это стоило Гватемальцу.

– Сваливаешь? – Нетрезвая ухмылка. – Что-то не вижу у тебя лопаты.

Карл передвинул африканский резной табурет поближе к койке и уселся.

– Не так. Официально. Через ворота. Слушай, мне надо позвонить.

– Позвонить? – Даже несмотря на эндорфины, Гватемалец был несколько шокирован. – Ты понима’шь, чо это будет тебе стоить?

– Могу вообразить. И заплатить мне нечем. У меня осталось только семь блистеров по двадцать таблеток, они в полиэтиленовом пакете за коленом моего толчка. Все тебе. А если о…

– Маловато, нигга.

– Я знаю. Считай это задатком.

– Да ну? – Задурманенный наркотиком взгляд скользнул прочь от собеседника. Гватемалец сунул ситару в уголок рта и осклабился. – И как оно будет? Ты свалишь, а платить потом как? Задаток за что! Опять же, – он наморщил лоб, – раз ты валишь, за коим тебе телефонные услуги?

Карл сделал нетерпеливый жест:

– Я не доверяю людям, с которыми выйду отсюда. Слушай, раз я буду на воле, у меня появятся возможности.

– Угу, похоже на то. Эти возможности дадут тебе чуваки, которым ты не доверяешь.

– С воли я могу тебе помочь. – Карл подался к нему: – Это дела КОЛИН. Дошло?

Гватемалец некоторое время в недоумении разглядывал его, потом покачал головой и встал. Карл отодвинулся, чтобы дать ему пройти.

– Сдается мне, нигга, ты обсаженный. По ходу, эти семь лафеток точно за толчком, а не у тебя внутри? КОЛИН, г’ришь, тебя вытаскивает? С хрена ли?

– Они хотят, чтобы я кое-кого убил, – сказал Карл ровно.

Гватемалец за его спиной хмыкнул и с журчанием налил себе сока из фляги-охладителя на полке.

– Ну да. Во всей Конфедеративной Республике не нашлось ни одного черного мужика, чтобы кое-кого убить, и приходится теперь вытаскивать из тюряги штата Южная Флорида зазнайку-европейца. Ты, нигга, обдолбался.

– Хватит так называть меня, мать твою.

– Ну да, – Гватемалец сделал большой глоток, поставил стакан и удовлетворенно крякнул, – я-то подзабыл. Ты тут единственный черный, который, блин, вроде как не знает, какого цвета у него кожа.

Карл смотрел прямо перед собой в стену камеры.

– Знаешь, там, откуда я родом, черным можно быть по-разному.

– Ну тогда ты, блин, черный-счастливчик. – Гватемалец снова обошел Карла и оказался прямо перед ним. Лицо наркомана было почти любезным, оно смягчилось от эндорфинов и, может, от чего-то еще. – Да только вишь, братан, щас ты не там, откуда родом. Щас ты в тюрьме Флориды. Ты в Конфедеративной Республике, нигга. Тут только один способ быть черным, и рано или поздно он станет и твоим тоже. В Республике ты не выбираешь, тут для всех нас одна коробка, и рано или поздно тебя запихнут в нее вместе с остальными.

Карл еще некоторое время смотрел в стену. Принимал решение.

– А теперь слушай, и поймешь, в чем неправ.

– Я неправ? – Собеседник захихикал. – Оглядись вокруг, братан. С хера ли я неправ?

– Ты неправ, – сказал ему Карл, – потому что меня уже сунули в совсем другую коробку. Это коробка, которую ты никогда не видел изнутри, и вот почему я выхожу, вот почему я им нужен. Им не найти больше никого вроде меня.

Гватемалец прислонился к стене камеры и бросил на Карла насмешливый взгляд:

– Да? Ну ты силен, шваль европейская, че есть, то есть. И я вот слыхал от Луи, что у тебя внутри херотень какая-то переделана. Только это ни на грош не делает тебя убийцей. Два часа назад ты вышел отсюда с моей лучшей заточкой в рукаве, но я слыхал, что Дудек так и разгуливает по тюрьме.

– Нас прервали.

– Да. Эти милые люди из КОЛИН. – Но теперь его голос уже не звучал глумливо. Он задумчиво посасывал сигару. – С Дудеком срамота вышла, этот засранец должен бы малость в больничке поваляться. Не хочешь рассказать, че значит «им не найти больше никого вроде меня»?

Карл встретился с ним глазами:

– Я тринадцатый.

Это было как содрать струпья с болячки. Четыре месяца он держал язык за зубами, хранил секрет, который иначе убил бы его. Теперь он смотрел в лицо Гватемальца и читал на нем зримое, окончательное подтверждение своей паранойи, проблеск страха, слабый, но бесспорный, замаскированный быстрым кивком.

– А-а-а-а-ага.

– Да. – Карл чувствовал смутное разочарование; почему-то он надеялся, что этот человек, может быть, не страдает местными предрассудками. Наверно, дело в свойственном Гватемальцу трезвом и жульническом реализме. Но Карл сразу стал для него карикатурой – это было видно по глазам. И Марсалис чувствовал, как срастается с этим образом, возвращается в него, надевая, как старую кожу, бесстрастную мощь и угрозу.

– Итак, что там со звонком? Сколько это будет стоить?

Он нашел Дудека в зале отдыха крыла «Ф», тот играл с компьютером в быстрые шахматы. Трое или четверо заключенных собрались вокруг: один – явный сподвижник по Арийской команде, весь в татуировках; парочка откровенно косящих под арийцев подхалимов на пороге двадцатилетия и белый мужчина постарше, который, судя по всему, подошел исключительно ради шахмат. Двоих из часовни не было – Дудек постарался избавиться от их общества после неудавшейся расправы. Слишком много нерастраченных в драке гормонов, слишком многие разговоры чреваты взрывом, пока эти гормоны еще в крови. Совсем не то, что требуется, после такого провала.

Никто не обратил внимания на чернокожего мужчину, когда тот вошел в зал. Дудек казался слишком погружен в игру, остальные были расслаблены и не проявляли бдительности, полностью полагаясь на тюремные системы аудио– и видеонаблюдения, паутиной опутавшие все помещение. Карлу оставалось до их кучки шагов десять, но никто до сих пор не обернулся. Потом один из подхалимов, должно быть, заметил краем глаза, как сзади приближается нечто черное, и развернулся, шагнул вперед. Он явно чувствовал себя в безопасности и пыжился от самодовольства – еще бы, следящая система включена, Дудек рядом и удостаивает его своим обществом.

– Какого хрена тебе надо, ниггер?

Карл сделал еще шаг и ударил его в полную силу. Парень с разбитыми губами полетел на пол. Там он и остался, с окровавленным ртом, глядя на Карла и явно не веря своим глазам.

А Карл продолжал идти.

Он подошел к татуированному, пробил его неуклюжую оборону, толкнул на Дудека, который еще только пытался встать из-за консоли. Оба арийца упали. Второй подхалим застыл, разинув рот. Мужчина постарше уже отступил назад, протянув вперед руки в жесте, говорившем, что он, мол, тут ни при чем.

Дудек со скоростью, которую дает только практика, перекатился на ноги. Где-то взвыли сирены.

– Я тут кое-что не закончил, – сказал ему Карл.

– Тебе кранты, ниггер. Это неспровоцированная агрессия, камеры ее отеле…

Карл позволил мешу управлять им. Дудек увидел, как чернокожий надвигается, принял защитную позицию из тайского бокса и ударил. Карл легко блокировал удар, сделал ложный выпад и ребром ладони сломал Дудеку нос. Того снова отшвырнуло на пол. Второй заслуживающий внимания ариец был уже на ногах. Карл рубанул его по горлу, чтобы не лез, и ариец, задыхаясь, упал. Дудек вскочил, даже не вытерев кровь. Стреляный воробей. Его глаза были пустыми от ярости. Он попер, как танк, яростно нанося удары, прямые и примитивные до зевоты. Карл отбил почти все, поморщившись, когда ему все-таки досталось по скуле, и перехватил запястье противника. Вывернул тому руку, толкнул. В локтевом суставе Дудека треснуло, и этот звук был слышен даже за воем сирен. Ариец завопил и снова упал, теперь уже окончательно. Карл изо всех сил пнул его по ребрам и почувствовал, как под ботинком у него что-то сместилось. Пнул еще дважды, теперь в живот. От второго удара Дудека вырвало вялой струей, как будто внутри у него что-то разорвалось. Карл перешагнул через дергающееся тело, чтобы не вляпаться в вонючую лужу, пнул арийца в и без того окровавленное лицо и нагнулся, приподняв голову Дудека за ухо.

– Новые правила, говнюк, – прошипел он. – Теперь я работаю на серьезных людей и могу с тобой, ушлепок говенный, сделать все, что захочу. Я тебя, на хер, убить теперь могу, и всем будет до лампочки.

Рот Дудека пенился кровью и слюной, на изуродованной нижней губе виднелся осколок зуба. Он издал какой-то низкий горловой звук.

Карл выпустил ухо и встал. На секунду ему захотелось пнуть скрючившееся тело еще несколько раз, в основание позвоночника, и посильнее, чтобы медикам было не так-то просто поставить арийца на ноги, и в лицо, чтобы окончательно изуродовать. В грудную клетку, чтобы ребра, ломаясь, проткнули внутренние органы. В конце концов, подумалось ему, можно плюнуть в этого арийца. Но ярость вдруг схлынула. Все, теперь можно ни о чем не беспокоиться. Гватемалец получил, что хотел. Дудек выведен из строя, он теперь пациент лазарета. Остальное довершит дерьмовая жизнь Иисусленда. Марсалису нет нужды наблюдать или вмешиваться еще раз. Он уже и так приблизительно представлял, что будет дальше. Таких, как Дудек, каждое воскресенье по пять штук засовывают в дешевых гробах в печи скудно финансируемых крематориев Республики. И большинство из них не доживает даже до тридцати.

В дальнем конце крыла «Ф» лязгнули, открываясь, ворота, и в них ввалилась группа урегулирования конфликтов. Бронежилеты, оружие усмирения, вопли. Карл вздохнул, закинул руки за голову и пошел им навстречу под вой сирен.

– Системы Кортеуд.

– Говорит Марсалис. Проверьте.

– Голос подтверждаю. Говорит дежурный оператор. Пожалуйста, укажите свои параметры.

– Гагат. Решетка. Мангустин. Дуб.

– Принял. В чем запрос?

– Меня только что наняла Колониальная Инициатива Западных стран, и я выхожу из тюрьмы. Моя задача – поиск беглого тринадцатого за спиной АГЗООН.

– Это противоречит…

– Я знаю. Буду в Нью-Йорке через пару дней. Уведомите команды периметра, пусть ждут. Я избавлюсь от моих новых друзей, как только это станет возможным.

Глава 13

– Ну какого хрена надо было его в больницу-то отправлять?

Он пожал плечами. До этого сбросил тюремную куртку, ботинки и носки и теперь ощущал ногами прохладный, твердый песок пляжа. Вечерний ветерок, будто шелковая ткань, скользил по шее и голым рукам.

– Я не нашел ни одной веской причины этого не сделать.

– Не нашли? – Эртекин не сняла туфли. – Ну мы могли бы вернуться домой сегодня, а не торчать в этой мусорной куче. Это вам в голову не приходило?

Он обвел жестом залитые светом низкие здания, и коммуникационную вышку, и бесконечную наностыковочную башню Перес, которая маячила за ними, будто папаша Годзиллы. Она по большей части скрывалась в темноте, но расположенные рядами красные навигационные огни мигали с тошнотворной синхронностью, поднимались все выше и выше, наконец пропадая в облаках.

– Это ваша мусорная куча, – сказал он.

– Арендованная.

– Должно быть, у вас сердце надрывается. КОЛИН – и вдруг зависит от местных властей. Странно, что вы до сих пор не свергли правительство. Как в девяностые в Боливии, к примеру.

Она выстрелила в Карла взглядом, который тот уже начал узнавать: наполовину злобным, наполовину каким-то еще. Если бы речь шла о другом тринадцатом, он решил бы, что это результат тренинга по адаптации в социуме, но что это значит в случае с Севджи, он не знал. Ясно одно: Севджи Эртекин что-то нервирует, и это началось с момента их знакомства.

– Марсалис, уже поздно, – сказала она ему. – Я не собираюсь ругаться с вами на тему действий, предпринятых за десять лет до того, как я стала работать на эту организацию. Причина, по которой мы сидим в этой мусорной куне, в том, что вы позволили знаменитым наклонностям тринадцатых выйти из-под контроля, и в результате мы получили еще шесть остохреневших мне часов телефонных звонков и переговоров. Так что не испытывайте свою удачу. Я уже близка к тому, чтобы отослать вас обратно.

Он усмехнулся:

– А вот сейчас вы лжете.

– Вы так думаете? Начальник тюрьмы хотел отправить это дело на рассмотрение в Таллахасси, в Комиссию по преступлениям с применением насилия. Он очень не хотел вас выпускать, пока мелят жернова.

– Я бы сказал, что он с радостью бы от меня избавился.

– И ошиблись бы. Начальник тюрьмы Перрис – бывший морпех. – Севджи снова стрельнула в него взглядом. – Прямо как Уилбринк.

– Уил… кто?

– Ладно, забудьте.

Он не знал, сколько правды в ее словах. Конечно, ситуация осложнилась, когда все увидели, что он сделал с Дудеком. Парни из группы урегулирования не пристрелили его на месте, но были очень к этому близки. Следующие три часа он провел в слегка воняющем аммиаком карцере, был оттуда извлечен, поспешно проведен в здание администрации, а потом столь же быстро водворен обратно. Он предположил, что эти метания связаны с каким-то противоборством в верхах. Еще два часа ушло на то, чтобы вытащить его окончательно, к тому времени уже стемнело, и в административном блоке остался лишь сокращенный штат из уборщиков и охраны.

Нортон и Эртекин входили и выходили из кабинетов, которые ему никогда не доводилось видеть изнутри. Они едва смотрели в его сторону. Сменялась охрана. В какой-то момент пришел сотрудник тюрьмы, сфотографировал его и удалился, не сказав ни слова. Карл позволил событиям идти своим чередом, катиться сквозь него, словно волнам. Когда все закончилось, он подписал какие-то бумаги, переоделся в собственную одежду и, предположив, что в Нью-Йорке будет холодно, выпросил у позевывающего ночного смотрителя тюремную куртку – выцветшую, потрепанную, черно-серую; цвет сам по себе неплохой, вот только на одном рукаве полыхал ряд оранжевых шевронов, а на спине красовался столь же яркий логотип «Сигмы» с названием. После буквы «С» какой-то недоумок, видимо из любителей расписывать стены маркером и переделывать вывески, вписал баллончиком длинную неровную «т»; с поношенной одеждой тут часто поступали таким образом. Карл пожал плечами и все равно взял куртку. При задержании полицейские отдела нравов в Майами изъяли из отеля его вещи, и он подозревал, что никогда больше их не увидит. Вероятно, АГЗООН все еще ведет переговоры относительно пистолета «Хааг» и зарядов к нему. Это дело принципа, дело чести. На самом деле в победу никто не верит. Он натянул куртку, свернул в узелок немногие вещи, которые были при нем во время ареста, и вышел.

Срать на аксессуары, Карл. Ты уже на полпути к дому.

Нортон с мрачным лицом шел рядом с ним всю дорогу до стоянки, где стояла неприметная арендованная «капля», открыл дверцу пассажирского сиденья и захлопнул ее сразу же, как Карл устроился. Через пару минут из здания администрации вышла Эртекин, буркнула что-то напарнику и уселась за руль. Нортон занял место рядом, она завела двигатель и вручную вывела машину из тюремных ворот. Ни один из сотрудников КОЛИН не сказал Карлу ни слова.

Начальник тюрьмы Паррис, если он все еще был на месте, так и не показался.

Они проехали всего пару сотен метров, а Нортон уже взялся за телефон, выясняя, есть ли еще суборбитальные рейсы из терминала Майами в северном направлении. Естественно, в такое позднее время уже ничего не летало.

– В гостиницу? – спросил он Эртекин.

Та мотнула головой:

– Паррис дико зол. Не хочу завтра проснуться от того, что к нам заявятся с ордером на арест или на обыск, потому что он ночью позвонил своим дружкам в Таллахасси. Нужно вернуться на нашу территорию.

Нортон снова взялся за телефон, и через пару часов они въехали через охраняемые ворота на территорию при нанопричале. На другой стороне Флоридской равнины мерцала ограда под напряжением, туда-сюда бродили в полумраке бдительные мужчины и женщины в комбинезонах. Слабо подсвеченные гарнитуры на головах делали их похожими на артистов низкобюджетного спектакля, изображающих насекомообразных пришельцев. Карл заметил у них на рукавах и форменных беретах нашивки с эмблемой КОЛИН. Безопасное убежище, тихая гавань. Он почти физически ощутил, как его спасителей отпустило напряжение.

Теперь, на пляже, с песком между пальцами ног и в собственной одежде впервые за четыре месяца, он и сам ощутил облегчение. Пришло внезапное осознание, как он был зажат, а теперь смутный страх потихоньку отпускал его. Такое случалось с ним и прежде: когда он услышал, как с «Фелипе Соуза» состыковался спасательный корабль; когда ступил с платформы лифта на основание наностыковочной башни Хокинга, а оттуда на твердую землю, ощутив нормальную, земную силу тяжести; выбравшись из такси «капли» в Хэмпстеде, когда, не веря своим глазам, смотрел на вывеску нового заведения Зули, сверяясь по табличке с адресом на доме и подозревая, что, может, неправильно понял ее инструкции, – и потом увидел саму Зули, улыбающуюся, в огромном панорамном окне, полускрытом деревьями. Вот это чувство, когда внутри что-то отпускает и словно говорит тебе, мол, все хорошо, теперь можно расслабиться.

– А скажите мне кое-что, Эртекин, – слова вылетали изо рта, как дым, совершенно беспечно. Его не слишком заботило, что она подумает или скажет в ответ, – смысл в том, чтобы просто говорить и знать, что его не пырнут за это заточкой. – Вы работаете на КОЛИН где-то пару лет, так?

– Два с половиной года.

– А кто из вас главный? Вы или Нортон?

Он снова удостоился взгляда, но не такого напряженного. Наверно, она поняла по голосу, что он не хочет ее зацепить.

– У нас другая система.

– Да? А какая? – Он махнул рукой. – Ладно вам, Эртекин. Мы же сейчас просто болтаем, это же пляж, ну какого хрена?

Уголки ее губ тронула улыбка, которая, по его ощущениям, явно предназначалась не ему. Он снова махнул рукой:

– Ладно вам.

– Хорошо-хорошо, расскажу. – Она покачала головой. – Надо же, этот человек хочет прямо с утра беседовать о корпоративной политике. Это устроено так: Нортон – аккредитованный КОЛИН следователь, специалист по решению проблем. Он работает уже лет двенадцать, начал сразу после того, как прошел специальную программу для сотрудников правоохранительных органов в каком-то колледже на севере. Это хороший карьерный шаг – зарплаты в КОЛИН выше средних, а работу, по большей части, опасной не назовешь. Операции по борьбе с коррупцией, расследование афер муниципальных властей с собственностью КОЛИН, нарушение авторских прав «Марсианских технологий», всякое такое.

– Похоже, они нечасто имеют дело с серийными убийствами.

– Не слишком. Если происходит что-то серьезное, чаще всего нанимают контрактников из частных войск вроде «ЭксОп» или «Ламберте». Если возникают проблемы с законом, подтягивают местную полицию.

Я как раз оттуда. Меня прикомандировал убойный отдел Нью-Йорка, когда несколько сотрудников КОЛИН были убиты во время угона кораблей «Марсианских технологий». Моя работа понравилась, Нортон получил повышение, и ему потребовался постоянный напарник, который не боится крови, вот и… – Она пожала плечами. – Так и вышло. Мне предложили работу. Деньги хорошие. Я согласилась.

– Но Нортон выше вас по положению.

Эртекин вздохнула. Перевела взгляд на море.

– Что такое?

– Тринадцатые. Вечно вы сами не свои до иерархии, блин. Кто главный? Кто отдает распоряжения? Кто должен мне подчиняться? Каждый детектив, с которым я когда-либо делила кабинет… – Она оборвала себя.

На мгновение он подумал, что это Нортон идет к ним по пляжу от барака. Меш внутри резко дернулся. Карл быстро окинул взглядом пляж, но ничего не увидел. Снова поглядел в лицо Севджи и понял, что она так и смотрит на океан.

– И что?

– Неважно, – сказала она ровно. – Да, Нортон выше. Нортон знает КОЛИН как свои пять пальцев. Но он не коп, а я – коп.

– Значит, он считается с вашим мнением?

– Мы сотрудничаем. – Она отвернулась от моря и встретилась с Карлом глазами. – Странная концепция для людей вроде вас, я знаю. Но Нортону не нужно ничего доказывать.

– «И полна голова волос», да?

Цитата явно ни о чем ей не говорила. Он предположил, что она слишком молода, чтобы действительно помнить Энгри Янга и его банду. Карл хранил их последний альбом, потому что, блин, – у кого старше сорока его нет? – ведь он трижды стал платиновым, едва только оказался в сети. Но Эртекин тогда только вышла из пеленок. Он и сам-то едва успел немного повзрослеть, когда Энгри взорвал его мозг записями, сделанными на студии в Килберне. «Громить-разрушать». Ну да. Лукавый черный юмор и лондонское хладнокровие до мозга костей. Карл иногда задавался вопросом, знал ли Энгри Янг, что произойдет с продажами «Громить-разрушать» в тот день, когда он сунул в рот ствол обреза, улыбнулся – предположительно – звукорежиссеру и нажал на спусковой крючок. А может, на самом деле он начал догадываться об этом за год до того, когда набросал заглавный трек и стихи.

– Какое отношение имеют к этому его волосы?

– Ну, едва ли у него облысение по мужскому типу, так?

– Едва ли… – Она вдруг спохватилась: – Ой, да вы просто, чтоб вас, дразните меня. Вы не можете говорить всерьез. Марсалис, у вас облысения по мужскому типу нет.

– Да. Но я не человек.

Эти слова остановили ее, будто выстрел из «Хаага». Даже в далеких отблесках света дуговых ламп на асфальте у них за спинами Карл увидел, каким напряженным: стал ее взгляд, когда она на него посмотрела. Потом она заговорила, и ее голос был все таким же напряженным:

– Вы кого-то цитируете?

– Ну да. – Он хохотнул, по большей части от того, что так хорошо чувствовал себя на свободе, на пляже, с засунутыми в карманы руками и ногами в песке. – В первую очередь ваших соплеменников.

Она подняла бровь:

– Моих соплеменников?

– Да. Вы же турчанка, так? Севджи. Значит, я думаю, вы, скорее всего, мусульманка. Неужели вы никогда не слышали, что ваши бородатые вожди говорят о таких, как я?

– Чтоб вы знали, – сказала она вкрадчиво, – последний имам, которого я слышала, – женщина. С бородой у нее было не очень.

Карл пожал плечами.

– Логично. Я просто исхожу из того, что говорят международные средства массовой информации. Ислам, Ватикан, иисуслендские баптисты. Все они дружно поют одно и то же.

– Вы не понимаете, что говорите.

– Ну, блин, простите. – Он ощутил, как портится настроение, и постарался с этим справиться. Мужик, ты сегодня вышел из тюрьмы. Завтра ты уберешься из Республики. Послезавтра полетишь домой на суборбе. Просто улыбнись и потерпи. Он выдавил смешок. – Я отлично понимаю, что говорю, Эртекин. Я, знаете ли, живу в этой шкуре. Я был в ней и в девяносто третьем, когда вступила в силу директива Джейкобсена. Если вы думаете, что это стоны жалеющего себя отставника, то неправы. И речь не только о тринадцатых. Я видел в Дубае, как выпускали кишки бонобо, работавшим по контракту в публичных домах, как их вздергивали на виселицах. Это было, когда в город вошли люди шахада[35]. Они насиловали и клеймили обычных проституток.

– Шахада не…

– Знаю-знаю. Шахада — нетипичное явление. Слыхал такое. Точно так же, как gladius dei[36] не выражают мнения всех миролюбивых католиков, да и выродки с телевидения Иисусленда не имеют никого отношения к истинному христианству. Все это просто какое-то большое недоразумение, да. А кровопролития и слепая предубежденность всего лишь результат того, что эти ребята не читали популяризаторскую литературу.

– Вы говорите о фанатиках.

– Послушайте, Эртекин, – на этот раз он рассмеялся искренне, – мне правда нет сейчас до этого дела. Этой ночью я свободный человек, стою босиком на пляже и все такое. Если вы хотите проявлять групповую солидарность или спасать остатки рухнувшей патриархальной системы, вперед. Я в свое время тоже верил во всякую тупую херню, так почему вы должны чем-то от меня отличаться?

– Я не собираюсь обсуждать с вами мою веру.

– Хорошо, давайте не будем.

Они стояли на пляже и слушали тишину. Где-то вдалеке о риф гремел прибой. Ближе к ним о берег разбивались волны поменьше и с шипением катились обратно в море.

– Как вы узнали, что я турчанка? – спросила она наконец.

Он пожал плечами:

– Я часто бывал в Турции. Однажды у меня была переводчица по имени Севджи.

– Что вы делали в Турции?

– А вы как думаете?

– Поселения?

Он мрачно кивнул:

– Да, стандартный европейский вариант. Все неприятное или неудобное размещать в восточной Турции. Это довольно далеко, чтобы не огорчать тех, чье мнение имеет значение, а бежать на запад оттуда муторно и долго. Но все же это происходит достаточно часто, чтобы мне приходилось там появляться примерно два раза в год. Вы из восточной Турции?

– Нет, я из Нью-Йорка.

– Ясно. – Он кивнул. – Простите. Я имел в виду…

Он замолчал, потому что Севджи отвела от него взгляд и посмотрела куда-то на пляж. Он тоже обернулся, хотя давно отточенное чувство уже подсказало ему, что на этот раз к ним действительно идет Нортон. Тот спускался с низкого гребня дюны, шаркая ногами по песку, и Карл наметанным глазом увидел, что их ожидает куча плохих новостей.

– Тони Монтес. Сорок четыре года, мать двоих детей. – Нортон говорил, и на настенном экране в комнате совещаний последовательно сменялись кадры. Довольно привлекательная латиноамериканка, снимок с удостоверения личности, резкие черты располневшего с возрастом лица несколько расплылись, красновато-каштановые волосы подстрижены коротко и элегантно. Щелк. Место преступления, тело бесформенной грудой на полированном деревянном паркете, блузка и юбка в беспорядке, контур обведен белым. – Сегодня вечером убита выстрелом у себя дома в Вольной Гавани Ангелин. – Щелк. Снимок из морга, крупный план. Синяк вокруг рта, макияж размазан, глаз вдавило в череп смертельным выстрелом в голову. Входное отверстие зияет во лбу, как кратер. Щелк. – Отец повез детей в бассейн. Жилье оснащено системой «умный дом», подсоединено к локальной сети безопасности, оплата внесена на три года вперед. – Либо Меррин использовал для вторжения очень сложное оборудование, либо Тони сама его впустила. – Щелк. Фрагменты тела, бок в синяках, одна вывалившаяся, не вызывающая эротических ассоциаций грудь. – Она сопротивлялась, он избивал ее, пару раз повалил на пол. Несколько ребер сломано, почти все тело в синяках. Лицо вы видели. Следы крови повсюду; криминалисты нашли их на диване в соседней комнате и еще в нескольких местах на стенах. – Щелк. Красные мазки на кремовой штукатурке. – В основном это ее кровь. Похоже, он расстарался.

– Он ее изнасиловал? – спросил Карл.

Щелк.

– Нет. Следы сексуального насилия отсутствуют.

– Как и в остальных случаях, – тихо сказала Севджи. – Балтимор, Топика и еще этот сраный городишко в Оклахоме. Лоам Спрингз? Где бы он ни убивал женщин, везде одно и то же. Им явно движет не секс.

Щелк.

– Сштоам Спрингз, – уточнил Нортон. – Вообще-то это сраный городишко в Арканзасе, Сев. На самой границе штата, помнишь?

– Нет, не помню, – огрызнулась Эртекин, но, кажется, почти сразу пожалела о своей резкости. Она махнула рукой, и ее голос зазвучал сдержаннее: – Слишком много всего происходит, Том, так что шансов запомнить это место у меня почти не было.

Нортон пожал плечами:

– Однако времени на то, чтобы решить, что это сраный городишко, тебе хватило, да?

– Ой, заткнись, а? Это же все Иисусленд, разве нет? – Эртекин потерла глаз и кивнула на экран: – А это почему помечено?

Там застыла серия изображений другого участка светло-кремовой стены, который казался фрагментом теста Роршаха, состоящим из пятен крови и ткани. В уголке каждого кадра мигал крошечный красный треугольничек.

– А, это полицейские Ангелин не смогли разобраться. – Нортон ткнул в инфопланшетник на столе. На экране поверх картинки появились криминалистические данные. – Когда Меррин в конце концов застрелил эту женщину, она стояла на ногах в соседней комнате. Высокоскоростная электромагнитная пуля прошла через голову и застряла в стене. Чтобы сделать такой выстрел, он должен был стоять прямо перед ней, но тут есть нестыковка. Я понял, если бы она умерла, упав на колени, когда у нее уже не осталось сил бороться. Но вот так стоять и ждать смерти, после такого отчаянного сопротивления… Как-то оно не вяжется.

– Вяжется. – Карл мгновение помолчал, прислушиваясь к своей интуиции. Он привык к ней, так же, как его пальцы привыкли держать рукоять «Хаага». – Она сдалась прежде, чем у нее кончились силы, потому что он припугнул ее чем-то намного худшим.

– Что может быть хуже смерти от побоев? – Когда Нортон говорил это, в его глазах светилась ледяная ярость. Карл вполне допускал, что причиной этому не только Меррин, но и сам Карл. – Хотите, может быть, мне сказать, в чем была суть его угрозы?

– Дети, – тихо сказала Эртекин.

Карл кивнул:

– Да. Возможно, и муж тоже, но именно угроза добраться до детей решила дело. Он сыграл на ее генетических связях. Сказал, что дождется, когда дети вернутся домой.

– Вы не можете этого знать, – сказал Нортон. Он все еще был очень зол.

– Конечно, не могу. Но это самое очевидное объяснение. Он вошел, невзирая на защиту дома. Либо его впустила Монтес, потому что была с ним знакома, либо он выпотрошил программное обеспечение; в таком случае ему пришлось как следует изучить дом, и он наверняка знал, что там есть дети, и что они скоро вернутся. Этим рычагом он и воспользовался.

Он увидел, как напарники переглянулись между собой.

– Какая-то логика в этом есть, – сказала Эртекин больше самой себе, чем кому бы то ни было, – но вопрос остается. Если он собирался надавить на нее с помощью детей, почему не сделал это сразу? Зачем ему понадобилось утруждать себя плясками вокруг мебели?

Карл покачал головой:

– Не знаю. Но по мне этот выстрел выглядит как исполнение приговора. А избивал он ее с какой-то другой целью.

– Вроде допроса? Думаете, пытался выбить из нее признание?

Карл с минуту думал, уставившись на границу света и тьмы, туда, где кончался экран и начиналась стена.

Воспоминания извивались, как змеи, – казалось, эта полицейская заставляет его нырять в глубины памяти чуть ли не каждый раз, когда открывает свой проклятый рот. В тюрьме – вот, значит, какой у вас ход мыслей – ему вспомнился коридор «Фелипе Соуза» и холодная неотвратимость мыслей, посещавших его в ожидании спасателей. Сейчас он тоже вспомнил. Жаркая, крохотная комнатенка на задворках безымянной улицы Тегерана. На полу – разделенный тенью от решетки прямоугольник солнечного света, падающего из единственного окна. Застарелый пот и слабый запах горелой плоти. Разноголосые крики из коридора. Кровь на кулаках.

– Не думаю. Есть более разумные способы добыть информацию.

– Тогда что? – настаивал Нортон. – Просто садизм в чистом виде? Или это какие-то штучки, свойственные Ubermensch[37]? Генетически оправданный брутализм?

Карл на миг многозначительно посмотрел на Нортона. Тот выдержал взгляд. Карл пожал плечами и сказал:

– Может, это он со злости. Может, по каким-то причинам этот Меррин потерял самообладание.

Эртекин нахмурилась.

– Ладно, а потом он просто… Что просто? Просто успокоился и застрелил ее?

– Может быть.

– Я по-прежнему не вижу в этом особого смысла, – сказал Нортон.

Карл снова пожал плечами, на этот раз пренебрежительно.

– А должны?

– Что вы имеете в виду?

– То, что на базовом биохимическом уровне вы, Нортон, отличаетесь от Меррина. И все вы отличаетесь. В лимбической системе, мозжечковой миндалине и орбитофронтальной коре Меррина происходит около тысячи биохимических процессов, которые вам не свойственны. – Карл намеревался сказать это холодно и бесстрастно: взаимодействуя с людьми, он привык воздерживаться от намеков на конфликт в словах и жестах. Однако скука, звучавшая в голосе, изумила его самого, и он поскорее закончил – Конечно, вы не видите в этом смысла. Вам не на что опереться, чтобы понять этого парня.

В слабо освещенной комнате для собраний установилась тишина. Карл чувствовал взгляд Этрекин так, будто это было прикосновение. Он посмотрел на свои руки:

– Вы сказали, он убил еще двадцать человек.

Нортон принял подачу:

– Семнадцать убийств подтверждены следами генетического материала, обнаруженными на месте преступления. Еще в четырех случаях у нас нет полной уверенности. И это не считая людей, которых он убил и съел на «Гордости Хоркана».

– Ага. У вас есть карта убийств? Мест, где он побывал?

Он не поднял глаз, но снова почувствовал, как напарники переглянулись.

– Конечно, – сказал Нортон.

Он что-то сделал с инфопланшетником, и изображение крови Тони Монтес исчезло. На его месте высветилась карта Северо-Американского континента, прошитая нитями автомагистралей и рассеченная красными линиями границ Штатов Тихоокеанского Кольца и Союза. На карте – семнадцать черных квадратов и четыре серых, на каждом – миниатюрное фото жертвы. Карл встал и подошел поближе, чтобы лучше их рассмотреть. На квадратике Вольной Гавани Ангелин был снимок смеющейся Тони Монтес с праздничной прической и в платье с открытыми плечами. Он легонько коснулся снимка, и под ним замелькала информация. Мать, жена, агент по продаже недвижимости. Труп.

Он посмотрел на другие фотографии, испещрявшие карту. По большей части они были чем-то схожи: снимки беспечных живых людей в разные моменты жизни. На двух или на трех были голографические изображения с удостоверений личности, но с остальных, обрезанных так, чтобы за рамкой остались члены семьи или друзья, люди улыбались и щурились на камеру. Тут были лица разных национальностей и возрастов, от тридцати с хвостиком до старика под семьдесят. Семейные, одинокие, имевшие детей и не имевшие. Специалисты по информационным системам и чернорабочие и весь спектр профессий между ними.

Этих людей не объединяло ничего, кроме континента, на котором они жили, и факта, что они умерли.

Карл вернулся к Западному побережью. Нортон сделал что-то с инфопланшетником, и поверх основной карты возникла Область Залива Сан-Франциско. Место крушения «Гордости Хоркана» было отмечено слишком крупным для масштаба карты прямоугольником у берега, возле него столбиком располагались одиннадцать фотографий с фамилиями. Еще три красных квадрата скучковались вокруг Сан-Франциско и Окленда. Карл мгновение смотрел на них, ощущая, что с ними что-то не так. Он нахмурился, дотронулся до меток, прочел бегущую информацию.

Увидел даты.

– Да, верно. – Эртекин за его спиной подошла ближе. Неожиданно он ощутил ее запах. – Он возвращался. Два убийства в день крушения «Гордости Хоркана». Потом он пересек границу и оказался в Республике. Следующая остановка – Ван-Хорн, Техас, девятнадцатое июня. Эдди Танака, убит выстрелом возле публичного дома на десятом федеральном шоссе. А потом Меррин возвращается в Область залива, примерно четыре месяца спустя, второго октября, и убивает этого Джаспера Уитлока. Вам это о чем-то говорит?

– Он забыл свой бумажник?

– Ну вот, пожалуйста! Я знала, что мы не зря вас наняли.

Карл обернулся и посмотрел на нее. Что-то случилось с линией ее рта. Он легонько втянул в себя воздух, стараясь снова уловить ее запах.

– У него были неполные данные. Не знаю, как он составлял этот свой расстрельный список, но вначале в нем были не все имена. Зачем бы иначе он в июне пересек весь Иисусленд? Чтобы потом проделать весь путь еще раз и прикончить этого парня, Уитлока? А теперь он убил Монтес в Вольной Гавани Ангелин. Это недалеко от залива, и нет пограничных проверок. Ему явно приходилось действовать по обстоятельствам.

– Точно. Мы тоже так думаем. – Эртекин немного отступила и остановилась возле сидящего Нортона. – Если бы Джаспер Уитлок был парнем вроде Эдди Танаки, еще можно было бы предположить, что Меррин вначале не смог его найти, и поэтому ему пришлось вернуться. Но Уитлок был посредником по предоставлению медицинских услуг. Совершенно честный добропорядочный гражданин, один из столпов общества с собственным бизнесом. Вовсе не из тех, кого трудно найти. Меррин застрелил его, когда он сидел за столом в собственном кабинете. Выходит, что в июне Меррин не знал, что ему нужно убить Уитлока. Он обнаружил это позже.

– Вопрос в том, как именно он это обнаружил. – Карл уставился на карту континента, на разбросанные черные флажки. – Он пересекает границу, чтобы замочить Танаку, потом проделывает такую дорогу в Техас. Есть какие-то признаки того, что он хотел что-то узнать от Танаки?

– Нет. Танака был всего лишь ублюдком невысокого полета. Наркотики, незаконные аборты. Изредка – контрабанда донорских органов.

Нортон с каменным лицом поднял взгляд от инфопланшетника:

– По сути, это иисуслендская версия посредника по предоставлению медицинских услуг.

– Ну…

Эртекин нахмурилась.

– Мы уже проверили, нет ли связи, – сказала она Карлу. – У Танаки не было официальных медицинских полномочий ни в Республике, ни где-либо еще. По профессии он был специалистом в области биологических угроз…

– Ловцом крыс, – вставил Нортон.

– …но последние два года сидел без работы и жил в основном за счет женщин, которые промышляют к востоку от Эль-Пасо. До этого в Хьюстоне так же перебивался. Скорее всего, благодаря им он и вышел на бизнес с незаконными абортами. Это уж всяко прибыльнее, чем…

– …ловля крыс, – задумчиво кивнул Карл. – Ясно. Значит, судя по карте, у нас есть эпизод на юго-востоке Техаса, на севере Техаса, в западной Оклахоме, потом два убийства в Колорадо, одно недоказанное в Айове, в Канзасе два, одно из которых не доказано, в Огайо, два в Иллинойсе, недоказанное в Южной Каролине, недоказанное в Мэриленде, в Луизиане, в Джорджии и в северной Флориде. Вы нашли хоть какие-то связи между жертвами? Хоть что-то объединяющее?

Одного взгляда на лицо Эртекин оказалось достаточно, чтобы понять ответ. Она тоже всматривалась в карту, изучая разбросанные по ней лица мертвых.

– Он с таким же успехом мог пройтись по телефонному справочнику – вот что мы поняли. – Резонно заметил Нортон.

Глава 14

Она проснулась от криков.

В замешательстве ей подумалось, что на рынке под окнами произошла кража или кто-то слишком громко торгуется. Ритмичность возгласов разорвала пелену сна, она вспомнила, где находится – в бараке на станции – и резко села на узкой казенной постели. Разум казался каким-то неумытым из-за отсутствия сина. Сквозь поеденные молью вариполярные занавески на окне в комнату просачивался восход, жемчужно-серый свет лежал на потолке и размытыми полосами спускался по стене. Она посмотрела на часы и застонала. Скандирование снаружи было слишком невнятным, чтобы уловить смысл, но ей незачем было разбирать слова.

На столике возле кровати зазвонил ее телефон.

– Да?

В ухо полился голос Нортона:

– Слышишь фанатиков?

– Я же не сплю, как можно не слышать?

– И то верно, Сев. Если бы мы остались в городе, нам бы капец пришел. Твой поганый полицейский ход мыслей снова нас спас.

– А то! – Она отбросила простыню, спустила на пол ноги и покрылась гусиной кожей – воздух в комнате был прохладным. – Выходит, у Парриса есть друзья в Таллахасси.

– Больше того, – в голосе Нортона слышалась мрачная усмешка, – он пошел на медиаканалы. Про нас говорят в программе «Доброе утро, Юг».

– Вот блин! – Она шарила по полу свободной рукой в поисках одежды. – Как думаешь, мы еще сможем благополучно отсюда свалить?

– Ну не на суборбе, это уж точно. Кто бы ни скрывал от Южной Флориды правду о генетическом статусе Марсалиса, это уже в прошлом. Он раскрыт. Может, Паррис его сдал, а может, кто-то в верхах.

– Скорее все же Паррис.

– Ну, так или иначе, у обоих ворот пятьдесят с лихом иисуслендцев, дороги на подъезде заблокированы в лучшем случае на пару километров. С виду это настоящие фанатики из серии «умрем за Господа». Мне только что позвонила наша пресс-атташе в Майами, она говорит, что очередь из желающих проповедовать в прямом эфире выстроилась отсюда аж до Аляски. – Севджи снова услышала, что он усмехнулся. – Мы, как бы, уже не то что увозим виновного от республиканского правосудия, Сев. Мы укрываем того, кто мерзок в глазах Господа.

– Замечательно! Что будем делать? – Севджи сунула руку в рукав. – Полетим домой по старинке? У КОЛИН же есть несколько обычных самолетов бизнес-класса? Чтобы возить важных шишек на короткие расстояния.

– Думаю, да.

– И нас не подстрелят при пересечении воздушных границ Республики?

Нортон ничего не сказал. Уже наполовину застегнув рубашку, Севджи вспомнила о поддерживающих чашечках и снова разлепила шов, шаря взглядом по полу.

– Ладно тебе, Том. Ты не можешь всерьез считать…

– Ладно, вероятно, они не станут нас сбивать, но вполне могут вынудить пилота приземлиться и высадить нас в международном аэропорту Майами. От нас тут не в восторге, Сев.

– От нас ни хера нигде не в восторге, – пробормотала она, заметила в изножье кровати прозрачное поблескивание, двумя пальцами выудила чашечку и вложила в нее правую грудь. – Хорошо, Том. Что ты предлагаешь?

– Давай я поговорю с Николсоном. – Она фыркнула, и Нортон продолжил – Сев, он, может, и козел, но пока еще он козел, ответственный за операцию. Ему тоже будет не очень хорошо, если мы в конце концов приземлимся в какой-нибудь тюрьме Майами.

Севджи бродила по темноватой комнате в поисках второй чашечки.

– Николсон не полезет в драку на государственном уровне, и ты это знаешь, Том. Он слишком политическое животное, чтобы расстраивать влиятельных людей. Если Таллахасси возьмется за это дело всерьез, нас здесь бросят.

Нортон явно колебался. Звуки скандирующей толпы доносились издалека, как прибой. Севджи нашла чашечку под кроватью, достала ее и неловко, левой рукой приспособила в нее левую грудь. Потом присела на краешек кровати и принялась снова залеплять шов.

– Скажи, что я ошибаюсь, Том.

– Думаю, ты ошибаешься, Сев. Николсон воспримет это как вмешательство в дела службы безопасности КОЛИН, в его вотчину. Такая ситуация плохо скажется на его образе. Даже если он сам непосредственно не станет бодаться с Таллахасси, то непременно обратится выше, прилепив к делу ярлычок «сверхсрочно».

– А мы тем временем что? Сидим тут и ждем?

– Существуют и более неприятные места, где приходится сидеть, Сев. – Он вздохнул. – Смотри, в худшем из случаев ты просто проведешь денек на пляже со своим новым дружком.

Севджи отняла телефон от уха и уставилась на него. Маленький серый матовый экранчик выглядел совершенно невинным. Нортон не включил видеосвязь.

– Пошел в жопу, Том.

– Это была шутка, Сев.

– Да? Тогда в следующий раз, когда будешь на Пятой авеню, прикупи там себе новое чувство юмора, мудозвон.

Она сбросила звонок.

Со смотровой башни все казалось не так уж страшно. Несколько сотен пестро одетых мужчин и женщин слонялись перед воротами станции, пока какой-то убеленный сединами тип декламировал с переносной пластмассовой трибуны слева от дороги. В воздухе над толпой колыхалось несколько дурных, любительски намалеванных голотранспарантов. Вдоль подъездной дороги были припаркованы «капли» и несколько старомодных автомобилей с двигателями внутреннего сгорания. Возле некоторых, привалившись, в одиночестве или по двое, стояли люди. Утреннее солнце поблескивало на металлических поверхностях, отражалось от стекол. В небе кружило несколько вертолетов, судя по цветам, принадлежавших разным медиаканалам.

Да, отсюда все выглядело не слишком страшно, но сейчас они находились в добрых двухстах метрах от ворот, шум казался слабым, разглядеть детали было сложно. Еще будучи патрульной, Севджи несколько раз работала на массовых беспорядках и по опыту знала, как опасно выносить поспешные суждения о подобных случаях. Знала, как быстро все может измениться.

– …может иметь облик человека, но да не обманет вас его лик. – Усиленные микрофоном слова неслись с трибуны, звучали они пока не слишком надрывно. Как всякий проповедник, он разгонялся постепенно. – Человек создан по образу и подобию Господа в Божией любви. А это существо… Оно было создано самонадеянными грешниками, осквернившими семя, которое Господь дал нам в своей мудрости. В Библии сказано…

Севджи отключилась и с прищуром посмотрела на один из накренившихся вертолетов.

– Никаких признаков местной полиции? – спросила она у охранника на башне.

Он покачал головой:

– Они объявятся, только если эти клоуны начнут штурмовать ворота, не раньше. И даже тогда только потому, что знают: у нас есть право использовать оружие в случае нарушения границы.

Лицо его было бесстрастным, но в голосе совершенно точно слышались мрачные нотки. На его нашивке значилась фамилия «Ким», но Севджи сочла, что американцы корейского происхождения достаточно близки к китайцам, чтобы их связывала общая горечь. Незадолго до Раскола охваченные лихорадкой Чжан толпы не слишком разбирались, кого линчевать.

– Сомневаюсь, что до такого дойдет. – Она изобразила беззаботную уверенность. – Еще до обеда мы будем далеко отсюда, и они разойдутся по домам.

– Приятно слышать.

Она удалилась, оставив его смотреть на толпу у ограждения, и спустилась на землю по решетчатым металлическим ступеням. На территории объекта, если сравнивать с шумом снаружи, стояла зловещая тишина. Все работы с нанопричалом приостановили до тех пор, пока не минует кризис, и помещения складов стояли запертыми. Гусеничные погрузчики – десять метров в ширину – неподвижно замерли на площадке из высокопрочного бетона и на подъездных путях, будто огромные полуразобранные танки, брошенные после окончания какого-то большого боя. Их подъемные платформы пустовали.

В другом конце комплекса в облачное небо, будто гигантская Божья пожарная лестница, поднималась наностыковочная башня, рядом с которой все на земле выглядело игрушечным. Перес построили очень давно, когда пустыни Марса едва начинали осваивать, а Брэдбери представлял собой горстку герметичных куполов. Теперь нанопричал выглядел потрепанным временем и мрачным, черно-серым, и подпорок у него было слишком много. По сравнению с веселым, ярким минимализмом Сагана или Каку, Перес – ископаемое. Даже для Севджи, которая не любила нанопричалы, как их ни покрась, этот выглядел чересчур меланхолично.

– Бывали наверху?

Она обернулась и увидела Марсалиса. Тот незаметно подошел сзади и, стоя в двух метрах, с чистым интересом смотрел на нее. Это так напомнило Итана, что по позвоночнику пробежала дрожь.

– Не на этом. – Неопределенный кивок куда-то в сторону севера. – Меня готовили в Нью-Йорке. В основном в Каку. А еще я поднималась на Саган и Хокинг и была на строительстве в Левине.

– Вы говорите об этом без особого энтузиазма.

– Да.

Это заставило его улыбнуться.

– Зато деньги хорошие, так?

– Деньги хорошие, – согласилась она.

Он посмотрел на ворота, и улыбка исчезла:

– Весь шум из-за меня?

– Да, из-за вас. – Она почувствовала странное смущение, как будто республиканцы за забором были ее знакомыми, и ей приходилось покрывать их безобразия. – Вините в этом своего старого друга Парриса. Похоже, он возражает против вашего отъезда, поэтому рассказал журналистам всю вашу подноготную.

– Выходит, вы поступили умно, что заставили нас приехать сюда прошлой ночью.

Она пожала плечами:

– Я работала в программе защиты свидетелей. Научилась не полагаться на авось.

– Понимаю. – Казалось, он что-то обдумывает. – Вы собираетесь дать мне ствол?

– Это не входит в наше соглашение. Вы прочли то, что написано мелким шрифтом?

– Нет.

Это застало ее врасплох.

– Не прочли?

– Чтобы еще дольше проторчать в следственной тюрьме Иисусленда? – Он мило улыбнулся, но взгляд оставался жестким, наверное из-за воспоминаний. – Не то место, чтобы углубляться в детали, если тебя уже готовы отпустить.

– Точно. – Она прокашлялась. – Ну так мелким шрифтом написано, что КОЛИН нанимает вас в качестве консультанта, а не боевика. Так что, увы и ах, оружия вам не полагается.

– Я имею в виду, если наши иисуслендские друзья начнут штурмовать периметр.

– Этого не случится.

– Ваша уверенность вдохновляет. Мы можем отсюда улететь?

– Непохоже. Том работает по дипломатической линии, но нужно время, чтобы стало ясно, сможем ли мы рискнуть. В этой части света принято сперва стрелять, а потом уж разглядывать останки.

– Да, я тоже об этом слыхал. – Он отвернулся от забора и ворот, посмотрел на сверкающую поверхность Атлантики. – Кстати, есть идеи, почему небесные копы Штатов Кольца не шарахнули по «Гордости Хоркана» чем-нибудь самонаводящимся, когда она оказалась в их воздушном пространстве? Я слышал, эти парни тоже довольно нервные, а ситуация вполне походила на угрожающую.

– Похоже, их отговорил от этого представитель КОЛИН.

– Правда? – поднял бровь Марсалис.

– Правда. У нас сейчас хорошие отношения с ШТК, не то что с местными. В прошлом году мы подписали соглашение о прямом взаимодействии наших ИИ. Доступ к информации высокого уровня, минимальная буфферизация. Н-джинн Сагана отследил траекторию и передал корабль авиадиспетчерам Кольца. Никакой блокады, никаких проверок, кроме базовых. Корабль прошел буферы за пару наносекунд. – Севджи развела руками: – И все довольны.

– Особенно Меррин.

Она ничего не сказала. От ворот периодически доносились выкрики и смешивались с шумом океана. Через пару секунд Марсалис двинулся в сторону воды, не произнеся ни слова, не обернувшись. Он успел сделать три шага, прежде чем до нее дошло, что он ждал ее инициативы в разговоре, а когда не дождался, ушел.

– Куда вы идете? – Это прозвучало куда небрежнее, чем ей хотелось бы.

Он остановился и повернулся к Севджи.

– А что? – мрачно спросил он. – Я что, вроде как под стражей?

Вот черт!

– Нет, просто, – она сделала неловкий жест, – на случай, если мне потом понадобится быстро вас найти.

Он взвесил ее слова так же, как когда она говорила о работе в программе защиты свидетелей, и сказал:

– Я собираюсь еще разок прогуляться по пляжу. Хотите со мной?

– A-а… Нет. – Она колебалась. Он ждал. – Мне нужно разобраться с убийством Монтес, поизучать место преступления, раз уж есть время. Вдруг замечу что-то новое.

– А есть такая вероятность?

– Никогда не знаешь, где найдешь. Я смотрю на дела рук Меррина последние четыре месяца, а полиция Ангелин – нет. Может, будет что-то необычное.

– Так у вас с ними, значит, нет прямого обмена данными?

– Нет. Фактически они не принадлежат полиции ШТК. У Вольного Порта автономная полиция, она работает почти как любой полицейский департамент Республики.

– И вы не делитесь с ними тем, что вам известно?

– Нет. Я же говорю, мы не хотим паники. – Она утомленно махнула рукой туда, откуда неслись крики. – Вот, послушайте. Как вы думаете, как люди вроде этих поведут себя, когда узнают, что по Северной Америке гуляет людоед-тринадцатый, на досуге убивая невинных граждан? Помните Сандерсена?

– Эрика Сандерсена? – Пожатие плеч. – Конечно. В прошлом году я пару месяцев следил за тем, что с ним происходит, как и все остальные.

– Тогда вы должны помнить, что творилось. Семь недель – и в пяти штатах Республики чуть было не объявили военное положение. Средства массовой информации орали из каждого утюга о клонированных монстрах. Вооруженные толпы штурмовали поселение в Симерроне и пытались всех там убить. На всех границах с ШТК ввели чрезвычайный режим. Если бы Сандерсен не вышел тогда из укрытия, лихорадка Чжан снова повторилась бы. А он всего лишь сбежал. Он никого не убивал. Так что по поводу Меррина народ совсем чокнется.

– Да уж, толпы. Вы, люди, хорошо освоили трюк с толпами.

Севджи проигнорировала колкость.

– Мы просто не хотим еще одной кровавой бани, – сказала она настойчиво. – Мы поставили местную полицию в известность, что у нас тут свой интерес, и помогаем им, чем можем. Но нельзя допустить, чтобы кто-то узнал все факты.

Он кивнул. Казалось, о прогулке по пляжу забыто.

– И что вы им скармливаете?

– Легенда для Республики – «Марсианские технологии». Преступная организация и сеть распространителей сцепились из-за какой-то новой МарсТеховской разработки. – От этих слов на языке остался мерзкий привкус, они прозвучали надуманно и неубедительно, словно туманное заявление некой корпорации. Она заставила себя не скривиться и заспешила: – Учитывая, что среди убитых есть подонки вроде Эдди Танаки, в эту версию легко поверили. А если погиб человек приличный, мы разыгрываем карту сопутствующих потерь, говорим о невинной жертве перестрелки или что его с кем-то спутали.

– Звучит не слишком убедительно. А с генетическими следами как поступаете?

– Прячем. Н-джинны КОЛИН имеют доступ к полицейским базам данных по всей Северной Америке; они выуживают все, что подходит по портфолио. Обычно это происходит задолго до того, как судебные медики успевают сделать генетический скан следов на месте преступления, так что в большинстве случаев никто не докапывается до замешанного в деле тринадцатого.

– В большинстве случаев?

– Ага, была парочка медэкспертов, которых мы попросили молчать в тряпочку. – Она смотрела в сторону. – Имея полномочия КОЛИН, это нетрудно.

– Конечно, а как же иначе!

Севджи почувствовала, что краснеет.

– Послушайте, я должна вернуться. А вы на пляж собирались, вот и отлично.

– Нет, я, пожалуй, пойду с вами.

Она внимательно посмотрела на Карла. Ответный взгляд был невинным.

– Я тоже могу посмотреть на эту Монтес, – сказал он. – Начну уже отрабатывать свой хлеб.

В итоге они вместе пересекли площадку перед смотровой башней и направились к главному зданию. День был жаркий, и Севджи ощутила легкий запах собственного пота. Она пожалела, что не приняла душ до того, как вывалилась из своей комнаты и начала действовать.

– Так вы говорили, – продолжил Марсалис, – Республика не в курсе, что все это связано с «Гордостью Хоркана».

– Да. Журналистам сказали, что на корабле нет выживших. Что на борту были случаи каннибализма, и что все, кто еще оставался в живых, погибли при крушении. Ну и снимать мы им разрешили.

– Вот как!

– Да. – Губы Севджи скривились. – «Каннибал-призрак – ужас на борту космического корабля. Кликните, чтобы увидеть остальные фотографии». Сработало изумительно, это было на каждом сайте в сети. Никто и не вспомнил о журналистских расследованиях.

– Ловко.

Она пожала плечами:

– Обычно. Американские средства массовой информации уже лет сто предпочитают сенсации фактам, а Раскол только посодействовал этому. Как бы то ни было, то, что Меррин выжил в крушении, действительно чудо. В смысле ему пришлось найти способ задурить систему и снова залечь в криокапсулу, которую взломали к херам так, что криогенный протокол больше не работал. А он с этим справился, он умудрился заставить капсулу опять наполниться гелем, залить живое, неусыпленное тело…

– Ну у него было время, чтобы поработать над этим.

– Я знаю. Но это только начало. Он должен был лежать в капсуле в полном сознании и позволить системе утопить его. И его легкие не взбунтовались, он бодрствовал и вдыхал гель добрых двадцать минут, пока «Гордость Хоркана» делала последний заход на стыковку, корректировала курс и приводнялась.

Похожая на динозавра громада погрузчика справа от них закрыла утреннее солнце. Севджи слегка поежилась, когда они оказались в тени. Она почти осуждающе взглянула на Марсалиса.

– Не хотите представить, каково это, когда ты заперт в стоячем гробу, а это дерьмо набивается в нос, в рот, в горло, заливает их, заполняет легкие, давит на глазные яблоки, а вокруг все трясется, как будто корабль вот-вот развалится на части, а может, уже это делает, – ведь план именно таков. Можете представить, каково это?

– Я пытаюсь, – сказал он мягко. – Нам известно, как он добрался до берега?

Она кивнула.

– Первое убийство произошло в Области Залива, в Сан-Франциско, жертва – Улисс Вард. Вы видели его на карте вчера ночью. Он занимался микрофауной, магнат, хозяин морских ферм у побережья округа Марин и садков с планктоном, которые болтаются в сотне километров от берега. Для полной уверенности у нас нет подтверждающих записей со спутника, но, похоже, он оказался неподалеку, когда «Гордость Хоркана» рухнула в океан. Заинтересовался, подплыл поближе и был убит.

– Или явился туда специально, чтобы подобрать Меррина.

– Да, мы тоже об этом подумали. ШТ К-Безопасность подключили к расследованию н-джинна, но не смогли найти связи между Бардом и Меррином. Мы проверили информацию за сорок лет. Если исключить знакомство в предыдущей жизни, получается, что Варду просто не повезло, как, в общем, и показалось на первый взгляд.

– Как его убили?

– Из противоакульего гарпунника. Вы когда-нибудь видели смерть от такой штуки? – Севджи сделала выразительный жест. – Она предназначена, чтобы останавливать больших белых акул на расстоянии десяти метров – это почти портативный дезинтегратор. Кишки Варда по мебели просто размазало. И кишки его наемного работника, Эмиля Ночеры, тоже.

– Хорошенькая благодарность за спасение из океана.

– Да уж. Криминалисты сказали, что там было еще двое работников, но они сбежали.

– Их трудно винить.

– Да, к тому же они нелегалы. Похоже, как и большинство работников морских ферм. А нелегалы, даже если что и видели, не станут торчать рядом с местом преступления и давать свидетельские показания. ШТК-Без ищет их, но не особенно надеется найти.

– А там знают, в чем дело?

– В службе безопасности Кольца знают, но на этом все. Общественности ничего не известно, мы не можем допустить, чтобы она что-то пронюхала, их службы тоже этого не допустят. Отношения между Иисуслендом и ШТК далеки от идеала и без информации о каком-то парне, который пересекает их драгоценные границы так, словно это заборчик по колено.

– Но копы Штатов Кольца знают, что он совершает убийства и в Республике тоже?

– Да, их проинформировали.

– С их стороны очень мило хранить секрет исключительно из любезности к вам.

– Ну, как я уже говорила, и с той и с другой стороны границы не питают друг к другу особой любви. Штаты Кольца будут иметь неважный вид, если выяснится, что они, имея такие высокие технологии, такую мощь, не способны остановить некого психически больного убийцу, который пересекает границу и бесчинствует в Республике. Нетрудно догадаться, какие дипломатические последствия это может иметь.

– Что толку с технологий, если Бог не с вами?

– Вот именно. А если еще всплывет, что психически больной убийца еще и… гм…

– Генетически модифицированный монстр? – вкрадчиво спросил он. – Мутант?

– Я этого не говорила.

– Нет. Не говорили.

– Республика и без того загадила своим гражданам мозги на тему того, что Штаты Кольца – просто трусы, пытающиеся ублажить китайцев. А еще все эти слухи из Китая, беглецы из черных лабораторий… – Она опять пожала плечами. – Ну, можете представить, как это будет выглядеть?

– Вполне. Ничто такие пугает, как хороший монстр.

Они вышли из тени погрузчика. Севджи отвернулась от неожиданно ярких солнечных лучей и подумала, что, кажется, заметила, как по губам черного человека скользнула улыбка. Его взгляд был устремлен куда-то за кучку зданий вокруг нанопричала.

– Что-то смешное?

Он снова переключился на Севджи, но взгляда на нее не перевел.

– На самом деле нет.

Она остановилась. Еще через пару шагов он остановился тоже и повернулся к ней лицом:

– Что такое?

– Если вам есть, что сказать, – спокойно произнесла она, – то я хотела бы это услышать. Не будет толку, если вы будете отмалчиваться.

Он долгих две секунды смотрел на нее.

– На самом деле, это не слишком важно, – с легкостью сказал он. – Я думаю, вы назовете это резонансом.

Она осталась стоять, где стояла.

– Резонансом с чем?

Он вздохнул:

– Резонансом с монстрами. Вы знаете, что такое пиштако?

Порывшись в памяти, она нашла там давний инструктаж, посвященный преступности в подготовительных лагерях Альтиплано.

– Ну, это что-то вроде демона, да? В которого индейцы верят. Какое-то подобие вампира?

– Близко. Пиштако – белый человек с длинным ножом, который приходит в ночи и режет индейцев, чтобы добраться до их жира. Вероятнее всего, это переродившееся воспоминание о конкистадорах и инквизиции, которые, конечно, не возражали против членовредительства во имя золота и Иисуса Христа. Но в наши дни на Альтиплано эта легенда зазвучала по-новому.

– И как же?

Марсалис усмехнулся. Она поразилась тому, как сильно эта усмешка напомнила ей об Итане, и как сильно ее это задело.

– В наши дни, – сказал он, – индейцы Анд больше не верят, что пиштако – это белый человек как таковой. Это верование умерло. Монстр все тот же, и выглядит он так же, но теперь считается, что пиштако – это некое зло, которое белый человек привез снова.

Он кивнул на темную, вздымающуюся в небо ребристую наностыковочную башню.

– Снова привез с Марса.

Глава 15

Процесс соединения наконец завершился.

Севджи чувствовала, как ее вышибает из реальности, разворачивает в противоположную сторону; так родители уносят маленького ребенка от визора. Лежаки во флоридском отделении КОЛИН были громоздкими неликвидами тридцатилетней давности и военного производства, полностью закрытыми, звуконепроницаемыми, и теперь в мертвой тишине раздавался тихий звон, казалось попадавший в резонанс с ее внутренностями. Многолетняя привычка помогла ей сосредоточиться на нем, и она постепенно переключилась на новую цель. Смотри сюда, смотри сюда. Над ней кружились цветные вихри. Звон был биением ее сердца, током крови по венам и артериям, воспринимался на клеточном уровне. Завихрения слабели, а потом проявлялись вновь, резкие, как запечатленные на старинной целлулоидной пленке фигуры. И вот привычная пустыня.

Она осмотрелась. Марсалиса с ней не было.

– Добрый день, мэм.

Интерфейсом полиции Вольной Гавани был красивый чернокожий патрульный лет двадцати с небольшим. Знаки различия блестели в нежарком – что так не соответствовало правде – солнце Аризоны. Ткань его униформы с коротким рукавом выглядела идеально, текстура была передана в мелочах. То же касалось безукоризненной, обветренной кожи, бугрящихся мускулами рук и плеч. Севджи мрачно подумала, что он мог достаться полицейскому департаменту в наследство от первых порноэксперий – той части сюжета, где одежда еще не снята. Она догадывалась, что этот парень должен вселять доверие и внушать уважение к символам законной власти Ангелин, но сама лишь слегка возбудилась и чуть не захихикала.

Ладно тебе, это хотя бы не еще одна долбаная суперстерва с идеальными телесами.

На самом деле, она возбудилась сильнее, чем «слегка».

– Э-э, я жду…

– …коллегу, – кивнул и-фейс. – Он входит, но это может потребовать времени. Могу я ознакомиться с вашими полномочиями?

Севджи протянула ладонь и теперь смотрела, как она клубится синеватыми нитями машинного кода. Со слабым треском они падали на землю и исчезали, будто впитываясь в грязь. Несмотря на синий цвет, Севджи ощутила тревогу: она будто наблюдала, как из вспоротого запястья сочится кровь. По крайней мере так она вообразила…

Прекрати.

– Благодарю вас, мэм. Можете приступать. – Впереди стали быстро возникать знакомые глинобитные инфодомики. И-фейс отступил, обозначая тем самым новый статус Севджи. – И ваш коллега тоже.

Она даже не заметила, что рядом возник силуэт Марсалиса. Наблюдая, как он уплотняется, Севджи внезапно утратила всякий интерес к патрульному. Привлекательность таилась в недостатках, в морщинках на лице, в почти незаметном плоском шраме на левой руке, вроде бы от ожога, в едва наметившейся седине. В том, как рот Марсалиса чуть скривился, когда он посмотрел на патрульного. В том, как он стоял, словно загораживая собой какой-то дверной проем. В том, как…

Она так и не поняла, почему он вдруг решил присоединиться к ней в виртуальности.

– Вы задержались, – сказала она чуть более жестко, чем намеревалась.

Он пожал плечами:

– Вините мои гены. Тринадцатые устойчивы к гипнозу. В «Скопе» я знавал нескольких парней, которым, чтобы воспользоваться виртуальностью, приходилось принимать снотворное. Мы пойдем взглянуть на Тони?

Интерфейс провел их по пустыне к ближайшему инфодому. Возле него в воздухе висела синяя голограмма «Место преступления». Вопреки обыкновению, у инфоструктуры была дверь из необработанной древесины. Патрульный отодвинул черный металлический засов и толкнул ее внутрь. Прихожая выглядела не под стать двери, по-городскому.

– Меня зовут Крэнстон, – сказал патрульный и отступил, давая им пройти. – Если вам понадобится помощь полицейского департамента, пожалуйста, вызовите меня. Жертва в столовой, вторая дверь направо. Можете трогать или передвигать все что угодно, но если захотите сохранить изменения, вначале обратитесь ко мне.

Они нашли тело Тони Монтес распластанным на полу в столовой, недалеко от того участка стены, что был забрызган ее кровью и мозгом. При падении ее перевернуло, она лежала на боку, с запрокинутой головой, так что выходящее пулевое отверстие и месиво в черепе были выставлены на всеобщее обозрение. Конечности, казалось, перепутались между собой, ноги были босы. Слабо отсвечивающая белая черта, которой обвели мертвую, словно бы отделяла ее от обстановки дома, чтобы потом взять и вырезать Тони из картинки. Когда они подошли, над телом возникли аккуратные сменяющиеся голографические таблички с дополнительными сведениями. Характер ранения, время смерти. Вероятная причина менее серьезных ранений. Возраст, пол, национальность. Генетические особенности.

– Ненавижу это дерьмо, – произнесла Севджи, лишь бы что-то сказать. – Сраный культ удобства, только отвлекает от всего, что ты пытаешься разглядеть.

– Наверно, это можно отключить?

– Да. – Однако она не шевельнулась, чтобы подозвать Крэнстона. – Когда я только поступила в полицию Нью-Йорка, там тестировали функцию, позволявшую трупу отвечать на ваши вопросы.

– Боже, какой идиот додумался до такой херни? – Однако слова прозвучали отсутствующе.

Марсалис опустился на колени перед телом, наморщил лоб.

– Не знаю. Какой-то свихнувшийся на информации умник, у которого было слишком много свободного времени, решил проявить творческий подход. Обосновали это тем, что так, мол, копы черстветь не будут. Будут вспоминать, что прежде это был живой, дышащий человек.

– Ясно. – Он взял руку женщины, лежавшую чуть присогнутой ладонью кверху, и аккуратно приподнял ее, вроде бы поглаживая пальцы.

Севджи опустилась на корточки рядом.

– Полиция уже создала реконструкцию возможных событий, которые привели к смерти жертвы. Думаю, там не так уж много натяжек.

Он повернулся к ней, и его лицо оказалось неожиданно близко.

– Мы можем это посмотреть?

– А вы бы хотели?

Еще одно пожатие плеч.

– У нас полно времени, разве нет?

– Ладно. Крэнстон?

И-фейс без всяких драматических эффектов сгустился перед ними: так в прошлом тысячелетии при помощи химических реактивов на фотобумаге появлялись фотографии, Севджи видела это на каком-то семинаре.

– Чем могу быть полезен?

Севджи встала и сделала рукой неопределенный жест:

– Можете запустить для нас реконструкцию преступления? Только последние несколько минут.

– Конечно. Вам придется пройти в гостиную, похоже, все началось именно там. Сейчас я подключу систему. Звук нужен?

Севджи насмотрелась подобных вещей во множестве, поэтому покачала головой:

– Нет, только движения.

– Тогда, пожалуйста, следуйте за мной.

И патрульный преспокойно шагнул сквозь стену. Они оставили тело и отправились в соседнюю комнату более привычным способом, через дверь. Крэнстон уже ждал там. Стоило им войти, как небо за окном стало ночным, темным, а занавески закрылись наполовину сами собой, будто в низкобюджетном ужастике. В центре комнаты, как призрак, сгустилась неповрежденная версия Тони Монтес, на ногах у нее были кремово-мятные эспадрильи, сочетающиеся с юбкой и блузкой. Ее макияж был в порядке, а сама она выглядела невероятно собранной.

В шаге от нее система подрисовала злоумышленника.

Это был глянцевитый черный мужской силуэт с невыразительными, заурядными чертами лица, с усредненным строением тела и усредненной же массой. Однако он дышал и слегка шевелился. А потом бросился на Тони Монтес и сильно, жестоко ударил ее с разворота. Модель женщины молча отлетела назад, споткнулась и рухнула на диван. Одна эспадрилья, сорвавшись с ноги, до нелепости высоко взлетела в воздух, перевернулась и приземлилась в другом конце комнаты. Черный силуэт двинулся к Монтес, сжал ей горло и ударил в лицо кулаком. Она отлетела и упала на пол. Вторая эспадрилья тоже слетела. Женщина, пошатываясь, приподнялась, опершись на диван, а черный силуэт наблюдал за ней со спокойствием робота. Когда Монтес встала на ноги, он снова сделал шаг и ударил ее в грудь. Она отлетела к занавескам, покачнулась, ее развернуло, и она вцепилась ногтями в физиономию нападавшего, получив за это удар тыльной стороной руки, который швырнул ее через всю комнату. Она ударилась спиной о торец открытой двери в прихожую, упала и на этот раз уже не встала.

Черная фигура двинулась к ней.

– Согласно реконструкции, – сказал интерфейс, – в этот момент злоумышленник заставил Монтес пройти в другую комнату, поставил к стене и убил выстрелом в голову. Причины, по которым он сменил тактику, рассматриваются. Возможно, убийцу встревожило, что его могут увидеть с улицы.

Черный силуэт склонился над Монтес, за волосы поднял ее с пола, выкрутил ей руку и толкнул в сторону дверей в столовую. На пороге обе фигуры замерли, как скульптурная группа.

– Хотите перейти в столовую, чтобы досмотреть?

Севджи поглядела на Марсалиса. Тот мотнул головой:

– Нет. Можно это выключить.

Монтес и ее черный безликий убийца утратили четкость и исчезли. Марсалис прошел через то место, где они только что находились, оставив Севджи в гостиной. Она последовала за ним и обнаружила, что он снова стоит на коленях у тела и, судя по всему, читает бегущие надписи.

– Что-то понравилось? – Это была давняя шутка убойного отдела, черный юмор с места преступления. Слова сорвались с языка прежде, чем она осознала, что произнесла.

Он поднял взгляд, словно бы сканируя комнату:

– Мне нужно посмотреть все, что на нее есть.

Она моргнула:

– На кого?

– На нее, – он показал на распростертый труп. – На Монтес.

– Марсалис, она, блин, просто домохозяйка. – Злюсь, поняла она, злюсь на себя и на ту легкость, с которой снова освоилась в мрачной обстановке на месте преступления. Севджи заставила себя понизить голос – Мать двоих детей, жила в пригороде и подрабатывала риелтором на полставки. Что на нее может быть?

Он поколебался. Встал и снова окинул взглядом комнату, словно не мог понять, как Монтес дошла до жизни в такой вот обстановке.

– Марсалис?

Он повернулся к ней:

– Если эта женщина настоящий риелтор, то я, на хер, бонобо. Не хотите на воздух?

Она заломила бровь:

– В виртуальности?

– Фигура речи. Где-нибудь здесь должно быть место для совещаний. Пойдем туда?

Место для совещаний выглядело так себе и находилось на плоской вершине скалы; туда можно было попасть откуда угодно, нужно лишь произнести речевой код, который сообщил им Крэнстон. Система без какого-либо ощутимого движения переместила их на смотровую площадку с видом на раскинувшуюся внизу ровную пустыню и группу инфодомиков. За время работы в виртуальности детективы Вольной Гавани несколько изменили все тут по своему вкусу, и теперь на вершине громоздились: чьи-то любимые кресла в потрепанной обивке, парочка татами, гамак на двух толстых крюках, торчащих, как ни удивительно, из висящих в воздухе фрагментов кирпичной кладки; другой, что более привычно, натянут между двумя пальмами натуральной величины; бильярдный стол и по необъяснимой причине очутившийся здесь перевернутый антикварный мотоцикл с торчащим из топливного бака топором.

Тут было очень тихо, лишь ветер посвистывал внизу, в скалах. Тишина стояла такая, что казалось, если хорошенько прислушаться, можно уловить слабое шипение статического электричества, на котором работает инфосистема. Карл некоторое время смотрел на глинобитные здания внизу, не прислушиваясь, а лишь размышляя. Инфодомики казались очень далекими, и он предположил, что так и надо. Здесь не было ничего, что могло бы вызвать у него какой-то глубокий интерес, и он задался вопросом, что ему следует говорить Эртекин и насколько активно изображать сотрудничество, чтобы не разбудить невзначай ее полицейские инстинкты.

– Знаете, – сказал он наконец, – эта модель драки – полная хренотень. Монтес не была жертвой, она все время давала этому мужику отпор. Она знала, как сражаться. Потому-то у нее и тапочек не было. Они не слетели в процессе избиения, она их сбросила – без них драться удобнее.

– На каком основании вы так решили?

– Сперва инстинктивно. – Он поднял руку, предотвращая ее возражения. – Эртекин, мы с вами беседуем не о каком-то чоканутом на всю голову серийном убийце. Меррин проделал путь до Вольной Гавани специально, чтобы убить эту женщину. Значит, она какая-то особенная.

– Может, и так, но из этого не следует, что она мастер рукопашного боя.

– Не следует. А вот ее руки говорят об этом. – Теперь он поднял собственные руки с полусогнутыми пальцами, что-то между раскрытой ладонью и сжатым кулаком. – У нее костяшки пальцев укреплены сплавом, через кожу чувствуется. Возможно, кальцекритом. Это штучки для бойцов.

– Или профилактика менопаузы.

– В сорок четыре года?

Эртекин упрямо тряхнула головой:

– Вчера вечером я просмотрела ее дело. Там ничего нет о боевой подготовке. Да и в любом случае, это не вяжется со следами генетического материала у нее под ногтями. Вы всерьез считаете, что тренированный единоборец станет царапаться?

– Нет. Я считаю, что она сделала это, когда уже почти сдалась. Когда уже почти приняла решение позволить себя прикончить.

– С чего бы…

И тут Карл увидел, как ее осенило, как разгладилась морщинка между бровей, а глаза под тяжелыми веками расширились. Наверное, вдруг понял он, это из-за солнца виртуальной Аризоны ее радужка кажется испещренной янтарными пятнышками.

– Она знала, что мы обнаружим его генетический материал, – сказала Эртекин.

– Да. – Он опять угрюмо уставился вниз на инфодомики. – Тони собирала для нас улики. Только вдумайтесь! Эта женщина знала, что ей предстоит умереть, и за минуту до собственной смерти сообразила, как отомстить с того света своему убийце. Это уж точно либо невероятная сила воли, либо специальная подготовка. Либо и того и другого понемногу.

Некоторое время они оба молчали. Карл снова посмотрел на Эртекин и увидел, как ветер играет ее волосами. Это едва заметное шевеление прядок у щеки и подбородка почему-то вызвало у него внутри некий зуд. Должно быть, она тоже почувствовала что-то, потому что обернулась и перехватила его взгляд. На миг Карл в полной мере испытал на себе силу этих устремленных на него в свете солнца тигриных глаз, а потом она поспешно отвернулась.

– Генетические анализы не выявили признаков искусственного усовершенствования, – сказала она. – Стандартный набор хромосом, двадцать три пары, никаких аномалий.

– А я и не говорил, что они должны быть. – Он вздохнул. – Это, чтоб ее, проблема наших дней. Если где-то в ком-то проявилось нечто экстраординарное, мы бросаемся за каталогом биоусовершенствований в поисках чего-то похожего. Мол, это непременно должна быть экстрасома, что-то, на хрен, инженерами сделанное. Никто даже не подумает, а вдруг дело в старой доброй наследственности, условиях и подготовке.

– Потому что в наши дни это обычно не так.

– Да даже, блин, и не напоминайте. Стоит кому-то что-то выиграть, вокруг мигом начинается рекламная шумиха, восхваляющая генетические усовершенствования победителя. – Карл воздел руки к небесам, пародируя благодарственную речь. – «Я хочу сказать, что ни за что не смог бы этого добиться без помощи замечательных людей из „Амино Солюшн“. Это они сделали меня тем, кто я есть сегодня». А не пошел бы ты на хер.

Она совершенно точно как-то странно на него посмотрела.

– Что?

– Ничего, просто удивительно, что у вас такая позиция, вот и все.

– Ну да, значит, потому, что я тринадцатый, мне должно нравиться золотое правило «плати и получай выдающиеся качества», с которым все мы живем. Послушайте, Эртекин, в случае со мной просто карты так легли, как и в случае с вами. Никто не пихал в меня никаких искусственных хромосом. Во мне, как и в вас, их двадцать три пары, и они всецело определяют, каков я. От заложенного в меня дерьма так просто не избавиться. Не существует выключающего генетическую программу укола, который даст мне спокойно размножаться.

– В таком случае, – сказала она сдержанно, – я должна думать, что вы полагаете, будто экстрасомы – это шаг вперед. Для последующего поколения, уж во всяком случае.

Он на миг ощутил, как в груди туда-сюда перекатывается бессмысленная злость, будто раскачивается боксерская груша. В голове, раня, промелькнули образы последних четырех потерянных впустую месяцев.

Он подавил это в себе.

– На данный момент я не готов разделить такую точку зрения. Но давайте говорить об убийстве Монтес, не возражаете? Могу поспорить, она участвовала в боевых действиях или хотя бы проходила соответствующую подготовку. Если подобных сведений нет, значит, она по каким-то причинам их скрыла. Не она первая обзавелась в Вольной Гавани совершенно новыми документами. И не она первая вступила в брак, ничего не рассказав супругу о своем прошлом, так что, возможно, беседуя с ее мужем, вы лишь зря потеряли время.

– Да. Такое случается.

– Сколько ее детям?

– Четыре и семь.

– Дети от мужа?

– Я не знаю. – Эртекен потянулась, сделала рукой жест, как бы расколовший виртуальность, и вытянула из ниоткуда информационных свиток – мягко светящийся текст, написанный на воздухе, словно ангельские письмена. Придерживая свиток указательным пальцем, чтобы не свернулся, она прокручивала его легкими движениями среднего и безымянного пальцев. – Да. Рождение первого зарегистрировано в Республике, видимо вскоре они переехали в Вольную Гавань. Второй ребенок родился уже тут.

– Так, значит, она тоже из Республики.

– Да, похоже на то. Думаете, это важно?

– Может быть. – Карл замешкался, пытаясь передать словами смутное ощущение, возникшее у него, когда он просматривал реконструкцию смерти Тони Монтес. – Есть кое-что еще. Дети были очевидным рычагом, причиной, по которой она позволила ему себя убить.

Эртекин жестом выразила неудовольствие:

– Да, как вы уже сказали.

– Ага, но вопрос в том, почему она ему поверила. Он мог прикончить ее, а потом все равно дождаться мужа с детьми и убить их тоже. Откуда она знала, что он сдержит слово?

– Думаете, у матери в такой ситуации есть выбор? Думаете, она будет выбирать…

– Эртекин, она выбирала все время. Вспомните генетический материал под ногтями. Мы сейчас говорим не о гражданском лице, а об имеющей серьезную подготовку женщине, которая спокойно и взвешенно принимала очень тяжелые решения. И одним из них стало решение поверить человеку, который всадил пулю ей в голову. Ну, о чем вам это говорит?

Эртекин сморщилась и неохотно проговорила:

– Она его знала.

Он кивнул:

– Да. Она хорошо его знала. Настолько хорошо, что не усомнилась в его словах. А теперь, как вы думаете, где пригородная домохозяйка, мать двоих детей и риелтор на полставки могла завести себе подобного друга?

Он отошел и сел в один из гамаков, а она стала размышлять над его словами.

Глава 16

Когда они вернулись из вирт-формата, их ждал Нортон.

Севджи моргнула, возвращаясь к восприятию реальности, и увидела, что Том смотрит на нее сквозь стеклянную панель, прикрывающую лежак сверху. Это было словно глядеть на кого-то из-под воды. Она прижала большой палец к считывателю, чтобы разблокировать колпак, и приподнялась на локтях, когда тот откинулся.

– Есть успехи? – Собственный голос показался каким-то тусклым, в ушах еще слегка гудело.

Нортон кивнул:

– Есть. Некоторые.

– Мы возвращаемся?

– Может, вечером. Николсон подтянул Рот, и они развязали полномасштабную дипломатическую войну. – Он кривовато ухмыльнулся. – Рот настаивает на тяжеловооруженном мотокортеже до аэропорта Майами и прикрытии истребителями в воздушном пространстве Республики. Она намерена поставить республиканцев на место.

– Узнаю нашу Андреа. – Севджи выбралась наружу и выпрямилась, квелая от проведенного в виртуальности времени и отсутствия к37. Вопреки себе она ощутила всплеск теплых чувств в адрес Андреа Уолкер Рот и к тому, как КОЛИН играет дипломатическими мускулами. На самом деле ей не слишком нравилась эта женщина – ничуть не больше, чем остальные в управляющем совете; Севджи знала, что Рот была, как и они все, в первую, и наиглавнейшую очередь политической воротилой, но…

Но иногда, Сев, так здорово, что на твоей стороне серьезные силы.

– Да, хотя я и предполагаю, что на самом деле давит Ортис. – Нортон махнул рукой в сторону второго лежака, где сидел, выпрямившись, Карл Марсалис. – Он – самая многообещающая кандидатура на пост генерального секретаря, и все такое прочее. В ближайшие восемь месяцев ему нужно бы почаще демонстрировать ООН свое полное расположение и делать дружественные жесты. При удаче и попутном ветре он в будущем году станет вашим боссом, Марсалис.

Черный человек скривился:

– Моим боссом он не станет. Я – фрилансер, не забыли?

– Однако факт остается фактом, он – наша главная надежда провести следующую ночь в другом месте. В этом штате много субподрядчиков КОЛИН. Много здравомыслящих лидеров делового сообщества, которым не нужно, чтобы тут гнали волну. На этом и пытается сыграть Ортис, пока Рот названивает в Вашингтон. – Нортон раскинул руки, снова, по большей части, обращаясь к Севджи. – Полагаю, мы будем ждать тут до позднего вечера. Придется побездельничать.

Марсалис покинул лежак и поморщился. Повращал плечом.

– Что-то случилось? – спросила Севджи.

Мгновение он смотрел на нее, словно оценивая, насколько искренне она озабочена его проблемой.

– Да. Четыре месяца недоброкачественного хлорида бетамиелина.

– A-а, – протянул Нортон.

Марсалис на пробу покрутил правой рукой, сделал упражнение на растяжку из арсенала скалолазов – ладонь на затылок, локоть вверх – и снова поморщился.

– Полагаю, вы тоже не сможете достать качественный?

Нортон покачал головой:

– Вряд ли. Через Перес сейчас проходит мало людей. Спрос на все, что имеет отношение к мешу, невелик. Сможете продержаться, пока мы доберемся до Нью-Йорка?

– Я могу держаться практически вечно. Но если вам все равно, предпочел бы этого не делать. Это, гхм, причиняет неудобства.

– Мы дадим вам болеутоляющих, – пообещала Севджи. – Вам следовало сказать об этом еще вчера.

– Вылетело из головы.

– Послушайте, я все же посмотрю, что у них в закромах, – сказал Нортон. – Никогда точно не знаешь, что там найдется. Может, есть какая-нибудь заначка.

– Спасибо. – Марсалис перевел взгляд с одного сотрудника КОЛИН на другого, обратно и кивнул в сторону двери – Я собираюсь прогуляться. Если понадоблюсь, буду на пляже.

Нортон дождался, пока он уйдет.

– Пардон? Если он понадобится нам? Мне только показалось или это ему что-то нужно от нас?

Севджи едва сдержала непрошеную улыбку.

– Он же тринадцатый, Том. Что с ним поделаешь?

– Ну, первое, что приходит на ум, – это не слишком напрягаться с поисками бетамиелина.

– Он сказал «спасибо».

– Да, – нехотя кивнул Нортон, – сказал.

Он замешкался, и Севджи почти услышала его слова прежде, чем он открыл рот. Она внезапно обнаружила, что сама их произносит:

– Итан, да?

– Слушай, я знаю, ты не любишь…

Она тряхнула головой:

– Неважно, Том. Я… Знаешь, может, я бываю слишком чувствительной, когда дело касается определенных вещей. Может, пришло время поговорить. Что ты хочешь спросить об Итане? Был ли он таким же?

Короткая пауза.

– А был?

Она вздохнула, проверяя, насколько контролирует себя. Вздох вышел несколько судорожным, но, с другой стороны, какого хера, Сев, четыре года прошло, тебе нужно…

Нужно? Что «нужно»?

Нужно… Что-нибудь, Сев.

Снова вздох. Жест в сторону двери, за которой только что скрылся Марсалис.

– Итан был другим человеком, Том. Ведь Итан – это не только генетический код и не только сексуально привлекательный тринадцатый со специфичной лимбической системой. Он… – Снова беспомощный жест. – Вижу ли я сходство? Да. Относился ли Итан ко всему в том же стиле «перережь-ка, на хер, мою глотку и глянь, есть ли мне до этого дело»? Да. Вызывало ли присутствие Итана в помещении раздражение каждого нормального мужчины, как присутствие Марсалиса вызвало сейчас твое раздражение? Да. Был ли…

– Сев, я не…

– Ты раздражаешься, Том. – Она развела руками, наконец-то позволив себе улыбку, которую до этого подавляла. – Раздражаешься. Так уж они устроены, тринадцатые, для того они были созданы. А твоя реакция – это то, как создали тебя. Просто чтобы создать тебя, потребовалась сотня тысяч лет, а чтобы создать их – меньше века человеческой науки. Ускоренная работа системы, вот и все.

– Это что, цитата из брошюры проекта «Страж закона»?

Севджи, по-прежнему улыбаясь, покачала головой:

– Нет, это Итан говорил. Слушай, ты спросил, похож ли этот парень на Итана. Откуда мне знать? Итан каждое утро просыпался на полчаса раньше меня, чтобы смолоть для нас кофе. Стал бы этот мужик так делать… Как знать?

– Есть способ выяснить, – с каменным лицом сказал Нортон.

Севджи перестала улыбаться и предостерегающе подняла палец:

– Даже не начинай.

– Извини. – Это прозвучало не слишком искренне. В уголке рта Нортона таилась усмешка. – Надо добраться до Пятой авеню и что-то сделать с моим чувством юмора.

– Вот именно.

Он внезапно посерьезнел:

– Послушай, мне просто любопытно, вот и все. Эти мужчины, оба, обладают довольно серьезными искусственно сконструированными генетическими особенностями.

– Да, и что? Твои родители сконструировали тебя и твоего брата, дав вам обоим один и тот же генетический материал в ходе проекта «Нортоны». Вы стали от этого одинаковыми?

Нортон поморщился:

– Вот уж вряд ли.

– Откуда тогда предположение, что, раз Итан и Марсалис имеют общие генетические особенности, это сделает их одинаковыми людьми? Ты не можешь ставить между ними знак равенства только на том основании, что оба они относятся к модификации тринадцать. Это основание не серьезней того, что они, ну я не знаю, что они оба черные.

– Ладно тебе, Сев, давай серьезно. Мы говорим о фундаментальной генетической тенденции – не о цвете кожи.

– Я и так серьезно.

– Нет. Ты передергиваешь и сама это знаешь. Это неправомочная аналогия.

– Может, для тебя и неправомочная, Том. Но прогуляйся за ворота и посмотри, с каким образом мыслей тебе придется столкнуться. Это тот же самый непроизвольный, допотопный предрассудок, как и все в их поганом Иисусленде.

Нортон огорченно посмотрел на нее. В его голосе зазвучала обида:

– Это в тебе говорит ханжество гражданки Союза.

– Ты так думаешь? – Севджи не хотела злиться, но ярость набухала внутри, и с ней было никак не справиться, ярость пульсировала в голосе все сильнее, он стал напряженным: – Знаешь, Итан однажды отыскал свою биологическую мать. Ту, что давала генетический материал. Выяснилось, что она офигеть какой умный академик в Сиэтле, но родом отсюда.

– Из Флориды?

– Нет, не из Флориды. – Севджи раздраженно махнула рукой. – Луизиана, Миссисипи, что-то такое. Главное, что из Иисусленда. Она росла в южных штатах, еще до Раскола.

Нортон пожал плечами:

– Насколько мне известно, это часто бывает. Большинство суррогатных матерей из здешних бедных семей. Дешевое сырье, свежие яйца в обмен на наличку, верно?

– Да, но ей повезло больше. Она сумела получить от некой клиники на Западном побережье сумму, которой хватило, чтобы оплатить учебу в Сиэтле. Суть в том, что я поехала с Итаном повидаться с ней. – Севджи знала, что отрешенно смотрит в пространство, но ничего не могла с этим поделать. Это была последняя их совместная поездка. – Ты не поверишь, какого дерьма она нам порассказала и что ей пришлось пережить только из-за цвета ее, блин, кожи. И это происходило всего поколение назад.

– Сев, ты ведь говоришь об Иисусленде.

– О-о, так кто теперь проявляет ханжество гражданина Союза?

– Хорошо. – Впервые в голосе Нортона тоже послышался гнев. – Слушай, Сев, если ты не хочешь об этом разговаривать, то и ладно. Ты уж определись. Я просто пытаюсь разобраться в нашем новообретенном друге и взять его под контроль.

Мгновение Севджи смотрела ему в глаза, потом отвернулась. Вздохнула.

– Нет, Том, дело не в этом.

– Нет? А ты что, телепат?

Она слабо улыбнулась.

– Мне незачем быть телепатом. Я просто привыкла к таким вещам. Еще с тех пор, когда была с Итаном. Тут дело не в Марсалисе, а во мне.

– Ого, телепат, да к тому же скромница вдобавок.

Но Севджи видела, что он не уверен в себе. Она пожала плечами:

– Не буду спорить, Том. Может, ты еще не понял этого, а может, просто не хочешь понимать. Но на самом деле ты пытаешься взять под контроль Марсалиса и меня. То, как я буду на него реагировать, как я сейчас реагирую на него.

Нортон одно долгое мгновение смотрел на нее. Севджи даже подумала, что он сейчас отшатнется. Потом настала его очередь пожимать плечами.

– Пусть так, – сказал он ровно, – и как же ты на него реагируешь, Сев?

Неизвестно, как насчет всего остального, но вот насчет возвращения домой Нортон оказался прав. На то, чтобы получить разрешение, ушел остаток дня, а когда оно наконец было получено, люди все еще толпились у ворот. Кто-то установил вдоль дороги большие переносные лазерные панели, подключенные к аккумуляторам автомобилей, может, работающие от интегрированных модулей питания. С обзорной башни все это выглядело как гротескная арт-галерея под открытым небом, где напротив каждой панели собрались в кучки человеческие фигурки, а другие фигурки прогуливались туда-сюда. Скандирование прекратилось, когда опустилась ночь и неожиданно прибыли три полицейские «капли» с вишневыми крышами. Теперь они стояли, припарковавшись среди остальных машин, а если приехавшие в них копы и пытались как-то контролировать толпу, то это было совершенно незаметно. Журналисты, по-видимому, разошлись по домам.

– Я уже такое видел, – сказал худощавый латиноамериканец, который только что принял пост на башне. – Копы их гоняют, чтобы не было злобных репортажей, в случае если говно попадет на вентилятор. А коль оно туда все же попадает, наутро все выдают одинаковые подчищенные трансляции – цензура же. У Таллахасси договоренность с большинством каналов, привилегированный доступ к законодательным органам и все такое. Никто не нарушает порядок.

– Да уж, – буркнул Марсалис, – журналистская сознательность. Мне будет этого не хватать.

Ночной ветерок с моря нес прохладу и был слегка приправлен солью. Севджи чувствовала, как щекочут щеку развевающиеся волосы, но в тот же миг в ней проснулся инстинкт копа. Она заставила себя не обернуться на Марсалиса и сказала все тем же небрежным тоном:

– Будет не хватать, говорите? Куда это вы собрались?

А вот Марсалис обернулся. Она искоса посмотрела на него, и их взгляды схлестнулись.

– В Нью-Йорк, разве нет? – непринужденно сказал он. – На территорию Северо-Атлантического Союза, гордящегося званием родного дома свободной американской прессы.

Она снова посмотрела на него, на этот раз задержав взгляд.

– Вы пытаетесь разозлить меня, Марсалис?

– Эй, да я просто процитировал путеводитель. Союз – единственное место, где до сих пор в силе постановление по делу «Линдли против службы национальной безопасности», так? И статуя Линдли так и стоит в Бэттери-парке[38], а на постаменте табличка с гравировкой «Защитница истины»? В большинстве местечек Республики, где я бывал, ее статуи давно убрали.

Она расслабилась, сделав в памяти пометку на будущее и отпустив своего внутреннего копа до поры до времени на покой. Что до остального, то Севджи не удалось понять, померещилась ей ирония в его голосе или нет. Она была достаточно раздражена, так что примерещиться вполне могло; впрочем, Марсалис тоже был достаточно раздражен, чтобы начать иронизировать. В любом случае, желания разбираться в этом все равно не было. После целого дня ожидания все были не в лучшем настроении.

Севджи прошла в другое место обзорной башни. Отсюда ей был виден дальний край базы, частично скрытый громадой нанопричала, и ярко-зеленые посадочные огни, достаточно далекие, что казалось, будто они подмигивают, будто морской ветер, налетая, раздувает угольки. КОЛИН выслала за ними обычный самолет, так что им придется подождать чуть дольше, зато он уже в пути, а значит, они будут дома через считаные часы. Она почти ощущала кожей грубые хлопчатобумажные простыни собственной постели.

А о Марсалисе она станет волноваться потом.

Через несколько минут он молча ушел с башни, прогрохотав по решетчатым металлическим ступеням лестницы. Севджи смотрела, как он опять идет в сторону пляжа в свете фонарей легкой, почти прогулочной походкой, да только в том, как он движется, едва заметно сквозила нерешительность. Он не оглядывался, и вскоре его проглотила царившая на пляже тьма. Севджи нахмурилась.

Потом. Будешь волноваться об этом потом, Сев.

И, глядя на огни, она пустила мысли на самотек.

Почти сразу реактивный самолет КОЛИН возник из облаков, и свет его прожекторов смешался с огнями взлетно-посадочной полосы. Он коснулся земли, бесшумно из-за разделявшего их расстояния, и расцвеченной тенью проехал несколько вперед по инерции.

Севджи зевнула и пошла за вещами.

В полете она задремала, и ей приснилась статуя Линдли. Мурат Этрекин стоял, освещенный холодным зимним светом – как тогда, когда ей было одиннадцать, только во сне она была уже взрослой, – и показывал на постамент, где крепилась табличка с надписью, гласившей: «От неудобной правды можно сбежать лишь в неосведомленность. Я не нуждаюсь в удобстве и не приемлю бегства. Мне требуется знать».

– Смотри, – говорил он ей, – для этого достаточно лишь одной такой женщины.

Но стоило ей взглянуть на статую Линдли, та превратилась в черную фигуру из реконструкции убийства Монтес и, вскинув кулак, прыгнула на нее с пьедестала.

Севджи отступила и блокировала удар, перехватив атакующую руку за запястье. Рука крутнулась, и Севджи увидела, что она завершается не кулаком, а отлитой в металле маской древнегреческого театра. Севджи сопротивлялась, и тут ее по мгновенно складывающейся логике сна осенило, что противник хочет прижать маску к ее лицу, и если это произойдет, то снять маску будет невозможно.

В отдалении мамаша толкала по парку коляску с младенцем. Двое детишек сидели в траве, над их головами сражались два сверкающих игрушечных истребителя, пальцы детей лихорадочно метались по лежавшим на коленях панелям управления, головы в шлемофонах с непрозрачными забралами были запрокинуты. Ее собственный бой был куда медленнее, он шел вяло, это было как тонуть в грязи. Убийца из реконструкции был сильнее Севджи, но, казалось, тактика у него подкачала. Каждое движение выигрывало ей время, но Севджи не могла причинить противнику никакого вреда, не могла разжать его хватку.

Маска уже мешала ей видеть солнце.

– Я сделал все, что мог, – сказал Мурат устало, и она захотела закричать, но не смогла. Дышать было тяжело, горло болело. Отец шел прочь от нее через парк, к изгороди и воде. Ей пришлось вывернуть шею, чтобы он не пропал из виду. Следовало бы позвать его, но боль в горле была слишком сильна, да и, в любом случае, Севджи знала, что это ни к чему не приведет. Драка начала выматывать ее, силы постепенно истощались. Даже солнце становилось все холоднее. Она сражалась механически, с горечью, и маска над ее головой…

Самолет накренился, и она проснулась.

Кто-то, пока она спала, приглушил свет, и салон погрузился в полумрак. Она нагнулась и посмотрела в иллюминатор. За стеклом скользили башни хрустального света, усыпанные красными навигационными огнями. Потом – долгая пустая тьма Ист-Ривер[39], и мосты над водой, напоминающие украшенные драгоценными камнями кольца на тонком, слегка скрюченном пальце. Она вздохнула и снова откинулась на сиденье.

Дома. Вопреки всему все-таки дома.

Самолет выровнялся. Мимо прошел Марсалис, предположительно в туалет, и кивнул ей:

– Хорошо спалось?

Она пожала плечами и соврала.

Глава 17

К тому времени, как они покинули самолет и прошли через пустые залы терминала для частных вылетов аэропорта Кеннеди, было около трех часов ночи. Нортон оставил их у бесконечного ряда стеклянных дверей зала прибытия и пошел на стоянку за машиной. Здесь стояла пронзительная тишина, которая, казалось, подвывает на грани слышимости.

– И какой у нас план? – спросил Марсалис.

– План такой – поспать. Завтра отвезу вас в Джефферсон-парк и представлю начальству. Рот, Ортис и Николсон наверняка захотят с вами познакомиться. Потом займемся Монтес. Если ваша теория верна, следы ее предыдущей личности где-нибудь отыщутся.

– Надеетесь?

– Нет, знаю, – сказала она раздраженно. – Никто больше не исчезает бесследно, даже в Вольной Гавани Ангелин.

– А Меррин вроде исчез.

– Исключительно до поры до времени.

И они вернулись к созерцанию терминала, пока Нортон не подкатил на своем «кадиллаке». Еще две недели назад он отказывался поднимать верх машины, но теперь это было неизбежно. В предутреннем уличном воздухе ощущался холодок, обещая впереди череду зябких зимних дней.

– Хорошая тачка, – заявил Марсалис и уселся на переднее сиденье. Севджи сделала большие глаза и забралась назад. Нортон ухмыльнулся, глядя на нее в зеркало.

– Спасибо, – сказал он.

Магнитный двигатель взревел, и они отъехали. Это был не совсем тот хриплый рев машин периода «дорожных фильмов», на которые Нортон иногда таскал Севджи в арт-хаусные кинотеатры, но автомобиль рокотал довольно приятно, и они, набирая скорость, поехали к выходу. Нортон вырулил на шоссе, ведущее в город. Кольцо аэропорта осталось позади, похожее на оброненный феей венец. Нортон снова посмотрел в зеркало – Что будем делать с жильем, Сев?

– Можете отвезти меня в отель, – зевая, сказал Марсалис. – Подойдет любой. Я не привередлив.

Севджи тоже изобразила зевок и откинулась на сиденье.

– Давайте разберемся с этим завтра, сейчас слишком хлопотно. Сегодня вы можете переночевать у меня. Том, встретимся завтра на работе и перекусим где-нибудь в мезанине. Скажем, в двенадцать.

Краем глаза она заметила, что Нортон пытается поймать в зеркале ее взгляд. Напарник сидел с подчеркнуто каменным лицом: именно такую мину он делал, когда становился свидетелем чьих-то промахов. Севджи частенько наблюдала подобное на совещаниях у Николсона. Она старательно смотрела в боковое окно.

– Он может остановиться у меня, Сев. У меня полно места.

– Ну и у меня тоже. – Она постаралась, чтобы это прозвучала обыденно, и все так же не сводила глаз с тусклой металлической ленты защитного ограждения, которая тянулась и тянулась мимо мчащейся во мраке машины. На противоположной стороне автострады мелькнуло такси-«капля», проехало навстречу. – И вообще, Том, ты не меньше часа будешь разгребать тот хлам, который вечно хранишь в этой комнате, а мне нужно только разложить диван. Подбрось нас и высади, и все будет отлично.

Вот теперь она повернулась и посмотрела прямо в зеркало. Тоже сделав каменное лицо. Нортон пожал плечами и включил музыку, какой-то панк времен Раскола, такого больше никто и не слушает. То ли «Детройтус», то ли «Код ошибки»; Севджи никогда не могла различить эти две группы, хотя Нортон изо всех сил старался научить ее. Она снова стала смотреть в боковое окно, убаюканная привычной, разгульно звучащей басовой партией и рваным, дерганым гитарным соло. Выяснилось, что губы сами произносят куски текста:

Вот тебе мирок закрытый твой,

Ты же так хотел его, дружок,

Ты безгрешен в нем, ты в нем герой,

Вьется гордо сраный твой флажок.

Марсалис зашевелился, потянулся вперед прочесть светящееся название на дисплее и молча откинулся на сиденье. В динамиках бесновалась гитара. Машина неслась в ночи.

Когда они припарковались у дома Севджи, Нортон выключил двигатель и вышел проводить их до двери. Мило, но совсем не к месту – Гарлем не видел серьезных преступлений уже несколько десятилетий, к тому же среди карбоновых скелетов торговых палаток уже сновали человеческие фигуры с ящиками и коробками, готовясь к началу той шумной жизни, которая вступит в свои права всего через пару часов. Севджи сделала в голове пометку: железно убедиться, что окна закрыты как следует, и только после этого лечь спать. Она слабо улыбнулась Нортону:

– Спасибо, Том. Тебе лучше поехать.

– Ага. – Но он колебался.

– Тогда увидимся в мезонине.

– Э-э, да. В двенадцать?

– Да, в двенадцать, отлично.

– Где ты хочешь поесть? У Хенти или…

– Конечно, у Хенти. – Она отступала. – Хорошо придумано.

Он медленно кивнул и вернулся к машине. Севджи помахала на прощание. Нортон отъехал, оглянулся. Они смотрели ему вслед, пока машина не исчезла из виду, а потом Севджи повернулась к двери, подставляя лицо под сканер. Дверь, вздохнув гидравликой, приоткрылась.

– Шестой этаж, – сказала Севджи, перебросив через плечо ремень дорожной сумки, – лифта нет.

– Да? А что так?

– Чтоб сохранить очарование эпохи. Идете?

И они побрели вверх по лестнице. Лазерные панели, мигая, просыпались, когда они поднимались на очередной этаж, и гасли у них за спиной. Яркое белое сияние освещало сделанную еще до Раскола настенную роспись и встроенные голоснимки этого здания на различных стадиях постройки. Севджи обнаружила, что впервые за много месяцев замечает их, будто бы сознание идущего позади мужчины освещает все вокруг не хуже лазерных панелей, и подавила желание устроить для него краткую экскурсию.

В квартире она провела Марсалиса по всем комнатам, показывая, где что находится. Он воспользовался ванной сразу после нее, а она за это время проверила окна, закрыла все на замки и собралась с мыслями. Принесла из шкафа простыни и одеяла. Доставая белье, мельком увидела свое отражение в зеркале и не узнала сама себя. В ней росло теплое, раздражающее замешательство касательно того, как вести себя дальше. Вернувшись в гостиную, она подключила диван, разложила его при помощи пульта и как раз стелила постель, когда вошел Марсалис.

– Вот, в вашем распоряжении, – сказала она, заканчивая и выпрямляясь.

– Спасибо.

Они стояли, глядя на хрустящие свежие простыни. Марсалис, казалось, чего-то ожидал. Может, в ответ на это где-то у нее внутри замкнулась цепь. Севджи сунула руки в карманы куртки и встретилась с ним взглядом.

– Дверь двойной блокировки, – сказала она, – закодирована на мою ДНК.

Он нахмурился. Это был молчаливый вопрос.

Да идет оно все! Пора!

– Наверное, вы можете узнать это и сейчас, Марсалис. Это все равно рано или поздно произойдет, так что, почему бы мне вам не рассказать. Мой последний роман был с тринадцатым. Этот мужчина уже умер, но я знаю, как работает все это дерьмо. – Она постучала пальцами себе по виску. – В смысле как работают ваши головы. Прямо сейчас вы, вероятно, просчитываете кратчайший маршрут через город до угла Восточной Сорок пятой и Первой авеню.

Никакой видимой реакции. Она поднажала:

– И вы правы, тут недалеко. Три-четыре километра, пересекаете границы – и вот вы дома, на свободе. На территории ООН в самом сердце Нью-Йорка. Не знаю точно, что будет потом, но предполагаю, что власть имущие здесь, в Союзе, не станут особо пинаться. По большей части их рабочие отношения с ООН складываются лучше, чем с КОЛИН. Правда в том, что они не любят нас куда больше, чем Республику.

– А для вас это должно быть очень огорчительно.

– Как мило, что вы посочувствовали. Итак, как я уже сказала, мне известно, что у вас на уме. Я даже не слишком виню вас за это. Вы же тут не по доброй воле – вас вынудили делать нечто, чем вы, возможно, предпочли бы не заниматься. На вас надавили, а я знаю, как это неприятно для тринадцатых при их складе ума. И вы ищете способ взломать замки или вышибить дверь.

Это были слова Итана. Он произносил их с этакой заговорщической ухмылочкой.

Она выждала, что будет. Что станет делать Марсалис.

Он не стал делать ничего. Лишь поднял брови и посмотрел вниз, на ребро своей правой ладони. Севджи опознала упражнение по владению собой, и по телу пробежала легкая дрожь.

Марсалис откашлялся:

– Приятно знать, что меня так хорошо понимают. Но, знаете, госпожа Эртекин, в вашем подходе я вижу серьезный недостаток. Если я действительно такой вот весь принужденный ушлепок-тринадцатый, каким…

– Я не сказала…

– …каким вы меня сейчас описали, что помешает мне сию минуту свернуть вам шею, исполосовать вас, добыть теплой крови, отпереть драгоценные замки при помощи вашей ДНК и после этого устроить предрассветную пробежку по городу?

– Замки срабатывают только на слюну.

Он уставился на нее:

– Ее можно добыть изо рта и после смерти.

– Вы думаете напугать меня таким образом, Марсалис?

– Меня меньше всего интересует, напугаю я вас или нет. – Впервые за все время их общения в его голосе зазвучала злость. – Вы трахались с каким-то генетически измененным типом, утверждавшим, что он тринадцатый, и теперь пытаетесь убедить себя, что я – это он, и это ваша проблема. Не знаю, что я там символизирую для вас, Эртекин, что вы хотите, чтобы я символизировал, только я в этом не участвую. Я не какой-то херов номер, не какой-то херов генетический код. Я – Карл Марсалис, мы, кажется, уже встречались. – Он протянул руку, пародируя рукопожатие при знакомстве, потом опустил ее. – На случай, если не дошло: никем другим я не являюсь. Если с этим какие-то проблемы, идите на хрен и там со всем разбирайтесь, но так, чтобы мне не приходилось вас слушать.

Они стояли на расстоянии нескольких метров, уставившись друг на друга. Севджи казалось, что комната слегка трясется на оси их встретившихся взглядов.

– Вы в моем доме, – напомнила она ему.

– Ну так снимите мне отель, хрена лысого! – Он еще мгновение смотрел ей в глаза, а потом перевел взгляд на разобранный диван. – Такой, где горничные не читают лекции постояльцам. – Снова пауза. – И лифт есть.

Ни с того ни с сего на нее напал смех, который пришлось замаскировать кашлем.

– Хорошо, – сказала она.

Марсалис опять поднял на нее взгляд. Скривился.

– Хорошо.

Севджи уселась на подлокотник дивана, все еще не вынимая рук из карманов, но ощущая, как напряжение начинает отпускать. Марсалис протянул было к ней руку, но передумал, и жест остался незавершенным.

– Я устал, – сказал он, и было неясно, что это – способ извиниться или просто информация. – Я никуда не собираюсь и не намерен пытаться сбежать. А собираюсь я немного поспать, и там посмотрим, сможем ли мы утром начать все сначала. Как вам такой вариант, мм?

Севджи кивнула:

– Звучит хорошо.

– Ага. – Он осмотрелся по сторонам, и его взгляд снова остановился на диване. – Ну спасибо, что постелили мне.

Она пожала плечами:

– Вы мой гость.

– Можно мне стакан воды?

Она встала и кивнула в сторону кухни:

– Конечно. Охладитель на столе, стаканы в шкафчике над столом. Пейте.

– Спасибо.

– Не за что. Спокойной ночи.

Она прошла в комнату и закрыла за собой дверь. Постояла некоторое время, слушая, как Марсалис ходит по кухне. Потом вытащила правую руку из кармана, разогнула пальцы и посмотрела на шип-шокер «Ремингтон», который все это время сжимала в кулаке. Он выглядел совсем невинно – короткая толстая трубочка, гладкая, матовая, серая. Индикатор заряда на одном конце мигал зеленым. Если швырнуть эту штуку в человека или ткнуть его, заряда хватит, чтобы вырубить его минут на двадцать.

Поколебавшись мгновение, она сунула шип между подушек и стала раздеваться.

Он лежал навзничь на диване, закинув руки за голову, и смотрел в потолок.

Значит, по-прежнему не свободен.

Поганая тупая сука.

Ну не совсем так. Она тебя быстро раскусила, и из этого следует, что она – до хрена умная сука.

Он вздохнул и поглядел в окно. Шестой этаж, оно, скорее всего, заперто также, как и дверь. Шансов нет.

Всегда можно…

Нет, вот это ты брось! Как будто не слушал Сазерленда! Делай только то, после чего сможешь жить счастливо. Она тебе постель приготовила, хер ли тут. Ты не в Республике, не в тюрьме. Неужели все так плохо? Сиди на жопе ровно, займись расследованием. Внеси какие-нибудь предложения, пусть Нортон и Эртекин расслабятся. Они не смогут тебя держать на коротком поводке двадцать четыре часа в сутки и семь дней в неделю.

Он дотянулся до стакана и приподнялся на локте, чтобы глотнуть воды.

Значит, она из тех, кто трахается с изгоями, хоть с виду и не такая.

А какая она с виду? Вроде Зули?

Да ладно, с Зули и было-то всего раз.

Два раза. Пока что.

Зули – друг.

Угу, друг, которому иногда нравится трахаться со своими друзьями-изгоями.

Может, Зули нравится иногда трахаться именно со мной. Никогда не приходило в голову? Может, генетический статус тут вообще ни при чем.

Запросто. И, может, этой Эртекин тоже просто нравилось трахаться со своим другом-изгоем, независимо от его генетического статуса.

Ладно, спи уже.

Но спать он не мог. Меш сотрясал тело приступами раздражающей боли не в такт биению сердца.

Лучше бы разобраться с этим завтра. Все-таки четыре месяца на грязном хлориде, повезет, если в ближайшем будущем тебя не скрутит.

Вроде как с Дудеком и его придурками обошлось.

Да, но теперь ты будешь иметь дело не с кучкой слабоумных неонацистских гондонов, а с другим тринадцатым. И, похоже, этот тринадцатый приспособился. И тебе нужно запитаться как следует, если ты собираешься…

Ого! Что «собираешься»? Пара дней, охрана ослабнет, и нас здесь уже не будет, вспомни.

И он снова принялся смотреть в потолок.

Глава 18

Он проснулся от укола боли из-за грязного хлорида, она гнездилась в костях левого предплечья и была такой сильной, что его бросило в пот. Во сне он инстинктивно скрючился, в горле клокотали слабые всхлипы. Вспомнились уроки тетеньки Читры по преодолению боли, ее требование молчать. Прими боль, дыши, возьми ее под контроль дыханием, и не издавай никаких звуков. Он сглотнул и перевернулся, прикрыв ноющую конечность другой рукой.

Потом вспомнил, что он дома у Севджи Эртекин, и расслабился. Всхлип вырвался наружу низким стоном.

В комнате было светло, почти как на улице, – на окнах висели вариполярные занавески, и накануне их забыли сделать непрозрачными. На часах было чуть больше девяти. Карл, кряхтя, стал разминать пальцы левой руки, прогоняя боль прочь. Меш, по причинам, которые биологи «Марсианских технологий», вероятно, до конца не поняли, «запоминал» старые ранения и имел привычку перегружать систему в тех частях тела, которые пострадали в прошлом. Это прекрасно, пока ты своевременно подпитываешь систему; ничего страшнее легкого тепла и зуда при этом не ощущается. Но с тем дерьмом, которое он последние несколько месяцев покупал у Луи, нейромышечные связи должны были истрепаться и воспалиться. А Карл когда-то остановил этой рукой саудовского опер-пса. Искусственно выведенный монстр, гибрид, мертвенно-белый, рычащий, возник в ночной пустыне из ниоткуда и метнулся к его горлу, опрокинув на спину. В кость плеча впились зубы, и даже после того, как Карл убил тварь, ему потребовалось почти пять минут, чтобы стряхнуть ее с себя, разжав мертвую хватку челюстей.

Он прислушался к звукам в квартире, но ничего не услышал. Очевидно, Эртекин была еще в отключке. Шансов, что он снова уснет, никаких, а дверь заперта. Подумав об этом с минуту, Карл встал, натянул штаны и прокрался в кухню. В результате кратких поисков он обнаружил в шкафчике кофе для эспрессо, кофейная машина стояла в углу. СМЕСЬ «РОБУСТА С ОЛИМПА» – ОТ ГЕННЫХ ЛАБОРАТОРИЙ «МАРСИАНСКИХ ТЕХНОЛОГИЙ»! Да, конечно. Он позволил себе кислую усмешку, настроил кофемашину на две большие чашки и пошел к холодильнику за молоком.

Там обнаружилось два открытых пакета «ЛонгЛайф», и, судя по весу, один был наполовину пустым, а во втором молока оказалось и того меньше. Повинуясь порыву, он обнюхал надорванные края обоих. Поморщился и поочередно аккуратно перевернул пакеты над раковиной. Содержимое почти пустого пакета вытекало медленными густыми струями, пятная металл белыми и скользкими сгустками. Он покачал головой и смыл это безобразие.

– Вы с Зули прямо два сапога пара, – пробормотал он и двинулся поискать еще молока.

– С кем вы разговариваете?

Он обернулся с новым пакетом молока в руках. Кухня наполнилась запахом кофе, и Эртекин проснулась – то ли от запаха, то ли от шума, с которым Карл рылся в шкафчиках. Она стояла в дверном проеме с не до конца открывшимися глазами и торчащими волосами, на ней была застиранная полицейская футболка на несколько размеров больше, чем нужно, и, насколько он мог судить, больше ничего. Ее взгляд был недружелюбным.

– Пою, – сказал Карл, – сам себе. Я кофе сварил.

– А то я, драть его, не вижу.

Он поднял бровь:

– Всегда пожалуйста.

Мгновение она равнодушно смотрела на него, потом повернулась, чтобы уйти. Он увидел под футболкой линию ее бедер, оценил длину ног.

– Сколько сейчас времени?

– Где-то полдесятого.

– Блин, Марсалис, – ее голос удалялся по направлению к ванной, – у вас что, бессонница или еще какая-то хрень?

Полилась вода, потом дверь закрылась, и звук оборвался. В его сознании внезапно нарисовалась непрошеная картина: Севджи Эртекин снимает футболку и залезает в душ, складывает руки у подбородка под струями теплой воды, прижимая грудь так, что…

Он криво ухмыльнулся и остановил просмотр внутреннего кино, пока в паху не стало тесно. К тому же кофе сварился – крепкий, с пузырящейся молочной пеной, исходящий ароматом, который будто бы вернул Карла назад, под пыльный купол лагеря Уари. Кожа зудит ужасно – в том виноват солнечный свет, проходящий сквозь атмосферу, которая лишь недавно стала достаточно плотной для дыхания, и необычная марсианская гравитация, слабая хватка планеты, которая не признает Карла за своего и не понимает, зачем ей, собственно, его держать. Кофе в алюминиевых флягах, под ногами скрипит пыль, и Сазерленд за плечом рокочет жизнеутверждающе, как станки на заводе, выпускающем тяжелую технику. «Здесь нет ничего человеческого масштаба, ловец. Просто заслони глаза от света и смотри». И ошеломляющий, сносящий голову вид на массив Верна, наглядная иллюстрация его слов.

Он разлил кофе по двум кружкам, взял свою, а ту, что для Эртекин, оставил остывать на кухонном столе. Охрененно хорошо обслужил ее. Отхлебнул свой кофе, и его лицо вытянулось от удивления. Реклама не врала про генные лаборатории «Марсианских технологий», а он ненавидел, когда рекламная шумиха оказывалась правдой. Он вернулся в гостиную и уставился на рынок под окном. Этот город был плохо ему знаком, а эта часть в особенности, дом Эртекин был, по-видимому, довольно стандартной нанотехнологической конструкцией, и Карл предположил, что с площадью внизу то же самое. Она обладала смутно-органическими чертами всех ранних наностроений. Карл знал районы на юго-востоке Лондона, которые выглядели точно также. Здания в ведерке: полей водой и смотри, как они растут.

Он слышал, как Эртекин вышла из спальни, слышал, что она в кухне. Потом ощутил, что она уже тут, за спиной, стоит и смотрит. Она кашлянула. Карл обернулся и увидел ее в другом конце комнаты, одетую и даже как-то причесанную. Она сделала обеими руками, в которых держала кофейную кружку, неопределенный жест.

– Спасибо, – Эртекин посмотрела в сторону, потом – опять на него. – Я… э-э-э… Я спросонок дурная.

– За это не переживайте. – Он ляпнул первое, что пришло на ум, лишь бы заполнить повисшую между ними тишину. – Может, это признак величия. Считается, что Фелипе Соуза был таким же.

Проблеск улыбки:

– Да?

– Да. Он все свои работы по молекулярной динамике писал ночью. Я прочел его биографию, когда вернулся на Землю. Скорее всего, так все и было. Во всяком случае, в биографии сказано, что во время работы в НАУМ[40] он отказывался читать лекции до полудня. Классно учиться у такого преподавателя, правда?

– Только не вам.

– Ну, у меня голова идет кругом, стоит коснуться, к примеру, базовой структуры фуллерена, так что…

– Нет, я о том, что такая рань. – Она снова сделала жест чашкой, на этот раз держа ее в одной руке, несколько менее скованно. – Вы не…

– A-а, это, – Карл пожал плечами. – Это дело тренировки. Некоторые привычки остаются на всю жизнь.

После его слов вновь установилась тишина. Эртекин смущалась, и от этого разговор шел как корабль по мелководному протоку, застревая тут и там и царапая дно килем. Карл нашел тему, которая должна была направить разговор в более глубокое русло. Кое-что смутно промелькнуло ночью в его голове, когда он наконец начал соскальзывать в сон.

– Послушайте, мне тут подумалось, вы же сняли показания бортового джинна «Гордости Хоркана», да? Еще в июне, когда все это началось?

– Да-а. – Она растянула это слово, слегка насмешливо.

Ему понравилось, как оно прозвучало, и он подумал, что бы сказать дальше.

– Так, а кто этим занимался? Ваша собственная команда?

Она покачала головой:

– Нет. Мы получили расшифровки, а делал их, наверное, какой-нибудь ботан из Массачусетского технологического института. Это они чаще всего занимаются нашими н-джиннами. А что, вы думаете, они что-нибудь упустили?

– Такая возможность есть всегда.

Скептический взгляд.

– А вы, значит, это заметите?

– Ладно, может, не совсем уж в прямом смысле упустили. – Он отхлебнул кофе, махнул рукой. – Просто, может быть, ваши ботаны не обратили на что-то внимания, потому что не учитывали меня. Тесную связь между мной и Меррином. Что-то, что приведет меня к нему.

– Связь? Вы же сказали, что не знаете его.

– Да, с ним лично я не знаком. Ладно вам, Эртекин, вы же в полиции служили и должны что-то знать о теории сложности. О социальных связях.

Она пожала плечами:

– Конечно. Нам давали основы на занятиях по демо-динамике. Интуитивные функции Ярошенко, Чень и Дуглас, Раббани. Вплоть до теории случайных связей Уоттса и Строгатца с их шестью рукопожатиями, всего этого дерьма насчет того, как тесен мир. И что? Знаете, стоит только выйти на улицу, и эти демодинамические заморочки, по большей части, не полезнее, чем поэзия в борделе.

Он сдержал усмешку.

– Может, и так. Но связи тесного мира работают. А марсианский клуб модификации тринадцать – мирок очень тесный. Как и сам Марс. Я могу не знать Меррина, но готов поспорить, что между нами не больше двух-трех рукопожатий, а может, и меньше. А чтобы искать связи, ничего лучше н-джинна не придумано.

– Да. Любого н-джинна. Почему это должен быть именно н-джинн «Гордости Хоркана?»

– Потому что именно он последним видел Меррина воочию. Само собой разумеется, что…

От входных дверей тихо зазвенело.

Эртекин рефлекторно глянула на часы, и в ее глазах появилось замешательство.

– Похоже, Том не хочет надолго оставлять нас наедине, – с каменным лицом сказал Карл.

Ее замешательство сменила надменность, которую он счел напускной. Эртекин подошла к двери и сняла трубку домофона.

– Да?

Карл увидел, как ее глаза слегка округлились. Она кивнула, еще пару раз сказала «да» и повесила трубку. Потом снова посмотрела на него, и лицо ее было по-настоящему хмурым. Он не мог решить, причиной тому была тревога, или раздражение, или и то и другое вместе.

– Это Ортис, – сказала она. – Приехал сюда.

Теперь Карлу пришлось скрывать удивление.

– Какая честь! Он всех новых сотрудников развозит на лимузине?

– За то время, что я тут работаю, такого еще не случалось.

– Значит, дело во мне.

Ему хотелось сказать это легко и иронично. Но каким-то образом в последние четыре месяца он растерял некоторые навыки, так что его слова прозвучали серьезно, и Эртекин тоже это услышала.

– Да, – она посмотрела на него поверх кружки, – дело в вас.

Карл дважды встречался с Ортисом и прежде, но сомневался, что тот его помнит. Обе встречи были много лет назад, обе прошли в атмосфере фальшивых улыбок, остекленевших на время дипломатических визитов, и Карл был всего лишь тринадцатым, очередным сотрудником Агентства, желавшим пожать руку большой шишке. Шли дебаты по Второму мюнхенскому соглашению, муссировались слухи, что КОЛИН может вернуться за стол переговоров и принять соглашение, на этот раз полностью, и все передвигались осторожно, как по сырым яйцам. В то время – смутно припомнил Карл, тогда его вся эта властная богема не интересовала – Ортис был новоиспеченным политическим советником Штатов Тихоокеанского Кольца и не такой важной фигурой в иерархии КОЛИН. Детали забылись, но Карлу помнились седеющие волосы, и загар, и узкобедрая фигура танцора, столь нетипичная для мужчины пятидесяти с лишним лет. Слегка приподнятые уголки серьезных карих глаз могли быть признаком филиппинских корней или результатом биопластики, сделанной, чтобы внушить доверие избирателям. Хорошая улыбка.

Сам же Карл тогда наслаждался привольем, которое давала ему свежеприобретенная анонимность. Прошлогодний ажиотаж журналистов вокруг его спасения, возвращения с Марса и «Фелипе Соуза» наконец угас, и это было большое облегчение; он не делал никаких попыток подкинуть дровишек в это пламя, и прожектор славы, заскучав, переключился на другие объекты. Конечно, да, он вернулся, пережив в открытом космосе настоящий кошмар, живым и в здравом уме, но что еще он совершил недавно? АГЗООН – организация наглухо закрытая, бюрократически бесстрастная, начисто не приемлет игру на публику, которую так любят средства массовой информации. Ее громкие дела были еще впереди. Зато на европейской сцене возник некий несовершеннолетний отпрыск африканской королевской династии, демонстрируя потенциал своей экстрасомы в одном из колледжей Кембриджа и ослепительную чернокожую красу в диджей-клубах Западного Лондона. Семейство Баннистер, несмотря на некоторое недовольство местных жителей, перебралось в Союз, получив его гражданство. Звезда тайской порноэксперии собралась замуж. И так далее. Немигающий глаз средств массовой информации смотрел теперь в другую сторону, и жить в отсутствие его пристального взгляда было для Карла все равно, что неожиданно скрыться в тени от жалящих лучей марсианского солнца.

Они спустились на улицу. Сквозь тонкую куртку С(т)игмы, которой он разжился во Флориде, проникал холод.

Ортис, одетый в простое черное пальто, ждал их на противоположной стороне улицы, прислонившись к служебному лимузину и попивая купленный в уличном ларьке кофе. Карл видел один и тот же черно-желтый голографический логотип, слабо посверкивающий в морозном воздухе над рынком и, размером поменьше, на пластиковом стаканчике в руке Ортиса. Над кофе вился парок, встречаясь с паром дыхания, когда Ортис подносил стакан к губам. Неподалеку ненавязчиво стоял охранник, его кулаки были сжаты, а глаза за темными очками с умными линзами сканировали фасады.

Ортис заметил их и небрежно поставил стаканчик на крышу лимузина. Когда Карл приблизился, он шагнул вперед и протянул руку, не морщась и не выказывая никаких признаков внутреннего напряжения, которые Карл привык видеть, пожимая руку тем, кто знал, что он тринадцатый. Наоборот, на худом загорелом лице Ортиса появилась непринужденная улыбка, столь не сочетающаяся с остальными, весьма сдержанными манерами.

– Мистер Марсалис, рад снова с вами встретиться. Не знаю, помните ли вы меня по Брюсселю, все-таки прошло некоторое время.

– Весна третьего года, – скрыл удивление Карл. – Конечно, я вас помню.

Ортис изобразил брезгливую гримасу:

– Ну и бардак же был тогда, а? Две противоположные позиции, два мира, и они расходятся все дальше. Трудно поверить, что они хотя бы снизошли до разговора.

Карл пожал плечами:

– Говорить всегда проще всего. Это производит хорошее впечатление и ничего не стоит.

– Да, совершенно верно. – И Ортис, как всякий завзятый политикан, гладко сменил собеседника: – Госпожа Эртекин, надеюсь, вы простите мне это вторжение. Том Нортон сообщил, что вы приедете, но я решил, что после всех этих неприятностей, возможно, лучше сопровождать вас. А раз уж я все равно ехал по городу…

«Почуял небось возможность оказать ООН потенциальную любезность. Ладно. Или просто захотелось поглазеть на тринадцатого».

Но даже иронизируя таким образом, Карл обнаружил, что не может испытывать к Ортису особой неприязни. Может, дело в непринужденном рукопожатии последнего и его улыбке, а может, просто в том, что все это было так непохоже на последние четыре месяца в Республике. Карл обернулся, чтобы уловить ответ Эртекин и попытаться прочесть что-то на ее лице. Тигриные глаза и…

…воздух между ними рассекает нечто невидимое…

Карл пришел в движение прежде, чем успел осознать, почему.

…мелькает что-то черное, он видит это лишь краем глаза…

Он толкнул Эртекин, повалив ее на тротуар, и упал сверху. Рука потянулась за отсутствующим оружием. В воздухе над головой яростно шипело и плевалось.

Обстрел из Магнитки.

Вначале он услышал, как во всю длину изрешетило борт лимузина – с таким звуком, словно внезапно обрушился проливной дождь. Чей-то вопль, потом – стон. Он смутно чувствовал, как позади падают тела. Крики. Прикрывая собой Эртекин, он пытался засечь…

Есть!

За пределами рынка, среди множества мечущихся, охваченных паникой людей, он засек три пригнувшиеся фигуры в черных одеяниях, которые явно двигались на роликах. Пробираясь в толпе, они двумя руками прижимали к животам тупорылые короткие электромагнитные пульверизаторные ружья и прокладывали себе путь, расталкивая народ плечами, – Карл видел, как люди поблизости разлетались в стороны и падали. Благодаря мешу все воспринималось как замедленная съемка. Обусловленная хлоридом ясность помогла вычислить лидера роллеров, который на ходу поднял дуло пульверизаторного ружья; его виднеющиеся в прорези черной лыжной маски глаза, окруженные полоской бледной кожи, расширились. Теперь он был метрах в пяти от цели и хотел выстрелить наверняка.

Карл поймал его взгляд и, рыча, вскочил на ноги.

Позже он так и не смог понять, что спасло ему жизнь, – зрительный контакт ли, этот ли его рык или просто скорость, которую дал меш. Кажется, когда он ринулся вперед, в лице главаря что-то дрогнуло; под лыжной маской разобрать это было сложно. К тому времени Карл был уже на ногах и мчался вперед. Три – считаем: раз! два! три! – стремительных шага, и вихрь приемов из арсенала таниндо. Ребро левой ладони бьет по горлу предводителя роллеров, правая рука ускоряет это. Карл и его противник превратились в клубок конечностей. Пульверизаторное ружье выпало и откатилось. Карл оказался сверху и принялся бить его по лицу и по горлу.

Остальные двое были умнее. Тот, что справа, перепрыгнул через лежащие на пути тела, приземлился с клацающим пластиковым звуком и покатил дальше. Сам Карл заметил это лишь мельком, он был слишком занят, убивая главаря роллеров. Второй нападавший тот же маневр выполнить не смог, и в прыжке задел роликом плечо Карла. Одетая в черное фигура почти грациозно упала головой вперед, ударилась о тротуар и прокатилась. Роллер свалился грамотно, так что через пару секунд вернется в строй. Благодаря мешу мгновения нанизывались на нитку времени, как бусины. Карл с почти дикарской жестокостью нанес удар локтем, и его противник неожиданно обмяк. Упавший роллер к тому времени почти поднялся, и Карл левой рукой поспешно и неловко схватил Магнитку главаря, изогнулся, прицелился и выстрелил.

Покидая ствол, магзаряд издавал звук закипающей воды. Слава Богу, никакой отдачи. Карл стрелял почти в упор; лежа в неудобной позе, он смотрел, как выстрелы попадают в цель. Один из роллеров вроде бы снова ехал, но как-то дергано, в его движениях не было грации. Вот он упал лицом вниз, изогнулся и больше не шевелился.

Загрузочный механизм Магнитки кашлянул, опустев, и перестал работать.

Извне просочились звуки: повышенные голоса, истерические рыдания. До все еще подстегиваемого мешем Карла они будто доносились с противоположного конца длинной трубы. Он осторожно поднялся, пока не убежденный на клеточном уровне, что третий роллер не вернется, бросил разряженное оружие и двинулся к мертвому налетчику. Присел возле тела на корточки и потянул на себя пульверизаторное ружье. Как на автопилоте, проверил заряд (почти израсходованный) и огляделся, чтобы оценить ущерб.

Место лимузину было теперь на свалке, черный кузов покрылся серой рябью от магзарядов. В окнах множество дырок, и от каждого отверстия разбегалась паутина белых непрозрачных линий. Невероятно, но со стаканчиком Ортиса ничего не случилось, он все также стоял на крыше лимузина, и над ним вился пар. А вот сам Ортис и его охранник неподвижно лежали на земле, сплетясь в клубок; похоже, охранник попытался сбить босса на тротуар и закрыть своим телом. Рядом по асфальту растеклась лужа крови, так что, похоже, он не преуспел. В стороне лежали другие тела – это были продавцы и покупатели, которых накрыло огнем. Эртекин стояла на коленях, ошеломленно разглядывая это месиво. Ее оливковая кожа от потрясения стала желтоватой.

– Двоих я достал, – глухо сказал Карл, помогая ей подняться. – Третий ушел слишком быстро. Простите.

Она лишь смотрела на него.

– Эртекин! – Он пошевелил пальцами перед ее лицом. – Вы ранены? Вам больно? Ответьте мне, Эртекин.

Она вздрогнула. Оттолкнула его руку.

– Я в норме, – хрипло каркнула она и откашлялась. – Со мной все хорошо. Нам нужно… Нам нужно вызвать «скорую». Для всех этих людей… – Она снова вздрогнула. – Кто? Вы видели?

– Нет, – Карл смотрел в сторону, куда уехал последний роллер. Он чувствовал, что принял решение, сковавшее его, будто лед. – Нет, не видел. Но, как только приедут санитарные машины, думаю, вам лучше будет отвезти меня в КОЛИН, чтобы мы начали работать и во всем разобрались.

Глава 19

Севджи все еще потряхивало, когда приехала полиция. Она ощутила странный стыд, когда детектив, который всем тут распоряжался, худощавый темнокожий мужчина с костистым лицом, закончил разговаривать с патрульными и двинулся к ней. Он не мог не заметить, что ей неудобно. Закутанная в противошоковую шаль, сидя с открытой дверцей на заднем сиденье расстрелянного лимузина и наблюдая, как криминалисты делают свое дело, она остро ощущала свой статус человека штатского.

– Госпожа Эртекин?

Она неловко подняла на него взгляд.

– Да, это я.

– Детектив Уильямсон. – Он вскинул раскрытую левую ладонь, и на ней, будто потерянная Севджи драгоценность, блеснула голографическая эмблема полиции Нью-Йорка, сотканная из голубых и золотых нитей. – Я хотел бы задать вам несколько вопросов, если вы чувствуете себя в силах на них ответить.

– Со мной все в порядке. – Утром, в душе, она приняла син, но он еще не начал действовать, даже несмотря на пустой желудок. Так что ей пришлось, дрожа, взять себя в руки, используя лишь собственные ресурсы. – Я раньше служила в полиции, так что все нормально.

– Неужели? – Вежливо, отстраненно. Уильямсон не хотел быть с ней на дружеской ноге, и она могла догадаться, почему.

– Да, одиннадцать лет. В Куинсе, а потом в Мидтауне, в убойном. – Она выдавила слабую улыбку. – Вы, ребята, с двадцать восьмого участка, да? Ларри Касабиан все еще служит?

– Да, полагаю, Касабиан никуда не делся. – Ни тени тепла. Он кивнул на Марсалиса, который сидел сиднем на ступеньках дома в своей куртке флоридского заключенного и смотрел на действия полицейских так, будто те разыгрывали для его удовольствия театральный спектакль. – Патрульные говорят, этот мужик – тринадцатый?

– Да, – теперь она себя проклинала, – это так.

– И, – короткое колебание, – вы уже известили об этом кого-то?

Севджи вздохнула:

– Мы приехали глубокой ночью. Он – технический консультант службы безопасности КОЛИН, но у нас пока не было времени кому-то доложиться.

– Хорошо. – Только было совершенно ясно, что ничего тут хорошего нет. Выражение лица Уильямсона оставалось холодным. – Я этим заниматься не буду, но вы должны сделать ему регистрацию. Сегодня. Он, гм, остановился у вас?

Невысказанное издевательство скрывалось за его словами. Это было как пощечина. Как тирада отца, когда тот узнал об Итане. Севджи почувствовала, что и ее лицо стало напряженным.

– Нет, он, гм, не остановился у меня, – передразнила она. – Он, гм, остановится в квартире, находящейся на балансе у КОЛИН, как только нам удастся подобрать подходящую. Так что, может, оставим эту, драть ее, иисуслендскую паранойю, как думаете? И займемся полицейской работой? Как вы считаете?

Глаза Уильямсона сверкнули.

– Прекрасно, госпожа Эртекин, – сказал он ровно. – Полицейская работа заключается в том, что этот мутант только что средь бела дня голыми руками убил двух вооруженных людей и, похоже, на нем нет ни царапины. Может, это просто моя паранойя раньше меня родилась, а может, дело тут в старом добром полицейском инстинкте, но как-то это все подозрительно.

– У него соматический биоускоритель для жизни в условиях Марса. И его с семи лет готовили к боям, в том числе без оружия.

Уильямсон хмыкнул.

– Да, я о них слышал. Плохиши до мозга костей, верно? Вы же не думаете, что люди, которых он убил, проходили военную подготовку?

– А вы как думаете? – Севджи постучала пальцами по изрешеченному кузову машины. – Давайте, Уильямсон, посмотрите на это дерьмо. Военная подготовка? Нет, зачем, у них просто были пушки.

– Вы видите причины, по которым кто-то заплатил третьесортным наемникам за убийство члена руководства КОЛИН?

Севджи молча покачала головой. Где-то внутри она знала, что эти люди пришли не за Ортисом. Ортис просто попался под горячую руку. Они собирались убить Марсалиса. Убить, прежде чем тот найдет какую-то зацепку в деле Меррина.

Но делиться этим с детективом Уильямсоном причин не было.

– Вы сказали патрульным, что совсем не видели боя.

Она снова покачала головой, на этот раз более определенно, обретая почву под ногами:

– Нет, я сказала, что видела не много. По большей части я лежала на земле…

– Это он вас повалил, так?

– Да, так. – Вес его тела. – Возможно, он спас мне жизнь.

– Так он видел, как они приближаются?

– Не знаю. Почему бы вам его не спросить?

Уильямсон кивнул:

– Доберемся и до этого. А пока я спрашиваю вас.

– А я отвечаю, что не знаю.

Последовала пауза, напряженная и короткая, и Уильямсон снова заговорил:

– В своем заявлении вы сообщили, что нападавших было трое. Или это вы со слов вашего друга-мутанта?

– Нет, я сама видела, как один удрал по бульвару, – она указала на уже упакованные в мешки тела убитых Марсалисом. Под пластиком проступали черные роликовые коньки. – И я умею считать.

– Описание дадите?

Она довольно долго смотрела на инспектора.

– Одеты в черное, в лыжных масках.

Уильямсон вздохнул:

– Да. Хорошо. Не хотите рассказать еще вот об этом человеке?

Он сделал жест в сторону третьего мешка. Бледное, залитое кровью лицо телохранителя Ортиса смотрело сквозь пластик широко раскрытыми глазами. Его пришлось перевернуть, чтобы добраться до Ортиса и перенести того в скорую помощь.

Севджи пожала плечами.

– Охранник.

– Вы его знали?

– Нет. Он служил в другом отделе. – До Севджи внезапно дошло, почему Уильямсон так неприветлив. В теории, все произошло на территории полиции Нью-Йорка, но в соответствии с актом Колониальной Инициативы она при желании вполне могла забрать это дело и заниматься им самостоятельно. Внезапное ощущение силы и власти всколыхнулось в животе, как рой насекомых. Не слишком-то доброе ощущение.

Уильямсон сделал пару шагов, встал над мертвым телохранителем и уставился ему в лицо:

– Он прикрыл собой Ортиса, так?

– Да, вероятно.

– Да, это было его работой. А ваш друг-мутант…

– Может, хватит уже использовать это долбаное слово?

Он задумчиво посмотрел на нее:

– Хорошо. Охранник прикрыл собой Ортиса. А ваш генетически модифицированный друг тем временем прикрыл вас. Есть мысли, почему он это сделал?

Севджи устало мотнула головой:

– Почему бы вам не спросить его?

– Я спрошу. Но тринадцатые не славятся правдивостью. – Уильямсон выдержал демонстративную паузу. – Или жертвенностью. Так что для его поступка должна быть какая-то другая причина.

Севджи сердито посмотрела на детектива. Может, причина в том, что син наконец начал действовать, но ей подумалось, что, будь у нее в руке пистолет, она разнесла бы Уильямсону голову. Вместо этого она встала и оказалась с ним лицом к лицу:

– Разговор окончен, инспектор.

– Не думаю, что…

– Я сказала, разговор окончен. – Без сомнений, син действовал. Злость гнала ее вперед, но препарат помогал владеть собой. Уильямсон был на голову выше нее, но она вторглась в его личное пространство, будто на танке. Как будто последних сорока минут в ее жизни не было. Противошоковая шаль свалилась к ногам. – Я была бы счастлива побеседовать с тем, у кого мозгов побольше, чем, мать его, у неандертальца. А терять время с вами мне надоело.

– Это расследование уби…

– Пока что да. Хотите посмотреть, как быстро я смогу превратить его в операцию службы безопасности КОЛИН?

Он стиснул зубы, но ничего не сказал.

– Отъебитесь от меня, детектив, отойдите в сторону и продолжайте свое расследование. В противном случае я применю к вам акт КОЛИН, и вы вернетесь в двадцать восьмой участок рассказать, что дело ушло из-под местной юрисдикции.

Она увидела, как сдулся Уильямсон, и незатронутую действием сина часть души кольнуло чувства вины и сочувствие родом из тех лет, когда она была по другую сторону баррикад.

Она подавила это сочувствие и перешла улицу, направляясь к Марсалису.

Представители КОЛИН прибыли где-то через десять минут в довольно скромном составе. Бронированный «лендровер» медленно выкатил на рыночную площадь, прокладывая путь в толпе при помощи пульсирующего инфразвукового сигнала низкой интенсивности, от которого у Севджи даже на расстоянии заныли зубы. Она не звонила Нортону, значит, кто-то санкционировал въезд, когда стало известно об Ортисе. Полиция некоторое время не пускала на площадь никого: ни съемочные группы, ни видеоблогеров, – но сейчас новость уже наверняка мелькает на всех каналах.

«Лендровер» заглушил двигатель у самого места преступления, не слишком-то обращая внимание на установленные полицией барьеры. Один из бронированных бортов внедорожника задел ярко-желтые лучи ограждения, тут же взвыла сирена, и полицейские в форме бросились на ее звук.

– Лихо, – сказал Марсалис.

Передняя пассажирская дверь внедорожника слегка приоткрылась. На подножке появился Том Нортон и стал изучать место преступления. Даже издалека Севджи видела, как посерело его лицо.

– Сев?

– Я тут. – Она помахала со ступеней здания, и Нортон ее заметил.

Открыл дверь пошире, вышел из автомобиля и снова закрыл дверь. Бросил на ходу несколько слов полицейским, продемонстрировал свой бейджик, и его пропустили. Кто-то отключил сирену, и на улице снова стало тихо. Внедорожник задним ходом отъехал на несколько метров и остановился, урча, как элегантный танк, которым он, по сути, и был. Водитель так и не вышел.

– Несколько вызывающее поведение, разве нет? – спросила Севджи, когда Нортон поравнялся с нею.

Он скривился:

– Скажи это Ортису.

– Он в порядке?

– Смотря с чем сравнивать. Он не погиб, если ты об этом. Его подключили чуть ли не к половине систем жизнеобеспечения, которые вообще есть в Вейлл Корнелл[41]. Большая часть внутренних органов пострадала, но новые уже выращивают. Семью известили. – Нортон чувствовал дурноту, глядя на упакованные в пластик тела. – Сев, какого хера он вообще тут делал?

Севджи мотнула головой.

– Думаю, он хотел на меня посмотреть, – сказал Марсалис, впервые с тех пор, как все произошло, поднимаясь на ноги и широко зевая.

Нортон с неприязнью оглядел его:

– Все из-за вас, да?

– На него копы наехали, Том, – сказала Севджи, чтобы разрядить ситуацию. – Детективу, который тут распоряжается, едва ли есть дело до Ортиса – он говорил только о том, что по улицам ходит незарегистрированный тринадцатый.

– Так, – сосредоточился на новой задаче Нортон, – как фамилия детектива?

– Уильямсон. Двадцать восьмой участок.

– Я с ним поговорю.

– С ним уже поговорили. Я не об этом. Я думаю, лучше будет, если мы позволим им думать, что это было покушение на Ортиса.

– А ты думаешь, нет? – моргнул Нортон и сделал жест в сторону одного из мертвых убийц. – Банда роллеров, Сев. Отследили в потоке машин лимузин, бандиты часто так делают. В больших городах десять – двенадцать убийств в год совершаются именно по такой схеме. А что еще это, по-твоему, может быть?

Севджи кивнула на Марсалиса.

– Да ладно тебе, Сев, ты меня разыгрываешь. Мы же дня в городе не пробыли. Кто знал, что мы тут?

– Твоя версия немногим лучше, Том. Эти парни – люди улицы. Отряд наемных убийц из подворотен. С чего бы им охотиться за обитателем пятидесятого этажа вроде Ортиса? Этот человек не узнает улицу, даже если она укусит его за задницу.

– Уже укусила, – с каменным лицом сказал Марсалис.

Нортон мрачно посмотрел на него, и Севджи вмешалась:

– Слушай, что бы сейчас ни произошло, общественного внимания мы уже получили с лихвой. Во Флориде. Давай не будем снова устраивать представление. Надо попросить копов оставить тринадцатого в покое, сделать так, чтобы журналисты тоже не обсасывали эту тему. Пусть для широкой публики Марсалис будет еще одним героическим телохранителем КОЛИН, имя которого не разглашается, чтобы он мог продолжать свой благородный труд.

– Да, – кисло сказал Нортон, – полной противоположностью опасного социопата, который на самом деле пока еще не принес нам никакой пользы.

– Том…

Марсалис ухмыльнулся, будто мышцы напряг напоказ:

– Ну, я, к примеру, спас жизнь вашей напарницы. Или это не считается?

– Насколько я вижу, вы беспокоились о собственной шкуре, а спасение моей напарницы – это побочный эффект. Севджи, если этот Уильямсон собирается развоняться насчет нашего друга, лучше бы вам обоим отсюда уехать.

– Да, это идея.

Марсалис вроде бы говорил дружелюбно, но что-то заставило Севджи посмотреть на него. Она вспомнила, как тринадцатый смотрел вслед убегающему убийце, то, как ровно звучал тогда его голос: «Как только приедут санитарные машины, думаю, вам лучше будет отвезти меня в КОЛИН, чтобы мы начали работать и во всем разобрались». В том, как он это сказал, было что-то окончательное, это было как тишина, наступившая после одиночного выстрела. И теперь она вдруг испугалась за Тома Нортона с его презрительными дерзостями.

– Мне тоже кажется, что это правильно, – поспешно сказала она. – Том, мы сможем напрямую пообщаться с н-джинном «Гордости Хоркана»?

Нортон удивленно посмотрел на Севджи, его взгляд скользнул к стоящему рядом с ней черному человеку и вернулся обратно. Он пожал плечами.

– Да, полагаю, сможем, только на черта? Из Массачусетского технологического нам уже передали все что нужно. – Он обращался непосредственно к Марсалису – Все это есть в конторе. Если хотите, можно будет посмотреть.

– Я не хочу, – вежливо улыбнулся Марсалис. При виде этой улыбки по спине Севджи побежали мурашки. – А хону я, Том, поговорить с н-джинном «Гордости Хоркана».

Нортон замер.

– То есть теперь вы внезапно оказались экспертом по психологии искусственных интеллектов?

– Нет, я эксперт в выслеживании и убийстве представителей модификации тринадцать. Для этого вы меня наняли, помните?

– Да, а вы не думаете, что ваши драгоценные знания и опыт, может, лучше…

– Том!

– … задействовать на местах преступлений, которые мы пытаемся пресечь?

Черный человек все так же улыбался. Он все еще выглядел расслабленным, но стоял, как внезапно поняла Севджи, так, чтобы Нортон не мог легко до него дотянуться.

– Нет, не думаю.

– Том, хватит! Что за херня с тобой происходит сегодня ут…

– Происходит со мной, Сев…

Два сухих звука – это демонстративно откашлялся Марсалис. Оба напарника замолчали и перевели на него взгляды.

– Вы не понимаете, – сказал он спокойно.

Они замолчали – в этих трех словах прозвучал призыв слушать внимательно, отчетливый, как устная команда.

– Вы не понимаете, чему противостоите. – Улыбка вернулась, мимолетная, будто вызванная воспоминанием. – Думаете, раз Меррин убил пару десятков человек, то он серийный убийца, мол, действует с большим размахом? Тут совсем другое. Серийные убийцы – психически поврежденные человеческие существа. Вы знаете это, Севджи, даже если Том не знает. Они оставляют за собой след, оставляют улики, их ловят. Это потому, что в глубине души, осознанно или неосознанно, они хотят быть пойманными. Преднамеренное убийство – акт антиобщественный, человеку трудно его совершать, чтобы пробудить в нем такую способность, требуются особые обстоятельства личного или социального характера. Но это вам, людям. А не мне, не Меррину, не любому из представителей модификации тринадцать. Мы не такие, как вы. Мы – ведьмаки. Мы – склонные к насилию изгои, одинокие волки, кочевники, которые повывелись благодаря вашим усилиям, когда выращивание зерновых и проживание на одном месте стали столь популярны. У нас нет социальной среды, мы в ней не нуждаемся. Вы должны понять: с Меррином все в порядке. Он психически стабилен. Он убивает этих людей не из-за какой-то детской психотравмы и не потому, что объединяет их для себя в некую безликую надплеменную группу. Он просто следует своему плану действий и чувствует себя при этом совершенно нормально. И он не попадется – разве что я за это возьмусь.

Нортон покачал головой:

– Говорите, Меррин психически стабилен? Это вы не были на «Гордости Хоркана». Не видели, какое месиво он оставил после себя.

– Я знаю, что он расчленял и ел пассажиров.

– Нет. Он не просто их ел, Марсалис. Он кромсал их на части, выкалывал глаза и расшвыривал по всему пассажирскому отсеку. Вот что он делал. – Нортон глубоко вздохнул, чтобы успокоиться. – Если желаете называть это следованием плану, полный вперед. А по мне так это старое доброе безумие.

Последовала короткая пауза. Севджи видела, что такая новость поставила Марсалиса в тупик.

– Ну тогда вы должны показать мне съемки с места преступления, – наконец сказал он. – Но я предполагаю, что для всех его действий есть причины.

Нортон печально усмехнулся:

– Конечно, причины есть. Несколько месяцев одиночества в открытом космосе и диета из человеческого мяса. Я бы при таких обстоятельствах тоже разнервничался.

– А для него этого недостаточно.

– Это вы так считаете. Вы не допускаете, что ошибаетесь? Может, Меррин все-таки чокнулся. Может, модификация тринадцать отличается от человека не настолько сильно, как принято считать.

Его слова вызвали у Марсалиса кислую улыбку.

– Спасибо за солидарность, Том. Мило считать нас похожими на людей, но я бы не спешил приравнивать. Модификация тринадцать отличается от вашей человеческой сущности, и этот парень, Меррин, наверняка не исключение. Подходя к нему с тем же мерилом, что и к обычному человеку, вы совершаете огромную ошибку. А между тем вы наняли меня, чтобы вычислить его, так как насчет того, чтобы уже этим заняться, начав с последнего существа, которое видело его воочию? Вы дадите мне поговорить с н-джинном «Гордости Хоркана» или нет?

Глава 20

У его ног лежало ночное небо.

Не то, что можно увидеть с Земли или с Марса или с любого другого места в нашей части Галактики. Нет, черный фон был густо забрызган светящимися точками. Звезды теснились друг к другу сияющими пятнышками или испещряли многоцветный мрамор прожилок туманностей. Может, это был искусственно смоделированный вид на космос с некой гипотетической планеты в сердце Млечного Пути, а может, просто кто-то взял тысячи кадров ночного неба, наложил друг на друга и прибавил красок.

Он сделал несколько шагов, и звезды под его стопами раскрошились в пудру, запорошив чернильную черноту. Небо над головой вызывало клаустрофобию, оно было низким, серым, стальным, замаранным уродливыми пятнами заклепок, которые образовывали спирали.

Херовы призраки в машине.

Никто не знал, почему корабельные джинны используют подобную виртуальную среду. Спрашивая их самих, специалисты по и-фейсам получали расплывчатые ответы, с точки зрения лингвистики лишенные смысла. Один из них был широко известен: «Лететь от всех грядущих не может быть тяжело в-здесь, в-насквозь, без уклона и возмужав». На Марсе Карл знавал одного инженера по интерфейсам, который распечатал это изречение и повесил на стену, как коан. В сопутствующих математических выкладках смысла, вероятно, было и того меньше, хотя инженер и настаивал, что они обладают «безусловной безумной элегантностью», что бы это ни значило. Он планировал издать книгу хокку от н-джиннов: очень мелкий шрифт на очень дорогой бумаге, а напротив каждой сентенции – голографическая иллюстрация.

Мнение Карла правда ничем не подтвержденное, заключалось в том, что н-джинны просто изобретательно вышучивали человеческую тупость. Он полагал, что эту книгу (если, конечно, она увидит свет) можно рассматривать как кульминационный момент их кампании.

Пребывая в более мрачном настроении, он задавался вопросом, что может произойти после этого. Шутки кончились, теперь давайте по-взрослому.

– Марсалис!

Вначале пришел голос, и лишь потом появился интерфейс, как если бы н-джинн забыл, что людям нужно фокусироваться во время разговора на каком-то объекте. Будто кто-то, спросив номер контактного телефона, потом шарит вокруг в поисках ручки, чтобы записать его. И-фейс материализовался в воздухе. Синее андро-гинное тело, словно собранное из конфетти, стояло так, будто его постоянно сдувает ветром в аэродинамическом тоннеле. Длинные взлохмаченные волосы развевались. Плоть выглядела так, будто на костях трепетали крошечные крылья миллионов бабочек. Разобрать, какие у него черты лица, мужские или женские, было невозможно.

Голос сопровождали слабые шуршание и потрескивание, напоминающие горение бумаги.

Это было немного похоже на разговор с ангелом. Карл скривился:

– Я тут. Ты искал меня?

– Вы присутствуете в информационном потоке. – И-фейс поднял руку, и оттуда на усеянный звездами пол посыпался каскад изображений. Карл заметил индуктивные фотографии «Скопы», съемки спасения «Фелипе Соуза», еще какие-то картинки, непонятным образом осветившие дальние закутки его памяти, и он по-новому взглянул на них. Ему показалось, что где-то промелькнуло лицо Марисоль, но точно сказать было трудно. Он захотел защититься:

– Не знал, что тебе так скоро позволят опять подключиться.

Это было ложью. Эртекин показывала ему документацию Массачусетского технологического института, и он точно знал, когда н-джинна отрегулировали заново и допустили обратно в поток.

– Работа без доступа к достаточному количеству информации потенциально опасна для моих систем, – степенно сообщила синяя фигура. – Повторное включение наноуровня искусственного интеллекта требует подсоединения к локальному потоку данных.

Джинн совершенно не по-человечески стоял без устали с простертой рукой, и поток образов не прекращался. Карл сделал жест в его сторону:

– Ясно. И что же локальный поток имеет новенького на меня?

– Много чего. АГЗООН в настоящее время характеризует вас как генетически модифицированного лицензированного агента. «Майами геральд» объявляет вас убийцей. Преподобный Джесси Маршалл из церкви Чистоты Человеческой Расы называет мерзостью, но это обобщенный термин. На марсианских новостных каналах вас характеризуют как самого удачливого человека на Марсе, и речь, конечно, идет о две тысячи девяносто девятом годе. «Франкфуртер альгемайне» называет вас…

– Ладно, хорошо. Можешь остановиться.

Корабельные н-джинны славились тем, что все понимали буквально. Сама природа их работы была такой. К их интерфейсу предъявлялись минимальные требования. Люди были просто грузом в глубокой заморозке, с ними не нужно общаться. Джинны сидели в одиночестве, тонули в черной тишине, приправленной звуками идущих от звезд статических помех, и время от времени разговаривали с другими машинами Марса и Земли, когда это требовалось для стыковки или других логистических маневров.

– Я пришел задать тебе пару вопросов.

Интерфейс ждал.

– Ты помнишь Аллена Меррина?

– Да. – Черты изможденного лица Меррина, похожего на лицо Христа, появились в воздухе над плечом и-фейса. Стандартное изображение с какого-то документа. – Занимал бета-капсулу пассажирского отсека, в соответствии с директивой КОЛИН о межпланетном транспорте зарегистрирован как человеческий груз под кодовым названием с93-ер4652—21. Криосертификат от пятого ноября две тысячи сто шестого года, Брэдбери, код протокола 55528187.

– Ага, только в действительности он недолго находился в бета-капсуле, так?

– Так. Система оживила его на четыреста четырнадцатом часу полетного времени.

– По завершении полета ты доложил, что добровольно выключился на триста семьдесят восьмом часу, заподозрив, что в навигационном модуле имеются вредные материалы.

– Да, с целью предотвратить возможное проникновение вирусного агента во вспомогательное навигационное ядро. Это была надлежащая карантинная мера.

– А через тридцать шесть часов проснулся Меррин. Это совпадение?

Синяя бахромчатая фигура задумалась, не сводя глаз с Марсалиса. Лицо н-джинна по-прежнему ничего не выражало. Карл решил, что он составляет суждение о событиях и связях, опираясь на миллионы содержащихся в инфопотоке мельчайших обрывков фактов и деталей. Был ли н-джинн суеверен или религиозен? Что он думает о роли случайностей в человеческих делах? Н-джинн обрабатывал имевшиеся у него данные, как машина проверяет новое программное обеспечение.

На это ушло секунд двадцать.

– Системных сведений, указывающих на связь этих двух событий, нет. Причиной пробуждения, скорее всего, была неисправность капсулы.

– У тебя была информация о Меррине, когда он проснулся?

– Была, но ограниченная. Как я сказал, для моих систем потенциально опасно работать без доступа к потоку данных. Когда я нахожусь в карантине, вторичные системы корабля продолжают подпитывать меня данными, хоть я и не могу активно на них реагировать. Это односторонний процесс, протокол безопасности предотвращает мои ответные действия. Подобным образом человеческий мозг обрабатывает данные во время фазы быстрого сна.

– Так Меррин тебе снился?

– Можно и так это описать, да.

– А он разговаривал в этих снах?

Фигура из пересыпающихся конфетти сделала небольшое движение в струях своего невидимого шквала. На лице н-джинна появилось выражение, которое можно было бы назвать любопытством. Но с тем же успехом это могла быть слабая боль или умеренное сексуальное исступление. Едва ли его мимика соответствовала человеческой.

– С кем?

Карл пожал плечами, хоть и был сейчас очень далек от легкомыслия. Холодные воспоминания казались слишком тяжелыми.

– С механизмами. С людьми в криокапсулах. Или с самим собой. Или, может быть, со звездами? Он долго бодрствовал.

– Если вы считаете это разговором, тогда да. Он разговаривал.

– Часто?

– У меня нет функций, позволяющих судить, что значит «часто» с человеческой точки зрения. Меррин молчал восемьдесят семь целых двадцать две сотых процента полетного времени, включая и время, проведенное во сне. Сорок три целых девять десятых процента его речи было, вероятно, обращено…

– Хорошо, бог с ним. Ты снабжен интуитивной функцией Ярошенко?

– Да, в моей системе присутствуют основополагающие константы функции Ярошенко.

– Хорошо, тогда мне хотелось бы поискать связи между мной и Меррином с помощью оракула Тьядена– Вассона с резюме по кривой Ярошенко. Не более двух степеней разделения.

– Какие объекты желаете задействовать для кривой?

– Изначально – все следы нас обоих в совокупном потоке информации. Или все, к которым у тебя есть доступ. Ты найдешь много стандартных связей Бэйкона[42], но это не то, что мне нужно. – Карлу внезапно захотелось, чтобы тут был Мэтью, чтобы он со всем этим разобрался, чтобы он поговорил с машиной на ее уровне. Мэтью был бы тут как рыба в воде – не то что он, неумеха. Из-за всех этих сложных терминов язык едва ли не заплетался. – Нужно произвести сравнительный анализ действий, которые он совершал на борту «Гордости Хоркана», и объектов, которые он там упоминал. И покажи мне все результаты.

Синяя фигура из крошек слегка дернулась, колеблясь в урагане, которого Карл не ощущал.

– Это потребует времени, – сказал н-джинн.

Карл осмотрелся, но увидел лишь бесконечное небо под ногами. Пожал плечами:

– Тогда мне понадобится стул.

Можно, подумал он, покинуть виртуальность и как-нибудь убить время в сводчатых залах КОЛИН с интерьерами в неонордическом стиле, находящихся неподалеку от Джефферсон-парка. Можно еще немного побеседовать с Севджи Эртекин, можно даже слегка умаслить Тома Нортона какими-нибудь банальностями из серии «как мужчина с мужчиной». Можно перекусить – живот подкручивало, потому что в желудке не было ничего, кроме выпитого утром кофе, а Карл с отработанным стоицизмом голод игнорировал, – или погулять по террасам комплекса с видом на реку. Севджи говорила, ему стоит тут освоиться.

Но вместо этого он сидел под проклепанным металлическим небом и смотрел, как Меррин расхаживает по снам н-джинна.

И-фейс оставил Карла сидеть на стуле – среди нахлестывающей геометрии кометных хвостов и драпировок туманностей, которые закручивались и будто бросались тринадцатому навстречу – и двинулся вперед, постепенно исчезая в потоках несущегося сквозь синее тело ветра. Ветер принес кое-что другое. Вначале это был малюсенький прямоугольник, похожий на антикварную почтовую марку, вроде той, что Карл однажды видел в каком-то лондонском музее; его жесткие уголки дрожали, а размеры увеличивались по мере приближения, пока он не затормозил, резко и бесшумно, в нескольких шагах от стула Карла. Теперь прямоугольник был размером три на два метра и слегка отклонялся назад и передавал каскад образов, вроде того, что раньше лился из простертой руки н-джинна. Нечеловеческие ассоциативные процессы н-джинна проходили беззвучно и казались бессвязными.

Карл видел, как в бета-капсуле пассажирского отсека пробуждается Меррин, который еще заторможен, но в движениях уже видна узнаваемая скупая точность.

Видел, как он идет по заднему коридору «Гордости Хоркана», и на его лице невозможно ничего прочесть.

Видел, как он ковыряется между зубами, избавляясь от застрявших волокон мяса Хелены Ларсен самой маленькой ручной отверткой, найденной в шкафу для инструментов.

Видел, как по его запросу открывается боковой смотровой иллюминатор и гаснет внутреннее освещение. Видел, как Меррин упирается руками в стекло и смотрит в него, как больной смотрится в зеркало.

Видел его вопящий, широко раззявленный рот, но без звука, в тишине.

Видел, как он перерезает горло безрукому и безногому человеку, когда тот приходит в себя после разморозки, и зажимает ладонью фонтан артериальной крови. Видел, как выковыривает глаза, аккуратно, вдумчиво, по одному, и потом размазывает их пальцами по матовому металлу переборок.

Видел, как разговаривает с кем-то, кого тут нет.

Видел, как один раз он повернулся к камере в коридоре и поднял на нее глаза, будто знал, что Карл на него смотрит. Потом он улыбнулся, и Карла пробрала дрожь, когда он почувствовал, что улыбается в ответ.

Там оказалось еще много, очень много всего, пусть даже время, которое ушло у н-джинна на работу с оракулом Тьядена – Вассона, было ограниченно. Образы, вибрируя, мелькали, сменяясь все новыми и новыми. Карл не знал точно, почему машина показывает ему все это и каковы критерии отбора картинок. Что-то подобное он чувствовал на борту «Фелипе Соуза» – раздражающее ощущение, словно ты пытаешься предвосхитить действия непредсказуемого бога – не бога, только программы, – который уж точно за тобой следит. Ощущение недостижимого присутствия.

Может, н-джинн разглядел в нем нечто, что ему не слишком-то хотелось выставлять напоказ, какую-то потребность, о которой не знал он и сам. А н-джинн счел, что Карлу только этого и надо.

Может, действительно так оно и было. Карл не был уверен.

Не был уверен и в том, какие причины заставляют его сидеть тут и смотреть. Но порадовался, когда все наконец закончилось.

Колеблющийся, прерывистый синий н-джинн вернулся.

– Вот, – сказал интерфейс и простер, как крыло, свою трепещущую, не знающую устали длань. На экране Меррин шел за автоматической каталкой, которая везла Хелену Ларсен в короткое путешествие от криокамеры до автохирурга. Уже второе путешествие: правая нога чуть ниже трико заканчивалась аккуратно перебинтованной культей. Женщина что-то бормотала, лишь наполовину придя в себя после пробуждения от криосна, голос был едва слышен, но н-джинн прибавил звук.

– …не снова, – слабо молит она.

Меррин склоняется, чтобы разобрать шелест ее голоса, но не слишком глубоко. Карл знал, что его слух должен быть исключительно острым, что к этому времени он уже настроился на безбрежную обволакивающую тишину несущегося к родной планете корабля, заточенного в темных, испускающих таинственное излучение тенях внешней пустоты, где неожиданного изменения низкого гула паутины энергоснабжения в стенах достаточно, чтобы вырвать тебя из сна, и звук, с которым в кухне падает какая-нибудь посудина, будто бы гуляет туда-сюда из конца в конец корабля. Шум шагов приглушают предназначенные для космических судов туфли, специально разработанные, чтобы ничего не царапать, и через некоторое время обнаруживаешь, что суеверно стараешься вообще ничем не нарушать тишину. Разговор – с самим собой, затеваемый для поддержания здравого рассудка, с разумными и полуразумными машинами, которые поддерживают твою жизнь, со спящими лицами за панелями криокапсул, с кем-то или с чем-то еще, что, возможно, способно тебя услышать, – разговор становится каким-то смутным актом неповиновения, рискованного насилия над тишиной.

– Да, снова, – говорит Меррин женщине, которая служит ему пищей. – Наследство от баклана.

Картинка застыла.

– Баклан, – сказал Карл, и в нем пробудились и упруго встрепенулись воспоминания.

– Меррин несколько раз использовал это слово вне контекста, – сказал н-джинн. – Ассоциация напрашивается сама собой. В соответствии с данными трудового лагеря региона Уэльс на Марсе, и вы и Меррин, были знакомы с Робертом П. Данверсом, идентификационный номер 84437hp3535. Экстраполируя функцию Ярошенко, получаем, что вы оба связаны через Данверса с марсианскими familias andinas и, учитывая прозвучавший термин баклан, вам с высокой вероятностью знакома личность со спорной идентификацией, известная как Франклин Гутьеррес.

Карл некоторое время посидел молча. Ярко и быстро накатили воспоминания и чувства, от которых он, казалось, избавился полдесятка лет назад. Он почувствовал, как скрючиваются пальцы, превращаясь в подобие когтей.

– Так-так-так, – сказал он наконец. – Гутьеррес.

Глава 21

– Никогда о нем не слышал.

Это Нортон, который приготовился все обесценить. Он стоял к Карлу настолько близко, что это воспринималось как вызов.

– Вы и не могли слышать, – согласился Карл. Слегка задев Нортона, он скользнул к окну кабинета и стал смотреть наружу. Свет осеннего солнца, дробясь, ложился на воды Ист-Ривер металлическими заплатками, напоминающими ядовитые химические выбросы. – Франклин Гутьеррес был инфоястребом в Лиме в середине восьмидесятых. Одним из лучших, с какой стороны ни посмотри. В восемьдесят шестом он взломал «Сербанко» и присвоил более полутора миллиардов солей. Безупречный взлом. Месяц потребовался только на то, чтобы понять, как он это сделал.

– Раз он оказался на Марсе, взлом был не безупречным, – хмыкнул Нортон.

Карлу внезапно отчаянно захотелось голыми руками вырвать Нортону голосовые связки. Он стерпел, воззвав к собственному великодушию, как поступил бы Сазерленд. «Если ты позволишь другому человеку управлять своими чувствами и действиями, то проиграешь бой. Вместо этого смотри вперед, шире и там обретешь себя». Он стал смотреть в окно. Нью-йоркский офис КОЛИН, напоминавший (возможно, умышленно) штаб-квартиру ООН, располагался на пару кварталов южнее Джефферсон-парка, его сводчатые конструкции возвышались над магистралью Рузвельта и смотрели окнами на реку. Парк напоминал горстку брошенных на землю апельсиновых долек. Тонкие белые наноуглеродные нити оплетали изгибы и углы дымчато-янтарного стекла и спускались вниз, элегантно обрамляя многоуровневый ансамбль тщательно ухоженных пешеходных дорожек, аллей и садов. Из окна просторного, лишенного перегородок кабинета Эртекин и Нортона открывался вид на весь комплекс, на его сады, на выступающий край мезонина и реку внизу. Взгляд Карла переместился на воду, и в груди вдруг всколыхнулось давнее чувство, которое он испытывал в первые дни после возвращения на Землю восемь лет назад, тогда вид больших водных массивов вызывал у него сильнейшее потрясение.

Время, проведенное с н-джинном «Гордости Хоркана», взбаламутило старые воспоминания, и Карл, неспокойный и мрачный, оказался с ними лицом к лицу.

Вот тебе и «смотри вперед».

– Да, Гутьерреса поймали, – сказал он безразлично, – но его взяли на трате денег, не на краже. Имейте это в виду. У этого парня есть слабые стороны, но он умеет уйти с места преступления.

– Так ему предложили марсианские поселения? – спросила Эртекин.

– Да, и он принял предложение. Вы когда-нибудь видели, как выглядят изнутри перуанские тюрьмы? – Карл оставил панорамное окно и повернулся лицом к кабинету и своим новым коллегам. – Сейчас он обосновался в марсианском Уэльсе, работает с системами атмосферного контроля в «Горных инициативах». А в свободное время совершает информационные преступления для familias andinas. Думаю, это оплачивается лучше, чем его дневная работа.

Нортон покачал головой:

– Если бы у Гутьерреса были контакты с марсианским преступным миром, мы бы уже вычислили его и его связь с Меррином.

– Нет.

Нортон и Севджи обменялись взглядами. Нортон вздохнул:

– Послушайте, Марсалис, в начале этого расследования мы первым делом…

– …связались с полицией Колонии и сделали запрос относительно связей Меррина на Марсе. Правильно. – Карл кивнул головой. – Да, это имеет смысл, я бы сделал то же самое. Только никакого толку от этого нет. Если Гутьеррес и вел дела с Меррином, от них и следа нигде не осталось, информацию смыло, как дерьмо с жопки младенца. Ну разве что сохранились косвенные данные о контактах с посредниками невысокого полета вроде Данверса. А все эти Данверсы на короткой ноге чуть ли не с каждым, кто когда-либо работал в лагерях Уэльса. Другими словами, бизнес-операции остаются незаметными. Так всегда бывает, если Гутьеррес что-нибудь делает для вас.

– Откуда вы это узнали?

Карл пожал плечами:

– А вы как думаете?

– Гутьеррес что-то делал для вас, – ровно сказала Эртекин. – Что?

– Кое-что, о чем я не собираюсь вам рассказывать. Суть в том, что для инфопотока моей связи с Гутьерресом больше не существует, как и связи Меррина. Любой ассоциативный поиск, проведенный в Колонии, застопорится на Данверсе. Н-джинн «Гордости Хоркана» пошел дальше только по одной причине: то, что двое тринадцатых вернулись с Марса при необычных обстоятельствах, и у каждого из них по отдельности были какие-то дела с мелким жуликом Данверсом, не совпадение. Так работает интуитивная функция Ярошенко. Она очень действенная, но требует привлечения третьего объекта.

– Я так и не понял, – раздраженно сказал Нортон, – как это ведет к Гутьерресу.

– Само по себе никак. Но воспоминания н-джинна о Меррине включают в себя парочку высказываний со словом «баклан».

Нортон кивнул:

– Да, мы еще в первый раз заметили. «Наследство от баклана, осталось от баклана, шею свернуть этому херову баклану». Наш н-джинн искал, к чему это может относиться, и марсианский сленг проверил, но ничего не обнаружил…

– Потому что это не марсианский термин.

– Может, он уже стал марсианским, – заметила Эртекин, – вы же уже некоторое время живете тут. В любом случае, мы прошерстили слова, которые в ходу у «Стражей закона», и вообще арго тринадцатых, но все равно ничего не нашли.

– Это Limeno.

Нортон моргнул:

– Простите?

– Это слово используют в криминальных кругах Лимы. Оно маловразумительное и очень старое. Возможно, ваш н-джинн посчитал, что оно не относится к делу. Давайте вернемся в начало семидесятых, когда Гутьеррес был еще новичком в прибрежной криминальной сети Анд. Вы слышали об ukai?

Напарники смотрели на него пустыми взглядами.

– Ясно. Ukai – такой вид рыбалки, когда рыбу вам приносят специально тренированные бакланы. Вообще-то изначально его придумали в Японии, но среди перуанских японцев такая рыбалка тоже стала очень популярна где-то лет пятьдесят назад, когда дизайн биологических видов пошел в гору. Ukai устраивают ночью, бакланы ныряют с надетым на шею кольцом, которое не дает им проглатывать рыбу, а потом, когда они приносят добычу, их кормят. Улавливаете аналогию?

– Инфоястребы на жалованье, – в глазах Эртекин загорелось понимание, – у familias andinas.

– Ага. В те дни на Земле familias еще были силой, с которой следовало считаться. Всякий, кто начинал как ястреб на южном побережье Тихого океана, или работал на familias, или не работал вовсе. К концу карьеры можно было стать выдающимся halcon de datos, то есть «ястребом информации», но вначале приходилось побыть бакланом.

Эртекин уже кивала:

– Так же было и с Гутьерресом.

– Так же было и с Гутьерресом, – вторил ей Карл, и между ними проскочила какая-то искра. – Потом он заработал репутацию и стал проворачивать собственные дела. И попался.

– А когда оказался на Марсе, то обнаружил, что familias поджидают его и там.

– Точно. Это было как вернуться на полвека назад. На Марсе familias пользовались огромным влиянием, которое уже несколько десятков лет утратили на Земле. Видимо, Гутьерресу пришлось вернуться прямиком к ukai. Снова стать бакланом. – Карл развел руками, мол, дело ясное. – Он постоянно ныл мне об этом.

– Это вовсе не значит, что он и Меррину тоже ныл, – сказал Нортон.

– Ныл точно. У него был пунктик насчет тринадцатых. Как и у многих на Марсе, там даже целая субкультура поклонников есть. Вроде как здесь фан-клубы бонобо. Гутьеррес на сто процентов был таким, его все это восхищало. Ему очень нравилось проводить аналогию между тринадцатыми и инфоястребами Лимы. Мол, и те и другие – супермены в своей области, и поэтому стадо боится и ненавидит и тех и других.

Нортон фыркнул:

– Супермены. Конечно.

– Ну, это его теории, – сказал Карл холодно, – не мои. Суть в том, что он твердил и твердил о том, что вернулся к статусу ukai, что я уж точно могу это понять, в силу того, кто я такой, что я такое. С Меррином он должен был выбрать такую же линию поведения.

– Значит, – прервал его Нортон, выступая вперед, – мы свяжемся с Колонией, скажем им взять Гутьерреса и надавим на него.

Карл хмыкнул:

– Ага, надавим, стоя в паре сотен миллионов километров от него. Каждого ответа ждать по десять минут. Хорошенький допрос, я бы посмотрел.

– Я имел в виду не нас, а Колонию.

– Колония, блин, даже на стену, бля, надавить не может, забудьте. То, что на Марсе, нам не пригодится. Слишком большое расстояние.

Эртекин глубже уселась в кресло, сложила руки мостиком и уставилась на противоположную стену. Свет из высокого окна падал на нее, подобно пронизанному свечением закатному дождю Марса. Снова, ударив Карла в грудь, явились его разбуженные воспоминания.

– Если familias andinas помогли Меррину убраться с Марса, – сказала Эртекин медленно, скорее себе самой, – они с тем же успехом могут помогать ему и тут.

– Только не южноамериканские, – заметил Карл, – они воюют с марсианскими familias десятки лет. Ну, во всяком случае, находятся в состоянии войны. Они не станут помогать ничему, что с Марса.

Эртекин тряхнула головой:

– А им и незачем. Я говорю про иисуслендские familias и то, что осталось от них в ШТК. На словах они взаимодействуют с Альтиплано, но и только. Тут, севернее, они играют в свои собственные игры, многие из которых связаны с человеческим трафиком. Конечно, Штаты Кольца не херово приплющили их после Раскола, уничтожили их бизнес, изменив законодательство относительно наркотиков и биотехнологий. Им остались только секс-рабыни да прыгуны через ограду, но они все еще существуют, и там и здесь. А посередке, в Республике, familias до сих пор почти так же сильны, как и раньше.

Она ненадолго задумалась.

– Ладно, предположим. У них есть программное обеспечение для человеческого трафика, которое нужно Меррину, чтобы вот так незаметно попадать в Кольцо и исчезать из него. Не исключено, что и общие дела с Марсом у familias тоже есть, и что им нужны услуги Гутьерреса. Вопрос, что это за дела. В чем их задача, какая с них польза?

– Думаешь, – рискнул вставить слово Нортон, – Меррин делает что-то для familia?

– Приволочь тринадцатого с Марса, чтобы он тут кого-то убивал? – нахмурилась Эртекин. – Не слишком умно. За доллар бери хоть десять штук sicarios[43]в любом крупном городе Республики. В тюрьмах пруд пруди.

Нортон бросил взгляд на Карла.

– Да, правда.

– Нет, тут должно быть что-то другое. – Эртекин подняла глаза на тринадцатого. – Вы сказали, Гутьеррес что-то сделал для вас на Марсе. Можно ли предположить, что у вас тоже были дела с familias?

– Да, периодически бывало.

– Есть соображения, зачем им это могло понадобиться? – Она так и смотрела на него. Смотрела своими золотисто-карими глазами.

Карл пожал плечами:

– При обычных обстоятельствах, думаю, им это незачем. У familias что здесь, что на Марсе установки консервативные, они там этакие мачо, и относительно таких, как я, у них полный комплект стандартных предубеждений.

– Но?

– Но. Несколько лет назад я повстречал тринадцатого, который пытался заключить союз с тем, что осталось от familias в Альтиплано. Этого парня звали Неван, он француз, раньше служил в спецподразделении «Восьмого отдела». Очень умный, специалист по восстаниям в Средней Азии. Военные переговоры, контрразведка, всякое такое дерьмо. Дай ему время, у него и там что-нибудь могло бы получиться.

– Могло бы, – протянул Нортон, – значит, можно сказать, что времени ему не дали.

– Не дали.

– И что с ним случилось?

Карл бледно улыбнулся:

– С ним случился я.

– Вы его убили? – резко спросила Эртекин.

– Нет. Вышел на него через кое-каких друзей в Арекипе, навел «Хааг», и он предпочел сдаться с поднятыми руками, а не умереть.

– Несколько необычно для тринадцатого, правда? – заломил бровь Нортон. – Взять и сдаться?

Карл тоже поднял бровь. Лицо его оставалось невозмутимым.

– Я же говорю, он умный мужик.

– Ладно, так вы арестовали этого умного мужика Невана, – Эртекин встала, подошла к окну, посмотрела на вид. У Карла было ощущение, что она понимает, к чему он ведет. – И где он теперь?

– Снова в системе. Еврозона, поселение для интернированных, восточная Анатолия.

– И вы хотите поехать туда с ним побеседовать. – Это не было вопросом.

– Да, думаю, это будет эффективнее, чем связь в виртуальности или телефонный разговор.

– А он станет с вами встречаться? – Она так и не обернулась.

– Ну, вообще-то он не обязан, – признал Карл. – Устав интернирования в Еврозоне гарантирует ему право не вступать в контакты с внешним миром, если у него нет такого желания. Будь это официальное расследование АГЗООН, можно было бы кое-где надавить, но, раз я сам по себе, такой возможности не будет. Но, знаете, я думаю, он со мной встретится.

– На основании чего вы так думаете? – спросил Нортон.

– На основании предыдущего опыта. – Карл немного помялся. – Мы с ним, гм, ладим.

– Да уж. Значит, несколько лет назад вы задержали этого парня, отправили обратно в турецкую пустыню и стали его лучшим другом?

– Анатолия не в пустыне, – отсутствующе сказала Эртекин, все еще глядя в окно.

– Я не говорил, что мы лучшие друзья, я сказал, что мы ладим. После того как я его арестовал, нам пришлось несколько дней куковать в Лиме, ожидая трансфер. Неван любит поболтать, а я – неплохой слушатель. Оба мы…

На столе Нортона в другом конце кабинета запиликал телефон. Том в последний раз бросил взгляд на Карла и пошел отвечать. Эртекин отвернулась от окна и, в свою очередь, подозрительно посмотрела на Карла.

– Думаете, я должна позволить вам ради этого пересечь Атлантику?

Карл пожал плечами:

– Делайте, что хотите. Желаете придерживаться иного подхода к расследованию, ни в чем себе не отказывайте, копайте дальше. Но Неван – это явная зацепка, и я не думаю, что он станет разговаривать со мной через вирт-формат, потому что виртуальную личность можно подделать. По правде говоря, я на его месте тоже не доверял бы. Мы, носители атавизмов, не очень-то, знаете ли, любим продвинутые технологии.

Он успел заметить, как мимолетно дрогнули уголки ее губ, а потом она спрятала улыбку. Но тут, поговорив по телефону, вернулся Нортон, и этот миг ушел. Лицо высокопоставленного сотрудника КОЛИН было мрачно.

– Хотите угадать, что случилось? – спросил он.

– Меррин засел в здании ООН с ядерной бомбой, – жизнерадостно предположил Карл, – и взял в заложники столько делегатов, что сможет кормиться ими до самого Рождества.

Нортон кивнул:

– Я рад, что вы так здорово веселитесь. Предположение неверное. О вас трубят по всем каналам. Тринадцатый спас жизнь директору КОЛИН и убил двух человек.

– Ну твою же через поперек! – Плечи Эртекин поникли. – Только этого не хватало. Как, черт возьми, это произошло?

– Похоже, у какого-то сраного умника с одного из городских каналов слишком хорошая память. Увидел небось лицо нашего общего друга, который сейчас с нами, в съемке с места событий, и сопоставил со всей этой возней во Флориде. – Нортон показал пальцем на Карла. – А может, дело в этой куртке. Ее сложно забыть, и фасончик далек от высокой моды. Как бы там ни было, умник позвонил в двадцать восьмой участок и задал несколько наводящих вопросов. Видимо, ему повезло, он вышел либо на любителя сотрудничать с журналистами, либо на полного тупицу.

– Хренов Уильямсон!

Нортон пожал плечами:

– Он или еще кто-то, какая разница? Спорим, что через полчаса, после того как Уильямсон вернулся в участок, каждый тамошний коп знал, что по их земле ходит тринадцатый, и, возможно, не видел смысла об этом помалкивать. С их точки зрения, это потрясает самые основы общественной безопасности. Ясно, что на нас они управы не найдут, поэтому им только в радость, чтобы средства массовой информации нас демонизировали.

– Демонизировали? – ухмыльнулся Карл. – Я думал, речь о том, что я спас Ортиса.

– И убили двоих, – устало сказала Эртекин. – Не забывайте об этой части.

– Нас просят сделать заявление, Сев. Николсон хочет, чтобы ты этим занялась. Ты же бывший коп, детектив и все такое, это поможет смягчить антиколинские настроения, которые появились благодаря ребятам из двадцать восьмого участка.

– Вот спасибо тебе, Том. – Эртекин бросилась обратно в свое кресло и уставилась на Нортона. – Это что, сраная пресс-конференция? Думаешь, мне больше нечем заняться, кроме как выступать перед журналистами, мать их за ногу?

Нортон развел руками:

– Это не я придумал, Сев. Это все Николсон. И с его точки зрения тебе сейчас именно что нечем больше заняться. Что, по-твоему, я должен сделать? Сказать ему, что тебе пришлось срочно уехать из города?

Карл через всю комнату встретил взгляд Севджи и осклабился.

Часть III

Прочь от всего этого

Несмотря на вынужденную краткость этого доклада, мы, тем не менее, должны признать, что имеем дело с реальными людьми, а не с некими отвлеченными моделями человеческого поведения. Нас не должно удивлять, если впоследствии мы столкнемся со множеством сложных и потенциально сбивающих с толку эмоциональных факторов и взаимосвязей. Нас не должно ставить в тупик открытие, что для настоящего решения нам, возможно, потребуется выйти за нынешние рамки нашего исследования.

Доклад Джейкобсена, август 2091 г.

Глава 22

Здание КОЛИН в Стамбуле находилось на европейской стороне, возле площади Таским, среди целого леса похожих башен пурпурного или бронзового цвета, где, по большей части, размещались банки. По ночам залитые лужицами нежно-голубого света нижние этажи КОЛИН оставались открытыми на случай неотложных дел, их защищала небольшая охрана и автоматические оружейные системы. Перефразируя собственную рекламу Колониальной Инициативы, можно было сказать, что в КОЛИН солнце никогда не садится. Невозможно предвидеть, где и когда понадобится демонстрировать геополитические мускулы, так что лучше всегда быть наготове. Севджи, для которой площадь Таским ассоциировалась в первую очередь с убийством ее дедушек, родного и двоюродного, когда турецкие силы безопасности переусердствовали, задержалась тут ровно настолько, чтобы взять электронные ключи от одной из принадлежавших КОЛИН квартир, расположенных вдоль Босфора в районе Кадыкей. Все, что ей могло понадобиться сверх этого, можно было заказать по инфопланшетнику. Разговор со Стефаном Неваном, в любом случае, не был проектом КОЛИН.

«Чем меньше официоза он в вас учует, тем лучше, – говорил ей Марсалис. – Неван – особенный, он один из немногих знакомых мне тринадцатых, кто приспособился к взаимодействию с внешними авторитетами. Он исчерпал свой гнев, но это не значит, что он будет вам рад. Лучше бы нам не тыкать пальцем в эту болячку».

Тот же лимузин, что встретил их в аэропорту, теперь ехал к терминалу Каракей, откуда всю ночь ходят паромы на азиатскую сторону города. Севджи проигнорировала возмущения водителя, что такой маршрут небезопасен. В объезд по мосту выйдет так же долго, как ждать парома, а может, и того дольше, а ей нужно проветрить мозги. Она не хотела сюда приезжать, и того меньше хотела оказаться тут с Марсалисом. Настолько, что даже начала подумывать, не лучше ли было сдаться и согласиться на пресс-конференцию.

Они смотрели трансляцию этой пресс-конференции по телевидению Новой Англии, пока летели дневным рейсом суборба из аэропорта Кеннеди на другую сторону земного шара. Нортон в своем костюме для общественных выступлений выглядел здравомыслящим и импозантным. Зрительская аудитория все еще больше уделяла внимания широким плечам и красивым волосам оратора, чем прислушивалась к словам, вылетающим из его рта, а Том Нортон был хорош и в том и в другом. Севджи не сомневалась, что из него вышел бы неплохой политик или общественный деятель. В его ответах сочетались в нужных пропорциях аристократическая уверенность и непритязательный добрый юмор.

– Дэн Мередит, «Республика сегодня». Это правда, что КОЛИН теперь нанимает гиперсамцов в качестве охранников?

– Нет, Дэн. Это не просто неправда. Само предположение порочно. – Широкий жест, охватывающий весь зал. – Думаю, все мы знаем, как будут выглядеть гиперсамцы, если кто-то окажется настолько преступно глуп, что создаст их.

По рядам журналистов пробежала рябь шепотков. Нортон позволил ей гулять довольно долго, а потом решительно пресек ропот:

– Если говорить напрямую, с генетической точки зрения тенденция к гиперсамцовости – это аутизм. Из гиперсамца получится совершенно никчемный телохранитель, Дэн. Он не только, скорее всего, не поймет, что другой человек намерен напасть, но вдобавок еще и, вероятно, так увлечется подсчетом пуль в своем пистолете, что и не вспомнит из него выстрелить.

Смех. Камера немедленно выхватила из толпы лицо Мередита. Тот выдавил слабую улыбку. Подпустил в голос учтивой южной иронии:

– Прошу прощения, Том. Оставив в стороне тот факт, что в Китае все же создали супераутистов для интерфейсов их н-джиннов, хочу сказать, что я имел в виду не их. Речь шла о модификации тринадцать, которых большинство нормальных американцев называют суперсамцами. Один из них, как вы признали, присутствовал при сегодняшнем покушении на жизнь Альваро Ортиса. Нанимали ли вы кого-то из них в качестве охранников?

– Нет, не нанимали.

– Тогда…

Но Нортон уже поднял голову и сканировал взглядом толпу, где сигналили о новых вопросах.

– Салли Эшер, «Нью-Йорк таймс». Вы обозначили этого тринадцатого, Карла Марсалиса, как консультанта. Не могли бы вы сообщить, по какому конкретно вопросу он вас консультирует?

– Сожалею, Салли, но сейчас я не вправе об этом говорить. Могу только заверить, что это не имеет никакого отношения к сегодняшним трагическим событиям. Мистер Марсалис был случайным свидетелем, который сделал то, что сделал бы на его месте всякий порядочный гражданин с его способностями.

– Возможно, всякий порядочный гражданин, вооруженный штурмовой винтовкой, – ясным голосом сказала Эшер. – Мистер Марсалис был вооружен?

Нортон мгновение колебался. Его сомнения были заметны, ведь часть правды наверняка уже просочилась во внешний мир. Съемки с места преступления, показания очевидцев, может, даже слухи из лаборатории патологоанатомии. Понять, что известно собравшимся здесь, а что нет, было невозможно, а Нортон вовсе не хотел, чтобы его поймали на лжи. Но с другой стороны…

– Нет. Мистер Марсалис не был вооружен.

Тихий, но нарастающий гул. Все присутствующие видели, по меньшей мере, расстрелянный лимузин.

– Как смог человек, обычный человек, вероятно…

Снова Мередит, его голос звучал громко, но Нортон жестом оборвал его, выбрав корреспондента в другом углу зала. Лицо Мередита не появилось на экране, но Севджи грешным делом подленько порадовалась, представив себе его выражение.

– Мистер Нортон, это правда… Простите, Эйлин Лан у «Наблюдатель» у Штаты Кольца. Правда ли, мистер Нортону что КОЛИН обучает на Марсе свой персонал прежде неизвестным техникам ведения боя?

– Нету это неправда.

– Тогда не могли бы вы пролить свет на слова одного из очевидцев сегодняшних событий. – Лан подняла микрокодеру и из динамика отчетливо зазвучал мужской голос – «Этот парень был просто как колесо, блин. Я такие штуки видел в записи «Совершенных боев» на Марсе, это таниндо. Этой фигне на Земле не учат у говорят, обычным людям такое знать опасно, потому что…»

Звук оборвался, но Лан продолжала держать микрокодер над головой. Нортон оперся рукой о кафедру и непринужденно улыбнулся.

– Ну у я не то чтобы большой фанат «Совершенных боев», – вежливый смех, – поэтому не могу квалифицированно прокомментировать слова этого свидетеля. На Марсе существует единоборство, называемое таниндо, но это не инициатива КОЛИН. Таниндо стихийно возникло из уже существующих боевых искусству потому что на Марсе более низкая гравитация. По-японски это слово означает буквально «путь новичка» – я уверен, незачем напоминать вам, что на Марсе все мы – новички. Это единоборство также известно в определенных кругах как «поплавковый бой» и в Кечуа – прошу простить меня за то, как это прозвучит, – «писи ллася авканакью». Мистер Марсалис жил на Марсе и мог, насколько мне известно, быть приверженцем этого стиля, но на самом деле боевое искусство, предназначенное для низкой гравитации, тут, на Земле, вовсе не так опасно, чтобы не сказать, бесполезно.

«Но не для тех, кто нечеловечески силен и быстр», – безмолвно договорила за него Севджи. Ее глаза скользнули от экранчика на коленях к Марсалису, дремавшему на соседнем сиденье. Уже перед самым вылетом Нортон раздобыл пятьдесят кубиков качественного бетамиели-на для ингаляций, и Марсалис поправил самочувствие в зале вылета аэропорта Кеннеди. Кое-кто с любопытством косился на него, но ни слова сказано не было. Марсалис тоже не сделал никаких комментариев, лишь удовлетворенно крякнул, но стоило им занять свои места, как он смежил веки, и на его лице расцвела блаженная белозубая улыбка. Вскоре он заснул.

– Бонита Ханити, «Доброе утро, Юг». Вы не находите, что, освободив преступника, осужденного во Флориде за уголовно наказуемое деяние, вы попираете само понятие американского правосудия?

Снова гул голосов, и не все звучали сочувственно. Республиканские журналисты были тут в меньшинстве, а их коллеги из Союза будто бы начертали на коллективной груди надпись «Линдли vs Национальная безопасность» и носили ее, как орден. Молодые репортеры Союза были взращены на этой легенде; более маститые поделились с ними байками времен войны, которая предшествовала Расколу, и говорили о республиканских собратьях по ремеслу с фальшивой жалостью или презрением. Нортон хорошо знал эту почву и уверенно ступил на нее.

– Полагаю, Бонита, вам следует с осторожностью говорить о правосудии. Из диска с информацией, который все вы получили, следует, что мистеру Марсалису на протяжении четырех месяцев, которые он провел под стражей, не были даже предъявлены обвинения. Вдобавок встает вопрос неправомочности задержания мистера Марсалиса… нет, позвольте мне закончить, пожалуйста, и сомнительных методик, которые, возможно, использовала полиция Майами. И это еще не беря в расчет то, что республиканский закон, касающийся прерывания беременности, противоречит общепринятым в ООН принципам прав человека.

Сдавленное шипение в нескольких местах, приглушенные возгласы поддержки отовсюду. Нортон переждал шум с непреклонным выражением лица и вступил снова:

– Поэтому я должен сказать, что КОЛИН освободила человека, который, по всей вероятности, ни в чем не виноват. К тому же штат Флорида все равно не знал, что с ним делать дальше. Да, Эйлин, пожалуйста, ваш вопрос.

Конечно, потом было еще много всего. Ханити, Мередит и горстка иисуслендских репортеров пытались вернуться к недавнему прошлому Марсалиса и смертям в лагере «Гаррод Хоркан 9». К счастью, никто не вспомнил о Уилбринке. Нортон был осторожен, вежлив, не слишком зажимал журналистов из Иисусленда, но отдавал предпочтение их коллегам из Союза, тем, которых знал и от которых не ожидал пакостей. Севджи, зевая, рассеянно досмотрела до конца. Рядом с ней в кресле дремала причина этих треволнений.

Самой ей толком не удалось поспать, мешал син. И через пару часов ее еще не отпустило, она сидела в дешевом пластиковом кресле в зале ожидания терминала парома, наблюдая глазами полицейского за немногочисленными пассажирами. Зал был предельно аскетичным и продуваемым насквозь, на потолке подслеповато моргали лазерные лампы, а на стенах время от времени вспыхивали рекламные щиты, для которых спонсоры не указали, сколько же им светиться. «Эфес экстра!!» «Прекрасные джипы!!» «Работа на Марсе!!» Неработающие щиты между ними казались длинными серыми надгробиями на фоне стен из гофрированного металла.

Через открытые раздвижные двери сбоку виднелась пришвартованная громада белоснежного парома, который, казалось, принадлежал другой эпохе. Более современные суда, во множестве бороздящие воды близ Стамбула, выглядели как морские автобусы. Ими они, в сущности, и являлись, эдакими пластиковыми футлярами; в конце путешественника не ждало ничего, кроме завершения дневной поездки. Но дымовые трубы и длинные корпуса, высокие и широкие мостики старинных кораблей на маршруте Каракей – Кадыкей напоминали о дальних странах и об эпохе, когда путешествие еще могло означать побег.

Вернулся Марсалис, который до этого рыскал по окрестностям. Эртекин полагала, что во времена ее деда на Карла из-за цвета его кожи обратились бы многие взгляды, но сейчас он был всего лишь одним из более чем полудюжины ожидавших парома негроидов. Еще двое, в рабочих комбинезонах, стояли на палубе, так что на Марсалиса косились лишь мимолетно, и то больше из-за его немаленьких габаритов и ярко-оранжевых букв тюремной куртки, которая до сих пор была на нем.

– Почему вы все еще ее носите? – раздраженно спросила Севджи.

Он пожал плечами:

– Холодно.

– Я же предлагала купить в аэропорту что-нибудь другое.

– Спасибо, предпочитаю сам покупать себе одежду.

– Почему же не купили?

Под лишенной стропил крышей над их головами завыли клаксоны. Загорелась стрелка-указатель, раздвинулись барьеры, закрывавшие выход на посадку «ХАЙДАРПАША, Кадыкей». Двое чернокожих на пароме спустили трап, и человеческий поток медленно устремился по нему.

Преисполненная воспоминаниями о детстве, Севджи двинулась вдоль перил левого борта и уселась лицом к корме на одной из задних скамеек, упершись ступнями в нижнюю рейку ограждения и ощущая спиной передающийся через металл гул корабельных двигателей. Смешанный запах машинного масла и сырых причальных тросов унес ее в прошлое. Она стоит рядом с Муратом у перил (ей едва хватает роста, чтобы видеть, что там, за верхней перекладиной), рука деда поглаживает ей волосы. Мягкие, перекатывающиеся ритмы турецкого языка вытесняют из головы английский. Перед ней возникает целый мир, прежде виденный лишь на фотографиях, город, не бывший Нью-Йорком, место, не бывшее ее домом, но значившее нечто жизненно важное для родителей – она чувствовала это по тому, как они возбужденно переговаривались, озираясь по сторонам и крепко держась за руки, сцепив их как раз на уровне ее глаз. Стамбул потряс ее до самых глубин четырехлетней души и делал это снова и снова каждый раз, когда она сюда возвращалась.

Марсалис опустился рядом, в точности скопировав ее позу. Перила глухо звякнули под тяжестью его ступней.

– Теперь мне действительно очень пригодится эта куртка, – жизнерадостно сказал он. – Вот увидите.

Гул двигателей усилился, превратился в рев, и вокруг кормы забурлила вода. Крики экипажа, втягивающиеся тросы – и зазор между причалом и паромом быстро увеличивается. Судно, дернувшись, взяло курс и пошло по темной воде. Каракей остался позади, превратившись в изукрашенный огнями островок в ночи. Лица и волос Севджи коснулся холодок морского бриза. Вокруг раскинулся город: залитые разноцветным светом мосты, низкие длинные ряды зданий на горизонте и черная вода с точками огней на других судах. Севджи поглубже вздохнула, стараясь удержать выдумку, будто это – начало дальнего пути.

Марсалис склонился к ней и повысил голос, чтобы перекричать звук двигателей и ветер:

– Когда я в последний раз приезжал сюда, на терминале суборба вышла какая-то заминка, что-то с безопасностью. Но я обнаружил это, только когда выписался из отеля. Перед тем как отправиться в аэропорт, мне пришлось убить в городе пару часов. – Он усмехнулся. – И все эти два часа я провел тут, катался туда-сюда на пароме, пока не пришло время ехать к суборбу, и чуть не опоздал на свой чертов рейс. Загляделся на все вот это, знаете ли. Такое ощущение было, как будто я сбежал куда-то.

Она уставилась на него, до мурашек тронутая эхом ее собственных чувств, звучавшим в его словах.

Его брови поползли вверх:

– Что такое? Морская болезнь?

Она покачала головой. Спросила первое, что пришло в голову, лишь бы заполнить паузу:

– Почему вы вернулись, Марсалис? На Землю?

– Ну, – еще одна усмешка, – я выиграл в лотерею. Не взять приз было бы довольно невежливо.

– Я серьезно, – перекрикивая ветер, горячо сказала она. – Знаю, там мрачно, но каждому тринадцатому, с которым я разговаривала на эту тему, была мила сама идея Марса. Побега к новым рубежам, туда, где можно самому всего добиться.

– Это неправда.

– Я знаю. Но это еще никому не помешало верить, что все так и есть. – Она посмотрела на воду. – Ведь все они стремились туда, разве нет? Те, которых вы ловили? Они отправлялись в лагеря, за билетом в один конец до марсианской мечты. Туда, где, как им твердили, они будут нужны, где оценят их сильные стороны. Где их не сгонят в одно место и не станут держать за оградой, как стадо скота.

– Большинство из них стремились в лагеря, да.

– А вы когда-нибудь спрашивали себя, почему бы АГЗООН просто не позволить им бежать, погрузиться в криокамеры, и не создавать больше проблем тут, на Земле?

Марсалис пожал плечами:

– Ну, в первую очередь, потому, что это запрещено Договором. Агентство существует, чтобы гарантировать, что все генетические модификанты Земли должным образом зарегистрированы и контролируются в соответствии с уровнем риска, который они представляют для общества, а в случае с модификацией тринадцать это означает интернирование. Если мы начнем закрывать глаза на нарушителей периметра только потому, что сочтем, будто бы они намерены бежать на Марс, то они довольно скоро перестанут бежать на Марс и окопаются где-нибудь на Земле. Возможно, даже начнут размножаться. И тогда вся человеческая раса обосрется от ужаса, как и было до Мюнхенского соглашения.

– Вы говорите так, как будто не имеете к ним отношения, – сказала она, обвиняюще повысив голос. – Как будто вы другой.

– А я и есть другой.

Совсем как Итан, блин, один в один как Итан. В Севджи вдруг поднялось отчаяние, и собственный голос показался унылым даже ей самой:

– И вам неважно, что с ними так обращаются?

Он снова пожал плечами:

– Их жизнь – это выбор, который они сделали, Эртекин. Они могли отправиться на Марс, когда КОЛИН открыла для них эти врата в Мюнхене. Они выбрали остаться. Они могли устроить свою жизнь в резервации, но выбрали бежать. А когда я прихожу за ними, у них всегда есть возможность сдаться.

В истерзанной памяти всплыло изрешеченное пулями тело Итана на столе в морге. Ее вызывают для опознания – дрожь и холод потрясения.

– Выбор, да, – ощерилась она. – И каждый выбор это, сука, унижение. Откажись от свободы, сдайся и делай, что тебе говорят. Вы же охренеть как хорошо знаете, что значит такой выбор для тринадцатого.

– Это выбор, который я сделал, – сказал Марсалис кротко.

– Да, – она снова смотрела в сторону, на этот раз с отвращением, – вы правы. Вы действительно другой.

– Ага, я умнее.

В сотне метров от них в противоположную сторону прошел другой паром. Севджи ощутила вдруг, что ее необъяснимо тянет к этому островку света, теплым окнам и неясным фигурам, которые по нему двигались. Потом она поняла весь идиотизм ситуации, хлестнувший ее наотмашь, как морской ветер. Совсем рядом, буквально за ее плечом были такие же окна, за которыми находились такие же залитые светом и протопленные помещения – просто она повернулась к ним спиной.

Правильно, Севджи, так гораздо лучше. Отвернись, стой на холоде и смотри на этот херов недоступный корабль, который уплывает от тебя прочь.

Идиотка чертова.

– Так, значит, он пал в бою?

Она резко обернулась, чтобы снова встретиться глазами с Марсалисом.

– Кто?

– Тот тринадцатый, с которым у вас был роман. – Его голос был все таким же мягким и спокойным. – Вы сказали, что он умер, и злитесь на меня за то, чем я зарабатываю себе на жизнь. Логично предположить, что ваш возлюбленный погиб, встретившись с кем-то вроде меня.

– Нет, – сказала она напряженно, – не вроде вас.

– Хорошо, не вроде меня. – Он ждал, и его слова осели между ними, как тьма и шум моторов, с которыми судно рассекало ее.

Севджи сжала зубы.

– За ним прислали группу захвата. Целую, чтоб ее, дюжину бойцов. Даже больше. Бронежилеты, шлемы, автоматы… И все против одного-единственного мужчины, который был у себя дома. Они… – Ей пришлось сглотнуть. – Я к тому времени уже ушла на работу, потому что было утро. А он как раз вернулся с ночного дежурства. Кто-то из копов предупредил, что за ним идут, на его трубке потом нашли звонок со скрытого номера. Он…

– Он был копом?

– Да, он был копом. – Она сделала беспомощный жест, скрючив пальцы, как когти. – Хорошим копом. Сильным, честным, надежным. В рекордно короткое время стал детективом. Он ни разу не сделал ничего дурного.

– Вероятно, кроме фальшивых документов.

– Да. Он подделал гражданство Штатов Кольца еще до того, как началось интернирование. Говорил, что он это предвидел. Купил все нужные документы в Вольной Гавани Ангелин, для убедительности пару лет помотался по Западному побережью, потом подал на гражданство Союза. Тогда не проводили теста на выявление модификации тринадцать, а когда он получил гражданство, то оказался под защитой Закона Креста – право на генетическую конфиденциальность, все такое…

– Выглядит как идеальное исчезновение.

– Да? – Она слабо улыбнулась ему через боль. – Таково ваше мнение как профессионала?

– Раз уж на то пошло. Я думаю, он был умен.

– Ну да, ну да. Как сказал Джейкобсен, «тенденция к социопатии вкупе с опасно высоким, чуждым условностям интеллектом». Именно поэтому мы и изолируем тринадцатых, так?

– Нет. Мы изолируем тринадцатых потому, что все остальное человечество их боится. А сообщество перепуганных людей – формация слишком опасная. Чтобы не иметь с ней дела, стоит пойти на интернирование.

Она всмотрелась в его лицо, чтобы понять, иронизирует он или нет, и не поняла.

– Его звали Итан, – сказала она наконец, – Итан Конрад. Когда его убили, ему было тридцать шесть лет.

Другой паром был уже едва виден, его огни почти исчезли среди сияния европейского берега Стамбула. Севджи глубоко вздохнула:

– А я была на седьмом месяце беременности.

Глава 23

На азиатском берегу, когда Европа сжалась до сияющих вдоль воды огней, она напилась и рассказала ему остальное.

Карл не знал, почему так случилось, было ли это побочным эффектом опьянения или так планировалось изначально. Как бы то ни было, он не ожидал ничего подобного. Глядя на ее плотно сжатые губы, после того как она неожиданно рассказала о своей потере, он осознал, что эта рана заживет не скоро. В Кадыкее они молча сошли с парома, облаченные в общий кокон тишины, который, казалось, приглушал топот и лязг высадки. Тишина оставалась с ними, пока они брели вверх от набережной, следуя за голографической стрелкой-указателем на пластинке электронного ключа, пока они прошли с полдюжины кварталов и добрались до извилистой Moda Caddesi, улицы Моды, где в одном из невысоких жилых домов располагалась служебная квартира. Район был спальным, его обитатели видели десятый сон, и по пути им никто не встретился.

Во всем этом сквозило какое-то странное, таинственное чувство освобождения и обретения пристанища. Тихо-тихо, вверх, прочь от огней пристани, мимо опущенных жалюзи на витринах и занавешенных окон спящего мира; в чашечке ладони Эртекин мерцает нанесенная на магнитный ключ карта, отбрасывая на ее лицо блики бледного синеватого света. Добравшись до места, она с преувеличенной осторожностью открыла дверь в холл, и они поднялись на нужный этаж по ступеням, предпочтя лестницу лифту. В квартире, где давно никто не жил, стоял слегка затхлый холодок, и они по-прежнему молча вместе отправились на кухню и обнаружили на столе открытую, но едва начатую бутылку ракы «Алтынбаш».

– Лучше бы вам плеснуть мне немного, – мрачно сказала Эртекин.

Пока Карл искал подходящие высокие узкие стаканы, оказавшиеся в кухонном шкафчике, она налила в кувшин воды из-под крана. Он до половины заполнил стаканы маслянистой прозрачной жидкостью и смотрел, как Эртекин доливает воду. Соединяясь с водой, ракы заклубился молочно-белым. Она схватила свой стакан, выпила залпом, даже не задержав дыхания, поставила его на стол и посмотрела на Карла. Тот снова налил половину и подождал, пока она дольет воды. На этот раз Эртекин лишь отхлебнула глоток и ушла вместе со стаканом в стылую, необжитую гостиную. Взяв бутылку, кувшин и свой собственный стакан, Карл последовал за ней.

Они ночевали на верхнем этаже; этот дом был чуть повыше окружающих, и из окна открывался вид на крыши Кадыкея. Приглушенное освещение гостиной не мешало отчетливо видеть все вплоть до Мраморного моря и шипастых контуров квартала Султанахмет на европейском берегу. Карл глядел в окно, и его вдруг накрыло странное, подобное галлюцинации ощущение, что он оставил позади нечто значимое, а расстояние между двумя берегами ни с того ни с сего стало увеличиваться. Они с Эртекин сидели в мягких креслах из искусственной кожи и смотрели в окно, а не друг на друга и пили. В Мраморном море стояли на якоре большие корабли, ожидая своей очереди выйти в Босфор. Их штаговые огни[44] подмигивали и слегка смещались.

Они уже прикончили полбутылки, когда Эртекин снова заговорила:

– Мы такого не планировали, вот что я тебе скажу.

– А ты знала, кто он такой?

– К тому времени уже знала. – Она было вздохнула, но, похоже, горло ей словно сдавило, и вздох не принес облегчения. – Думаешь, надо было прервать беременность, да? Зная все риски. Оглядываясь назад, я до сих пор не понимаю, почему мы этого не сделали. Наверно… Наверно, мы оба стали думать, что неуязвимы. У Итана такое чувство было с самого начала, это в духе тринадцатых. Он всегда вел себя так, будто пули должны от него отскакивать. Это бросалось в глаза, даже когда он находился в толпе.

Ее тон переменился, в голосе появились потаенные гневные нотки.

– А когда беременеешь, природа где-то внутри тебя ставит галочку и начинает нашептывать, что все, мол, хорошо, все правильно, все так и должно быть. И ты не думаешь о том, как будешь управляться с последствиями, просто решаешь, что управишься, и все тут. Перестаешь проклинать себя, что забыла сделать очередную противозачаточную прививку или что не заставила своего парня обрызнуться перед сексом спреем, что позволила собственной природе одержать над тобой верх, потому что теперь эта поганая биология твердит, что все будет хорошо, и твои критические способности просто растворяются. Ты твердишь себе, что законы о праве на генетическую конфиденциальность в Союзе строже, чем в любой другой точке Земли, и что законодательство и дальше будет развиваться в нужном направлении. Говоришь себе, что к тому времени, как все это станет важным для ребенка, который сейчас в твоем животе, ситуация изменится, паника насчет разбавления расы генетически модифицированными монстрами уляжется, не будет никаких Соглашений и охоты на ведьм. А когда все эти оправдания не срабатывают, и закрадываются сомнения, ты давишь их, говоря себе, эй, да вы же оба копы, оба служите в полиции Нью-Йорка. Вы – именно те, на ком держится закон, с чего бы вдруг ему стучаться в вашу дверь? И представляешь себя членом громадной семьи, которая никогда не даст тебя в обиду.

– Ты познакомилась с Итаном на службе?

Она кисло усмехнулась:

– А где еще? Когда служишь в полиции, не слишком много общаешься со штатскими. В смысле с хрена ли вдруг начать с ними общаться? Половину времени эти граждане ненавидят тебя до коликов, а вторую половину жить без тебя не могут. Кому охота покупать выпивку таким непостоянным ребятам? Так что ты держишься своей большой приемной семьи, и, как правило, этого достаточно. – Эртекин пожала плечами. – Наверно, отчасти потому эта работа так привлекала Итана. Он хотел отгородиться от прошлого, а полиция Нью-Йорка – это такой уютный, маленький, самодостаточный мирок для всякого, кому этого захочется. Это вроде как на Марс улететь.

– Не совсем. Из полиции всегда можно уйти.

Она махнула рукой со стаканом, слегка расплескав выпивку.

– Всегда можно выиграть в лотерее «Билет домой».

– Ага.

– Так, ладно, про Итана. Я встретила его на вечеринке, мы провожали в отставку начальника нашего детективного отдела. Итан только что стал детективом и праздновал это дело. Крупный такой парень, даже из другого угла комнаты было видно, как он сам собой доволен. Он был как игрушка, на которую смотришь, и хочется ее разобрать, чтобы увидеть, что там, под этим его мужским самоконтролем. Так что я пошла смотреть.

– И как, разобрала?

– В смысле потрахались ли мы?

– На самом деле нет, но…

– Мы потрахались. У нас все срослось, как по щелчку. Вот так, – и она попыталась прищелкнуть пальцами, но звука не получилось. Она нахмурилась и попробовала еще раз. Щелк. – Вот так. Через две недели у каждого из нас дома лежали зубные щетки другого и всякая такая ерунда. Он встречался с одной белобрысой сучкой, чирлидершей, из центрального отдела инфопреступлений, у меня кое-что было с парнем, который держал бар в Куинсе. Я по-прежнему жила где и раньше, даже не попыталась переехать за реку, когда меня перевели в убойный отдел Мидтауна на Манхэттене. Я была такая девчонка с района, знаешь? Ладно, как бы то ни было, я бросила своего парня с его баром, а Итан ушел от чирлидерши. – Она снова нахмурилась. – Он с этим немного протормозил, но через месяц он ко мне переехал.

– Он рассказал тебе, кто он такой?

– Тогда еще нет. Я имею в виду… – она снова махнула рукой, на этот раз поосторожнее, – не то чтобы он мне лгал. Просто ничего не говорил, а кому придет в голову такое спрашивать? Все тринадцатые ведь изолированы, так? В поселениях или на Марсе. Они же не разгуливают по улицам города, как мы с тобой. И уж тем более с золотым щитом на ладони, верно?

– По большей части.

– Именно. – Она некоторое время нянчила свой стакан. – Я даже не знаю, собирался ли он вообще говорить мне. Но однажды вечером объявился другой тринадцатый, спросил об Итане, назвав его другим именем, и вот он-то меня и просветил, блин.

– Что ему было нужно?

Эртекин поджала губы:

– Денег. Видимо, он был из того же отряда «Стражей закона», что и Итан, когда в восьмидесятые их перекинули в какое-то среднеазиатское захолустье. Бобби… фамилии не помню, но он называл себя Киган. Он не успел сменить личность, когда началось интернирование, и не рассматривал Марс как вариант, поэтому его отправили в Симаррон. Он сбежал оттуда, некоторое время скрывался в Иисусленде, а потом нашел контрабандистов, которые переправили его в Союз. Прежде чем объявиться у нас, он провел в городе пару лет, жил то там, то тут. Потом, к несчастью, заметил, как Итан выходит из корейской закусочной во Флашинге[45], и проследил за ним до самого дома.

– Он что, узнал Итана? Я думал…

– Да, Итан сделал в Штатах Кольца пластическую операцию, но довольно несерьезную, и этот Киган его вычислил. Он все заливал, что дело не в лице, а в образе, в целом, в том, как Итан движется, как говорит. Во всяком случае, когда он обнаружил, что Итан служит в полиции, то вообразил, что тут замешана какая-то махинация. Может, шантаж каких-нибудь нужных людей. Он не мог… – сидя в полутьме, она сжала кулак, – не хотел верить, что Итан попал в полицию обычным, сложным путем. «Это не наш способ, – твердил он, – мужик, мы же тринадцатые. Не какие-нибудь сраные губожевы».

Быстрый взгляд.

– Вы же так нас называете, не правда ли? Губожевы. Это вроде как жвачные. Скот.

– Это расхожее выражение.

– Ну, Киган долго не мог поверить, что Итан взял и присоединился к скоту. Но когда до него все же дошло, стало только хуже. Он считал, что есть только два варианта. Либо Итан попал в полицию благодаря мошенничеству, и в таком случае он тоже хотел воспользоваться этим путем. Либо Итан предал в себе тринадцатого и стал жить жизнью стада, и тогда… – она пожала плечами, – и тогда он ни хрена не лучше губожева, так? Нужно просто взять у него все, что требуется. Выжать его досуха.

В комнате повисла тишина. Эртекин выпила. В море большие корабли стояли на якорях и терпеливо ждали.

– И что же случилось? – наконец спросил Карл.

Она смотрела в сторону.

– Думаю, ты знаешь.

– Итан решил эту проблему.

– Киган стал являться регулярно. – Ее голос звучал механически, и выражения в нем было меньше, чем в голосе дешевого автоответчика. – Вел себя так, будто он в доме хозяин. Так, будто он, сука, карикатурный тринадцатый из иисуслендского психотриллера. А когда Итана не было поблизости, он считал, будто я принадлежу ему.

– Ты сказала об этом Итану?

– Незачем было. Он понимал, что происходит. К тому же, знаешь что, Марсалис? Я и сама могу неплохо о себе позаботиться. Каждый раз окорачивала этого ушлепка, когда он начинал какие-то поползновения. – Она помолчала, подбирая слова. – Но, знаешь, это не останавливало Кигана, он только отступал. Это как бросать камни в кусачего пса. Ты бросаешь камень, пес отходит, но, стоит остановиться, он тут как тут и скалит зубы. Есть только один способ действительно остановить тринадцатого, верно?

Карл пожал плечами.

– Тот, который внушают нам в психотриллерах.

– Да. Привлечь к себе внимание – такой риск мы позволить себе не могли. Внутренняя безопасность непременно заинтересуется смертельным случаем, если есть вероятность, что к нему имеет отношение полицейский. Будет вскрытие и, возможно, генетический тест на модификацию тринадцать. Большое расследование. Киган понимал наше положение и решил на этом сыграть. Как я уже говорила, он ни перед чем не останавливался, хотел выжать из нас все соки.

– И так было до тех пор, пока…

Она кивнула:

– Пока я не пришла домой и не увидела, как Итан сжигает одежду на заднем дворе. После этого мы больше не видели Кигана. Мы никогда не разговаривали об этом, незачем было. У Итана ребро левой ладони превратилось в сплошной синяк, костяшки пальцев были ободраны, а на шее – следы пальцев. – Слабая, усталая улыбка. – И в доме такая чистота, какой я месяцами не видела. Все полы перемыты, ванная, как в рекламе, кругом нанонапыление. Прям можно было услышать, как оно работает, если ближе подойти. После этого он больше никогда не устраивал такой уборки.

Снова молчание. Она осушила свой стакан, дотянулась за стоявшей на полу бутылки и предложила Карлу:

– Хочешь?

– Спасибо, пропущу.

Он смотрел, как она несколько неуверенными движениями наливает себе новую порцию, а потом держит стакан, не отпивая, и глядит на корабли.

– Все лето мы вроде как жили затаив дыхание, – сказала Эртекин тихо. – Ждали, что будет. До того как меня перевели в Мидтаун, я знала многих копов в Куинсе и теперь снова стала время от времени с ними зависать, вдруг проскочит новость о пропаже человека или объявится неопознанное тело. Мы все время просматривали списки АГЗООН для нью-йоркской полиции, кого они ищут, но Кигана ни разу в них не оказалось. Итан решил, что, по мнению ООН, за подобным придурком и гоняться незачем, такой сам себе могилу выроет, нужно лишь дать ему время.

Карл помотал головой:

– Нет, придурки нам в АГЗООН нравятся, их легко выслеживать и ловить, а это добавляет Агентству очков. Если вашего дружка не было в списках, вероятнее всего, что кто-то прикрыл его побег из Симаррона. Или те, кто охранял резервацию в то время, замяли дело, чтобы не портить статистику. Надзор за заключенными в Симарроне совсем херовенький, даже по стандартам Иисусленда, а если как раз подходило время продления договора, то… – Он развел руками. – Каждый зэк в этих лагерях знает, что лучшее время для побега – сразу перед тендером. Им известно, что охраняющая компания будет безумно стараться выжать максимум из своего низкооплачиваемого персонала, и это приведет к угрозе бунта. И что если в это время перемахнуть за ограду, то федерального розыска можно не опасаться, потому что держатели контракта не рискнут признаться в побеге. Половина беглецов оказалась на воле именно так.

– Недоделки иисуслендские, – невнятно пробормотала она.

Карл лениво отмахнулся:

– Эй, я не жалуюсь! Благодаря этому у меня есть работа. Вдобавок Иисусленд вовсе не единственное место, где я видел слабую охрану.

– Нет, но это единственное место, где какого-то рожна этим горды. – Эртекин угрюмо смотрела в стакан. – Знаешь, я не могу поверить в это…

– Во что?

– В Раскол. В смысле что Америка сделала с собой такое. – Свободной рукой она неопределенно помахала в воздухе. – Мы изобрели современный, чтоб его, мир, Марсалис. Создали его в масштабе целого континента, отладили и продали всей остальной планете. Кредитные карты, доступные авиаперелеты, всемирный информационный поток. Космические путешествия. Нанотехнологии. Знаешь, мы же все это породили! А потом позволили кучке этого мудачья чокнутого, этих стукнутых Библией по башке неандертальцев разодрать страну на куски. С хера ли, Марсалис?

– Меня не спрашивай. Я в этом не участвовал.

– Я серьезно. – Она не слушала его, не смотрела в его сторону. Ее рука то сжималась в кулак, то снова разжималась. – Если бы китайцы или, может, индийцы заменили нас у руля, знаешь, я могла бы это пережить.

Каждая культура, в конце концов, должна давать дорогу чему-то новому. Следом непременно придет нечто более свежее и оборотистое. Но мы же, с хрена лысого, сделали это своими руками. Мы позволили жадным, полным ненависти, трусливым, тупым подонкам нашего общества столкнуть нас в пропасть.

– Ты, Севджи, живешь в Союзе. Едва ли он похож на пропасть.

– А им, на хрен, только того и надо было. Они же всегда этого хотели, Марсалис. Отделения от Севера. Раскола. Им нужна была собственная сраная вонючая лужа невежества, чтобы в ней плескаться. Чтобы получить ее, потребовалось две, мать их, сотни лет, но в конце концов они добились именно того, чего хотели.

– Брось, они потеряли Штаты Кольца, которые давали треть американского ВВП, разве нет? – Карл и сам не мог понять, почему так яростно с ней спорит. Тема была хорошо ему знакома, он обязан был в ней разбираться, как всякий, кто работает на АГЗООН, но экспертом он все же не был, ему особо и не требовалось. – И, смотри, судя по слухам из Чикаго, скоро они перестанут цепляться за Озера. И не забывай про Аризону.

– Да, точно. – Она хмыкнула и поглубже устроилась в кресле. – Аризона, чтоб ее.

– Там поговаривают о том, чтобы присягнуть Штатам Тихоокеанского Кольца.

– Марсалис, это же Аризона. Она скорее станет независимой республикой, чем к кому-то присоединится. И вообще, если ты думаешь, что Иисусленд позволит хоть им, хоть штатам Приозерья отделиться, как это сделал Северо-Восток, ты сумасшедший. Они пошлют туда нац-гвардию быстрее, чем ты успеешь сказать «Слава Богу».

Ему, по большому счету, не было до этого дела – ведь так? – поэтому он ничего не ответил, и разговор окончился ее последним, довольно резким заявлением. Возникла долгая пауза. Оба они смотрели на корабли.

– Извини, – через некоторое время пробормотала Эртекин.

– Проехали. Ты рассказывала про Кигана. Как ты ждала, не объявится ли тело.

– А, ну да. – Она отхлебнула из стакана. – Там нечего особо рассказывать, мы так ничего о нем и не услышали. И к сентябрю опять расслабились. Думаю, может, оттого я и забеременела. В смысле не прямо тогда, но с этого все и пошло. Мы начали обретать уверенность. Перестали тревожиться, просто жили, как будто нам ничто не угрожает, как будто Итан – самый обычный парень. И так прошел год или что-то вроде того, и тут – опа! – Она слабо улыбнулась. – Природа в действии.

– И все это у тебя отняли.

Улыбка исчезла.

– Да. Законы Союза довольно прогрессивные, но не настолько же! Представителям модификации тринадцать не разрешено иметь потомство, и любой взращенный генетический материал подлежит уничтожению. Я наняла адвокатов, они оспаривают это решение, ссылаясь на прецеденты, на дела об абортах на поздних сроках, которые рассматривались еще до Раскола, там про право на жизнь, моральную сторону и еще всякое такое дерьмо. Почти пять лет прошло, а мы все судимся. Апелляции, отказы, протесты, встречные апелляции. Но мы проигрываем. У АГЗООН все деньги мира, и адвокаты там лучше моих.

– Да уж, в такой ситуации зарплата КОЛИН кажется особенно привлекательной.

– Это точно. – Ее лицо ожесточилось. – В такой ситуации особенно привлекательной кажется работа на организацию, которая хотела класть с прибором на АГЗООН.

– Можешь так на меня не смотреть, я фрилансер.

– Да. Но кто-то вроде тебя поддерживал связь АГЗООН с мэрией, вычислил Итана и прислал за ним спецназ. Кто-то вроде тебя санкционировал мне искусственные роды в шесть с половиной месяцев и засунул моего ребенка в криокамеру, а юридический отдел АГЗООН добивается постановления, чтобы убить его на хрен.

На последних словах ее голос сорвался, и она уткнулась носом в бокал, не глядя больше на Карла.

Он не стал пытаться разубедить ее или сгладить зазубренные пики гнева, за которыми она укрылась, как за оградой, потому что чувствовал – ей это нужно. Не стал указывать на очевидные несоответствия.

«На самом деле, Севджи, – не сказал он, – скорее всего, это был не кто-то вроде меня, потому что, для начала, таких, как я, не так уж много. Я знаю еще четверых тринадцатых, у которых есть лицензия АГЗООН, и никто из них не работает в юротделе.

Более того, Севджи Эртекин, даже если тот, кто вышел на Итана Конрада, и был кем-то вроде меня, он явился бы за Итаном сам, а не поручил бы операцию отряду спецназа. Не прислал бы этих губожевов, стоя в сторонке, как какой-то сраный пастух, командир над стадом овец.

Кто-то вроде меня убил бы его сам».

Вместо этого он в безмолвии смотрел, как Эртекин соскальзывает из угрюмого молчания в навеянную алкоголем отупляющую дремоту. Постепенно возвращалось осознание того, где он находится, – полутемная квартира в разделенном надвое городе, далекие огни, женщина, спящая на расстоянии вытянутой руки, но при этом бесконечно далекая, и тишина…

Эй, Марсалис, как дела?

…сраная тишина, как во время прилива, когда вспучивается черная вода, тишина сочится, и Елена Агирре негромко говорит с ним…

Помнишь «Фелипе Соуза»? Звезды, тишь, пустые коридоры, за стеклами в безопасности криокапсул – лица спящих, оставивших тебя в полном одиночестве. Негромкий скулеж у самого уха, это я подкралась к тебе сзади и зашептала. Ты думал, я ушла, не правда ли? Ну уж нет. Я нашла тебя тут, Марсалис, и так будет всегда. Ты и я, Марсалис. Ты и я.

…и корабли стоят на якорях, на тихой водной зыби, и ждут.

Глава 24

Его оставили ждать в приемной. Это не было совсем уж неприятно; сайт фонда «Гуманитарные ценности», как и большинство виртуальных макетов в Штатах Кольца, был не слишком густо населен вторичными и-фейсами с коротким циклом, внедренными в систему для, как это бодро называлось в рекламной брошюре сайта, «более аутентичной атмосферы». Сидевшая напротив подтянутая молодая женщина в короткой деловой юбке закинула одну длинную ногу на другую и дружелюбно улыбнулась ему.

– Вы работаете в фонде? – спросила она.

– Э-э, нет, мой брат работает.

– Вы тут, чтобы с ним повидаться?

– Да. – Те, кто ее создал, хорошо выполнили свою работу. Он определенно чувствовал себя грубым, давая такие сухие односложные ответы. – В последнее время мы нечасто видимся.

– Вы нездешний?

– Нет, я вошел из Нью-Йорка.

– Ого, путь неблизкий. И как вам там, нравится?

– Я там дома. Мы оба выросли в Нью-Йорке, это брат переехал, не я.

Внутри всколыхнулся дух былого соперничества: каждый из братьев был подвержен ощущению манчестерской исключительности; за ним последовал еще один всплеск, адреналиновый, когда Нортон это осознал. Кажется, он начал понимать, как, оказывается, неплохо может работать психиатрия с использованием и-фейсов, над которой он всегда раньше насмехался.

– Ну так, гм, – вопрос был готов сорваться с языка. Нортон ощущал весь его идиотизм, но от усталости все равно не смог сдержаться, наполовину провоцируя и-фейс, наполовину уходя от разговора о Джеффе: – А вы откуда?

Она снова улыбнулась.

– Почти метафизический вопрос, не правда ли? Наверно, мне следует сказать, что я из Джакарты. Во всяком случае, концептуально. Бывали там?

– Пару раз виртуально. Не в реале.

– Вы должны съездить. Сейчас, когда завершилось наностроительство, там очень красиво. Лучше увидеть…

Она продолжала в том же духе, легко уклоняясь от любых поворотов разговора, которые могли неумолимо обнажить ее истинную сущность. Он предположил, что, наверно, подобным образом работают высококлассные проститутки, но, вообще-то, ему до этого не было никакого дела, слишком сильна оказалась усталость. Он расслабился и позволил потоку ее эрудиции, участливой манере вести разговор, пропорциям ее элегантно скрещенных, обтянутых чулками ног убаюкать себя. Судя по всему, в нее была встроена подпрограмма, учитывающая по ходу разговора общительность собеседника и соответственно направляющая поведение и-фейса. Он вдруг обнаружил, что, как ни странно, говорить ему хочется довольно много.

Нортон не заметил приближения Джеффа, просто вдруг оказалось, что брат стоит почти над ним, устало улыбаясь.

– Ну вот, – он неловко поднялся на ноги, выпрямился, – вот, наконец, и ты.

– Да, извини. Пару дней назад море принесло нам из Вэньчжоу целое судно с беженцами, и квартальный бюджет пошел псу под хвост. Весь день, блин, вел переговоры с властями. – Он кивнул в сторону сидевшей на прежнем месте женщины. – Вижу, ты познакомился с Шарлин.

– Э-э, да.

– Мила, правда? Знаешь, иногда я прихожу сюда, просто чтобы с ней поговорить. Для собственного удовольствия.

Нортон взглянул на и-фейс. Она улыбалась им обоим, подняв голову, выражение ее лица стало слегка отсутствующим, словно бы их разговор был птичьим пением или фрагментом симфонии, который ей нравится.

– Мне нужно поговорить с тобой, – чувствуя неловкость, сказал Том.

– Конечно, – Джефф Нортон махнул рукой, – проходи. До свидания, Шарлин.

– До свидания.

Она улыбнулась через плечо им вслед, а когда они вышли из радиуса ее действия, отвернулась и осталась сидеть, молчаливо и неподвижно. Джефф провел его через приемную, и они оказались в коротком коридоре, в конце которого стоял кулер. Через пару десятков шагов коридор выцвел и превратился в кабинет Джеффа. Комната выглядела почти так же, как запомнилась Нортону по предыдущему посещению, – пару лет назад Том побывал здесь по-настоящему. Несколько иной оттенок пастельных стен и фурнитуры, может, одна-другая безделушка на полках, не оставшаяся в памяти. Фотография Меган на столе. Он сдавленно вздохнул и уселся на угловой диванчик лицом к окну, из которого открывался вид на парк «Золотые ворота». Брат перегнулся через стол и что-то с него убрал.

– Итак?

– Мне опять нужен совет. Ты слышал об Ортисе?

– Нет. – Джефф прислонился к столу сбоку. – Что он затеял – очередной тур по ООН с многочисленными рукопожатиями?

– Его подстрелили, Джефф.

– Подстрелили?

– Да. Это было по всем каналам. Где ты был? Я думал, ты знаешь. Вчера днем я от имени КОЛИН проводил пресс-конференцию на эту тему.

Джефф вздохнул. Мотнул головой, словно та отказывалась соображать как следует. Тоже подошел к дивану и рухнул на него.

– Боже, как я устал, – пробормотал он. – Полтора дня возился с этой посудиной из Вэньчжоу. Прошлой ночью даже до дома не добрался, так и спал в кабинете. Большую часть утра провел в виртуале. Он еще жив?

– Да, держится. Его поместили в палату интенсивной терапии в Вейл Корнелл. Медицинский н-джинн говорит, что с ним все будет в порядке.

– Он может говорить?

– Еще нет. Его собираются подключить к вирт-формату, как только он придет в себя, но на это может уйти некоторое время.

– Господи боже, чтоб его мать, – загнанно посмотрел на брата Джефф, – ко мне-то это какое отношение имеет? Что от меня нужно?

– Для Ортиса – ничего. В любом случае, не думаю, что ты можешь немедленно ему помочь, как я уже сказал, он без сознания. В больнице его семья и близкие друзья, но…

Брат улыбнулся ему уголком рта:

– Да, я знаю. Это больше не мой мир. Я просрал свой шанс в игре за власть в Союзе, все так.

– Я совсем не это…

– Сбежал на запад и стал прекраснодушным болваном, занялся благотворительностью.

Нортон сделал нетерпеливый жест:

– Да речь вообще не об этом, я хочу о Марсалисе с тобой поговорить. Это тринадцатый, которого мы вытащили из Южной Флориды, ты в курсе?

– Ох, да. – Джефф потер лицо. – И как, толк с него есть?

Нортон поколебался:

– Не знаю.

– У вас с ним какие-то неприятности?

– Я не… – Он вскинул руки. – Слушай, этот мужик без проблем согласился на нас работать. Тут ты оказался во многом прав.

– В том, что он руку откусит за шанс выбраться из иисуслендской тюрьмы? – Джефф пожал плечами. – А кто бы поступил иначе?

– Да, спасибо за совет, я твой должник. А вообще я собирался сказать, что он вполне подтверждает все общественные стереотипы. Во время нападения на Ортиса он был рядом, и, похоже, лишь благодаря ему Ортис и жив. Он без оружия ликвидировал двух стрелков, а третий дал деру. Ты в это веришь?

– Да, – коротко сказал Джефф, – верю. Я говорил тебе, эти парни писец какие жуткие. И в чем проблема?

Нортон посмотрел на собственные руки. Он снова помялся, потом раздраженно тряхнул головой и поднял глаза, встретившись с заинтересованным взглядом брата.

– Помнишь, я рассказывал тебе о своей напарнице, бывшем полицейском детективе?

– С которой ты хотел бы поваляться в постели, хоть и не признаешься в этом. Да, я помню.

– Ну так вот, кое-чего я тебе о ней не рассказал. Несколько лет назад у нее был роман с беглым тринадцатым. Ничего хорошего из этого не вышло, и возникли кое-такие… гм… осложнения.

Джефф поднял брови:

– Опа!

– Да. Я в детали не вдавался, даже когда мы наняли этого мужика.

– Вранье.

Нортон вздохнул:

– Ладно, кое-какие подробности я выяснил. Но знаешь, я считал, что она крутая, она умная, она справится. Волноваться не о чем.

– Ну ясно, – Джефф подался вперед, – так о чем же ты волнуешься?

Нортон мрачно оглядел кабинет.

– Не знаю. – Он поднял руки. – Не знаю, вообще ни хера не знаю.

Его брат улыбнулся и вздохнул.

– Ты когда-нибудь жевал листья коки, Том?

Нортон моргнул:

– Листья коки?

– Да.

– Какое это…

– Я пытаюсь помочь. Просто ответь, ты когда-нибудь жевал листья коки?

– Конечно, жевал. Каждый раз, когда мы устраиваем налеты на подготовительные лагеря, чтобы словить на незаконном использовании продукции «Марсианских технологий», в аэропорту нам выдают большой мешок этих листьев и рекомендуют жевать их на высоте. На вкус как дерьмо. Какое отношение это имеет…

– Тебя вставляло, когда ты их жевал?

– Слушай, хватит…

– Отвечай на вопрос.

Нортон стиснул зубы:

– Нет. Меня не вставляло. Во рту что-то немело, и все. Энергия появлялась, усталость не чувствовалась.

– Ясно. Теперь слушай. Тонизирующий эффект – часть взаимоотношений между человечеством и кокой. Растение дарит людям свои целебные свойства, люди же его выращивают. Все в плюсе. Человеческая физиология замечательно справляется с эффектом от листов коки. Польза от них никак не сказывается на всех остальных процессах, способствующих выживанию.

Ты не наделаешь глупостей только из-за того, что пожевал эти листья.

– Почему, – мрачно спросил Нортон, – каждый раз, когда я обращаюсь к тебе за помощью, ты читаешь мне лекции?

Джефф осклабился:

– Потому что я твой старший брат, дурачок. Теперь внимание. Если извлечь из коки алколоид, подвергнуть его определенным химическим процессам, в результате которых получится кокаин, и потом накачать им человека, ну тогда выйдет совсем другая история. Вынюхаешь пару дорожек этого дерьма, и тебя действительно вставит. Возможно, ты начнешь совершать глупости, которые могли бы убить тебя в более беспощадной эволюционной среде, чем Нью-Йорк. Ты не будешь обращать внимания на поведенческие и эмоциональные сигналы тех, кто вокруг, или поймешь их неправильно. Свяжешься не с той женщиной, подерешься не с тем парнем. Ошибешься в оценке скоростей, углов, расстояний. А в долгосрочной перспективе, конечно, перенапряжешь сердце. В общем, всякий путь годится, чтобы отдать концы. Я все это к тому, что мы не эволюционировали так, чтобы справляться с субстанциями, которые может дать нынешний уровень технологий. Эта история тянется столетиями, то же самое происходит с сахаром, солью, синдрайвом и так далее.

– И с модификацией тринадцать, – тоскливо сказал Нортон.

– Верно. Хотя сейчас речь, условно говоря, о проблемах с программным обеспечением, а не с жестким диском. По крайней мере когда речь идет о химии головного мозга. Как бы там ни было, вот смотри: судя по всему, что я читал, организаторы проекта «Страж закона» полагают: в парадигме охотник-собиратель модификация тринадцать просто чертовски эффективна. В таком обществе размер, агрессивность и жестокость являются несомненными плюсами. Больше мяса, больше уважения, больше женщин. Как результат – больше потомства. Только вот когда люди стали жить сельскохозяйственными общинами, такие ребята стали серьезной проблемой. Почему? Да потому что хер они будут делать, что им велят. Они не станут работать на полях и приносить урожай клептократии, этим старым бородатым пердунам. Вот тогда-то они и начинают выпадать из цепочки размножения, потому что мы, все остальные, слабаки и конформисты, собираемся в кучу под знамена все той же ублюдочной клептократии, осененной святой патриархальной властью, берем факелы и всякий сельскохозяйственный инвентарь и идем уничтожать этих бедных уродов.

– Про клептократов не согласен. – Наследие детства, прошедшего в соперничестве, вынудило Нортона указать на слабое место в теории старшего брата. – Я имею в виду, в них самих есть что-то от тринадцатых, так? Иначе как бы они изначально оказались у власти?

Джефф пожал плечами:

– Тут пока нет окончательного ответа. Странно, но генетические профили клептократа и тринадцатого похожи не так сильно, как ты мог бы подумать. Тринадцатых, кажется, не слишком интересуют материальные блага как таковые. То, что нельзя перекинуть через плечо и унести, вызывает у них мало энтузиазма.

– Слушай, ладно тебе. Как ты собираешься измерять такие вещи?

– Это не так сложно. Может быть, через непроизвольные психические реакции на визуальный стимул. Мы тут так с беженцами поступаем. Помогает составлять психологические портреты. К тому же есть и данные, полученные в результате наблюдений. Похоже, до Джейкобсена и того, как оказаться в лагерях, большинство этих мужиков жили в маленьких квартирках, а все их барахло помещалось в большой рюкзак. Так что, может, клептократы были вовсе не тринадцатыми, а умными парнями вроде нас с тобой, которые нашли общественно приемлемый способ победить мускулистых негодяев и забрать у них женщин.

– Говори за себя.

– Я говорю за нас обоих, Том. Потому что за последние плюс-минус двадцать столетий эти парни перевелись. Мы их уничтожили. Уничтожили, но попутно утратили всякие эволюционные особенности, которые, возможно, имелись у нас и давали возможность с ними соперничать.

– Что это значит?

– Ну какое выдающееся качество должно быть у любого хорошего лидера, доминирующего в социальной группе?

– Не знаю. Умение налаживать связи?

Джефф засмеялся:

– Ну ты, Том, настоящий житель Нью-Йорка.

– Ты сам был таким.

– Харизма! – Джефф прищелкнул пальцами, встал в позу. – Все лидеры харизматичны. Они убедительны, привлекательны, они пленяют, несмотря на свою напористость. За ними легко следовать. Они сексуально привлекательны для женщин.

– А если они сами — женщины?

– Слушай, я же говорю о социальной структуре времен охоты и собирательства.

– Я думал, мы о современности.

– Если говорить в терминах человеческой эволюции, эта структура сохранилась и сейчас. Мы не слишком-то изменились за последние пятьдесят – сто тысяч лет.

– Если не считать того, что извели тринадцатых.

– Ну так это не эволюция. Это в пору становления цивилизации.

Нортон нахмурился. Он не слишком часто слышал в голосе Джеффа горечь, которая сейчас в нем прозвучала.

– А теперь мы вроде как об этом вдруг пожалели, да?

Брат вздохнул:

– Ну что я могу тебе сказать? Если достаточно долго работать в «Гуманитарных ценностях», эта хренотень начинает разъедать душу. Как бы там ни было, суть в том, что модификанты тринадцать, кажется, явились в мир во всеоружии, с генетической предрасположенностью к харизматическому доминированию такого уровня, с которым все мы, остальные, не имели дела уже двадцать тысяч лет. Они будто несут в себе вихрь, вызывающий эмоции невероятного накала, которые разрывают в клочья всякого, кто оказался поблизости. Женщин тянет к ним, как магнитом, мужчины ненавидят их всеми потрохами. Более слабые и те, кто легко поддается влиянию, следуют за ними, прогибаются, исполняют желания. Склонные к насилию вступают в конфронтацию. Остальные тихо ненавидят, но ничего не смеют сделать. Я хочу сказать, тут речь идет о личности такой силы, что если кто-то из этих парней решит занять выборную должность, то расплющит всякого выступившего против него. Каждый из них – политический аналог «МарсТеха», им гарантирована победа. Почему, ты думаешь, Джейкобсен хотел интернировать их и подвергать химической кастрации? Он считал, что если их взять и выпустить в человеческую популяцию, то уже через пару десятилетий они встанут во главе каждого демократического государства на планете. Они уничтожат процесс демократизации, повернут вспять феминизированное цивилизованное общество, разрушат все достигнутое за последние пару столетий. И станут плодиться, как кролики, потому что каждая женщина, интересующаяся мужчинами в сексуальном плане, будет стремиться к этим парням, как мотылек стремится к пламени свечи. – Джефф снова криво улыбнулся брату. – А у нас, остальных, не останется ни малейшей надежды. Тебя тревожит именно это, а, младший братец?

Нортон раздраженно отмахнулся:

– Нет, это меня не тревожит. А тревожит то, что Марсалис собирается сотрудничать с нами ровно столько времени, сколько ему потребуется, чтобы притупить нашу бдительность, а потом сбежит. И еще больше – то, что моя напарница, весьма вероятно, не видит этой опасности и держит Марсалиса на длинном поводке, хотя мы совершенно не можем позволить себе этого. Мне важно знать, можно ли рассчитывать на то, что Севджи Эртекин не облажается, пока мы имеем дело с этим мужиком.

– Ну а сейчас как она справляется?

– Не знаю, она уехала с ним в Стамбул, уцепившись за повод, возникший практически на пустом месте. Это было вчера, и она до сих пор не отзвонилась.

– О да, экзотический Стамбул!

– Заткнись.

Джефф подавил ухмылку:

– Прости, не смог удержаться. Пока все так, как ты рассказал, я не стал бы терять из-за этого сон. Вероятность, что она где-то в глубине души хочет трахнуться с этим парнем, велика…

– Вот здорово.

– …но вовсе не обязательно трахать себе из-за этого мозг. Я вот о чем, смотри: с бонобо все то же самое. Они обладают сексуальной привлекательностью, которая всякий раз воздействует на половые реакции среднего мужчины, как кокаин на нервную систему…

– Ну да, тебе-то об этом все известно.

Джефф остановился и укоризненно посмотрел на него.

– Том, я же извинился за подколку про Стамбул. Дай, блин, мне передышку, а? Я же не бросил ради Нюинг жену и детей, а? Угроза развода, разлуки с Джеком и Луизой, может, даже судебного процесса из-за служебного проступка… Я не намерен идти на такой риск лишь потому, что без ума от одной генетически модифицированной киски. Есть вещи, которые важны для меня, и я стараюсь соблюдать баланс между ними и тем, что делает для меня Ню. И остаюсь в выигрыше, Том. Держу под контролем обе эти сферы и беру лучшее от каждой. Безусловно, у меня проблема с наркотиком, и этот наркотик – бонобо. Но я справляюсь. То же самое делаешь и ты – пытаешься справиться со своими слабостями. Так что подвязывай с переживаниями. Если эта женщина, о который мы говорим, действительно профессионал, если она серьезно относится к своей работе, понимает, кто она и чем занята, тогда нет причин, чтобы и ей не причалить к тому же берегу. Она вполне может проанализировать все «за» и «против», а потом сыграть свою игру. Кроме того, генетически доказано, что женщины лучше справляются с подобными ситуациями, они заточены под такое дерьмо. В смысле я не утверждаю, что хотел бы стирать вручную простыни того отеля, где они сейчас находятся…

– Джефф, ну Христа ради…

Джефф развел руками:

– Прости, братишка. Ты хочешь, чтобы я успокоил тебя, сказал, что он тебе не соперник и ты спокойно можешь очаровать эту женщину своим манчестерским шармом? Этого не будет. Но если тебя в первую очередь волнует ее профессиональная хватка, то тут тревожиться не о чем.

Они немного посидели в молчании. Оставить за Джеффом последнее слово казалось Нортону чем-то вроде поражения.

– Ладно, так что насчет стамбульского следа? В том смысле, что он ничего общего не имеет с нашим нынешним расследованием, там все за уши притянуто, серьезно. Некий тринадцатый, европеец, интернированный в Турцию, мог иметь связь с неким перуанским гангстером, который мог вести дела с людьми, которые могли помочь бежать с Марса тринадцатому, которого мы ловим. И что, предполагается, я должен в это верить? Как-то оно довольно сомнительно.

Джефф смотрел в окно.

– Может, и так, – проговорил он отсутствующе. – Тринадцатые думают иначе, чем мы, у них по-другому выстроены синаптические связи. На более экстремальные проявления другого мышления мы навешиваем ярлыки паранойи или антиобщественного поведения, но часто это просто приводит к иному взгляду на вещи. Вот почему АГЗООН предпочитает в первую очередь брать на работу ребят вроде Марсалиса. Я полагаю, в какой-то мере именно поэтому ты откопал его во Флориде и нанял. Чтобы было кому смотреть на ситуацию под другим углом. – Внезапный тяжелый взгляд. – Ты ведь никому не говорил, что это изначально мое предложение, да?

– Конечно, не говорил.

– Нет? И даже дамочке, бывшему копу, которая так тебя тревожит?

– Я же обещал тебе, Джефф. А слово я держу.

– Ладно, хорошо. – Брат на миг прижал к плотно закрытым глазам большой и указательный пальцы одной руки. – Прости. Я не должен так говорить с тобой, просто сейчас весь на нервах, на работе всякая херня. Мы тут и в лучшие времена занимаемся перетягиванием политического каната, а сейчас времена отстой. Если прослышат, что директор фонда «Гуманитарные ценности» дает служащему КОЛИН советы по вопросу, касающемуся генетически усовершенствованных индивидов, мне придется искать другую работу. Опять начнется вся эта херня про суперзаговор между ШТК, Китаем и Марсом, возможно, мы разом потеряем большую часть финансирования. Достаточно плохо уже и то, что мы принимаем беженцев из черных лабораторий и даем им гражданство Кольца. Участие в освобождении из тюрьмы опасного генетического модификанта стало бы последней каплей.

– Понимаю, расслабься. Все, как я тебе сказал, никто ничего не знает. – Глядя на брата, Нортон неожиданно ощутил непривычный комок в горле. – Я ценю то, что ты для меня делаешь, Джефф. Может, это не всегда заметно, но я ценю.

– Я знаю, – улыбнулся ему Джефф. – Я же присматриваю за тобой с тех пор, как ты еще пешком под стол ходил. Для того ведь и существуют старшие братья, так? У них к этому генетическая предрасположенность.

Нортон покачал головой:

– Слишком давно ты на этой работе, Джефф. Почему бы просто не сказать, что ты обо мне заботишься.

– Я как раз думал, что именно это и сказал. Базовая причина того, что братья заботятся друг о друге, как раз и кроется в генетике. Чтобы знать об этом, вовсе не обязательно работать в «Гуманитарных ценностях».

В сознании Нортона вдруг возник яркий образ Меган. Длинные загорелые руки и ноги, веснушки, улыбка, солнце в глаза, ее волосы… Воспоминание было таким ярким, что чуть не затмило то, что он видит. Казалось, что вирт-формат и брат неожиданно оказались далеко-далеко. Он заговорил, и собственный голос показался каким-то нездешним:

– Ага, а как насчет соперничества между братьями? Оно откуда и зачем?

Брат пожал плечами:

– Это тоже генетическое. Как и все подобные проявления. Если не брать в расчет экстрасомы, краеугольный камень всего, чем мы являемся, – это та или иная генетическая тенденция.

– Удачное оправдание для связи с Нюинг.

Лицо Джеффа стало напряженным.

– Я думал, в прошлый раз у нас уже был разговор на эту тему, и он не доставил мне удовольствия. Я не пытаюсь оправдать то, что связался с Ню, но я понимаю, почему это произошло. Это совершенно разные вещи.

Нортон позволил воспоминанию о Меган померкнуть.

– Да, хорошо. Давай забудем об этом. Прости, что я опять начал. Я и сам сейчас весь на нервах. Просто, понимаешь, мне тоже приходится справляться кое с какими генетическими тенденциями.

– Всем нам приходится, – тихо сказал брат. – Хоть тринадцатым, хоть бонобо, хоть базовой, блин, модели человека. Рано или поздно каждый из нас вынужден встретиться с тем, что у него внутри.

Глава 25

Утро пришло со звуками машин на Moda Caddesi и детскими криками. Яркие косые лучи солнца освещали стоявшую у стены кровать, которую он выбрал для сна, а доносившийся снаружи шум подталкивал к неутешительному выводу, что прямо под окнами квартиры располагается игровая площадка какой-то школы. Он вытащил себя из кровати и поплелся искать ванную, по пути наткнувшись на негромко храпевшую Эртекин; та с полуоткрытым ртом спала на спине, длинноногая и так славно лишенная всякого изящества в своей выцветшей полицейской футболке среди сбившихся простыней, с закинутой за голову согнутой рукой. Он некоторое время полюбовался на нее, потом тихонько скользнул назад, нашел ванную и наконец-то помочился. Дело шло медленно, в висках слегка ломило – похмелье давало о себе знать, но все оказалось не так плохо, как можно было ожидать. Потом он сунул голову под кран.

Оставив Эртекин спать, Карл неслышно переместился в кухню и обнаружил у встроенной домашней системы продовольственный роботоменеджер. Не зная вкусов Эртекин, он одновременно заказал и свежий хлеб, и симит[46], и молоко, и еще всякую всячину. Нашел в шкафчике початую упаковку кофе (выращенного на Земле, немодифицированного) и кофейник в средиземноморском стиле – для эспрессо – на кухонном столе. Включил плиту, поставил на нее кофейник; к тому времени, когда тот начал побулькивать, у входной двери зажужжало – это доставили завтрак. Он принял продукты, отыскал видеофон и отнес все к кухонному столу. Развернул симит — кривенькие кольца из пшеничной муки, посыпанные кунжутом, еще теплые, – разломал один на части, налил себе кофе и стал искать Стефана Невана.

На это ушло некоторое время.

Дежурный офицер штаб-квартиры поселения для интернированных, располагавшейся в Анкаре, был ему незнаком, а Карл не мог воспользоваться полномочиями АГЗООН, поскольку его оперативный код оказался просрочен на полгода. Ссылки на друзей тоже не помогли. Ему пришлось довольствоваться предложением связаться с одним из офисов, где, с большой вероятностью, сверхурочно работал Баттал Явуз. Он попытался это сделать, но Баттал был на патрулировании и не отвечал на радиовызов. Все, что смогла сделать женщина в офисе, – принять сообщение.

– Передайте ему, что он мудила грешный, и если он не перезвонит, то здоровенный гадкий тринадцатый прилетит прямо к нему и украдет его женщину.

Лицо на экране слегка зарумянилось.

– Не думаю, что…

– Я серьезно. Такое вот сообщение. Спасибо.

Шум из коридора. Он прервал связь и разломал следующий симит. Неожиданно обнаружив, что один уголок рта полез наверх, согнал с лица улыбку и нахмурился. Судя по звукам, Этрекин воспользовалась ванной и вернулась в спальню. На миг ему подумалось, что она собирается спать дальше, но потом снова послышались шаги. Они приближались. Карл откинулся на стуле, посмотреть, как она войдет в кухню. Любопытно, она по-прежнему в одной футболке? А похмелье, между делом заметил он, отступало.

Она была одета. Волосы в беспорядке, умытое лицо хмурилось.

– Доброе утро. Хорошо спалось?

Она хмыкнула.

– Что ты делаешь?

– Работаю. – Он указал на видеофон. – Жду, когда перезвонят насчет Невана. А ты что думала? Что я свалю, как только ты вырубишься? Я же злокозненный эгоистичный говнюк-тринадцатый, вот кто я.

– Я не вырубилась.

– Ну, значит, просто стакан выскользнул у тебя из руки, когда ты давала отдых глазам. Я решил, что в конце концов ты все равно напьешься, и пошел спать. Как твоя голова?

Ее ответный взгляд был достаточно красноречив.

– Кофе в кофейнике, но, наверно, он почти остыл. Я могу…

Видеофон зазвонил. Карл поднял бровь и ответил на вызов. Эртекен занялась кофе, а Карл перевел взгляд на экран. Там возникла картинка, переодически распадающаяся на пиксели. Пустынный пейзаж за припыленным лобовым стеклом, пустынный пейзаж за боковыми окнами патрульного вседорожника. На водительском месте – Баттал Явуз, его пухлое лицо вытянулось и выражает недоверие.

– Карл? Ну ни хера себе!

– Единственный и неповторимый.

– Мужик, ты же в Иисусленде, в тюряге. Нам Ди Пальма сказал. Мол, там прикрылись особыми полномочиями и будут без суда и следствия держать тебя, пока не поседеешь. Как, блин, ты выбрался?

– Я даже с Марса выбрался, Баттал. Думаешь, меня смогли бы удержать в Иисусленде?

– Мужик, этого никогда нельзя знать. Они там умеют держать без суда и следствия, варвары, чтоб их.

Сидевшая за столом напротив Севджи Этрекин фыркнула. Карл бросил на нее иронический взгляд. Она пожала плечами и отпила кофе.

– Ладно, что ты делаешь в Стамбуле? В гости придешь?

– Вряд ли у меня будет на это время, Баттал. Но послушай, я надеюсь, ты сможешь оказать мне любезность.

Когда он прервал связь, Эртекин все еще сидела, развалясь, напротив, глядя на дно своей кофейной чашки. Он удивленно посмотрел на нее:

– Что это было?

– Ты о чем?

Карл изобразил ее недавний смешок.

– Вот об этом.

– А, это. Да. Просто забавно слышать, как турок называет кого-то варварами.

– Ну, он говорил об Иисусленде.

– Да неважно. – Она неожиданно выпрямилась. – Знаешь, Марсалис, мой отец уехал из этой страны не просто так, у него были на то причины. Его отец и дядя погибли на площади Таксим, потому что один здешний прославленный вояка внезапно решил, что свободы слова почему-то стало многовато. Знаешь, вы, европейцы, с вашим ебаным гражданским обществом, гибкой властью и раззаботливыми органами правопорядка, считаете себя настолько выше подобных вещей, что не любите о них говорить. Но в конце концов…

– В конце концов, – сказал Карл довольно жестко, потому что Баттал был его другом, одним из немногих, – Турция пока что жива-здорова. У них тут есть кое-какие религиозные трения и сложности с оголтелым патриотизмом. Но они решают эти проблемы. Те, кто тут остался, кто не прогнулся под кретинизм фундаменталистов или не нашел более удобное пристанище в какой-нибудь другой стране, – в конце концов они добиваются изменений и держат государство на плаву.

– Ага, с помощью разумных финансовых вливаний от некоторых заинтересованных европейских партий, насколько я слышала.

– Которые не отменяют того факта, что Иисусленд – варварское общество, к которому ты все равно не имеешь никакого отношения, поэтому какое тебе-то дело?

Она зло уставилась на него. Он вздохнул:

– Слушай, у меня тоже голова болит, ладно? Почему бы тебе не поговорить с Батталом, когда он объявится? Это он посвятил меня в местную историю. Он раньше в тюрьме преподавал, перед тем как оказался на нынешней работе, так что знает, о чем говорит. Его докторская диссертация посвящена сравнению Турции и старых Соединенных Штатов, и сходства между ними больше, чем ты думаешь. Поговори с ним.

– Думаешь, он приедет сюда?

– Если приедет Неван, ему понадобится сопровождающий. Думаю, Баттал не упустит возможность посидеть за чужой счет с друзьями в стамбульской чайхане. Да, он явится.

Эртекин хмыкнула:

– Если Неван приедет.

– Насчет Невана не переживай. Одного того факта, что я прошу его о помощи, должно быть достаточно, чтобы он явился. Ему это должно понравиться.

– Может, ему больше понравится тебя отшить.

– Может. Но чтобы это сделать, ему придется приехать. Ему захочется смотреть при этом мне в лицо. А кроме того… – Карл развел руками и ухмыльнулся, – существует хороший шанс, что я – его единственная на ближайшие лет десять возможность выбраться из поселения.

Она медленно кивнула, будто осваивалась с новой идеей, и снова уткнулась взглядом в свой кофе. У Карла возникло неприятное ощущение, что ее идея имеет мало общего с его словами.

– Конечно, – сказала она, – нет никакой нужды в том, чтобы кто-то из них вообще сюда приезжал. Мы с тем же успехом можем и сами туда поехать, разве нет? – И она подняла глаза, посмотрев ему в лицо. – В поселение?

Это был всего миг, но она одержала над ним верх.

– Да, можем, – ответил он достаточно ровно, – но у нас обоих похмелье, и мне нравится этот вид из окна. Поэтому зачем утруждать себя, если можно сделать так, чтобы Неван приехал сам?

Она встала из-за стола и опять поглядела на него.

– Ясно.

Мгновение он думал, что Эртекин попытается настоять на своем, но она лишь улыбнулась, снова кивнула и вышла, оставив его в кухне – вспоминать поселение и тех, кого он вновь приволок туда: такие вот похмельные мысли крутились в его голове.

Он все еще сидел в кухне, когда позвонил Неван.

Глава 26

– Ты ж знал, что я приеду, да?

– Знал.

Неван затянулся сигаретой, выпустил дым изо рта и втянул его носом.

– Хер ли тут не знать.

Карл пожал плечами:

– Ну да.

– Хочешь знать, почему я приехал?

– Еще бы.

Француз усмехнулся и потянулся через стол, глумливо изображая доверительность.

– Я приехал надрать тебе жопу, марсианин. И прикончить тебя.

За прозрачным фасадом ресторана, над Мраморным морем, закат оставлял в небе синяки и кровавые подтеки. Рваные облака подсвечивало красным. Карл встретился с Неваном глазами:

– Прямо что-то новое.

– Ну. – Неван снова сел и уставился на столешницу. – Иногда нет ничего лучше, чем старые добрые генетически заложенные причины, знаешь ли.

– Так вот почему ты пытался убедить Манко Бамбарена приютить тебя? По генетически заложенным причинам?

– Если угодно, да. Это был вопрос выживания.

– Да, выживания в качестве губожева.

Неван поднял глаза. Карл заметил, как одна его рука дрогнула, гася нервный имульс нанести удар. Как и большинство тринадцатых, француз был наделен физической мощью, широк в груди и плечах, длинные руки бугрились мышцами, крупный череп казался несколько угловатым. Но мощь Невана словно бы выцвела, и тринадцатый стал похож на волка-оборотня. С тех пор как Карл видел его в последний раз, он потерял в весе, нос и скулы заострились и натянули кожу. Сузившиеся серо-зеленые глаза потемнели и замутились от гнева, а улыбка, которая возникла потом, лишь придала лицу выражение молчаливой ярости. Три года назад в Арекипе он был очень быстрым, и, чтобы победить его, Карлу понадобился меш. Если бы он сейчас напал через стол, это было бы как удар плети, как моментальный бросок змеи.

– Мне не нравится твоя куртка. Это что, какой-то хренов тюремный шик?

Карл пожал плечами:

– Сувенир.

– Это не оправдание. Во что он тебе обошелся?

– Примерно в четыре месяца.

Короткая пауза. Француз поднял бровь:

– Ну-ну! Что случилось, ты не продлил лицензию?

– Нет, с ней все в порядке.

– Значит, все той же херней занимаешься? – Неван набрал полные легкие дыма и выдохнул его через стол. – Ловишь братьев своих для чужого дяди?

– Не начинай.

– Знаешь, марсианин, я бы сделал это не только ради себя.

– Извини?

– Если бы я тебя прикончил, то сделал бы это не только ради себя. В поселении у тебя большой фан-клуб. Его членов трудно за это винить, правда? И если бы я убил тебя, а они об этом узнали… – Неван зевнул, потянулся, и из его позы ушло напряжение приближающегося боя, – ну, наверно, мне больше никогда не пришлось бы самому покупать себе сигареты.

– Я думал, они хотят сами меня убить.

Француз махнул рукой:

– Есть у мести недостаток. Все они убить тебя не могут, а там, где они сейчас застряли, шанса на это нет ни у одного из них. В поселении обретаешь своего рода мудрость – довольствуйся тем, что можешь получить, это лучше, чем ничего.

– Предполагается, что мне должно стать стыдно?

Волчья ухмылка вернулась на лицо Невана.

– Твои чувства – это твое дело, марсианин. Барахтайся в них, сколько влезет.

– У каждого из них был шанс, Стефан. У каждого из вас. Ты мог отправиться на Марс.

– Да, там же, видать, не одни только красные скалы и гермошлюзы. Я по дороге рекламу видел. – Неван дотронулся ногтем до стакана ракы, стоявшего перед ним на столе. До сих пор он ни разу не поднял его и не прикоснулся к подносу с мезе[47], стоявшему между ним и Карлом. – Звучит здорово. Даже трудно понять, почему ты вернулся.

– Я выиграл в лотерею.

– Ах да, правда, я и забыл. На Марсе так замечательно, что простые жители каждый месяц покупают лотерейный билет – вдруг удастся убраться оттуда к херам собачьим и вернуться на Землю.

Карл пожал плечами:

– Я не сказал, что там рай. Но возможность полететь туда была.

– Слушай, мужик, ты вернулся, и причина в том, что жизнь на Марсе – совершеннейшее дерьмо. – Неван снова пустил в Карла струю дыма. – Некоторым из нас просто не потребовалось летать в такую даль, чтобы понять это.

– Когда я схватил тебя, ты планировал провести в Альтиплано остаток жизни. А там тот же Марс, только гравитация выше.

Неван слабо улыбнулся:

– Это ты так говоришь.

– А зачем мне врать?

Уличные фонари покрывали мерцающим светом набережную, тянущуюся вдоль дамбы. В дюжине метров от променада сидели на высоких табуретах у ларька с салеп[48]Севджн Эртекин и Баттал Явуз. Они потягивали свои напитки, держа чашку двумя руками, и, по-видимому, отлично ладили между собой. Неван кивнул в их сторону:

– Ну а она кто?

– Нет, я не его напарница. – Севджн старалась говорить спокойно. – Это сугубо временное явление.

– Хорошо, простите. Я ошибся. Просто вы двое выглядите, ну, знаете…

– Как?

Явуз пожал плечами:

– Связанными между собой, что ли. Это необычно для Марсалиса. Он очень закрытый даже для тринадцатого. И вообще с этими парнями не так-то легко сблизиться.

– Кому об этом знать, как не мне.

– Да. Не хочу уподобляться мудакам из «Чистоты расы», но я работаю в поселении почти десять лет и должен сказать, что модификанты тринадцать ближе к инопланетянам, чем кто бы то ни было.

– Я слышала то же самое о женщинах.

– От мужчин, да. – Явуз отхлебнул салеп и улыбнулся. В вечернем полумраке и льющемся из ларька желтоватом свете он производил впечатление человека жизнерадостного. Над воротником куртки – загорелое лицо хорошо питающегося человека, да и под свитером виднелось небольшое, но приметное брюшко. Казалось, жизнь обошлась с ним милостиво, поместив в европейское отделение АГЗООН. Волосы его пребывали в академическом беспорядке, глаза, в которых отражался свет, смотрели весело. – Естественно. Интересно вы, люди, устроены по сравнению с нами!

– «Вы, люди»?

– Я, конечно, шучу. Но мужчины и женщины существенно различаются между собой генетически, – тут Явуз ткнул большим пальцем в сторону залитого светом ресторана и двух мужчин возле окна, смотревших друг на друга, – и точно так же эти двое отличаются и от меня, и от вас.

– Это из той же серии, что и «вы, люди», – кисло сказала Севджи. – Так?

Явуз хохотнул:

– Справедливое замечание. Если говорить о выработке тестостерона, готовности к насилию и сниженной способности к сочувствию, пожалуй, да. Это скорее мужские черты, чем женские. Но с другой стороны, никто никогда не пытался создать женский вариант тринадцатых.

– Насколько нам известно.

– Насколько нам известно, – вздохнув, вторил он ей. – Как я понимаю, готовность к насилию и пониженная эмпатия именно те свойства, которые старались усилить ученые, поэтому неудивительно, что они предпочли создать мужчин, а не женщин.

Его взгляд всего на миг переместился куда-то за ее плечо, в сторону моря.

– Порой, – сказал тихо он, – я стыжусь того, что мужчина.

Севджи, чувствуя неловкость, поерзала на своем табурете, вертя в руках кружку с напитком. Разговор шел по-турецки, и она говорила несколько коряво из-за недостатка практики, и по какой-то причине, быть может из-за детских воспоминаний, связанных с тем, как взрослые бранили ее за плохое поведение, турецкое слово «стыжусь» придало словам Яуза какую-то мрачную силу. Она почувствовала, как к щекам, несмотря на холод, прилила кровь, и причиной тому было сочувствие.

– Я имею в виду, – продолжил он, по-прежнему не глядя на Севджи, – мы определяем уровень цивилизованности страны по тому, какими правами обладают в ней женщины. Мы опасаемся государств, где женщины до сих пор дискриминируются, и не зря. При расследовании насильственных преступлений справедливо предполагается, что нарушителем, скорее всего, окажется мужчина. Социальное доминирование мужчин в обществе предвещает несчастья и страдания, потому что, в конце концов, все беды от мужиков.

Взгляд Севджи метнулся к окну ресторана. Стефан Неван, подавшись вперед и жестикулируя, что-то убежденно говорил. Марсалис бесстрастно смотрел на него, забросив руку на спинку стула и склонив голову набок. Эти двое мужчин вели себя совершенно по-разному, но от обоих исходила одна и та же энергия. Одно и то же ощущение первобытной силы. Сложно вообразить, чтобы кто-то из них заговорил о стыде. Каким бы ни был повод.

Вопреки себе она ощутила глубоко внутри, в животе, какое-то теплое чувство. Щеки снова вспыхнули, на этот раз сильнее. Она откашлялась и быстро сказала:

– Думаю, можно взглянуть на это иначе. В Нью-Йорке у меня есть подруга, Мелтен, она – имам. Она говорит, что это социальный вопрос, про стадию эволюции. Вы ведь мусульманин, да?

Явус ткнул языком в щеку и улыбнулся:

– Номинально.

– Так вот, Мелтен говорит… Она тоже турчанка, в смысле американская турчанка, и, конечно, верующая, но…

– Ну да, – протянул Явуз, – представляю себе, на такой-то работе.

Севджи засмеялась:

– Точно. Но она суфий-феминистка. До разгона училась в Ахвазе[49] у Назли Вальпур. Вы слышали о школе Рабиа?[50]

Сидевший напротив нее мужчина кивнул:

– Я о ней читал. Это же насчет ибн Идриса[51], так? И вопросов власти во времена после пророка?

– Ну, Вальпур и Идриса она цитирует, но в основном обращается к самой Рабии аль-Басри[52] и рассматривает ее интерпретацию религиозного долга как чистой религиозной любви в качестве… э-э… ну, знаете, прототипа феминистического понимания ислама.

Затем она вдруг замолчала, осознав происходящее. Дома, в Нью-Йорке, она не разговаривала о подобных вещах. Она редко ходила в мечеть, времени на это вечно не хватало, а беседы с Мелтен прекратились вскоре после смерти Итана. Она была слишком зла на Бога, в которого, возможно, больше не верила, а из-за его предполагаемого отсутствия злилась на всякого, кто совершал ошибку – становился на его сторону.

Но Баттал Явуз лишь улыбнулся и отпил салеп.

– Ну да, похоже, интересный подход, – сказал он. – А как ваша подруга-имам увязывает свой исламский феминизм со всяким противоречащим ему дерьму в текстах хадисов[53] и Корана?

Севджи нахмурилась, мобилизуя заржавевший турецкий словарный запас.

– Ну, знаете, дело в циклах. С точки зрения исторического контекста, вначале нужен был ориентированный на мужское начало цикл цивилизации, потому что без мужской силы создать культуру невозможно. Чтобы появился закон, и искусство, и наука, вначале должно появиться аграрное общество и не вовлеченный в трудовые процессы класс, который мог бы все это развивать. Но общество такого рода должно поддерживаться принуждением, и довольно жестким, если судить с точки зрения сегодняшнего дня.

– Это так. – Явуз кивнул на двух тринадцатых в окне ресторана: – Для начала пришлось бы уничтожить всех ребят вроде этих.

– Она – клиентка. – Карл взял вилку и подцепил с подноса ломтик баклажана. – Мы, вообще, собираемся это есть?

Глубокая последняя затяжка, поднятые брови. Неван затушил окурок.

– Ты теперь на вольных хлебах?

– Так было всегда, Стефан. У меня есть лицензия от АГЗООН, и Агентство обращается ко мне, когда я им нужен. В остальное время я живу как любой другой человек.

– И чего твоей клиентке надо от меня?

– Мы ищем, как выйти на familia andina. Пытаемся накрыть шайку мошенников в подготовительных лагерях «Марсианских технологий».

– И есть причина, по которой я стану помогать вам в этом?

– Кроме той, что Манко Бамбарен продал тебя три года назад? Нет, другой причины я придумать не могу. Но мне казалось, ты не из всепрощающих ребят.

Неван на миг осклабился:

– Да, tayta[54] Манко меня продал. Но за покупкой пришел ты.

– Ага, посланника винишь?

– Да, виню.

Карл взял еще мезе.

– Ты правда думаешь, что мелкий пахан, помешанный на своей этнической принадлежности, пойдет ради тебя против АГЗООН? Правда так отчаялся, что веришь, будто там можно найти убежище? Манко не просто так поднялся до tayta, и помогло ему в этом отнюдь не человеколюбие.

– Ты ни хера об этом не знаешь, марсианин. Насколько мне помнится, ты, блин, по большей части, на Ближнем Востоке восстания усмирял, в городах.

– Я знаю, что…

– А ты знаешь, что в Средней Азии до сих пор функционирует альянс полевых командиров, который я, на хер, создал на пустом месте аж в восемьдесят седьмом? Знаешь, сколько марионеточных президентов, которых ты видишь, когда они разоряются на канале «Аль-Джазира», создано с моей помощью?

Карл пожал плечами:

– То, что работает в Средней Азии, необязательно подойдет для Южной Америки. Совсем другой континент, Стефан.

– Да, и совсем другая цель. – Неван вытряс из пачки новую сигарету. Сунул ее в уголок рта, прикурил и поднял брови: – Тебя угостить?

– Я ем.

– A-а, на здоровье. – Он наклонился над столом, выпустил клуб дыма и усмехнулся. – Смотри, familias не такие, как эти сраные полевые командиры, вообще ничего общего. Полевые командиры хотят того же, что и политики губожевов, – легитимности, признания и уважения стада. И девять автомобилей кортежа.

Карл, не переставая жевать, кивнул. Почти такую же лекцию он уже прослушал три года назад, ожидая, когда подготовят документы на Невана, и его можно будет вывезти из Лимы в наручниках. Но пусть себе ораторствует. Для Карла это отличный шанс узнать что-то полезное.

– Так что, как правило, ситуация такова: имеется вакуум законной власти и кучка говнюков, сражающихся за право установить в стране новый порядок и усесться в главный лимузин. С familias этого не произойдет. В Южной Америке уже есть государственные структуры, там полно легитимных отморозков, белых criollo[55], а для мебели – indigenas [56], в чьих карманах парламент, армия, банки, аграрии и прочее добро-говно. A familias остались не у дел, все, что у них есть, – это организованная преступность и слабые отзвуки недовольства коренного населения. – Неван приложил ладонь к уху: – И, мужик, эти отзвуки глохнут. За последние пятьдесят лет КОЛИН сплавила на Марс столько альтипланцев и влила в регион столько денег, что вербовать столько же новобранцев, сколько раньше, стало невозможно. Familias по-прежнему сильны лишь в Республике, среди населения трущоб. Больше никому до них дела нет. Их перестали бояться.

– А ты собирался сделать так, чтобы снова начали. Обеспечить народ страхом.

Новый клуб дыма; Неван за ним махнул рукой:

– Нужно использовать свои сильные стороны. Тринадцатых все боятся.

– Ну да, боялись бы, только они все в поселениях сидят.

Француз усмехнулся:

– Это ты так думаешь.

– Слушай, ладно тебе, – взмахнул вилкой Карл, – за пределами поселений в лучшем случае наберется два десятка единовременно.

– Суть не в этом, марсианин. Совсем не в этом.

– Нет? А в чем?

Неван развлекался, крутя в правой руке столовый нож из ресторанных, едва касаясь его кончиками пальцев.

– Суть в том, что мы существуем. Мы – идеальное пугало для всех, кто подвержен атавистическим страхам. С тех самых пор, как нас изолировали, многие отчаянно искали ведьм и монстров достаточно страшных, чтобы занять наше место. А теперь у них снова есть мы.

– Хорошо, значит, мужское начало и иерархия поставили человечество в определенные социальные условия, отбраковали самых непредсказуемых, социально опасных типов и обеспечили стабильную почву для того, чтобы тысячелетия спустя женское начало стало править с толикой цивилизованной добропорядочности. Позиция вашего имама такова?

Севджи кивнула:

– Это близко и к позиции Вальпур. И к позиции современного суфизма тоже, поскольку он олицетворяет непрерывное откровение.

– Однако недовольство вроде как понятно, правда же? – усмехнулся Явуз. – «Спасибо, парни, вы проделали великолепную работу, учитывая ваши гендерные ограничения, а теперь за дело возьмемся мы». Думаю, сложно вообразить, что шахада это проглотят.

– Ну так, – пожала плечами Севджи, – они и не проглотили.

– Да, припоминаю, как в моем детстве по улицам ходили скандирующие толпы. – И Явуз забубнил на повышенных тонах: – «У мужчин есть власть над женщинами, потому что им дал ее Аллах». И так далее.

Севджи фыркнула:

– Все то же старое надоевшее дерьмо.

– Насколько мне помнится, это старое надоевшее дерьмо из Корана. Разве в Нью-Йорке Коран уже не является важным атрибутом ислама?

– Очень смешно. Разве исторический контекст уже не является важным атрибутом мыслящего человека в Стамбуле?

Новый смешок. Казалось, Явуз избавился от недавно накатившего стыда по поводу принадлежности к мужскому полу.

– В Стамбуле, конечно, является. Но к юго-востоку отсюда, причем даже не слишком далеко, мыслящие люди довольно сурово относятся к этой идее. Кстати, судя по тому, что я слышал, незачем ехать слишком далеко к юго-западу от Нью-Йорка, чтобы обнаружить ту же картину.

Она рассмеялась:

– Верное замечание. Марсалис говорил, что вы рассматриваете эти вопросы в своей диссертации. Сходство США до Раскола и Турции, что-то вроде этого, да?

– Психологические параллели в турецком и американском национальном самосознании, – с глумливым пафосом, которому противоречила скромная жестикуляция, продекламировал Явуз. – Конечно, все не слишком просто, но очевидное сходство все-таки существовало. Оба национальных сознания, такие ярко выраженные и негибкие, базировались на весьма неглубокой культурной почве. Оба этих секулярных – согласно конституции – государства кусал за пятки возмущенный фундаментализм. В обоих существовал заметный культурный зазор между городом и селом. В обоих сложились непростые отношения с Новой Математикой, в обоих пытались отбить атаку на маскулинность при помощи драконовских законов, регулирующих оборот медикаментозных средств и самоуспокоения. Вы знаете, что эта страна тоже могла развалиться на части, как это произошло с США, если бы Европа не дергала тут тайком за нужные ниточки.

– Непохоже, чтобы вы были особенно за это благодарны.

Турок вздохнул:

– Да, я знаю, хотя, наверно, и следовало бы. Точно не хотелось бы, чтобы фанатики шахада рыскали тут по улицам и побивали камнями моих дочерей, если бы те вышли без сопровождения или не были по самые глаза завернуты в тряпье. Но все равно не слишком-то весело знать, что твоя страна – всего лишь новый задний двор для кучки забугорных циников периода постимпериализма.

– Теперь вы говорите почти как патриот.

– Ошибочное впечатление. – Он угрюмо покачал головой. – Карл рассказал вам, что, до того как получить нынешнюю работу, я преподавал в тюрьме?

– Он упоминал об этом.

– Ну, в общем, турецкая пенитенциарная система – штука довольно неприятная. Я видел слишком много шрамов от пыток на телах политзаключенных, чтобы остаться патриотом. Мне кажется, всякий, кто гордится своей страной, либо бандит, либо пока недостаточно хорошо изучил историю.

– Здорово сказано, – улыбнулась в свой салеп Севджи. – Значит, вы думаете, что США могли сохранить свою целостность тем же способом, что и Турция? Я имею в виду некую внешнюю силу, которая оказывала бы на них давление.

– Нет, не обязательно. – Произнося эти слова, Явуз непонятно почему выглядел грустным. – Я в том смысле, что у вас имелся нерешенный правовой вопрос, которого у нас никогда не было. Два века культурных трений с южными штатами, обид, религиозного негодования, межрасового напряжения. Трещины были довольно глубоки. Да еще законы, регулирующие фармакологию, которые не позволяли маскулинности сдавать позиции так же быстро, как в других местах.

Он поставил кружку на прилавок, откинулся назад и выставил перед собой раскрытые ладони, как будто собирался поколдовать.

– Как бы там ни было, это же чистой воды теория, не правда ли? Потому не существовало силы, способной существенно повлиять на ваш народ. КОЛИН тогда еще не возникла, ООН была всего лишь беззубым тигром, искавшим способ раздобыть вставную челюсть, а до Китая дела никому не было. Доморощенные корпорации с их интересами вели себя как настоящие бандиты, им нужны были лишь дешевое сырье и рабочая сила. У вас было крикливое экологическое лобби и лихорадка Чжана, до мокрых штанов перепугавшая азиатское население. Коммерческие интересы Тихоокеанского Кольца не предполагают войн, их корпорации просто выступают со своими предложениями, и когда это происходит, почти все западное побережье с облегчением переводит дух. Лос-Анджелес первым пробует ногой водичку, и, когда это срабатывает, за ним подтягиваются и все остальные прибрежные города.

Севджи кивнула. Где-то на шкафу она до сих пор хранила в коробке копию Хартии Вольной Гавани Анджелин. Марат привез ее дочери с медицинской конференции на Западном побережье, когда та еще училась классе в восьмом-девятом. Как и большинство добившихся успеха иммигрантов в первом поколении, он горячо любил новую родину, даже после того, как она развалилась на части, стоило ему покинуть самолет и ступить на ее землю.

– Да, – сказала она невесело, – а раз Западному, мать его, побережью можно…

Явуз по-учительски кивнул:

– Вот именно. Северо-восточные штаты воспользовались прецедентом и тоже отделились. При этом все стороны так горячо краснобайствовали и позволяли себе такие высказывания, что отмотать назад и договориться стало уже невозможно. Классический образец мужского тупика. Честь удовлетворена и все потеряно. Хрестоматийный случай. Вы читали Мариэллу Грум-бридж? «Формирование государств»?

Она покачала головой.

– Непременно почитайте. Она великолепна. Преподавала в университете Техаса, пока ее не уволили за подписание антикреационистской петиции. Теперь живет в Вене. Она утверждает, что Раскол – это пример того, как умирает государство, не способное адаптироваться. Америка не смогла освоиться с современностью, умерла от шока и была разорвана на части более адаптивными структурами. Хотя я думаю, что Грумбридж предпочла не назвать истинную причину, по которой умерла Америка.

– И что это за причина?

Явуз пожал плечами:

– Страх.

– Эта сила, которая не имеет численного выражения. – Неван так и не притронулся к мезе, но ракы в его стакане уже поуменьшилось. Он ухмыльнулся: – Думаешь, губожевам есть дело до фактов? До статистики и официальных исследований? Мужик, у них есть только бессознательные рефлексы. Так эти люди живут и дышат. Существуют монстры, существует зло, и все это кроется где-то во тьме. У-у-у-у, страх-то какой. Знаешь, до того как я приехал в Перу, Манко пустил слух, что на него работают пиштако. Так он сводил счеты после разборок за территории, которые были аж в третьем году.

Карл кивнул. На Марсе он видел, как families используют этот же метод с наименее образованной частью рабочих «Горной инициативы». Ему и самому пару раз предлагали подработать пиштако, хоть он и не славился бледной кожей.

– Думаю, ему-то все равно, лишь бы сработало.

– Ну да, оно некоторое время и срабатывало. – Неван с отвращением фыркнул и снова отхлебнул ракы. – Этот гондон Манко был очень собой доволен, до него не доходило, что все пойдет прахом, как только один из его фальшивых пиштако явится по вызову и не сможет выполнить свою работу. Я говорил ему, что, если сделать по-моему, у него будут по-настоящему опасные монстры. Настоящие честные монстры с модифицированной ДНК станут выполнять его указания. Ими можно пугать кого угодно, не только неучей темных. Только представь, что было бы, если бы пошел слух, мол, перейдешь дорогу familias, и надрать тебе жопу придет тринадцатый.

– И при этом предполагается, что ты со своей будущей армией тринадцатых справишься с этим лучше, чем фальшивки tayta Манко.

Неван посмотрел на него:

– Тебя в последнее время часто побеждали обычные люди?

– Нет. Но, как ты сказал мне совсем недавно, народу нет дела до фактов. Может, Манко не нужны реальные монстры. Или, во всяком случае, нужны не настолько, чтобы раскрыть объятия своре мутантов.

– Ну, этой гиберноидной манде Юргенс он не погнушался раскрыть объятия, – кисло сказал Неван. – Удивительно, как легко могут исчезнуть предрассудки, когда на сцене появляются красивые сиськи.

– Грета Юргенс? – Карлу смутно припомнилась томная сероглазая блондинка, которую он три года назад встретил во время поисков Невана. Она выполняла административную работу для Манко в Арекипе. – Так она гиберноид?

– Да, а что?

Карл пожал плечами:

– Да ничего. Просто Манко постоянно поносит мутации, поэтому странно, что он позволил мутантке так высоко подняться в его организации.

– Я же говорю, сиськи. И задница. А потом, я слышал, гиберши знают, чем мужчину порадовать, такие штучки могут, которые человечьм бабам и не снились.

Карл пригубил свой стакан, покачал головой:

– Нет, это бонобо, и даже их способности сильно преувеличивают. К тому же, если Манко хочется такого кайфа, он может поехать в Лиму и навестить какой-нибудь бордель с мутантами. Так что брось, что-то тут не складывается.

– Ну ладно тогда, может, просто есть мутанты чужие, а есть свои, – скривился Неван. – Мало кто боится тех, чьи странности спят, свернувшиь калачиком, четыре месяца подрад. В таких условиях они не больно-то опасны чьему-то мужскому началу. Это только таких, как мы, нужно изолировать, запретив размножаться.

Карл сверлил взглядом столовые приборы. Он кивнул, немного грустно.

– Таких, как ты. Они изолируют таких, как ты. К у меня лицензия.

– Значит, тебя одомашнили.

– Называй это как тебе угодно. Ты не сможешь перевести часы на двадцать тысяч лет назад, Стефан.

Неван снова по-волчьи ухмыльнулся:

– А ты?

– Видите ли, давным-давно, – говорил тем временем Явуз, – страх был объединяющей силой. В те времена можно было, используя ксенофобию, сделать страну сильной. Это старая модель, когда национальное государство становится чем-то вроде крепости. Но жить в крепости нельзя, когда вся жизнь зависит от международных связей и торговли. Когда началась глобализация, ксенофобия стала помехой, в терминах Грумбридж – дисадаптивным фактором. Она пишет…

От ресторана разнесся звон стекла. Севджи стремительно обернулась, как раз вовремя, чтобы увидеть, как вокруг двух сцепившихся в драке тел во все стороны разлетаются осколки.

– Ну твою налево!

Севджи потянулась за пистолетом, хотя здесь у нее не было права носить оружие, но рефлексы опережали мысль. Вскочив с табуретки – слышно было, как та со стуком опрокинулась за ее спиной, – она бросилась к дерущимся. Явуз бежал рядом, размахивая пистолетом – у него-то разрешение было…

Бледный тринадцатый прижимал Марсалиса к земле. Его рука с чем-то зажатым взметнулась вверх, пошла вниз. Марсалис непонятно как вывернулся, сделал что-то ногами, и ситуация изменилась. Неван качнулся, тряся рукой, которой, должно быть, здорово приложился о бетон набережной, возможно вплоть до перелома. Другой рукой он пытался не дать черному человеку подняться, но из этого ничего не вышло. Марсалис сдвинулся в сторону, высвободив одно плечо, его рука взметнулась, схватила француза, потянула вниз. Приподняв корпус, Марсалис изо всех сил ударил Невана головой в лицо. От звука удара у Севджи заныли зубы.

Они с Явузом уже были рядом.

– Ну все, ушлепок, – потрясенно, хрипло сказал Явуз по-английски. Его пистолет уперся Невану в ухо. – Игра окончена.

Неван пошатнулся, прижимая руку к лицу, кровь текла между пальцев из наверняка сломанного носа. Он кашлял и булькал, но сквозь эти звуки прорывался смех. Марсалис крякнул, выбрался из-под француза и ткнул того коленом в бок. Неван чуть не рухнул, не переставая прижимать ладонь к лицу и посмеиваться. Рука, которой он держался за нос, была той самой, которую он только что сломал о бетон.

– Похоже, придется мне, – Неван с влажным хлюпаньем втянул воздух, – самому покупать себе сигареты.

– Да, похоже на то. – Марсалис одним плавным движением поднялся на ноги и принялся искать на себе порезы и впившиеся стекла.

– Я тебя предупредил.

– Да, и вдобавок напортачил со столовым ножиком. – Тон Марсалиса был отсутствующим. Он посмотрел на свою правую ладонь, нахмурился, и Севджи увидела на ней кровоточащие порезы. Марсалис поднял ладонь к лицу, покрутил ею перед глазами, закатал рукав и поморщился. По руке тянулся длинный порез, из которого до сих пор торчал узкий осколок стекла, впившийся в плоть у внешнего края ладони.

– Оставайся тут, козлина — дрогнувшим голосом сказал Явуз Невану. Дуло пистолета смотрело теперь в лоб тринадцатого. – Сиди на жопе ровно и не шевелись.

Сунув свободную руку в карман куртки, он выудил телефон и нажал одну из клавиш быстрого набора. За разбитым окном ресторана стояли люди, глазея на перевернутые стулья и стол. Тут же роились официанты, не понимая, что им делать. Из верхней части рамы неожиданно выпал напоминающий сталактит треугольный осколок и как-то буднично разбился о бетон на три части.

Севджи заметила, что самый узкий из трех осколков указывает острием на столовый нож, выпавший из рук Невана. До нее внезапно дошел смысл слов, которыми только что обменялись двое тринадцатых.

– Так ты знал, что он собирается это сделать?

Марсалис ухватил впившийся осколок и медленно вытащил его из раны. Мгновение повертел стекло в руках, с любопытством разглядывая со всех сторон в тусклом вечернем свете, и бросил на землю.

– Ну, – он сжал раненую руку в кулак и снова скривился, – существовал риск, что в такой ситуации он поступит в соответствии со своей генетикой, так что да.

– Ты сказал нам, что вы друзья.

Неван, который сидел, прислонившись спиной к соседнему, неповрежденному окну, сдавленно хохотнул. Марсалис без выражения посмотрел на Севджи поверх своей раненой руки.

– Мне казалось, я сказал, что мы ладим.

Севджи вдруг осознала, как стучит у нее в висках и в груди. Она глубоко вдохнула, набрав в легкие побольше воздуха. Обвела рукой вокруг:

– По-твоему, это называется ладить!

Марсалис пожал плечами:

– Ладно тебе, ну что тут скажешь? Во всем виноваты наши гены.

Сидевший на земле окровавленный Неван опять хохотнул, невзирая на свои переломы.

Глава 27

Рану на руке нужно было склеить, к тому же в ней все еще оставались мелкие осколки. Он сидел в медчасти ООН в Фенербахче[57] и терпеливо ждал, когда медсестра закончит с ним. Слепящий верхний свет, в углу – вот уж без чего он прекрасно обошелся бы – экран, на котором выводилась его увеличенная микроскопом рана. Он старательно смотрел в другую сторону.

Эртекин хотела отвезти его в колиновскую больницу на европейском берегу, но медчасть ООН была ближе, и она сдалась. Такси доставило их туда меньше чем за пять минут – залитая кровью набережная и ахающая толпа сменились тихими улочками Фенербахче, и вот уже перед ними скромный фасад выстроенного при помощи нанотехнологий здания медцентра, над которым маячками горят огни, приглашая зайти внутрь. Потом Эртекин ушла по коридору вместе с Батталом Явузом и французом – где-то там сейчас лечили раны второго тринадцатого. Карл полагал, что Эртекин хочет послушать Невана, узнать его версию произошедшего. Еще он решил, что она пребывает в легком шоке от случившегося, и не мог сильно винить ее за это. В его собственной крови тоже до сих пор гуляло напряжение от недавней драки, хоть он и почти не подавал виду.

Открылась дверь, и в нее проскользнул зевающий турок в костюме. Седеющие волосы, седеющие же коротенькие усики, не слишком чисто выбритый сизый подбородок. Дорогому костюму соответствовал аккуратно завязанный шелковый галстук. О том, что турка только что подняли с постели, можно было догадаться лишь по зевку да припухшим заспанным глазам. Их сонный взгляд мгновенно смерил Карла, а потом турок бросил медсестре пару невнятных слов, и она немедленно отложила снабженные микрокамерой инструменты, извинилась и вышла. Дверь за ней тихо закрылась. Карл поднял бровь:

– Мне что, придется за это заплатить?

Турок почтительно улыбнулся:

– Да вы шутник, господин Марсалис. Конечно, у вас, лицензированного специалиста АГЗООН, есть медицинская страховка. Я не поэтому пришел. – Он шагнул вперед и протянул руку – Мехмет Тузку, АГЗООН, связной.

Карл принял руку осторожно, помня о ране. Он остался сидеть.

– Чем могу вам помочь, Мехмет-бей?

– Ваш эскорт из Колониальной Инициативы сейчас находится этажом выше, – и Тузку показал глазами на потолок. – У черного входа в здание вас ждет транспорт. Мы незаметно спустимся на грузовом лифте, и через полчаса вы будете уже сидеть в суборбе на Лондон, но, – взгляд на тяжелые металлические наручные часы, – нам надо поторапливаться.

– Так вы что же, спасаете меня?

– Если угодно. – Еще одна терпеливая улыбка. – Ожидалось, что вы будете в Нью-Йорке, но, похоже, мы отстали от событий. А теперь нам действительно нужно…

– Я, э-э, – Карл сделал неопределенный жест почти вылеченной рукой, – на самом деле я не нуждаюсь в том, чтобы меня спасали. КОЛИН не удерживает меня насильно.

Улыбка турка увяла:

– Тем не менее вы участвуете в несанкционированной поисковой операции. КОЛИН нарушает мюнхенские договоренности, привлекая вас.

– Непременно при случае напомню им об этом.

Тузку нахмурился:

– Так вы отказываетесь со мной идти?

– Ага.

– Можно спросить, почему?

Карла так и подмывало сказать: «Валяй, спрашивай. Я и сам интересуюсь, но разумного ответа пока не нашел».

– Вы знакомы с Джанфранко ди Пальма?

Тузку озабоченно посмотрел на него:

– Да, я несколько раз встречался с синьором ди Пальма.

– Вот ведь склизкий дерьма кусок, не правда ли?

– Простите, но к чему вы клоните?

– Вы спрашивали меня о причинах моего решения. Передайте ди Пальма, что такие вещи случаются, если платить лицензированным сотрудникам по принципу: «Нет победы – нет жалованья», и на три месяца задерживать возмещение расходов. Начинаются проблемы с лояльностью.

Сотрудник АГЗООН помялся, посмотрел на дверь. Карл встал.

– Давайте не будем обострять ситуацию, Мехмет, – сказал он непринужденно.

Несколько позже Севджи обнаружила его в фойе первого этажа. Он смотрел на большом экране под потолком трансляцию низкопробного всемирного музыкального шоу. Крашеная блондинка с микрофоном гарцевала туда-сюда по сцене, из одежды на ней были лишь какие-то нарезанные ленточки, и все ее позы и движения служили тому, чтобы выставить на всеобщее обозрение побольше скрывавшейся под этими ленточками загорелой плоти. Молодые мужчины и женщины на подтанцовке, столь же скудно одетые, бессмысленным телесным эхом повторяли ее движения. Песня заунывно тянулась, сопровождаемая музыкой невидимых зрителю инструментов.

– Что-то понравилось? – спросила она.

– Это все же лучше, чем то, на что мне пришлось смотреть раньше. – Он поискал что-то взглядом. – Что ты сделала с Неваном?

– Он спускается.

– Ясно. – Глаза Марсалиса снова вернулись к экрану. – Надо отдать должное вам, людям, вы здорово это умеете.

– «Вам, людям»?

– Чистокровным. Немодифицированным. Ты только посмотри на это. – Забинтованной рукой он махнул в сторону жизнерадостной картинки на экране. – Они безупречно движутся в ногу. Коллективный разум. Ничего удивительного, что из людей получаются такие хорошие солдаты.

– Какая ирония – услышать это от тебя, – желчно сказала Севджи. – Комплименты от генетически запрограммированного на сражения воина.

Он улыбнулся:

– Эртекин, не верь всему, что говорят по визору.

Звякнул лифт, из него вышел Неван, сопровождаемый Батталом Явузом. Лицо тринадцатого было перевязано, сломанная рука – тоже. Казалось, он в хорошем настроении.

– Еще встретимся! – сказал он Марсалису и поднял поврежденную руку. – Наверно, когда рука заживет.

– Конечно. Где я живу, ты знаешь. Приходи, как поправишься.

Явуз, казалось, был сконфужен:

– Извини за это, Карл. Если бы я знал, что он собирается…

– Забей. Ничего страшного не случилось. – Карл поднялся и хлопнул турка по плечу: – Спасибо, что приехал, здорово было тебя повидать.

Севджи наблюдала за Неваном с некоторого расстояния, будто коршун.

– Может, проводить вас к вертолету? – спросила она Явуза.

Он помотал головой:

– Незачем.

– Но если…

Марсалис ухмыльнулся:

– Стефан, покажи ей свою лодыжку.

Как будто участвуя в каком-то общем представлении, француз потянул вверх левую штанину. Голень над самой косточкой плотно охватывала блестящая черная лента немногим шире браслета мужских часов. На одной ее кромке без устали мигал крохотный зеленый огонек. Не то чтобы Севджи действительно была удивлена, но все же у нее на миг перехватило дыхание.

– Выездная манжета, – сказал Явуз. – Без нее никто из поселения не выходит. Стефан не причинит мне вреда.

– А если он стащит манжету? Найдет способ ее ослабить?

– На ней защита от вмешательства, – на удивление кротко сказал Неван, – по принципу «волчьего капкана». Срабатывает при любой попытке воздействия. Хотите знать, что тогда происходит?

Она и так знала. Наручники «волчий капкан» имели долгую и неприятную историю, которая для Севджи была неприятной вдвойне по личным причинам. Новости об искалеченных военнопленных мусульманах в Америке преследовали ее отца, когда тот собрался эмигрировать: в последние несколько недель перед тем, как он навсегда покинул Стамбул, его почта ломилась от написанных с грамматическими ошибками угроз. Яростная полемика по всем каналам, ее дешевая и агрессивная язвительность отодвинула на задний план собственную борьбу Мурата с культурной средой и совестью. Западные эксперты гневно парировали обвинения в военных преступлениях с применением модифицированных наручников для шариатских наказаний во многочисленных самопровозглашенных исламских республиках, и их заявления некоторое время принималась за чистую монету, но затем, когда выяснилось, кто продает борцам за чистоту ислама калечащие технологии, веры им не стало. Мурат, невзирая на кислый привкус лицемерия обеих сторон, все равно покинул Турцию и никогда не оглядывался назад.

А потом Севджи и самой пришлось иметь дело с «волчьим капканом», словно эти наручники были каким-то семейным проклятием.

– Она работала в полиции, Стефан, – раздался из-за плеча голос Марсалиса, заполняя собой тишину, возникшую, когда Севджи неожиданно замолчала, – так что, думаю, она этих штук навидалась.

Да, она работала в полиции, но близкое знакомство с «этими штуками» ей довелось свести только однажды. Не прошло и двух лет с тех пор, как она стала копом, когда на сто восьмой участок, как бомба, обрушилась проверка отдела внутренних расследований. Проверялась группа полицейских, с которыми Севджи была знакома; эти детективы не раз использовали такие наручники для особо несговорчивых подозреваемых, вероятно, чтобы – хотя, блин, как постичь логику таких людей? – получить показания. Во время следствия давление в какой-то момент стало совершенно невыносимым. Молодую Севджи Эртекин разрабатывали из-за ее знакомства с подозреваемыми, и длилось это недолго, но ей все равно пришлось постоять на рассвете на неком поле в окрестностях Нью-Йорка, глядя, как льнет к перепаханной земле туман, и прислушиваясь к скребущим звукам… А потом – стараясь подавить рвотный рефлекс, когда снабженный искусственным интеллектом робот-копатель аккуратно вскрыл слой, под которым оказались три пятинедельных трупа и, отдельно, оторванные «капканами» кисти рук.

Добро пожаловать в полицию Нью-Йорка.

Некоторое, пусть и слабое утешение – посмотри с другой стороны, Сев, как посоветовал ей тогда не замешанный в это дело сослуживец, брат по оружию, – было в том, что наручники, давно запрещенные в Союзе, нелегально появились в сто восьмом участке благодаря иисуслендскому шурину одного их изобличенных детективов, старшему офицеру частного полицейского подразделения Алабамы. Правоохранительные органы Республики – кто бы сомневался! – до сих пор использовали «капканы» вопреки трем международным соглашениям и их номинальной ратификации везде, за исключением лишь Иллинойса.

Посмотри с другой стороны, Сев.

Отдел внутренних расследований оставил ее в покое довольно быстро, офицер Эртекин не была привлечена к делу в качестве соучастницы; более того, ее образцово-показательная лояльность сослуживцам, которая не шла в ущерб выполнению долга, была замечена начальством и впоследствии помогла оказаться в убойном отделе Центрального района.

Посмотри с другой стороны, Сев.

Плакать по мертвецам с поля особого смысла не было – у всех троих имелись судимости за провоз через границу секс-рабынь. Они обещали молодым гражданкам Республики прибыльную и непыльную работенку, расписывая ее в самых радужных красках, а потом с помощью насилия и батареи добивались от большинства безропотного предоставления отверстий своего тела самым бедным ньюйоркцам.

Севджи находила в этом то самое слабое утешение, о котором ей говорили. Всю весну она смотрела с другой стороны, но в конце концов все-таки обрушилась в воспоминания о вони разлагающейся в утреннем тумане человеческой плоти. В тот день в ней что-то переменилось – и подтверждение тому она нашла в глазах Мурата, когда чуть позже пришла к нему в гости. В тот день он перестал убеждать дочь, что существуют карьеры куда более завидные, чем карьера копа, – возможно, потому, что понял: если уж это не заставило ее бросить полицию, то ничто не заставит.

Неван опустил штанину, и Севджи вернулась в настоящее. В фойе больницы повисла тишина.

– Я думала, в Европе они под запретом, – сказала Севджи, чтобы прервать эту тишину.

– Да, когда дело касается людей, – согласился Неван, стрельнув в Марсалиса взглядом. – А когда дело касается тринадцатых, никакие предосторожности не излишни. Так, марсианин?

Марсалис пожал плечами:

– Я бы сказал, это зависит от того, насколько эти тринадцатые умны.

Без единого слова и движения он смотрел, как Явуз уводит француза и сажает его в ооновскую «каплю». Можно было представить, что его лицо вырезано из антрацита. Только когда автомобиль плавно отъехал, он перевел взгляд на экран над головой, где по-прежнему мельтешила танцевальная труппа, и в морщинках около его глаз что-то изменилось. Севджи сочла, что это гримаса отвращения, но не могла хоть сколько-нибудь уверенно сказать, на что или на кого оно направлено, и решила, что Марсалис, наверно, и сам этого не знает.

Так что они отправились обратно в служебную квартиру, ими двигала какая-то объединяющая сила, ощущение, что там осталось нечто, что необходимо забрать. Они шли пешком, потому что было не слишком холодно и не слишком поздно, и, может, еще потому, что обоим требовалось провести какое-то время под открытым небом. Они заблудились, но не подключили голографический поисковик на магнитном ключе, а попытались, насколько это было возможно, сориентироваться относительно моря и в конце концов оказались внизу и в начале поднимавшейся под небольшим уклоном Moda Caddesi. Она должна была привести их к колиновскому кварталу. Склеенная рана Карла зудела от прохладного воздуха.

В какой-то момент Эртекин задала ему вопрос, который давно вертелся на языке:

– Когда ты узнал, что он попытается тебя достать?

Карл пожал плечами:

– Когда он сказал мне об этом. Через пару минут после того, как вы с Батталом ушли.

– И тебя совсем это не обеспокоило? Ты даже не позвал нас.

– Если бы я вас позвал, он напал бы сразу. И ничего не сказал бы.

Некоторое время они шли в молчании. Их окружали жилые кварталы Фенербахче с увитыми листвой балконами (с некоторых до сих пор слегка капало после недавней поливки). На одной глухой стене красовалось изображение Ататюрка[58] с пронзительным взором и четкой линией бровей. Над его головой красовалось изречение, которое Карл неоднократно видел в свои предыдущие визиты и поэтому запомнил перевод. NE MUTLU TURKUM DIYENE – «Как счастлив говорящий „Я – турок“!» Кто-то (видимо, используя перчатки-гекконы) вскарабкался на стену и черным баллончиком пририсовал к его рту пузырь с еще какими-то турецкими словами. Их Карл не понял.

– Что там написано? – спросил он Севджи.

Та задумалась над переводом:

– Э-э… Облысение по мужскому типу – более серьезная проблема, чем вы думаете.

Он посмотрел на заметные залысины национального героя и хмыкнул:

– Неплохо. Я думал, там что-то исламское.

Севджи покачала головой:

– У фундаменталистов плохо с чувством юмора. Они бы просто изуродовали портрет.

– А ты?

– Это не моя страна, – отрезала Севджи.

Впереди, опершись на перила балкона, курил трубку и смотрел на улицу старик. Проходя мимо, Карл встретился с ним взглядом, и старик непринужденно кивнул в знак приветствия, хотя ясно было, что его глаза прикованы к идущей рядом с Карлом женщине. Карл покосился в сторону, увидел линию носа и подбородка Эртекин, ее неприбранные волосы, потом взгляд скользнул ниже, к грудям, бессовестно выпиравшим под курткой.

– Так ты смог узнать у Невана что-нибудь полезное?

Карл не понял, заметила ли Севджи направление его взгляда, но вопрос был задан как-то слишком поспешно. Карл снова стал смотреть на тротуар.

– Не уверен, – осторожно сказал он. – Думаю, нам нужно слетать поговорить с Манко Бамбареном.

– В Перу?

– Ну, я как-то не представляю, чтобы он по нашему зову немедленно примчался в Нью-Йорк. Так что да, придется нам лететь к нему. Помимо всего прочего, это соответствует его мировосприятию. Там его территория.

– Там и твоя территория тоже, разве нет? – Он подумал, что Севджи улыбается. – Хочешь сбежать от меня в Альтиплано?

– Если бы я хотел сбежать от тебя, Эртекен, меня бы тут уже не было.

– Я знаю, – сказала она, – просто шучу.

– Ясно.

Они добрались до конца квартала и одновременно свернули налево, чтобы обогнуть откровенный тупик. Карл не знал точно, последовал ли он за Эртекин или наоборот. В ста метрах впереди улица упиралась в высокий голый склон, по нему карабкались грязные ступени из вечного бетона, а рядом стоял загадочный дорожный знак, на котором было начертано одно-единственное слово: «Moda». Они стали подниматься молча, тяжело дыша.

– Эта манжета, – сказала она, добравшись до верха лестницы. Ей пришлось отдышаться, прежде чем продолжить: – Ты знал, что она на Неване?

– Я об этом даже не думал. – Зато теперь он задумался: – Да, наверно, должен был знать. Это стандартная процедура.

– И она не помешала ему попытаться тебя убить.

– Такие штуки медленно срабатывают. Чтобы полностью отрезать ногу, потребовалось бы минут двадцать. Конечно, я мог бы попробовать активировать манжету в падении, но пока я возился бы с ней, старина Стефан воткнул бы мне нож в спину. – Он помолчал, прокручивая в голове поединок: – Или в глаз.

– Я не об этом.

В том, как она подалась к нему и в ее тоне было столько горячего гнева, что в паху у него потянуло, а член стал медленно набухать.

– Ну о чем тогда?

– О том, что он рисковал потерять стопу и знал об этом, не говоря уж о возможности истечь кровью до смерти. И все равно попытался тебя убить.

На языке у него вертелся вопрос: «Ты уверена, что встречалась с тринадцатым? Я имею в виду, с настоящим тринадцатым?» – но он заставил себя смолчать и двинулся дальше. Этот конец улицы Моды украшали скромные американские тополя; генетически модифицированные и поэтому невысокие, они на равном друг от друга расстояния торчали из квадратных отверстий в дорожке. Уличный свет просачивался меж ветвей, составляя под ногами мозаику из светлых и темных пятен.

– Видишь ли, – попытался объяснить Карл, – во-первых, Стефан Неван не планировал побега. Он явился убить меня, и все. Мы, генетически запрограммированные воины, сосредоточены именно на таких вещах. Если бы ему удалось меня прикончить, он стал бы тихим, как иисуслендская домохозяйка, дал вам с Батталом повязать его и вернулся в поселение счастливым человеком.

– Но это же тупо, – вспыхнула Эртекин.

– Разве?

Теперь уже он остановился посреди тротуара и повернулся к ней, чувствуя, как отказывает самоконтроль; чувствуя по голосу, но он не знал, насколько явна, насколько очевидна его жажда стоящей перед ним Севджи, окутанной светом и тенями, Севджи, с ее неприбранными волосами и крупным подвижным ртом, торчащими под темным свитером грудями, крутыми бедрами и длинными ногами в джинсах, длинными, несмотря даже на то, что на ней были ботинки без каблуков. – Я упек Невана в поселение. Он вырвался оттуда, а я загнал его обратно, и ему никогда не выбраться, ну разве что как сегодня, на коротком поводке. У него никогда не будет детей, не будет секса ни с кем, кроме работающих в поселении шлюх или сотрудниц АГЗООН, ищущих острых ощущений, совокупляясь с мутантами. Он с точностью до пары тысяч квадратных километров знает, где умрет. Подумай об этом, а потом спроси себя, стоит ли рискнуть потерей стопы – вместо которой ему по правилам интернирования обязаны будут вырастить биоуглеродный протез, – спроси себя, может, это не такая уж высокая цена за то, чтобы навек погасить свет в глазах того, кто обрек тебя на такое?

– И это стоит смерти?

– Ты забываешь, что в Европе нет смертной казни даже для тринадцатых.

– Я имею в виду, что ты мог бы убить его.

Карл пожал плечами:

– Мог бы. Ты забываешь еще и о том, что Неван был солдатом, а эту работу неплохо описывает выражение «Убей или погибни».

Она посмотрела прямо ему в глаза:

– А ты убил бы его, если бы мы не подоспели?

Он целое мгновение тоже смотрел на нее, потом стремительно, как в бою, шагнул вперед и обвил рукой ее талию. Севджи переступила ногами, выгнулась назад и подняла длиннопалую руку. Долю секунды он думал, что она ударит его, но потом эти длинные пальцы вцепились ему в куртку, подтягивая ближе. Она впилась губами в его губы (вкус кофе на ее языке) и испустила глубокий тихий стон, когда свободная рука Карла стиснула ей грудь, и потащила его назад, в полутьму подъезда многоквартирного дома.

Это было как действие меша, как прилив, – в нем взыграла кровь и напряглись все мышцы. Он рванул на ней одежду, расстегнул ей джинсы и спустил их до колен, запустил руку в тепло под хлопчатобумажным кружевом. От прикосновения она ахнула, уже влажная, а Карл другой рукой задрал ей свитер, дотянулся до груди и подцепил пальцами одну поддерживающую чашечку. Ладонь наполнилась упругой плотью, словно водой, и Карл приник к ней лицом. Губы охватили сосок, прижимая к нёбу. Пальцы шевельнулись в тесной ловушке между трусиками и тем влажным, что под ними скрывалось, Севджи содрогнулась, коснулась слегка набухшего передка брюк Карла, а потом обеими руками ухватилась за ремень и расстегнула его. Его полностью эрегированный член выпал из брюк и вздыбился на прохладном воздухе. Она засмеялась, коротко, хрипло, и вверх-вниз провела по нему ладонью.

За четыре месяца во флоридской тюрьме Карл ни разу не коснулся женщины. Сейчас он будто бы скользил вниз по длинному крутому склону. Усилием воли оторвав губы от ее груди, он оставил руку там, где она была до сих пор, и присел на корточки, чтобы стянуть с Севджи ботинок.

Она увидела, что он пытается сделать, снова засмеялась, нетерпеливо тряхнула ногой в воздухе, крутанула ступней. Безуспешно – ботинок остался, где был, а колено вскользь проехалось по щеке Карла. Тот крякнул и мотнул головой.

– Вот дерьмо, прости. – Она остановилась, склонилась к нему, и его влажные пальцы соскользнули, теряя свою цель. – Слушай, постой, погоди.

Она извернулась почти как в дзюдо, толкнув его вверх и в сторону, к стене, туда, где до сих пор стояла сама. Сорвала с себя куртку, по очереди выдернув руки их рукавов, скомкала ее, бросила к ногам и упала на колени сверху. Улыбнулась широко Карлу, склонилась и взяла в рот головку члена. Ее согнутые пальцы скользили по пенису туда-сюда, губы шевелились. Ладони Карла шлепнулись о темную стенку, пальцы скрючились, превращаясь в подобие когтей, словно бы он хотел процарапать вечный бетон. Вот оно, сейчас, подумал он, ловя момент, но тут внутри что-то сбилось, не давая разрядиться. Возбуждение отступило, пошло на убыль, и стало казаться, что оргазма ему не видать.

Севджи почувствовала в нем эту перемену, издала сдавленный вопросительный звук и взялась за работу всерьез. Он снова ощутил, что поднимается все выше, и снова понял, что у него ничего не выйдет. Пальцы разогнулись, руки вяло повисли вдоль стены. Он уставился в полумрак.

– Эй, – мягко позвала Севджи.

– Смотри, я…

– Нет, это ты смотри. – Учительские нотки, неожиданно зазвучавшие в ее голосе, заставили Карла опустить взгляд. Она улыбнулась и левой рукой приподняла обнаженные груди, притиснув их поближе друг к другу, а правой крепко ухватила его член и сунула между грудей. Внутри у него что-то яростно подпрыгнуло, а она опять улыбнулась, наклонила голову, плюнула. Слюна смочила головку члена, и Севджи, не разжимая пальцев, толкнула влажную, блестящую плоть в бороздку меж грудями, внутрь, наружу, внутрь, наружу, и понадобилось всего десять или двадцать секунд, чтобы он ощутил, как его сжигает яростный жар, для которого теперь нет преград, который не остановить…

Есть.

Он издал звук вроде того, что вырывается из груди тонущего, когда его снова поднимают на борт. Вроде того, что вырвался из его собственной груди, когда спасатели впервые ответили на вызов «Фелипе Соуза». Он обмяк и соскользнул вдоль стены на пол, будто его подстрелили, ощущая, как разжались пальцы Севджи. Она стала приводить в порядок одежду, и Карл протянул к ней руку:

– Подожди.

– Нам надо идти, это же…

– Никуда ты. Не идешь, – сказал он прерывающимся голосом. – Вставай.

Он снова прижал ее к стене и на этот раз сам присел на корточки, сунул руки меж ее бедер, раздвинул их в стороны, сдвинул вбок хлопчатобумажное кружево и на всю длину погрузил в нее язык.

Потом, в квартире, он сделал это снова, на этот раз в постели, где утром видел ее спящей. Прижался как можно ближе, чтобы вдыхать ее запах, приподняв одну ягодицу так, чтобы губы ее влагалища встретились с его губами в подобии поцелуя, пальцами другой руки глубоко проник в нее, водя языком по эластичной пупочке клитора. Он чувствовал, как внутри поднимается плотоядный зуд, глубокая жажда, которая была утолена лишь отчасти, когда она дернулась и изогнулась на кровати, обхватив руками и ногами голову Карла, словно могла силой затолкать его еще глубже.

Потом она, тяжело дыша, отпустила его, отвернув голову и закрыв глаза, удовлетворенная, и он сгреб ее и скользнул внутрь, потому что вновь был в боевой готовности. Тогда глаза ее широко раскрылись, она охнула, и это был единственный звук, легкий, восхищенный, и в нем слышалось свежеобретенное вожделение.

А потом все было так, словно они опять поднимаются по крутым ступеням из вечного бетона на улице Моды, тяжело дыша, без разговоров, такое вот долгое, упорное совместное восхождение на самую вершину.

Глава 28

– Что-что он сделал?

Нортон пристально смотрел на нее с экрана, и на его лице недоверие боролось с гневом.

– Подрался с Неваном, – терпеливо проговорила Севджи. – Да расслабься, Том, это уже произошло. Нельзя было ничего сделать.

– Вовсе нет. Ты могла не давать ему воли.

– Не давать ему воли? – Она почувствовала, как кровь приливает к шее. Все места, за которые нежно покусывал ее Марсалис, почему-то снова запылали. – Что это значит?

– Это значит, что Марсалису внезапно понадобилось лететь на другой конец света, а ты запросто с этим согласилась. Наш дружок-каннибал убивает людей в Америке, а не в Европе. А тебе, кажется, и в голову не пришло, что Марсалис пытается вернуться домой, не выполнив своих обязательств.

– Очень даже пришло, Том. Совсем недавно, когда ты с радостью готов был оставить его на ночь в нью-йоркском отеле без охраны.

Пауза.

– Насколько я помню, я собирался забрать его к себе домой.

– Да неважно, Том. А важно то, что мы наняли Марсалиса для работы. Если мы не будем доверять ему эту самую работу, зачем вообще было его вытаскивать?

Нортон открыл рот, но потом, судя по всему, призадумался над тем, что собирался сказать, и кивнул:

– Хорошо. И что же наш доморощенный эксперт намерен делать теперь, когда Неван благополучно побит?

– Он говорит о Перу.

– О Перу?

– Да, о Перу. Помнишь familias andinas? Марсалис получил от Невана какие-то наводки на Альтиплано, поэтому надо лететь туда.

– Ясно. – Нортон откашлялся: – Слушай, Севджи, как по-твоему, а не следует ли вести расследование в тех местах, где совершались преступления? Знаешь, я никогда не был копом, но…

– Что за херня, Том! – Она нагнулась к экрану. – Ну что с тобой такое? На дворе двадцать второй век. Ты слыхал про глобальную транспортную сеть? И про объединенное человечество? Мы можем оказаться в Лиме за сорок пять минут. В Куско – самое позднее еще через пару часов. И до конца дня вернуться в Нью-Йорк.

– Уже и так конец дня, – сухо сказал Нортон. – Тут сейчас за полночь.

– Слушай, но ты же мне позвонил.

– Да, потому что я вроде как тревожусь из-за твоего молчания, Сев. Ты уже два дня как уехала, и ни слова от тебя.

– Полтора дня, – возразила она автоматически, хоть и не была уверена, кто из них ближе к истине. Ее чувство времени дало сбой. Казалось, они пересекли Босфор несколько недель назад, а после Нью-Йорка и Флориды прошли месяцы.

Впрочем, судя по всему, Нортон не был расположен спорить. Он посмотрел на наручные часы и пожал плечами:

– Факт остается фактом. Если тебя долго не будет, Николсон и Рот начнут тявкать.

Эртекин ухмыльнулась:

– Так вот из-за чего ты злишься! Ладно тебе, Том! Ты с ними управишься. Я видела твою пресс-конференцию. Ты переиграл Мередита и Ханити, как будто они – пара кретинов.

– Мередит и Ханити и есть пара кретинов, Сев, в том-то все и дело. А что бы ты ни думала о Николсоне, он вовсе не тупица, и он наш босс, и все то же самое касается Рот. Они не станут долго терпеть это. Особенно если от интуитивных озарений твоего нового товарища по играм по-прежнему не будет толка. – И Нортон перевел взгляд, сканируя пространство за ее спиной. – А кстати, где этот чудо-мальчик сейчас?

– Спит, – она поняла, что чуть не попалась, и добавила – Вроде бы. Тут, знаешь ли, сейчас не слишком подходящее для общения время суток.

На самом деле, когда зазвонил телефон, Севджи перевернулась в постели и ощутила восторженный озноб, обнаружив рядом крупное тело Карла. Потом она увидела буквально на расстоянии десяти сантиметров его следившие за ней раскрытые глаза, и ее будто током ударило. Карл кивнул в сторону телефона. «Квартира принадлежит КОЛИН, – сказал он, – так что это, скорее всего, тебя». Она, в свою очередь, тоже кивнула, нащупала на краю кровати свою футболку и натянула ее через голову, ощущая его взгляд на себе, на своих тяжело качнувшихся грудях, и снова почувствовала горячий внутренний толчок. Когда она ляпнула Нортону лишнее, едва не выдав себя, это тепло все еще не угасло внутри.

– «В КОЛИН никогда не садится солнце», – с каменным лицом процитировал Нортон. – Тем более если ты собираешься в Перу. Для этого придется рано встать.

– Ты говорил с Ортисом?

Нортон помрачнел:

– Да, сегодня с утра пораньше. Ему разрешили войти в вирт-формат примерно на десять минут, дольше доктора не разрешают, говорят, умственное напряжение – последнее, что ему сейчас нужно. Его поврежденные органы восстановлены, но пули были заражены каким-то, мать его, канцерогеном, который поражает новые растущие клетки.

– Он умрет?

– Все мы умрем, Сев. Но он – не сейчас и не от этого. Врачам удалось его стабилизировать. Процесс будет долгим, но он выкарабкается.

– И что же он сказал? В виртуале?

Гримаса.

– Он велел положиться на твои инстинкты.

Они улетели в Ла-Пас последним утренним рейсом – из Турции, как и из большинства государств, участвующих в Колониальной Инициативе Западных стран, суборбы отправлялись в Альтиплано каждые пару часов. Севджи вызвала колиновский лимузин прямо к дому – времени на паром в этот раз не было.

– Мы могли бы дождаться рейса до Лимы, – заметил Марсалис, когда они подъезжали к аэропорту по скоростному ряду, – тогда не надо было бы так спешить. И у меня нашлось бы время купить одежду, а то эта тебя бесит.

– У меня распоряжение поторопиться, – сказала ему Севджи.

– Да, но, знаешь, велика вероятность, что Бамбарен окажется в Лиме. Ему часто приходится бывать по делам на побережье.

– Тогда мы туда поедем.

– И это потребует времени.

Она с превосходством улыбнулась ему:

– Нет, не потребует. Ты сейчас работаешь на КОЛИН. Перу – часть нашей епархии.

В подтверждение ее слов в Ла-Пасе их встречали. Трое неулыбчивых indigenas, мужчина и две женщины, бдительно сопроводили их к выходу из терминала, туда, где под ярким безжалостным освещением поджидал в запрещенном для парковки месте бронированый «лендровер». За ним была мягкая полутьма, размытая из-за смога Луна и поднимающиеся вдалеке громады гор. Как только они сели в автомобиль, одна из женщин тут же без всякой просьбы вручила Севджи пистолет – «Беретту МарсТех» с мягкой кожаной наплечной кобурой. «Добро пожаловать в Ла-Пас», – сказала женщина. Севджи не поняла, иронизирует она или нет. И вот они снова едут, плавно проносятся по спящим улицам и наконец оказываются в люксе нового «Хилтон-Акантиладо» с видом на лежащий будто в чаше город и охранными системами уровня «Марсианских технологий». В углу каждой комнаты, за исключением ванной, где был отдельный телефон, скромно располагался безупречно стильный инфокоммуникационный портал «Банг и Олуфсен». Громадные кровати словно умоляли, чтобы в них кто-нибудь завалился.

Севджи и Карл стояли по краям панорамного окна и смотрели на город. Там снова было до неприличия раннее утро – они обогнали солнце, с пренебрежением обойдя его и оставив позади, когда суборбитал поднялся в верхнюю точку своей траектории и устремился обратно к Земле. Теперь предрассветная тьма за окном выцветала, и наполненная огнями чаша города, напоминавшая перевернутое звездное небо, навевала слабое ощущение нереальности. Подобное состояние возникает, когда слишком много времени проведешь в виртуальности. Севджи ощутила, что ее сознание начинает слегка мутиться.

– Голоден? – спросила она.

Карл стрельнул в нее знакомым уже взглядом:

– Не искушай меня.

– Я о еде, – чопорно сказала Севджи. – Вчера я не ела ничего, кроме simit.

– Такова цена прогресса. Если бы мы летели самолетом, нас накормили бы, по крайней мере, дважды. Нераскрытая сторона жизни суборбитального путешественника.

– Ты хочешь есть или нет?

– Конечно, и неважно, что именно. – Он подошел к порталу, изучил заставку и запустил систему. Севджи покачала головой, в последний раз посмотрела на город и ушла в соседнюю комнату делать заказ.

Изучая список услуг, она наткнулась на раздел «Здоровье». Взгляд зацепился за подраздел «Стимуляторы и синаптические усилители», и она с легким потрясением осознала, что не принимала син уже почти сутки.

Ей просто не хотелось.

Когда три года назад Карлу впервые потребовалось привлечь к себе внимание Манко Бамбарена, он добился своего при помощи простого трюка: выяснил, в каких сферах лежат деловые интересы tayta, и сделал все возможное, чтобы, не слишком напрягаясь, побольше ему напакостить. Старая добрая тактика, которую «Скопы» использовали в Средней Азии, прекрасно сработала и тут.

Бамбарен занимался в familias тем, что понемногу, чтобы в КОЛИН не насторожились, воровал со складов подготовительных лагерей редкие приспособления и материалы, прятал их по труднодоступным деревням, а потом завозил в Лиму, швыряя в ненасытную пасть черного рынка, падкого на МарсТеховскую продукцию. Разузнать детали оказалось несложно, их знал чуть ли не каждый: взятки и откаты заставляли хваленые, но плохо оплачиваемые органы правопорядка Перу закрывать глаза на деятельность Бамбарена, а у того хватало ума красть относительно заурядную продукцию, не попадаясь в поле зрения обладателей серьезных патентов. Корпорации возмещали потери за счет страховок, поднимали приличествующий случаю шум, но не слишком усердно искали течь. По молчаливой договоренности Бамбарен прибегал к тактике «баш на баш» и не усложнял им отношения с местным трудовым населением, которые familias, традиционно обладавшие тут большим влиянием, могли бы существенно усложнить. Остальное довершала местная приверженность и грозная репутация Бамбарена в трущобных районах Куско. Прекрасно сбалансированная и действенная система, которой все были довольны. У нее были все шансы работать долго и плодотворно.

Карл появился в этом уравнении как некая неизвестная величина; у него не было тут никакой корысти, и терять, кроме гонорара за поимку Стефана Невана, ему тоже было нечего. Две недели он тихо проводил свое расследование, а потом однажды ночью остановил один из грузовиков tayta Манко на извилистом шоссе, петлявшем над обрывами из Куско на плато Наска и дальше по побережью. Вооруженный боец на пассажирском сиденье стал возражать, что с логистической точки зрения оказалось замаскированным благословением. Карл застрелил его и предложил шоферу выбор. Шофер мог либо присоединиться к своему товарищу в белесой придорожной пыли, либо помочь Карлу прикрепить к топливному баку зажигательную гранату, купленную у дружески расположенного солдатика армии Перу, и отправить грузовик в пропасть. Шофер проникся духом сотрудничества, граната тоже не подкачала. Грузовик эффектно взорвался при первом же ударе о землю, пылающие обломки полетели вниз, в каньон, и весело горели там около часа, загрязняя атмосферу токсинами, достаточно экзотичными для того, чтобы привлечь внимание спутника, мониторившего состояние окружающей среды. Существовало не так уж много вещей, способных гореть подобным образом, и сжигать их можно было только под юрисдикцией КОЛИН. В ночи, как большие мотыльки вокруг костра, закружились вертолеты. С ними явились неизбежные журналисты, за которыми подтянулась россыпь местных политиков, экспертов в области экологии и представителей партии «Земля первым делом», потому что всем им хотелось засветиться в новостях. Вскоре в каньон деловито и не без труда спустилась следственная группа, но это произошло не прежде, чем было отснято множество неудобного спектрографического материала и задано изрядное количество столь же неудобных вопросов, доведенных до убийственной остроты на точильном камне догадок жадных до сенсаций репортеров.

Карл к тому времени давно уже был далеко. Он подбросил шофера до плато Наска и дал ему сообщение для tayta Манко вместе с номером телефона, по которому следовало позвонить. Бамбарен, который дураком не был, позвонил на следующий день и, продемонстрировав в оправданном объеме мужскую ярость, спросил, какого хера Карлу вообще надо, ушлепку этакому. Карл сказал, какого. Спустя тридцать шесть часов Стефан Неван вернулся в свой гостиничный номер в Арекипе и обнаружил, что в лицо ему смотрит дуло «Хаага».

А Карл обнаружил, что тонкость слишком переоценена, когда речь идет об организованной преступности.

Набирая телефонный номер в предрассветной Боливии, он исходил из этого наблюдения.

– Для вас же будет лучше, мать вашу, если это вопрос жизни и смерти, – наконец ответила Грета Юргенс холодным тоном. Она сидела перед экраном своего телефона и куталась в шелковый серый пеньюар. Лицо ее было опухшим. – Вы знаете, сколько времени?

Карл сделал вид, что смотрит на часы:

– Да, сейчас октябрь, так что, думаю, у меня еще есть пара недель до твоей спячки. Как дела, Грета?

Дама-гиберноид прищурилась на экран, и ее лицо утратило всякое выражение.

– Ну-ну, значит, Марсалис, да? Страшный и ужасный.

– Он самый.

– Чего ты хочешь?

– Что мне в тебе нравится, Грета, так это умение очаровательно вести светские беседы. – Карл непринужденно развел руками. – Ничего особенного, всего лишь поговорить с Манко. Просто поболтать о старых делах, ничего больше.

– Сейчас Манко нет в городе.

– Но ты ведь знаешь, как с ним связаться.

Юргенс ничего не сказала. Ее лицо не просто опухло, оно стало круглее, чем помнилось Карлу, такое гладкое, щекастое, со свойственными концу цикла отложениями жира. Он предположил, что и мыслит она не так ясно, как обычно, так что молчание – самый безопасный для нее вариант.

Карл ухмыльнулся:

– Послушай, у нас есть два пути. Либо ты сообщаешь Манко, что я хочу с ним переговорить, и мы организуем дружеские посиделки, либо я снова начну осложнять вам жизнь. Как тебе больше нравится?

– Ты можешь обнаружить, что теперь все несколько сложнее.

– Правда? У вас, значит, появились новые друзья в КОЛИН? – На лице гиберноида он прочел подтверждение. – Грета, окажи любезность себе и Манко. Отследи звонок и посмотри, что за вафер я использую. А потом решай, стоит ли вам меня злить.

Он обрубил связь, и изображение Греты Юргенс исчезло с экрана.

Карл поднялся и пошел смотреть на огни Ла-Паса. Пара часов в худшем случае, решил он. У Юргенс есть специалисты, которые отследят звонок и которым не понадобится слишком много времени, чтобы упереться в закрепленные за КОЛИН апартаменты в «Хилтоне». Системы уровня «Марсианских технологий» видны в потоке данных, как металлический имплант в рентгеновском излучении. Вероятно, инфоястребы familia не справятся с подобными технологиями, так ведь Юргенс, скорее всего, и не станет их об этом просить. Но им будет совершенно, блин, ясно, на что они наткнулись, и большое за это спасибо. Скажем, на это уйдет час. Теперь предположим, что Юргенс сказала правду, и Манко Бамбарена нет с ней в Арекипе. Но где бы он ни был, с ним можно связаться, и это тоже не займет много времени. Манко, послушав, что скажет Юргенс, перезвонит.

Из соседней комнаты вернулась Эртекин. Она переоделась в полицейскую футболку и спортивые штаны.

– Еда уже тут, – сказала она.

Звукоизоляция здесь была такой, что Карл и не услышал доставку. Он кивнул:

– Не стоит объедаться на такой высоте. Телу и так приходится достаточно тяжело.

– Ага, Марсалис, – взгляд, которым она его смерила, обычно сопровождается жестом «руки в боки», – только я уже пару раз бывала на Альтиплано. Я, знаешь ли, на КОЛИН работаю.

– А по твоей груди этого не скажешь, – сказал ей Карл, демонстративно пялясь на упомянутое место.

– Это? – Прижав руку к одной груди, она забарабанила пальцами по эмблеме полиции. В уголках ее рта пряталась улыбка. – Тебя смущает, что я это надела?

Он улыбнулся в ответ:

– Нет, если ты разрешишь мне снять ее после завтрака.

– Посмотрим, – сказала она, неубежденная.

Но после завтрака времени не нашлось. Телефон зазвонил, когда они еще разговаривали, держа обеими руками большие глиняные кружки с mate de coca[59]. «Внешний вызов», – сообщил гладкий женский голос. Карл вместе с кружкой ушел разговаривать в другую комнату.

Плюхнувшись в кресло перед экраном, он нажал кнопку «Принять вызов».

– Да?

На экране возникло обветренное индейское лицо Манко Бамбарена, оно казалось бесстрастным, лишь в темных глазах медленно разгорались искры гнева. Он заговорил по-английски с жестким отрывистым акцентом:

– Ну, черный человек, ты вернулся отравлять нам жизнь.

– Если смотреть с исторической точки зрения, это серьезные перемены. – Карл пригубил почти безвкусный напиток и через завесу поднимавшегося над кружкой пара встретился с собеседником глазами. – Хуже было, когда жизнь вам отравляли белые люди, ведь так?

– Не играй словами, мутант. Что тебе надо?

Карл перешел на язык кечуа:

– Я просто вспомнил ваши клятвы единства. «Союз коренных жителей, из пепла расового угнетения», всякое такое дерьмо. А что мне надо? Мне надо с тобой поговорить. Наедине, в реале. Это займет не больше пары часов.

Бамбарен нагнулся к экрану:

– Я больше не утруждаю себя делами с твоими беглыми братьями и их тайными убежищами. Мне нечего тебе сказать.

– Да, Грета сообщила мне, что ты приподнялся. Больше не занимаешься подделкой документов, точно? И мелкими кражами у «Марсианских технологий» тоже. Ты теперь респектабельный преступник, судя по всему. – Карл подпустил в голос стали: – Только мне без разницы. Я все равно хочу с тобой поговорить. Назови место.

Повисла долгая пауза, во время которой Бамбарен пытался переиграть Карла в гляделки. Карл вдыхал пар своего чая, ощущая влажный травяной запах, и ждал.

– Ты по-прежнему говоришь на моем языке, как пьяный поденщик на сельхозработах, – кисло произнес глава familia. – И при этом ведешь себя так, будто это большое достижение.

Карл пожал плечами:

– Ну так я и научился ему в деревнях у поденщиков, и они частенько бывали пьяны. Приношу свои извинения, если это тебя задевает. А теперь назови, блин, место, где мы сможем встретиться.

Снова пауза. Бамбарен хмуро смотрел на него.

– Я в Куско, – сказал он наконец. Сказал, как откусил, не помог даже певучий язык кечуа. – Встретимся в Саксайуамане[60] в час дня.

– Давай лучше в три, – лениво ответил ему Карл. – Мне сперва нужно еще кое-что сделать.

Глава 29

Он сидел в принадлежащем КОЛИН джипе, опершись подбородком на руку, и хмуро глядел в окно в ожидании Манко Бамбарена, все еще ощущая на своих пальцах солоноватый запах Севджи Эртекин. Это был единственный источник радости, в остальном настроение было гнусным. Смена часовых поясов и драка с Неваном не прошли даром, преследовали, как стая псов. Используя сервисы отеля, он купил два комплекта одежды; когда покупки доставили, они пришлись ему не слишком по вкусу, но заставить себя отослать их и начать все сначала не было сил. Одежда была черной, прочной – вроде меня, кисло подумал он, – очень высококачественной и современной. Ткань была сделана по свежерассекреченному патенту «Марсианских технологий», и рассчитана она на богатеньких покупателей, ее широко разрекламировали знаменитости и те, кто прежде работал на Марсе. Карл счел одежду омерзительной, но, блин, свою функцию она выполняла. Из чистого упрямства он оставил себе куртку «С (т) игмы».

– Он опаздывает, – из-за руля сказала Севджи.

– Конечно, опаздывает. Это он нарочно.

За лобовым стеклом поднимались гладкие, массивные каменные стены Саксайуамана с поросшими травой террасами, такие темные под ослепительно-ярким небом с белыми облаками. Сейчас, когда день плавно клонился к вечеру, они были чуть ли не единственными посетителями знаменитых руин, и оттого сам воздух крепостных валов казался каким-то задумчивым. По монументу бродили несколько припозднившихся туристов, почти незаметных среди грандиозных строений инков. Точно также уменьшилась и кучка местных жителей в традиционных одеждах; они стояли в отдалении – по большей части это были женщины с детьми и их терпеливые, разукрашенные лентами ламы, и все они ждали возможности заработать, сфотографировавшись с кем-то из посетителей. Они походили на крошечные вспышки цвета на фоне мрачного камня.

Карл не впервые видел Саксайуаман, но эта кладка каждый раз восхищала его. Обтесанные каменные блоки имели правильную форму, но отличались размерами, гармонируя с разновеликими природными скалами вокруг. Головоломные линии стыков притягивали взор, как детали на живописном полотне, и можно было довольно долго просто сидеть и разглядывать их. Чем, собственно, они с Севджи как раз и занимаются, подумал Карл, посмотрев на часы.

– Думаешь, встречу именно здесь он тоже нарочно назначил? – Эртекин кивнула на стену: – Земля предков, все такое?

– Может быть.

– Но ты так не думаешь?

– Разве я это сказал? – покосился на нее Карл.

– С тем же успехом мог бы и сказать.

Он снова принялся разглядывать каменную кладку. На ее фоне усмехался призрачным, залитым кровью лицом Неван со сломанным носом, такой бледный в резком больничном свете. «Твои чувства – это твое дело, марсианин. Барахтайся в них сколько влезет».

Он сделал над собой усилие и признал:

– Возможно, ты права. Этот мужик половину времени вещает, как какой-то поэт недоделанный, и очень нравится себе в этой роли. Так что да, может быть, он хочет приплющить нас всей этой культурой.

– Вот и я так думаю, – кивнула Эртекин.

Прошло еще десять минут. Карл уже подумывал о том, чтобы выйти и размять ноги, когда бронированный черный «ренджровер», громыхая, подкатил к парковке с грунтовым покрытием слева от них. Тонированные стекла, глянцевитые бока, противогранатный фартук почти до самой земли. Карл отложил самокопания на потом. Симптомы дезориентации из-за смены часовых поясов как рукой сняло.

– А вот и он.

Автомобиль резко затормозил, с треском раскрылась дверь в черном панцире, и наружу ступил Манко Бамбарен, облаченный в безупречный, с иголочки костюм песочного цвета и окруженный телохранителями в солнцезащитных очках «Рей Бан», таких же, как у него самого. И никакого оружия на виду – впрочем, так и должно быть. Эти позы и лишенные выражения лица, эти спрятанные за очками глаза так характерны для приверженцев старых криминальных южноамериканских традиций; Карл видел таких же молодчиков на улицах множества городов, от Буэнос-Айреса до Боготы. Зеркальные стекла вместо глаз у Бамбарена и его охраны говорили, как и сияющие бронированные бока его автомобиля, об особой власти и мощи. Их отражающие поверхности будто отбрасывали тебя назад, заставляя оставаться вовне, и обладателям глаз, которые за ними скрывались, не было дела до того, кто ты такой.

Карл выбрался из джипа.

– Я иду с тобой, – быстро сказала Эртекин.

– Как хочешь. Мы все равно будем говорить на кечуа.

Он пошел по парковке в сторону «ренджровера», по пути давя в себе ненужное пробуждение меша. Конечно, он собирался нажать на Бамбарена, но не думал, что это приведет к драке, как бы ему ни хотелось разбить эти зеркальные стекла, всадив осколки в прятавшиеся глаза, вывернуть руку тому телохранителю, что покрупнее, и…

Остынь, Карл. Давай-ка оставим это до лучших времен, идет?

Он подошел к боссу familia и остановился на самой грани досягаемости:

– Здравствуй, Манко. Спасибо, что приехал. Хотя мальчиков смело можно было оставить дома.

– Черный человек, – вздернул подбородок Манко. – Классный у тебя прикид. Из Иисусленда курточка?

Карл кивнул:

– Из тюрьмы штата Южная Флорида.

– Так и думал. У одного моего кузена была такая.

Карл взял с(т)игмовскую куртку за лацкан:

– Да уж, вещь, которая скоро войдет в моду.

– Как я понял, – вежливо сказал босс familia, – в Иисусленде это уже произошло. Говорят, там самый высокий в мире процент зэков. А эта, с сиськами и жопкой, – твоя киска? Кто она такая?

Карл небрежно обернулся и увидел, что Эртекин тоже вышла из машины, но не последовала за ним, а прислонилась к джипу возле эмблемы КОЛИН и засунула руки в карманы. От этого движения полы куртки разошлись так, что стал виден ремень наплечной кобуры. Она тоже надела солнцезащитные очки.

Карл сдержал ухмылку:

– Это не киска, а друг.

– Тринадцатый с другом женского пола? – Над стеклами очков показались поднявшиеся брови Бамбарена. – Небось это тебе против шерсти.

– Мы умеем адаптироваться к обстоятельствам. Пройдемся?

Манко Бамбарен кивнул охранникам, и те расслабились, освобождая место рядом с tayta. Тот сделал пару шагов от своего броневика в сторону каменной стены. Карл пошел с ним. Сбоку ему было видно, как под очками шеф familia покосился в сторону джипа и Эртекин.

– Так ты теперь работаешь на КОЛИН?

– С КОЛИН. – Карл наконец позволил себе улыбнуться. – Я работаю с КОЛИН. У нас совместная авантюра. Ты должен это понимать.

– Что ты имеешь в виду?

– То, что ты сделал карьеру на сотрудничестве с КОЛИН, и, судя по тому, что сказала Грета, это сотрудничество процветает.

Бамбарен тряхнул головой:

– Я не верю, что Грета обсуждала с тобой мои деловые связи.

– Нет, но она пыталась запугать меня ими. Намекая, что у тебя теперь больше серьезных друзей, чем раньше, и отношения с ними более тесные.

– И ты хотел об этом поговорить?

– Нет. Я хотел поговорить о Стефане Неване.

– О Неване? – Лоб tayta пересекла морщинка. – А что с ним?

– Три года назад он пытался уговорить тебя сотрудничать. Я хочу знать, как далеко это зашло.

Бамбарен остановился и уставился на него. Карл сразу перестал замечать, каким приземистым и коренастым был босс familia, потому что сила характера последнего заставляла забыть о физическом несовершенстве.

– Что значит «зашло»? Послушай, я же отдал тебе Невана. Как, по-твоему, это могло хоть куда-то зайти?

– Ты отдал его мне, потому что так было меньше неприятностей, чем если бы я разрушил весь твой бизнес с подготовительными лагерями. Это не значит, что Неван не предложил тебе ничего стоящего.

Tayta снял солнцезащитные очки, но почти не прищурился, хотя с неба лился безжалостно яркий свет.

– Стефан Неван пытался устроить тут свою жалкую мутантскую жизнь. У него не было ни друзей, ни союзников. Ничего, что я мог бы использовать.

– Но со временем что-то могло бы появиться.

– У меня нет возможности связываться с тем, что со временем может появиться, слишком большая роскошь. Почему бы тебе не спросить об этом самого Невана?

Карл ухмыльнулся:

– Я спросил. А он попытался меня убить.

Бамбарен стрельнул взглядом на заклеенную рану на руке Карла. Пожал плечами, снова надел очки. Пошел дальше.

– Это не значит, что ему есть что скрывать, – без интонаций проговорил он. – Я на его месте тоже, скорее всего, попытался бы тебя убить.

– Несомненно.

Они подошли к стене. Карл протянул руку, чтобы на ходу вести ладонью по гладкой, темной поверхности плит, каждая из которых была размером с небольшой автомобиль. Это был инстинктивный жест: на стыках края блоков прогибались внутрь с тем природным изяществом, которое заставляло думать о женской плоти, о холмах грудей и мягком сочленении бедер. По ним хотелось провести рукой, а пальцы вздрагивали от желания прикоснуться или накрыть сверху ладонью.

Предки Манко Бамбарена собрали этот громадный, хорошо подогнанный пазл, не используя ничего, кроме бронзы, дерева и самих камней.

– Я не предполагаю, что на планы Невана купился лично ты, – попытался Карл и подумал при этом: «Хотя, если ты не купился, почему он решил иметь дело именно с тобой?» – Кроме тебя есть и другие tayta. Может, кому-то из них все это показалось перспективным.

Бамбарен некоторое время шагал молча.

– Все familiares разделяют неприязнь к таким, как ты, Марсалис. В этом можешь не сомневаться.

– Да. Они также разделяют сентиментальную приверженность кровным узам, но это не помешало им затеять между собой войну в третьем году или уже потом заключить сделку с Лимой. Ладно тебе, Манко, бизнес есть бизнес, и тут, и везде. Рядом с ним национальные кривляния уходят на второй план.

– Если говорить о тринадцатых, речь уже не о разных национальностях, – холодно проронил Бамбарен. – Речь о разных видах, между которыми – пропасть.

Карл рассмеялся, будто закашлялся:

– Ох, Манко, ты уязвил меня в самое сердце.

– И в любом случае, я не вижу никаких перспектив от сотрудничества с такими, как ты. Ни для себя, ни для других tayta.

– Из нас выходят отличные монстры.

Бамбарен пожал плечами:

– У человечества и так предостаточно монстров. В новых никто не нуждался, зря их изобрели.

– Ага, ты о монстрах вроде пиштако, да? Я слышал, в третьем году ты пытался разыграть и эту карту тоже.

Быстрый острый взгляд:

– От кого ты это слышал?

– От Невана.

– Ты же сказал, что Неван пытался тебя убить.

– Ну, вначале мы с ним немного поболтали, и он сказал, что предлагал тебе в качестве ручного пиштако себя и, может, еще кого-нибудь из тринадцатых. Чтобы у тебя было нечто вроде элитного отряда генетически модифицированных монстров. Тебе это о чем-то говорит?

– Нет. – Казалось, босс familia раздумывает. – Неван вообще много болтал. У него была куча планов. Как упростить изготовление фальшивых документов, как еще сильнее прогнуть под себя подготовительные лагеря, как улучшить меры безопасности. В какой-то момент я перестал слушать.

Карл кивнул:

– Но от себя его не отпустил.

– Он явился ко мне, как и до него его дружки-беглецы, – развел руками Бамбарен, – за фальшивыми документами и новой личностью. На это, если все делать как следует, требуется время. Мы работаем не так, как конторы с побережья. Так что да, он все время был при мне. Теперь, пытаясь понять, как он этого добился, я не нахожу ответа. Он был полезен в тысяче всяких мелочей, уж этого у него не отнимешь.

Карл думал о полевых командирах и мелких политиканах Средней Азии и Ближнего Востока, которые тоже имели дело с полезным в тысяче мелочей Неваном, даже не замечая, что этот специалист по партизанщине и повстанчеству ловко направляет их в нужное геополитическое русло. Джейкобсен говорил, что тринадцатые «не способны на эмоциональном уровне понять общественные взаимосвязи и не обладают теми моральными ограничениями, которые необходимы для участия в подобных взаимосвязях», но Карл не знал ни одного тринадцатого, который, читая эти строки, не хохотал бы, как клоун из рекламы фастфуда. «Мы понимаем, – сказал он Зули как-то ночью, по пьяни, загибая палец за пальцем: – Национализм. Межплеменную вражду. Политику. Религию. Футбол, мать его за ногу! – Он яростно мерил шагами ее гостиную, будто та была клеткой. – Как можно не понимать механизмы таких примитивных вещей? Это, наоборот, остальные люди не понимают, что заставляет их испытывать те или иные эмоции».

Позднее, когда наступило похмелье, он перед ней извинился. Слишком многим он был ей обязан, чтобы загрузить таким количеством связанных с генетикой истин.

Бамбарен, который шел рядом с ним, тем временем продолжал:

– …нельзя сказать, но если его схемы включали в себя фантазии про пиштако, так он, значит, дурачок. Чтобы запугивать народ, монстры не нужны. Совершенно. Настоящие монстры всегда разочаровывают. Куда действеннее невидимая угроза и слухи.

Карл почувствовал к этому человеку внезапный приступ презрения, быстрый порывистый пламень которого полыхнул от затаенного гнева.

– Да-да, вдобавок к какому-нибудь диковинному наглядному уроку, да? К какой-нибудь мистической, нелепой экзекуции в некой деревне?

Должно быть, tayta услышал, как изменился голос Карла. Он резко остановился и повернулся к тринадцатому, стискивая зубы. Это движение сработало как сигнал для тех, кто остался у автомобилей. Боковым зрением Карл заметил, как рванулись вперед телохранители Бамбарена. Эртекин он не видел, но мгновенно просчитал и линии огня от «ренджровера» до него и до джипа, а от джипа – до «ренджровера», и ту короткую дистанцию, что преодолеет его левая рука по пути к горлу Манко Бамбарена, в то время как правая вцепится в одежду tayta, превращая того в живой щит; все это напоминало существующий в виртуальности режим предвидения; перед мысленным взором возникли красные отрезки, обозначая расстояние, которое он, возможно, успеет покрыть, пока телохранители будут вытаскивать оружие, высокотехнологичное или какое оно там у них под кожаными плащами, и приходилось только надеяться, что Эртекин успеет снять их обоих…

Он представил, как она падает, подстреленная, или действует недостаточно быстро…

– Полегче, Манко, – буркнул он. – Ты же не хочешь сегодня умереть, так? В такую-то дрянную погоду?

Верхняя губа tayta поднялась, обнажая зубы. Его кулаки сжались:

– Ты думаешь, что можешь убить меня, мутант?

– Я это знаю. – Карл демонстративно не поднял рук и не сжал кулаков. Меш тикал внутри, как таймер обратного отсчета. – Понятия не имею, как там все разложится потом, но это уже не будет твоей проблемой, могу обещать.

Все замерло, лишь среди больших камней за спиной Карла негромко шуршал ветер. Карл смотрел прямо в зеркальные линзы очков Бамбарена и видел, как ползут по небу серые облака, наводя на мысли об отчаянии, о потере.

Вотхерня…

Босс familia тяжело перевел дух.

Его кулаки разжались.

Потом он опустил голову, и Карл уже больше не видел, как отражается в солнцезащитных очках движение облаков. Вместо них там появились две его копии.

Время снова двинулось вперед. Меш, ощутив это, успокоился.

Бамбарен рассмеялся. Смех, огласивший окрестности каменной головоломки, казался принужденным и ненатуральным.

– Дурак ты, черный человек, – жестко сказал Бамбарен. – Такой же, как Неван. Думаешь, мне нужно распускать слухи о пиштако? Думаешь, чтобы поддерживать порядок, мне нужна армия чудовищ, настоящих или воображаемых? Нет, это всегда сделают люди, самые обычные люди.

Он махнул рукой, но как-то вяло, и повернулся в сторону высоких каменных стен. Его гнев истончился, превратившись во что-то более привычное и скучное.

– Оглянись вокруг. Когда-то здесь был город, которому нипочем землетрясения, который построили, чтобы чтить богов и прославлять жизнь играми и празднествами. Потом пришли испанцы и уничтожили его, а из камня построили свои церкви, которые разваливались на части, стоило земле хоть чуть-чуть дрогнуть. В битве за эту землю они убили стольких моих предков, что тела лежали на ней сплошным ковром, и кондоры неделями питались останками. Восемь таких кондоров испанцы поместили на герб города, воздавая дань разлагающимся трупам. В других местах солдаты отрывали младенцев от материнской груди и живыми швыряли псам или, взяв за ноги, били головой о камни, раскалывая черепа. И мне незачем рассказывать тебе, что они после этого делали с матерями. Они не были демонами, не были и генетически модифицированным отродьем вроде тебя. Они были людьми. Обычными людьми. Мы – мой народ – придумали пиштако, чтобы объяснить деяния этих обычных людей, и мы продолжаем придумывать все те же сказки, чтобы скрыть от самих себя правду о том, что люди, обыкновенные люди, ведут себя как демоны, когда не могут добиться своего другими путями. Я не распускал слухов о пиштако, черный человек, потому что ложь о них уже живет в нас, снова и снова возвращаясь к жизни без моей помощи.

Карл бросил взгляд назад, на двух молодчиков у «ренджровера». Они снова стояли расслабленно, сложив руки на животах и старательно его игнорируя. Или – пришло ему в голову – они пытаются переиграть Севджи Эртекин в гляделки. На таком расстоянии сложно понять, что там происходит.

– А что, – сказал он беззаботно, – много ли испанской крови в твоих сторожевых псах, тех, что у машин?

Бамбарен втянул воздух сквозь зубы. Но он не собирался кусать, не сейчас. Негромкое шипение означало, что он старается взять себя в руки.

– Ты собираешься коротать время после обеда оскорбляя меня, черный человек?

– Я собираюсь, tayta, получить от тебя прямые ответы. И мои намерения не изменились от твоих разглагольствований о былых зверствах.

– Так ты отмахиваешься…

– Да, верно, я отмахиваюсь от старательно растимого тобой расового возмущения. Ты, Манко, преступник. Поешь тут мне, как менестрель хуев, но твои громилы – символ жестокости от Куско до Копакабаны, а истории о тебе, которые ходят на улицах, заставляют думать, что у тебя есть личный интерес их натаскивать. Похожий на тот, что был у испанских псов войны, которые так жутко тебя возмущают.

– Мне нужно, чтобы мои люди меня уважали.

– Да, я и говорю, что как у испанских псов. Вы, люди, просто до усрачки предсказуемы.

Губы Бамбарена изогнулись в неприятной ухмылке:

– Что ты знаешь об этом, черный? Что ты знаешь о жизни людей в трущобах? Что ты знаешь о борьбе? Тебя же в вату заворачивали, растили в специальном сообществе, как всех «Стражей закона», тебе угождали, о тебе заботились, держали на всем готовеньком…

– Я британец. Я из Британии, Манко, у нас там нет проекта «Страж закона».

– Да без разницы. – В лице босса familia что-то дрогнуло. – Ты. Неван. Вы все. Со всеми вами обращались одинаково. Не жалели никаких денег, заботились. Там, где вы родились, было почти так же безопасно, как в животах ваших нанятых за деньги мамок, вы сосали проданное и купленное молоко и материнские чувства женщин слишком бедных, чтобы позволить себе собственных детей…

– Пошел ты на хер, Манко.

Он хотел, чтобы в этих словах прозвучало напускное раздражение, однако они чересчур поспешно слетели с его губ, а в голосе было слишком много чувства из-за внезапно нахлынувших непрошеных воспоминаний о Марисоль. Манко улыбнулся, с присущим ему гангстерским чутьем уловив эту перемену:

– A-а, так ты, наверно, думал, что она любила тебя просто так, ради тебя самого? Какое, должно быть, потрясение было в тот день, когда…

– Эй, я же сказал, завязывай с этой херней. – Теперь Карл полностью совладал с голосом. – Мы тут не для того, чтобы обсуждать мою семейную историю.

Но tayta Манко вырос в трущобах Куско, там, где чуть что в ход шли ножи, и потому знал, что еще не время прятать свой клинок. Он подался вперед, тихий голос сочился ядом:

– Да-да, инструктаж в маленьком стальном трейлере, люди в форме, ужасная истина. Какое потрясение! Ты узнал, что твоя далекая настоящая мать продала за деньги биоматериал, который пошел на то, чтобы тебя создать, а потом другая женщина, тоже за деньги, взяла на себя ее роль на целых четырнадцать лет, а потом, в один прекрасный день, ушла от тебя, как уходит из тюрьмы отбывший срок зэк. Каково тебе было тогда, мутант?

Но убийственная ярость, все еще пульсируя, пошла на убыль, ее черные волны, которые раньше заливали задворки сознания, истаивали пеной и откатывались вдаль. Куда сложнее было противостоять холодному расчету, сделанному им две минуты назад, абсолютному знанию, что Манко Бамбарен сейчас умрет от его руки. Просто, безыскусно; вдавить большие пальцы в глазницы босса familia, и поглубже, и прямо в мозг; сработал кусательный рефлекс, хотелось сжимать челюсти и рвать зубами…

«Если мы руководствуемся тем, что в нас взращивали, – где-то далеко, за бушующими волнами его гнева проговорил Сазерленд, – то становимся оружием, которое надеялись из нас сделать, не более. Но если вместо этого мы руководствуемся тем, что заложено в нашей лимбической системе, то всякий уготованный ненавистью страх на наш счет становится правдой. Мы должны искать третий путь. Мы должны мыслить ясно».

Карл изогнул губы в улыбке и осторожно, бережно отложил на потом свою ярость, будто убрал на место любимое оружие.

– Давай не будем сейчас переживать насчет моих чувств, – проговорил он. – Скажи лучше, как у тебя обстоят дела с твоими марсианскими родственничками?

Он хотел, чтобы это прозвучало внезапно, как гром среди ясного неба, и, судя по лицу собеседника, преуспел в этом. Бамбарен заморгал, как будто его спросили, где хранятся давно потерянные сокровища инков.

– О чем ты?

Карл пожал плечами:

– Я вроде задал довольно простой вопрос. Ты поддерживаешь в последнее время отношения с вашими марсианскими землячествами?

Бамбарен развел руками и раздраженно нахмурился:

– Мы не поддерживаем связь, и ты это знаешь.

– Вы могли бы поддерживать, если бы была какая-то выгода.

– Они отказались от такой возможности еще в семьдесят пятом году. В любом случае, сейчас в этом нет смысла, потому что карантин на нанопричалах не обойти.

«На самом деле оказалось, что это возможно. Неужели ты не слышал? Просто вырубаешь корабельного н-джинна, залезаешь в свободную криокамеру – кстати, если проголодался, всегда можно съесть ее предыдущего обитателя – и пикируешь в Тихий океан вместе с тем, что осталось от корабля. Плевое дело».

– А ты не думаешь, что довольно-таки бессмысленно пребывать в состоянии объявленной войны, когда вас разделяют все эти карантины и космос?

– Тебе этого не понять.

Карл ухмыльнулся:

– Ненависть всегда найдет себе дорожку, верно? Очарование старого deuda de sangre[61].

Босс familia изучал землю у себя под ногами:

– Ты что, проделал весь путь до Куско, чтобы обсудить со мной afrenta Marcianal[62]

– Не совсем так. Но мне интересно, может, твои коллеги придумали, как возродить войну.

На лице Манко снова мелькнуло раздражение:

– Что значит «возродить», черный человек? Мы находимся в состоянии войны. Это данность, таково положение дел. Пока не изобретут технологии, которыми можно вести эту войну, ситуация не изменится.

– Или пока вы не вотретесь в доверие к КОЛИН настолько, чтобы использовать нанопричалы в своих интересах.

Манко многозначительно посмотрел на джип, который привез Карла.

– КОЛИН – это суровая реальность, – мрачно сказал он. – А рано или поздно всем приходится договариваться с реальностью. Так или иначе.

– Да уж, охерительно поэтично.

Севджи вела джип по извилистой дороге обратно в Куско, с нарочитой небрежностью входя в повороты. От такой езды Марсалису приходилось держаться за скобу над дверью.

– Ну тут он прав.

– Я не сказала, что он неправ. Мне просто хотелось бы знать, чего ты от него добился, помимо дешевой поэтичности, и была ли от этой поездки польза.

Марсалис ничего не ответил. Севджи покосилась на него, отвлеклась, джип на очередном повороте занесло на встречный ряд, и они оказались перед автовозом. Тошнотворный, резкий выброс адреналина, на коже выступил пот. Правда, медленно – кожа все еще была слегка влажной от чуть было не случившейся перестрелки с людьми Бамбарена. Севджи крутнула руль, они ушли с пути грузовика и врезались в бровку тротуара. Предупредительная сирена автовоза яростно взревела, когда он пронесся мимо. Люди на тротуарах смотрели на них. Сидевший возле Севджи мужчина так ничего и не сказал.

– Ну?

– Ну, я думаю, ты должна смотреть на дорогу.

Она стукнула основанием ладони по кнопке включения автопилота. Отпустила руль. Навигационная система отозвалась перезвоном, и на приборной панели загорелись ее синие огни.

– Пожалуйста, сообщите конечную точку маршрута, – снова раздался безупречно сладкий голосок этой сраной Айши Бадави.

– Центр города, – рявкнула Севджи. Они приехали прямо из аэропорта и до сих пор не были в отеле. Повернувшись лицом к Карлу, она сказала нарочито ровным голосом. – Марсалис, на случай, если ты не заметил, мы там чуть в перестрелку не угодили. Я тебя прикрывала.

– Я знаю.

– Хорошо. Теперь так: я не против того, чтобы рисковать, но мне надо знать, для чего это. Так что давай-ка ты будешь сообщать мне, что у тебя на уме, прежде чем все вокруг начнет взрываться.

Он кивнул – больше самому себе, подумалось ей, – и неохотно сказал:

– Думаю, Бамбарен чист.

– Но это ведь не все?

Марсалис вздохнул:

– Я не знаю. Смотри, когда я заговорил с ним о Марсе, он даже глазом не моргнул. Вернее, не так: он посмотрел на меня как будто я перешел на незнакомый ему язык. Война продолжается, и я готов спорить на весь свой прошлогодний заработок, что никто здесь не совершал попыток изменить ситуацию и даже не слышал и не видел ничего подобного. Не думаю, чтобы Манко что-то знал о возвращении домой нашего приятеля Меррина.

К концу его тон изменился, и Севджи спросила:

– Но?

– Но он нервничает. Как ты заметила, мы там чуть не положили друг друга. В последний раз я имел дело с Манко Бамбареном непосредственно после того, как взорвал его забитый товаром грузовик и убил одного из его бандюков, и я грозил снова это проделать, если не получу того, что мне надо. Так вот, тогда он проявил не больше эмоций, чем та каменная стена. А сейчас я всего лишь хотел задать ему несколько вопросов, а он всех нас едва не угробил. Как-то это, блин, не стыкуется.

Севджи хмыкнула. Она знала это чувство, этот ноющий, неотступный зуд, сигнализирующий: что-то не так. Он не дает уснуть ночами, заставляет думать лишь об одном, забыв обо всех делах, так и этак вертя в голове ситуацию, пока стынет кофе. Ты тянешь и тянешь за эту ниточку, пока она не распутается или не оборвется.

– И что ты намерен делать? – спросила она.

Он смотрел в боковое окно:

– Думаю, нам надо поговорить с Гретой Юргенс. Похоже, она скоро впадет в спячку, а гиберноиды перед этим обычно не в лучшей форме. Она может что-то сболтнуть.

– Значит, надо в Арекипу, да?

– Да. Если ехать ночью, к утру доберемся.

– И к моменту разговора с Юргенс будем примерно такими же тупорылыми, как она. Нет, спасибо. Я намерена этой ночью спать в кровати.

Марсалис пожал плечами:

– Да на здоровье. Просто если мы поедем на машине, они нас потеряют. Велика вероятность, что Манко пошлет кого-нибудь в аэропорт, проследить, когда и куда мы улетим. И если это будет Арекипа… Ну не надо быть гением, чтобы догадаться, зачем мы туда отправились.

– Думаешь, он попытается силой помешать нам увидеться с Юргенс? Рискнет связаться с аккредитованными представителями КОЛИН?

– Я не знаю. Пару часов назад я бы сказал «нет». Но ты же была там, когда его зеркальные близнецы стали нервничать. Что, по-твоему, должно было произойти?

Возникла долгая пауза. Севджи вспоминала, как все было, как это напоминало недавнюю угрозу столкновения: внезапно выступил пот – телохранители пришли в движение, – всплеск адреналина, заставивший внутренности сжаться. Она сознательно заставила себя держать руку подальше от пистолета, опасаясь, что слишком давно не ходила по краю, что навыки заржавели, что на ее суждения нельзя полагаться, не зная, сможет ли действовать достаточно быстро или вообще кругом ошибается в оценке ситуации.

– Ладно, ты прав, – вздохнула она, глубже усаживаясь в своем кресле и пару раз раздраженно ткнув Карла локтем. – Иншалла, спинки можно откидывать, поудобнее ехать будет. – Потом она повысила голос, обращаясь к автопилоту: – Коррекция курса. Дальняя поездка в Арекипу.

На дисплеях приборной панели замелькали какие-то письмена.

– Поездка продлится несколько часов и закончится завтра ранним утром, – равнодушно сообщила ей Айша Бадави.

– А то я, блин, без тебя не знала.

Глава 30

Движение в центре Куско было плотным, большинством машин управляли люди. Ни нормального взаимодействия, ни обзора – воздух гудел от раздраженных автомобильных сигналов, перед перекрестками выстраивались очереди. Чтобы перестроиться в другой ряд или влиться в общий поток из какого-нибудь проулка, водители устраивали чуть ли не дуэли. Стекла опущены, чтобы проще было обмениваться оскорбительными воплями, но в основном люди за рулем смотрели вперед, и только вперед, словно могли одним лишь усилием воли заставить поток машин двигаться. То и дело кто-то начинал злобно бибикать. В гуще этого безобразия стояли с воздетыми руками регулировщики, будто увязшие в болоте; они лихорадочно, как сбрендившие дирижеры, размахивали жезлами и свистели без умолку, без всякого, впрочем, видимого эффекта. Возможно, кисло думалось Севджи, им просто хочется пошуметь, как и всем остальным участникам движения.

Джип был снабжен стандартной системой, и его автопилот, запрограммированный на корректное вождение, с ситуацией не справлялся. После того как они проторчали на особенно неприятном перекрестке двенадцать минут (судя по часам приборной панели), Марсалис зашевелился в своем кресле:

– Не хочешь повести сама?

Севджи мрачно посмотрела на сплошную цепь стоявших вплотную друг к другу металлических коробок, которую они пытались прорвать.

– Нет, если честно.

– Не возражаешь, если я поведу?

Сигнал светофора сменился, и перекрывший перекресток грузовик немного прополз вперед. Джип рванулся с места, преодолел только полметра и резко затормозил, когда другой автомобиль встрял за грузовиком – зазор исчез.

Кто-то сзади надавил на клаксон.

– Ладно.

Это было сказано таким деловым тоном, что Севджи отреагировала не сразу. Прежде чем она поняла, что происходит, Марсалис открыл пассажирскую дверцу и шагнул на проезжую часть. Сзади с новой силой забибикали. Марсалис оглянулся на заднюю машину.

– Марсалис, не надо…

Но он уже двинулся к подпиравшему их сзади автомобилю. Повернувшись на сиденье, Севджи смотрела, как он подошел, ступил на капот заднего автомобиля, сделал еще шаг – она слышала лязг каждый раз, когда опускалась его ступня – и легко спрыгнул вниз возле водительского окна. Бибиканье прекратилось. Марсалис нагнулся к окну, возможно даже заглянул в него, – Севджи думала, что все-таки заглянул, но не была в этом уверена.

– Блин, вот дерьмо, – пробормотала она, проверила пистолет в кобуре, повернулась к водительской двери, и тут возле нее возник Марсалис. Севджи открыла дверь:

– Что за херню ты…

– Подвинься.

– Что ты сейчас сделал?

– Ничего. Подвинься, я поведу машину вручную.

Она снова бросила взгляд на автомобиль сзади, но ничего не увидела за тонированным лобовым стеклом, открыла было рот, чтобы возразить, но тут на светофоре снова загорелся зеленый. Севджи покачала головой, покоряясь:

– Да и ладно.

Марсалис выключил автопилот, прибавил газу и сунулся в перпендикулярный поток машин, настаивая, чтоб ему освободили место. Небрежно махнул водителю, которого он подрезал, мол, спасибо тебе, и проехал вперед. Джип влился в поток и отполз в нем на пару метров от перекрестка. Взглянув в лицо Марсалиса, Севджи увидела легкую улыбку.

– Тебе что, нравится все это?

– Доставляет определенное удовлетворение, – пожал плечами он.

– Я думала, мы едем в автомобиле, чтобы не засветиться. Но, если ты будешь затевать драки на каждом перекрестке, мы все-таки засветимся.

– Эртекин, никто не дрался. – Он посмотрел ей в глаза. – Я просто вежливо попросил этого парня заткнуться и пообещал сделать все, что в наших силах.

– А если бы он полез на рожон?

– Ну, – он на миг задумался, – обычно вы, люди, не лезете.

Почти час ушел на то, чтобы пробраться через южную окраину и выехать на ведущую в Арекипу трассу. К тому времени уже стемнело, в домах по обе стороны дороги зажглись огни, превращая здания в подобие миниатюрных моментальных фотоснимков своих обитателей. Севджи увидела, как в автомастерской девочка не старше девяти-десяти лет склоняется над открытым капотом грузовика, внимательно наблюдая, как возится с двигателем старик с седыми моржовыми усами. Как мать сидит на крыльце, курит и смотрит на поток машин, а вокруг копошатся трое детей мал мала меньше. Как молодой человек в костюме флиртует в дверях магазина с девушкой за прилавком. От этих сцен она почувствовала разочарование, ощущение, что жизнь проходит мимо, утекает, как песок сквозь пальцы.

На самой окраине они заказали в «Мясной компании Буэнос-Айрес» пампасбургеры на вынос. В мягкой темноте ночи забегаловка своими закругленными формами и яркими огнями напоминала приземлившееся НЛО; к ней, светя фарами, подъезжали автомобили, а потом, удовлетворенные, катили прочь. Возвращаясь к джипу, Севджи на миг остановилась, прижимая к груди теплый пакет с едой, и посмотрела на Куско, распростершийся в долине ковром огней. Чувство дороги смешивалось с чем-то еще – чем-то ранящим, как те оставшиеся позади кусочки чужих жизней, залитые желтым светом.

Она думала о Мурате, об Итане, о матери, оставшейся где-то там, в Турции, черт знает где именно. Во всем этом не было никакого смысла… только боль.

Считается, что с годами ты станешь лучше с этим справляться, Сев.

Ну да.

Сзади подошел Марсалис, хлопнул по плечу:

– С тобой все нормально?

– Да, – солгала она.

Марсалис сел на водительское место и включил автопилот. Севджи прищурилась: Итан держался бы за баранку, пока глаза не стали бы слипаться.

– Ты не хочешь больше вести?

– Смысла нет. Будет темно, и я не владею языком, на котором общаются большегрузы.

Он оказался прав. Стоило им выехать из Куско, как из тьмы стали возникать автовозы со складов корпораций и из депо на окраине города. Казалось, они появляются из ниоткуда, как киты возле гребной лодки, ни тебе предупреждения, ни настигающего сзади белого света фар, грузовики просто вырастали рядом в порыве темного воздуха, миг шли бок о бок с джипом, подрагивая высокими стальными бортами в слабом свечении габаритных огней, а потом вырывались вперед и исчезали в ночи. Автопилот джипа негромко чирикал в кабине, освещенной огнями приборной панели, переговариваясь с каждым автовозом, обмениваясь информацией, подстраиваясь. Возможно, желая на прощание доброго пути.

– Ты привык к такому на Марсе? – спросила Севджи.

Марсалис нахмурился.

– Я привык к этому с рождения, как и все остальные. Мы, знаешь ли, живем в эпоху механизмов с искусственным интеллектом.

– Я думала, на Марсе…

– Да, все так думают. Обычная история. Машины поддерживают жизнь на Марсе, так? Думаю, это отрыжка первых лет колонизации, все изменилось, когда всерьез занялись окружающей средой. Я читал, что раньше даже ученые думали, будто на терроформирование Марса уйдут столетия. Наверно, они не знали, как нанотехнологии все ускорят. А технический прогресс продолжает убыстряться, и мы всю жизнь играем с ним в догонялки. – Он взмахнул рукой. – Поэтому Марс до сих пор кажется таким, каким он был до появления пригодной атмосферы, – красные скалы, воздушные шлюзы… Чтобы эти стереотипы ушли, нужно время. Когда в сознании людей складывается картина чего-то, они не слишком охотно с ней расстаются.

– Охренеть как верно.

Он помолчал, глядя на нее. Улыбнулся:

– Да уж. К тому же до Марса далеко. Чересчур далеко, чтобы добраться туда, посмотреть на все своими глазами и избавиться от иллюзий. Пришлось бы слишком долго бежать через черную пустоту.

На последних словах его улыбка увяла, а взгляд стал невидящим. Голос тоже изменился: Севджи слышала в нем эти самые огромные расстояния, как будто где-то рывком открыли дверь, и снаружи повеяло космическим холодом, царящим между обитаемыми мирами.

– Там было ужасно? – тихо спросила она.

Он стрельнул в ее сторону глазами:

– Довольно-таки.

В джипе стало тихо, он мчался сквозь тьму, слегка покачиваясь, в его салоне дисплеи светились синим на приборном щитке.

– В одной из криокапсул, – сказал наконец Марсалис, – была женщина, Елена Агирре. Думаю, она из Аргентины. Техник-почвовед, возвращалась из командировки. Она была похожа на… Ну на одну мою знакомую. И я стал с ней разговаривать. Это началось как шутка, знаешь, когда принимаешься болтать всякое, лишь бы остаться в здравом уме. Ну, например, я спрашивал ее, как прошел день, и все такое. Были ли в последнее время интересные почвенные образцы? Все ли в порядке с нанообработкой земель? Рассказывал ей, что делал, нес разную чушь о том, как встречусь со спасателями и с сотрудниками центра управления полетами на Земле. – Он прокашлялся. – Ну вот, понимаешь, если провести некоторое время в полном одиночестве, начинаешь во всем видеть знаки, образы во всем этом… Начинаешь думать, что вся эта херня происходит с тобой не просто так, что это больше, чем простое совпадение… Начинаешь спрашивать себя: «Почему я? Почему эта невозможная с точки зрения статистики мудотень случилась именно со мной? Начинаешь думать, что это дерьмо возникло из-за неких злых сил, и они держат руку на пульте. – Он скривился. – Похоже на религию, да?

– Нет, не слишком. – Это прозвучало неожиданно жестко.

– Нет? – Он пожал плечами. – Ну, ничего более близкого к религиозным чувствам в моей жизни не было. Говорю же, в какой-то момент я стал верить, что нечто извне пытается меня сломать, а раз так, может быть, существует и что-то еще, какая-то противоположная сила, которая за меня, которая обо мне заботится и присматривает за мной. И я начал искать ее, искать знаки. Образы, говорю же. На то, чтобы найти один, не ушло много времени – каждый раз, когда я останавливался возле криокамеры Елены Агирре, смотрел на ее лицо и разговаривал с ней, мне становилось легче. Довольно скоро это стало приносить чувство защищенности, а еще через некоторое время я решил, что Елену Агирре поместили на «Фелипе Соуза», чтобы она приглядывала за мной.

– Но ведь она была, – взмахнула рукой Севджи, – человеком. Обычным человеческим существом.

– Я не говорю, что в этом был какой-то смысл, Эртекин. Я говорю, что это было вроде религии.

– Я думала, – серьезно сказала она, – что тринадцатые не способны уверовать.

Итан определенно был не способен. Ей помнилось его безразличное, сопровождаемое подавленной зевотой непонимание, когда она пыталась заговаривать на эту тему. Как будто она была каким-то иисуслендским нелегалом, который стоял в дверях и пытался всучить ему что-то пластмассовое и бесполезное.

Марсалис уставился в голубое свечение дисплеев на приборной панели.

– Да, говорят, мы для этого не приспособлены. Это как-то связано с корой лобной доли, поэтому мы и приказы плохо воспринимаем. Но я же говорю, там было плохо. Мне пришлось застрять в темной пустоте и искать смысл там, где есть лишь случайность. Ощущать бессилие, знать, что моя жизнь и смерть зависят от факторов, которые я не могу контролировать. Разговаривать с лицами спящих или со звездами, потому что это лучше, чем беседовать с самим собой. Так что не знаю, что там у меня с лобной долей, могу сказать только, что через пару недель на борту «Фелипе Соуза» я обрел нечто вроде религии.

– И что изменилось?

Он снова пожал плечами:

– Я посмотрел в окно.

Они опять замолчали. Мимо проехал очередной автовоз, обдав их воздушной волной. Джип качнулся на ней, летя сквозь ночь.

– У «Соуза» были обзорные иллюминаторы на нижней грузовой камере, – медленно проговорил Марсалис. – Я иногда ходил туда, н-джинн убирал для меня блокирующие экраны. Чтобы что-то увидеть, нужно было вначале вырубить внутреннее освещение, и даже тогда… – Он посмотрел на нее, развел руками и сказал просто: – Снаружи ничего нет. Никакого смысла, никакого внимательного, заботливого взгляда. За тобой никто не наблюдает. Там лишь пустой космос и, если лететь достаточно далеко, всякие движущиеся штуки, которая убили бы тебя, если бы могли. Как только ты поймешь это, с тобой все нормально. Ты перестаешь ждать подвоха и надеяться.

– Так, значит, это твоя жизненная философия, да?

– Нет, мне сказала это Елена Агирре.

Она удивленно моргнула. Так бывало, когда кто-нибудь внезапно заговаривал с ней по-турецки, а она не успевала сразу переключиться с английского и осмыслить слова.

– Прости?

– Я говорю, что Елена Агирре сказала мне перестать верить во всю эту херню и смело встретиться с тем, что я вижу в иллюминаторе.

– Ты смеешься надо мной? – натянуто спросила Севджи.

– Нет, не смеюсь. Я рассказываю, что со мной произошло. Я без света стоял у иллюминатора, смотрел на космос и вдруг услышал, как сзади подошла Елена Агирре. Она последовала за мной на грузовую палубу и остановилась в темноте у меня за спиной. Дышала и говорила мне прямо в ухо.

– Это невозможно!

– Да, я знаю. – Теперь он улыбнулся, но не ей. Он снова невидящим взглядом смотрел на светящуюся приборную панель. – Она закапала бы палубу гелем, не говоря уж о том, что, если бы кто-то выбрался из криокамеры, по всему кораблю затрезвонила бы сигнализация. Не знаю, сколько я, как примерзший, стоял у окна после ее ухода, потому что потерял счет времени, и я был довольно сильно испуган, но…

– Прекрати. – Севджи слышала, как нервно звучит ее голос. – Хватит, давай серьезно.

Он нахмурился в голубом свете дисплеев:

– Знаешь, Эртекин, для человека, который верит в создателя Вселенной и загробную жизнь, ты слишком тяжело все это воспринимаешь.

– Но послушай, – сказала, как вызов бросила, – откуда тебе знать, что это была она? Эта самая Елена Агирре. Ты же никогда не слышал ее голоса.

– И что с того?

Спокойная простота этого вопроса внезапно и без ощутимых усилий опрокинула ее, как первый оргазм, как первый криминальный труп, увиденный ею на Барнет-авеню. Как Налан, которая на ее глазах испустила последний вздох, лежа на больничной койке. Севджи беспомощно покачала головой:

– Я…

– Ты же спросила, было ли там ужасно, – мягко сказал он, – вот я и рассказываю тебе, насколько ужасно все это было. Я глубоко погряз в этом ужасе, Сев. Достаточно глубоко для того, чтобы со мной произошла очень странная фигня, к которой я, по идее, генетически не приспособлен.

– Но ты же не можешь верить…

– … что Елена Агирре была инкарнацией некого божества, присматривающего за мной? Конечно, я в это не верю.

– Тогда…

– Она была метафорой, – он выдохнул, словно отпуская на волю какие-то чувства, – но вышла из-под контроля, как иногда случается с метафорами. В такие вещи можно слишком углубиться и утратить над ними власть, дать им жить собственной жизнью. Наверно, я счастливчик, раз то, что поджидало в глубине, чем бы оно ни было, выплюнуло меня обратно. Может, мои генетические свойства вызвали у него несварение желудка.

– Да что ты такое говоришь? – В ее голосе прорвалась злость. – Несварение? Метафоры? Я вообще тебя не понимаю.

Он покосился на нее, возможно удивленный ее тоном.

– Это ничего. Может, я плохо объяснил. Сазерленд справился бы лучше, но у него были годы, чтобы со всем этим разобраться. Давай просто скажем, что тогда, в космосе, я беседовал сам с собой на подсознательном уровне и убедил себя, что мне нужен некий подсознательный помощник, который уговорил бы меня вернуться назад. Так понятнее?

– Не слишком. Кто такой Сазерленд?

– Тринадцатый, с которым я познакомился на Марсе. Думаю, японцы назвали бы его сэнсэем. Он обучал таниндо в Нагорных лагерях. И говорил, что люди проживают жизнь через метафоры, а проблема тринадцатых в том, что мы идеально вписываемся в метафору со всякой, блин, мерзостью, которая прячется во тьме за очерченным костром кругом. Как такая коробочка с ярлыком «монстры».

С этим она не могла поспорить. В памяти встали обращенные к ней лица, полные немого упрека, – так смотрели на нее люди, когда стало известно, кем был Итан. Друзья, коллеги, даже Мурат. Для них Итан перестал быть знакомым человеком, превратившись в имеющую очертания Итана темную сущность, вроде виртуальной тени, изображавшей убийцу в реконструкции гибели Тони Монтес.

– Монстры, козлы отпущения. – Он говорил резко, будто хлопая по столу игральными картами. Его голос вдруг стал глумливым – Ангелы и демоны, рай и ад, Бог, мораль, закон и язык. Сазерленд прав, все это – метафоры. Гать, чтобы ходить по местам, слишком топким для людей, слишком холодным, чтобы жить там без помощи выдумок. Мы зашифровываем наши надежды, страхи и чаяния, а потом строим на основании этого шифра общество. А потом забываем, что это всего лишь код, и воспринимаем его как факт. Действуем так, будто Вселенной на него не насрать. Воюем за него, посылая в бой мужчин и женщин, которые сворачивают себе шеи на этой войне. Взрываем во имя его поезда и небоскребы.

– Если ты опять говоришь о Дубай…

– Дубай, Кабул, Ташкент и весь этот, драть его, Иисусленд – куда ни посмотри, везде одно и то же, все та же игра, все те же люди. Это…

Он вдруг замолчал, все еще глядя на светящиеся голубым дисплеи, но теперь уже сосредоточенно.

– Что такое?

– Не знаю. Скорость падает.

Севджи обернулась посмотреть в заднее окно. Там не было автовоза, который мог бы идти на обгон. На приборном щитке не горело красных лампочек, предупреждающих о поломках. Джип просто замедлялся, и все.

– Нас хакнули, – мрачно проговорил Марсалис.

Севджи посмотрела в боковое окно. Никаких фонарей, лишь ущербная луна скудно освещала выбеленный скалистый пейзаж, сплошь склоны да кустарники, справа горная гряда, а с другой стороны, у дальнего края шоссе – обрыв. Дорога петляла среди гор, она сузилась до двух полос, их и встречной, разделительная полоса превратилась в люминесцентную линию метровой ширины, проведенную по вечному бетону для автовозов. Нигде ни огонька, никаких признаков человеческого жилья. Машин нет.…

– Ты уверен?

– Какая степень уверенности от меня требуется? – Он взялся за руль и попытался перейти на ручное управление.

Система заблокировала его, трижды чопорно звякнув и засветив на голубых экранах оранжевые огоньки. Скорость джипа продолжала снижаться. Марсалис бросил руль и попинал педали под ногами – Видишь? Мудила.

Непонятно было, к чему относится последнее слово – то ли к джипу, то ли к тому, кто перехватил управление. Севджи потянулась за пистолетом, вытащила его из кобуры, сняла с предохранителя. Услышав щелчок, Марсалис взглянул на оружие в ее руках, нагнулся к приборной панели и нажал кнопку аварийной остановки. Дисплей залило красным, сработали тормоза. Джип еще некоторое время двигался накатом, потом шины взвизгнули от насилия и блокировались. Автомобиль чуть развернулся, но быстро остановился, да так резко, что зубы лязгнули.

Тишина – и замигали огни аварийки. Вишнево-красные фары загорелись, потом погасли. Загорелись, погасли. Загорелись, погасли.

– Ладно.

Марсалис нащупал механизм, отодвигающий сиденье, и перегнулся через спинку, шаря в задней части джипа. Животом он прижимался к сиденью, поэтому голос звучал сдавленно:

– Я уже видел такое в Загросе. Только, по большей части, был на стороне тех, кто заставлял транспорт сходить с ума. Мы так делали, когда устраивали засады для иранских отрядов. Они застревали, еще не видя нас. – Он приподнял и опустил одеяло, отшвырнул его в сторону. – После того как взломан автопилот, с машинами можно делать практически все что душе угодно. – Шуршание чего-то пластмассового. Марсалис сильнее перегнулся назад. – Заставлять их врезаться друг в друга или срываться в пропасть. Бросать их на мины… Вот блин!

– Что ты делаешь?

– Ищу какое-нибудь оружие. Ты же не отдашь мне эту «беретту», да? Условия контракта, все такое… – Он снова шлепнулся в кресло, сжав зубы от досады, огляделся по сторонам. Распахнул дверь и побежал к багажнику джипа, который облаком окутывала дорожная пыль, поднявшаяся от экстренного торможения, она уплывала, тихая, как призрак, подсвеченная красными огнями аварийки. Севджи посмотрела назад и увидела, как Марсалис тащит что-то через заднюю дверь. От каждого рывка автомобиль покачивался, мигающие огни выхватывали из тьмы и пыли лицо Марсалиса, слегка демоническое от напряжения и усилий. Ей показалось, что она слышит его кряхтенье. Лязгнул, освобождаясь, какой-то предмет. Марсалис вернулся со складной лопатой.

– Ладно, слушай, – неожиданно спокойно сказал он. – При удачном раскладе это местные бандиты, которые привыкли грабить грузовики и туристические автобусы. Если так, думаю, через пару минут до них дойдет, что мы сделали. Потом, может, им понадобится три-четыре минуты на то, чтобы залезть по машинам и найти нас. Не так-то много. Ситуация хрестоматийная, нужно покинуть машину и найти укрытие. Быстро.

Севджи молча кивнула, внезапно осознав, как пересохло во рту, передернула затвор «беретты» (тоже хрестоматийное действие) и повернула пистолет так, чтобы видеть индикатор заряда. Двадцать три патрона, еще один в стволе. В оружии «Марсианских технологий» использовались самые современные разрывные пули с карандаш толщиной: обеспечивают высокую точность стрельбы и взрываются при попадании. Она откашлялась и подняла «беретту».

– Думаешь, нам удастся их отогнать?

Марсалис уставился на нее. Мигающая аварийка окрасила его в красный, в черный, в красный, в черный, в красный, в черный. Он перевел взгляд на свою складную лопату, щелкнул ею, фиксируя полотно к черенку. Потом снова посмотрел на Севджи, устанавливая на лопату стопор, и сказал почти нежно:

– Севджи, нам придется их убить.

Глава 31

Их было семеро.

Карл увидел из своего укрытия, что это перуанские военные, и слегка расслабился. Хуже, если бы на них напали бойцы familia. Он позволил мешу активироваться, почувствовал, как от него, будто от ярости, напрягаются мышцы, и уставился на передних солдат. Они шли по другой стороне дороги, трое в ряд, шагах в десяти за ними полз открытый армейский джип, который-вез еще четверых и ручной пулемет. Фары джипа были выключены – по крайней мере, хоть с этим ребята не облажались, – и те, кто впереди, держали автоматы наготове. Неловкая напряженность их движений просто вопила о том, что это срочники, и что они нервничают. Это вполне могли быть те самые улыбчивые, болтавшие о футболе мальчишки, которые подвозили его несколько месяцев назад, во время охоты на Грея. Если повезет, эти солдаты окажутся такими же юными и неподготовленными.

Они остановились в двадцати метрах от мигающего красной аварийкой джипа КОЛИН, переговариваясь по-испански, – из-за расстояния понять, что они говорят, было невозможно. Дорога петляла тут несильно, и свет фар можно было заметить по меньшей мере метров за сто, но солдатики почему-то предпочли остановиться и обсудить тактику именно сейчас. Карл улыбнулся себе под нос и перехватил черенок лопаты. Разъеденная коррозией кромка лезвия, зазубренная от частого использования и холодная, коснулась щеки.

Армейский джип слегка попятился. Солдаты авангарда пересекли разделительную линию, посмотрев сперва налево, потом направо, как вышколенные дети.

Карлу показалось, что где-то в ночи слышен далекий гул автовоза, но сказать, где он и в какую сторону едет, было невозможно. И больше ничего вокруг, лишь бледный лунный свет разливается на ноздреватых скалах и зазубренной линии гор. С неба смотрели звезды, ясные, почти как на Марсе. Тишина стояла такая, что слышен был шорох приближающихся по вечному бетону шагов, сопровождаемый ворчанием допотопного двигателя армейского джипа.

«Аж семеро у шлепков, мать их. Господи, Эртекин, надеюсь, ты не подведешь».

До этого Карл спросил, понимает ли она, каково это – убить кого-то выстрелом из матово-серой «беретты», и доводилось ли ей убивать. Спросил, наполовину надеясь, что Эртекин сдастся и отдаст ему пистолет, но одного ее взгляда оказалось достаточно, чтобы распрощаться с надеждой на такое развитие событий. Однако ответа на свой вопрос он не получил.

Первые солдатики добрались до автомобиля КОЛИН. Подкрались бочком, по-крабьи, заглянули в кабину. Один потянул за ручку, изумленно крякнув, когда дверь, снабженная гидравлическим приводом, плавно открылась. Солдатики нервно потыкали оружием в салон. Теперь Карлу слышен был их разговор. На мягкой испанской речи жителей побережья натужная бравада оседала, как песок на шелковом сите. Очень по-мальчишески.

– Эрнесто, сзади проверь.

– Уже сделано, мужик. Они свалили нах. Сбежали. Я говорил сержанту, их надо было по старинке брать. Мигалки там, блокпост, вся херня. Это всегда срабатывает.

– Много ты понимаешь, тупорылый. – Третий голос раздался с другой стороны джипа. Кажется, говоривший был чуть постарше. – Это ж не какая-то боливийская шишка забастовщическая, это, бля, тринадцатый. Он проехал бы через твой блокпост и нас к херам на куски разъебошил.

– Что я разъебошу на куски, когда мы их поймаем, так это манду его телочки-гринго.

Смех.

– Какая она тебе гринго, Эрнесто? Ты фотку-то видел? У моей невестки в Баранке кожа светлее.

– И чо, эта ж с Нью-Йорка. С пивом еще как потянет.

– Знаете, парни, я щас с вас блевану. Если бы матери вас слышали!

– Да ладно тебе, Рамон. Так всю жизнь и проживешь ебаным святошей? Ты видел фотку этой сучки или нет? Сиськи, как у Ками Чачапояс. Не говори мне, что ты ее не хочешь.

Рамон промолчал. Вместо него заговорил тот, что постарше:

– Я вот что вам скажу, мужики, если кто из вас соберется ее трахнуть, пусть сперва причиндал спреем побрызгает. У всех этих гринго полный букет, и три-пак, бля, и что похуже. Мой братан двоюродный из Нью-Йорка ихнего, так он говорит, такие сучки дают всему, что шевелится.

– Мужик, у тебя везде родня, куда не сунься. Как…

От военного джипа раздался начальственный рев:

– Капрал, доложите обстановку!

– Тут никого нет, сэр, – отозвался тот, что постарше, – они ушли. Надо прочесать местность.

В джипе невнятно и матерно проехались по поводу приборов ночного видения. Суть высказывания, предположил Карл, заключалась в том, что у вояк их не было.

– Прочесать территорию, вот, сука, херня какая. Говорю тебе, вот поймаем этого мутанта и его бабу…

Пора!

Он дал волю ярости, перекатился, ухватился за край крыши литого багажника и спрыгнул на землю с дальней от машины вояк стороны. Термостойкий эластичный брезент, под которым он прятался все это время, растянулся, выпуская его, и с хлопком вернулся на прежнее место.

Этот звук стал для солдат единственным предупреждением.

Карл приземлился на вечный бетон между двумя одетыми в униформу парнями и раскидал их в разные стороны. Тот, что впереди, стоял спиной и лишь споткнулся, но не упал.

– Блядь, Рамон, ты чего творишь?

Он не понял, что происходит, и как раз раздраженно поворачивался к Карлу, даже не помышляя об опасности, когда тот ударил его в лицо краем лопаты. На щеку тринадцатого брызнула кровь, теплая и невидимая в темноте. Солдатик выронил автомат, схватился за разбитую скулу, издал плаксивый звук и с воплем упал. Карл уже повернулся к другому парню, пытавшемуся встать на четвереньки. Святоша Рамон? Карл всадил лопату ему в макушку. Парень взревел, как испуганный бычок, и снова упал. Теплая кровь опять оросила лицо.

Тут из-за джипа вылетел третий солдат, и Карл шагнул ему навстречу – черный, осклабившийся, весь в чужой крови. Солдат запаниковал, закричал, забыв про оружие:

– Он здесь!

Карл бросился на него, изо всех сил ткнул лопатой в горло. Крик-предупреждение сменился сдавленным бульканьем. Карл преодолел разделявшее их расстояние, перехватил одной рукой слишком поздно поднятый автомат и ударил противника в нос черенком лопаты. Тот, задыхаясь, упал, и драка закончилась. Карл перевернул лопату и бил ее лезвием по горлу солдатика, пока тот не умолк.

Фары военного джипа вспороли ночь лучами света. Из него донеслись тревожные крики. Там еще четверо, напомнил себе Карл. Минимум четверо. Неизвестно, сколько еще солдат может оказаться в этом джипе…

«Давай, Эртекин. Сними их».

Выстрелы – ровный резкий треск МарсТеховского оружия, шесть раз подряд. Фары погасли. Из джипа донеслись перепуганные крики.

«Круто. Хорошо стреляешь, девочка».

– Огонь!

Карл упал на проезжую часть. Отпихнул в сторону вопящего, катающегося по бетону солдатика с разбитым лицом, прихватил его автомат. Между делом отметил, что это видавший виды бразильский «имбел», не то чтобы последнее слово техники, но…

Укрепленный на армейском джипе пулемет ожил, его грохот разорвал ночь. Следом раздался лязг пуль пятидесятого калибра, которые расплющивались о бронированные бока джипа КОЛИН. «МарсТех, МарсТех, у нас есть МарсТех», – завертелся в голове идиотский напев, пронеслись образы детишек, которые скандировали его под куполами Уэльса. Карл еле заметно ухмыльнулся, укрылся за джипом, сунул ствол под днище и выстрелил несколько раз. Со стороны противника донесся крик замешательства. Пулемет закашлялся, потом внезапно замолчал. Карл плотно прижался лицом к дороге и посмотрел, что там такое, но ничего не увидел – зрение не перестроилось после слепящего света фар. Он зажмурился на некоторое время и сделал еще одну попытку.

– Ах ты мутант недоделанный, кусок…

На него с кулаками набросился раненый солдат с изуродованным лопатой лицом, в мальчишеской ярости выкрикивая высоким голосом оскорбления вперемежку с рыданиями. Карл прикладом ударил его вначале в подбородок, а потом в свежую рану. Солдатик завопил и отпрянул, а Карл уже навел на него дуло автомата. Изрыгнувшееся пламя озарило искалеченное лицо, потянулось к груди, как угасающее заклинание, и очередь отбросила парня на дорогу, словно кучу тряпья.

Снова застрочил пулемет, потом кто-то с джипа выкрикнул приказ, и очередь резко оборвалась. Все еще улыбаясь, Карл приподнялся и подкрался к крылу колиновского джипа. Он пригибался и щурился, пытаясь разглядеть детали, несмотря на то что зрение еще пошаливало. Силуэт солдата, который возился с пулеметом, был, по его прикидкам, метрах в сорока. Всматриваться было мукой, опаленные зрачки протестовали, но…

«Лучше бы его снять».

Эртекин словно услышала его мысль, сухой треск трех выстрелов снова потревожил ночь. Солдат развернул пулемет на звук. Карл вдавил в плечо «имбел», вскочил на капот и нажал на спусковой крючок. В ушах загремело, из дула в прохладный воздух вырвалась вспышка. Длинная очередь, а потом обратно, в укрытие, и не задерживаться, чтобы посмотреть на результаты…

Он уже и так все знал.

Пулемет молчал.

Он выждал еще минуту, просто для верности – и чтобы надавать по заднице этой присущей тринадцатым спеси, верно, Сазерленд? – потом поднял над капотом винтовку кверху прикладом. Никто не начал стрелять. Карл переместился к багажнику джипа КОЛИН и чуть-чуть, только чтобы увидеть вторую машину, высунул голову.

Тишина, в открытом джипе и вокруг него валяются тела, картину побоища довершает пулемет, который замер, подняв к небу приклад. Карл вышел из укрытия. Постоял. Медленно двинулся вперед, чувствуя, как теперь, когда бой окончен, действие меша ослабевает, оставляя в покое его нервы. Он шел к чужому автомобилю осторожно, по широкой дуге. Увидел периферийным зрением, как Эртекин вылезает на дорогу из своего укрытия со стороны обрыва. Он добрался до джипа куда раньше нее, разок осторожно обошел вокруг, остановился, глядя надело своих рук, и сказал, ни к кому не обращаясь:

– Кажется, получилось.

Судя по всему, сержант выскочил из джипа и спешил на помощь своим людям, когда его настигла пуля. Теперь он лежал у передней колесной ниши будто пьяница, который упал, споткнувшись о кромку тротуара. Шофер джипа по-прежнему оставался за рулем, его руки были аккуратно сложены на коленях, лицо раскурочено, мозги стекали по униформе, как пролитая подливка. Пулеметчик свешивался с задка джипа, видимо запутавшись в чем-то ногой, иначе лежать бы ему на шоссе, сброшенному с автомобиля пулями бразильского автомата. Головой он почти касался вечного бетона, и Карл, подойдя к нему, увидел, что на перевернутом мальчишеском лице и в пустых глазах застыло потрясение.

Последний из четверых лежал, скорчившись, в задней части джипа, будто ребенок, который играет в прятки. В тусклом свете было видно, что его камуфляжная одежда намокла и потемнела от крови, но грудь все еще поднималась и опадала. Карл потянулся и схватил раненого за плечо. Мутные глаза открылись, солдат моргнул и мгновение ошарашенно смотрел на Карла. Когда он заговорил, в уголках рта вздулись кровавые пузыри.

– Дядя Грегорио, – слабо пробормотал он, – ты-то что тут делаешь?

Карл лишь смотрел на солдата, и вскоре глаза раненого снова закрылись, голова слегка свесилась вбок и откинулась на внутреннюю обивку джипа. Карл снова потянулся проверить, есть ли пульс, и вздохнул.

Эртекин подошла к нему.

– С тобой все нормально? – отсутствующе спросил он.

– Да. Марсалис, у тебя кровь…

– Не моя. Дашь мне на секундочку посмотреть свой пистолет?

– A-а… конечно.

Она вручила ему оружие и взяла «Имбел», который он взамен передал ей. Карл взвесил «беретту» на руке, проверил предохранитель и уровень заряда. Потом вскинул пистолет и выстрелил молодому солдату в лицо. Голова парня дернулась назад и развалилась. Карл снова поставил пистолет на предохранитель, взял его за нагревшийся ствол и протянул Эртекин.

Та не взяла «беретту», а когда заговорила, в ее голосе звенел сдерживаемый гнев:

– На хера ты это сделал?

Карл пожал плечами:

– Потому что он не был мертв.

– И тебе понадобилось это исправить? – Теперь гнев начал просачиваться наружу. Она вдруг закричала – Посмотри на него, Марсалис! Он не был опасен, он был ранен…

– Да. – Карл жестом обвел безлюдную дорогу и пустынный пейзаж вокруг – Ты видишь где-нибудь поблизости больницу?

– В Арекипе…

– В Арекипе он стал бы нам обузой. – Теперь он и сам немного злился. – Эртекин, нам нужно достать Грету Юрген прежде, чем она узнает, что здесь произошло. Нам некогда разъезжать по больницам. Это же не… что?

Эртекин нахмурилась, моментально отложив гнев в долгий ящик, полезла в карман куртки и выудила оттуда свой вибрирующий телефон, по граням которого бежали пульсирующие бледные огоньки.

– Да ты, блин, шутишь. – Карл сердито отвел недоверчивый взгляд от дороги. – В такое-то время, среди ночи?

– Он и раньше звонил, – сказала Эртекин, поднося телефон к уху. – Как раз перед тем, как началась пальба, я просто ответить не успела. Эртекин, – бросила она в телефон, а потом молча слушала некоторое время. Пару раз односложно согласилась с чем-то. Сбросила вызов, убрала телефон. Лицо ее стало спокойным и серьезным.

– Нортон, – предположил Карл.

– Ага. Нам пора возвращаться.

Он изумленно уставился на нее:

– Что?

– То. – Она встретилась с ним взглядом, вроде бы спокойным, но в этом спокойствии таилась стальная решимость. – Звонили из ШТК-Без, у них там очередной труп. Мы должны вернуться.

Карл покачал головой. Недавняя перестрелка еще щекотала нервы, посылая мешу ложные импульсы.

– Значит, у них труп. Очередной. Обосраться как серьезно. И ты по этому поводу собралась улетать, как раз когда мы на что-то вышли?

Эртекин обвела взглядом кровавую бойню:

– По-твоему, это называется на что-то выйти?

– Нас пытались остановить, Севджи. Нас пытались убить.

– Нас и в Нью-Йорке пытались убить, не хочешь туда вернуться? И, кстати, Неван пытался убить тебя в Стамбуле. Насилие повсюду сопровождает тебя, Марсалис. Также, как Меррина, так же, как… – Она сжала губы.

Карл посмотрел на нее и почувствовал, как его охватывает уже знакомая усталость. Чтобы спрятать ее, он растянул рот в улыбке:

– Давай, Севджи, скажи что хотела. «Так же, как Итана». – Карл махнул рукой: – Пусть это не теснит больше твою роскошную грудь. Все равно ты подумала именно так.

– Ты, блядь, не имеешь права предполагать…

– Не имею? – Для пущего эффекта он сделал паузу – Ах да, я забыл. Тебе доставляет некое извращенное удовольствие трахать изгоев, и это дает тебе повод думать, что ты относишься к нам иначе, чем все остальное сраное человечество. Только вот для этого нужно немного побольше, чем кубинское дрочево[63] и несколько мятых простыней…

Он неожиданно оказался на земле. Лежал на спине в дорожной пыли, а она стояла над ним, потирая кулак правой руки левой.

– Ни хрена себе, – сказала она удивленно.

Ей пришлось шагнуть вперед, перед тем как ударить, понял он. Это был то ли хук справа, то ли апперкот, он даже заметить не успел, как ему прилетело.

– Думаешь, я никогда не была в твоем положении, Марсалис?

Он приподнялся на локте:

– В смысле не лежала на спине посреди шоссе?

– Заткнись! – Ее трясло так, что это было заметно. Может, причиной тому был отходняк после перестрелки, а может, и нет. – Думаешь, я не знаю, каково это? Так подумай еще раз, полудурок. Знаешь, каково быть мусульманином на Западе, когда Ближний Восток снова полыхает? А женщиной в западно-мусульманской культуре, когда фундаментализм снова на подъеме? А одной из трех турчанок-патрульных в полицейском отделении Нью-Йорка, где в основном служат детективы-греки, мужчины? Чего уж там, знаешь, каково спать с тринадцатым? Это почти то же самое, что быть тринадцатым: дерьма не сильно меньше, причем не в последнюю очередь оно валится на тебя от членов твоей, чтоб ее, собственной семьи. Да-да, Марсалис, люди глупы. Думаешь, меня нужно этому учить?

– Я не знаю, что тебе нужно, Эртекин.

– Вот именно, не знаешь. И послушай-ка: если тебя каким-то образом смущает то, чем мы занимались в Стамбуле, разбирайся с этим как тебе угодно. Но если ты еще хоть раз, хоть раз упомянешь в связи с этим мои отношения с Итаном Конрадом, клянусь, я всажу в тебя пулю, мудила тупорылый.

Карл потер челюсть. На пробу подвигал ею влево-вправо.

– Не возражаешь, если я встану?

– Да делай ты, блин, что хочешь.

Она стояла чуть в стороне, глядя на что-то, не имеющее отношения ни к трупам, ни к бесплодному ландшафту. Карл осторожно встал на ноги.

– Эртекин, просто послушай меня хоть минутку. Оглянись по сторонам. Погляди на это месиво.

– Гляжу.

– Хорошо. Наверно, оно должно что-то значить, так?

Она по-прежнему избегала смотреть ему в лицо:

– Возможно, это значит, что Манко Бамбарен хочет вышибить тебя со своего заднего двора.

– Ладно тебе, Эртекин. Какого хера, ты же коп!

– Это точно, я коп. – Она внезапно повернулась к нему. Так стремительно, что он инстинктивно вскинул руки, ставя блок. – И сию минуту таскаюсь по всему свету, наблюдая, как ты реализуешь свой генетический потенциал, участвуя в массовых убийствах, пока другие копы в других местах делают настоящую полицейскую работу, и делают ее как следует. Нортон был прав, мы зря теряем время. Так что возвращаемся.

– Ты совершаешь ошибку.

– Нет. – Она, приняв решение, покачала головой. – Ошибку я совершила в Стамбуле. Теперь я намерена ее исправить.

Часть IV

В море

Мы должны постоянно противостоять обманчивому чувству окончательного достижения цели. Меры, рекомендованные данным докладом, не приведут к тому, что проблемы, о которых идет речь, исчезнут или перестанут требовать к себе внимания. В лучшем случае они исчезнут из поля зрения, и это вполне может оказаться контрпродуктивным результатом, потому что непременно приведет к самоуспокоению, позволить которое себе ни в коем случае нельзя.

Доклад Джейкобсена, август 2091 г.

Глава 32

Грета Юргенс пришла на работу пораньше, прошаркала по пустынным, мощенным белым камнем дворикам в окрестностях Пласа-де-Армас еще до того, как солнце поднялось достаточно высоко, чтобы заставить камни засверкать под его лучами. Несмотря на это, на ней были солнцезащитные очки в массивной оправе, а по походке Греты можно было подумать, будто ей вдвое больше лет, чем на самом деле, либо что жара в самом разгаре. Она не была ни хрупкой, ни – с учетом ее германских корней – особенно бледной, но на фоне двоих здоровенных, загорелых и мускулистых телохранителей-полинезийцев, ежедневно сопровождавших ее от лимузина, казалась утонченной и болезненной. А добравшись до глухого угла внутреннего дворика, где располагался ее офис, и ступив под каменную арку у его дверей, она поежилась сильнее, чем большинство людей сделало бы на ее месте. Она знала, что это октябрь, холодной приливной волной поднявшийся в ее крови. Приближение темных, стылых дней.

Сезонный цикл ее метаболизма был привязан к уже наступившей в Европе осени и медленно приближавшейся зиме. «И ты все никак не соберешься сделать перенастройку, не так ли, Грета?» Слишком мало веры местным сервисным службам – процедура перенастройки сложная, затрагивает глубинные уровни – и слишком мало свободных денег и времени, чтобы вернуться назад и обратиться к тем, кому можно доверять. «Ага, а если уж совсем честно, вдобавок просто не удается выбрать правильное время: сперва я до хера занята, потом до хера подавлена, а потом вообще, засыпаю». Вполне обычная для гиба жалоба – наряду с более очевидными физиологическими факторами гормональная система воздействует на психику, делая ее почти биполярной. В начале цикла, в фазе пробуждения, Юргенс вырабатывала энергию, будто динамо-машина, работая, заключая сделки, ведя переговоры, живя, но всегда оставаясь слишком, слишком, слишком занятой для отдыха, или расслабления, или сна, или забот о том, чтобы хоть чуть-чуть изменить свою жизнь к лучшему. Потом, когда гормональный прилив начинал спадать, и этим заботам наконец-то удавалось найти путь к ее сознанию, вместе с ними являлось всепоглощающее чувство усталости, трудности выглядели непреодолимыми, и потому все, на что она была способна, – это не расплакаться от бессмысленности любых попыток как-то разобраться со своими проблемами. «Лучше уж просто уснуть, пусть пройдет время, а весной я проснусь, и тогда…»

И тогда все повторится.

Досадный побочный психологический эффект, возникли в сознании сухие строки доклада Джейкобсена, несколько досаждающий тем, кто от него страдает, но не нуждающийся в том, чтобы данная комиссия им занималась, и не представляющий никакой общественной опасности.

Несколько досаждающий. Ладно. Пальцы вдавливались в кодовую панель двери медленно и неуклюже, будто вовсе ей не принадлежали. Тут же стояли полинезийцы, Айзек и Салеси, которые еще в юности стали бойцами familia и успели в качестве сопровождающих усвоить некое подобие мины невозмутимых дворецких, – они отлично знали, что предлагать помощь не следует. Последние дни Юргенс пребывала в дурном расположении духа, была сварливой и неуравновешенной, как всегда в конце периода бодрствования. Ее здравомыслие отказывало, социальные навыки почти не работали. При нормальных обстоятельствах она, учитывая неминуемые изменения в собственной крови, уже давно передала бы дела какому-нибудь приспешнику Манко из тех, что поумнее, и позволила бы теплу природных опиатов затопить ее кровеносные сосуды, сменив собой холодные волны бодрствования. Засела бы дома, в своем убежище в каньоне Колка, возилась бы там, готовясь к долгому сну. При нормальных обстоятельствах ей бы не пришлось…

Он явился ниоткуда.

На ней все еще были солнцезащитные очки, замутнявшие картину раннего утра, и периферийное зрение в конце цикла работало неважно, так что неудивительно, что она не поняла, как это случилось. Встревожилась, когда за спиной что-то упало с глухим тяжелым звуком.

Дверь с кодовым замком уже открылась вовнутрь, и Юргенс ощутила, как здоровенная лапа одного из телохранителей толкнула ее в поясницу. Оказавшись в своем кабинете, она споткнулась и ударилась об угол стола, одновременно затуманенным сознанием пытаясь понять, что происходит.

На нас напали.

Невозможно. Мозг моментально отверг предположение, возражения пронеслись в разуме размытой, поспешной чередой, хотя формулировать возражения было сложно. Манко подмял под себя все банды Арекипы с десяток лет назад, кого-то превратил в союзников, остальных уничтожил. Никто – никто — не был настолько глуп, чтобы идти против него. И сегодня утром внутренний двор, вымощенный белым камнем, через который они проходили, был совершенно пуст.

Ей вспомнился звук позади нее, и в виски ударила кровь, когда она сложила два и два.

Кто-то прыгнул вниз с пешеходной дорожки в крытой галерее над двором, прыгнул с высоты пяти метров прямо на одного из ее телохранителей. Сейчас он снаружи, довершает свою работу…

Айзек, будто пушечное ядро, врезался в дверной косяк и осел, пытаясь уцепиться за него руками. Кровь заливала его волосы, текла струйкой по лицу. Он сделал последнее усилие, пытаясь подняться, но потерпел поражение и обмяк на полу.

За ним в дверном проеме нарисовалась черная фигура, освещенная ослепительными лучами утреннего солнца. Что-то колыхнулось в вялом кровотоке Юргенс, отозвалось толчком страха еще до того, как она узнала пришельца.

– Доброе утро, Грета. Удивлена?

– Марсалис, – выплюнула она, найдя в себе силы разозлиться, – что за херню ты творишь?

Он аккуратно вошел в кабинет, по-кошачьи старательно обойдя Айзека и искоса глядя на нее. В открытой двери за его спиной она увидела неподвижно растянувшегося на черно-белых плитках двора Салеси, он лежал, как выбросившийся на берег кит. По Марсалису не было заметно, что это его рук дело, он даже не запыхался, стоял себе на расстоянии вытянутой руки и бесстрастно смотрел на нее:

– Я какой-то невыспавшийся, Грета. На твоем месте я имел бы это в виду.

– Я тебя не боюсь.

Он понял, что это правда. Чуть улыбнулся:

– Да уж, наверно, не боишься. Добро пожаловать в братство мутантов, да? Все монстры заодно.

– Повторю вопрос. – Она отступила за конторку, выпрямилась: – Что за херню ты творишь?

– Я мог бы задать тот же вопрос Манко. Смотри, до сих пор я был вполне вежлив. Пара коротких разговоров, и я ушел бы из твоей жизни навсегда. Никакого вреда, никаких разрушений, все довольны. Вот как я хотел все проделать, чтобы…

– Мы не всегда получаем то, чего хотим, Марсалис. Разве твоя мамочка не говорила тебе об этом?

– Говорила. А еще она говорила мне, что перебивать невежливо. – Он подался вперед, рука его взметнулась стремительно, как хлыст, и опустилась, унося очки Юргенс. Глаза той немедленно увлажнились, картинка поплыла. – Как я сказал, Грета, я бы тут же перестал вас беспокоить. Вместо этого прошлой ночью, пока я ехал сюда, чтобы переговорить с тобой, кто-то заплатил кучке доблестных вояк за то, чтобы я исчез.

Она щурилась и моргала, пытаясь восстановить зрение. Почувствовав, как из уголков глаз покатились слезинки, прокляла себя за них.

– Как жалко, что они не справились.

– Ну да, сейчас не так-то просто найти хороших помощников. Вопрос в том, Грета, кого мне наказать за нападение?

Она склонила голову набок, чтобы взглянуть на скорчившееся в дверях тело.

– Мне кажется, ты уже выбрал для этой цели вон того парня.

– Ты путаешь цель с необходимостью. Не думаю, что твои полинезийские друзья пришли бы в восторг от того, что мы с тобой присели поболтать.

Она встретилась с ним взглядом:

– Кажется, никто пока не присел.

Мгновение они смотрели друг другу в глаза. Потом Марсалис пожал плечами и бросил на стол ее солнцезащитные очки:

– Так присаживайся.

Она вышла из-за конторки и уселась. В дверях ее маленького офиса зашевелился Айзек, бестолково потряс головой. Марсалис посмотрел в его сторону, потом перевел взгляд на Грету, погрозил ей пальцем и направился к лежащему полинезийцу. Айзек оскалился, сплюнул кровью, посмотрел на чернокожего мужчину с недоверием и злобой. Потом приподнялся на локтях и уперся в пол громадными ладонями.

– Попытаешься встать, – равнодушно сказал Марсалис, – убью.

Непохоже было, чтобы полинезиец его услышал. Лицо его исказила ухмылка.

– Айзек, он это серьезно. – Грета перегнулась через стол, стараясь говорить убедительно: – Он тринадцатый. Оставайся там, где ты есть, я все улажу.

Марсалис стрельнул в нее взглядом:

– Как благородно.

– Пошел на хрен, Марсалис. Некоторым из нас присуща верность, которую не купить за деньги. – Она не смогла сдержаться и внезапно широко зевнула. – Не ожидаю, впрочем, что ты это поймешь.

– Я помешал тебе уснуть?

– Иди в жопу. Если хочешь о чем-то меня спросить, спрашивай. А потом отваливай.

– Ты разговаривала сегодня с Манко?

– Нет.

Он уселся на край стола:

– А вчера?

– Перед тем как он отправился на встречу с тобой. И все.

– Почему он натравил на меня армейских, а не ребят из familia?

– Так ты считаешь, что это он?

– В Саксайуамане он чуть сам меня не прикончил. Да, я считаю, это он.

– У тебя нет других врагов?

– Я думал, мы договорились, что вопросы задаю я. Она пожала плечами, выжидая.

– У Манко есть какие-то интересы в Иисусленде?

– О которых мне известно? Нет.

– А в Штатах Кольца?

– Нет.

– Его двоюродный брат сидел в тюрьме Флориды. Судя по всему, у него была такая же куртка. Ты что-нибудь об этом знаешь?

– Нет.

– А вы вообще занимаетесь медтехникой?

Она подавила очередной зевок.

– Если заплатят, то да.

– Ты слышала о парне по имени Эдди Танака?

– Нет.

– Техасец. Посредник такой захудалый.

– Сказала же, нет.

– Как насчет Джаспера Уитлока?

– Нет.

– А Тони Монтес?

– Нет.

– Аллен Меррин?

Она вскинула руки:

– Марсалис, что за херня? Мы что, в передаче «Найди меня»? По-твоему, я похожа на Шенон Дукур? Тут тебе не агентство по поиску без вести пропавших.

– Так ты не знаешь Меррина?

– Никогда о нем не слышала.

– А как насчет Улисса Варда?

Она откинулась в кресле. Вздохнула:

– Нет.

– Манко хорошо к тебе относится, Грета?

Она снова вспыхнула, на этот раз по-настоящему:

– Не твое сраное дело!

– Ладно тебе, я просто спросил. – Он сделал неопределенный жест – В том смысле, ты же красотка, и все такое, но в конечном итоге ты тоже мутант вроде меня, а все мы…

– Я совсем не вроде тебя, изгой, – холодно сказала она.

– …а все мы знаем позицию familias относительно мутантов. Думаю, Манко не слишком отличается в этом от остальных taytas. Наверно, для тебя это тяжело.

Грета ничего не сказала.

– Ну и?

– Я не слышала, чтобы ты о чем-то меня спросил.

– Неужели? – Он безрадостно усмехнулся. – Мой вопрос, Грета, заключался в том, как мутант-гиберноид, к тому же из гринго, докатилась до работы на familias!

– Не знаю, Марсалис. Может, дело в том, что некоторые из нас, мутантов, могут выйти за рамки предписанного генами и просто с успехом делать свою работу. Ты когда-нибудь думал об этом?

– Грета, ты спишь четыре месяца в году. Такое на чью хочешь продуктивность повлияет нелучшим образом. Вдобавок к этому ты – белая, ты – женщина и ты не из этих мест. A familias не славятся толерантностью. Поэтому я не вижу другого варианта, кроме как тот, что мои источники правдивы, а ты спишь со своим боссом.

Глаза Айзека расширились, в них плескались неверие и ярость. Юргенс перехватила его взгляд и покачала головой, а потом уставилась на Марсалиса:

– Это то, во что тебе хочется верить?

– Нет, это то, что сказал мне Стефан Неван.

– Неван? – Грета хмыкнула. – Этот говнюк? Ему, блин, так хотелось стать пиштако, но он слишком туп, чтобы понять…

Она резко замолчала.

Вот ведь, сука, упадок в конце цикла, мрачно подумалось ей. Предательское, генетически заложенное дерьмо…

Марсалис кивнул:

– Слишком туп, чтобы понять что?

– Чтобы понять… что мы нужны ему, а он нам не нужен.

– Ты не это собиралась сказать.

– О, так ты у нас телепат хуев?

Он встал со стола:

– Давай не будем делать ситуацию более неприятной, чем это необходимо, Грета.

– Я согласна. Поэтому надо завязывать со всем этим говном прямо сейчас. – Новый голос заставил их обоих на пару секунд замереть. Грета уставилась на человека в дверном проеме, потом перевела взгляд обратно на Марсалиса, как раз вовремя, чтобы увидеть, как на его лице появилось смиренное выражение. Губы его сложились в слово, в имя, как догадалась Юргенс, и в тот же миг она поняла – растерянно, но без сомнений, – что все кончено.

В помещение вошла Севджи Эртекин. В руках у нее была «беретта» производства «Марсианских технологий».

В такси они уселись так, что между ними осталось тридцать сантиметров холодного пластика, и смотрели в разные окна на проплывающие мимо фасады домов. Солнце снаружи проделывало свой дневной путь по безупречной синеве неба, прогнав из воздуха утреннюю прохладу, и стены старого города, в основном сложенные из белого вулканического камня, стали почти раскаленными. Главные улицы уже были забиты транспортом, который двигался то рывками, то ползком.

– Мы на рейс опоздаем, – мрачно сказала она.

– Эртекин, отсюда до Лимы рейсов десять каждый день. Проблем с отлетом не будет.

– Да, зато, если мы опоздаем на ближайший рейс, у нас будет охрененно большая проблема с тем, чтобы попасть в Лиме на оклендский суборб.

Он пожал плечами:

– Ну так подождем в Лиме и полетим позже. Парень, которого нашли, мертв, верно? Ему спешить некуда.

Она качнулась к Марсалису:

– Какого хера ты там делал?

– Работал с источником, а как это, по-твоему, выглядело?

– По-моему? По-моему, это выглядело так, будто ты собирался выбить из нее признание.

– Не нужно мне было никакого признания. Не думаю, что она знала о том, какую торжественную встречу нам устроили этой ночью.

– Какая жалость, что ты вначале вырубил охрану, а только потом это понял.

Карл пожал плечами:

– Жить они будут.

– Тот, который во дворе, может и не выжить. Я посмотрела, как он, когда шла за тобой. Похоже, ты разбил ему череп.

– Едва ли ты злишься из-за этого.

– Нет, из-за того, что я сказала тебе: тут мы закончили. Я сказала, что до тех пор, пока не придет время улетать, мы останемся в отеле. И ты с этим согласился.

– Я не мог уснуть.

Она по-турецки пробормотала что-то себе под нос. Карл подумал, не сказать ли ей всю правду: что он спал, но недолго. Проснулся, как ужаленный, от того, что ему приснилась Елена Агирре, которая что-то тихо и невнятно говорила за его спиной во мраке грузового отделения «Фелипе Соуза», и ему на одно леденящее мгновение показалось, что она стоит в потемках возле кровати номера люкс, глядя на него светящимися глазами. Он оделся и вышел, горя желанием совершить насилие, сделать что угодно, лишь бы изгнать ощущение беспомощности, которое вспомнилось ему во сне. Но вместо этого он сказал:

– Она знает Меррина.

Короткая пауза, потом Эртекин едва заметно напряглась всем телом, поворот ее головы чуть изменился, и она бросила на него единственный косой взгляд:

– Ага, как же.

– Я перечислил ей множество имен, в основном это были жертвы из твоего списка. Реакцию вызвало только имя Меррина. А когда я перешел к следующему имени, она снова расслабилась. Либо она общалась с ним перед тем, как он улетел на Марс, либо уже здесь.

– Либо знает его тезку, а может, знала когда-то. – Она снова стала смотреть в окно. – Либо кто-то из ее знакомых носит похожее имя, либо она бывала в городе или ресторане с похожим названием, либо ты ошибся насчет ее реакции. Ты гоняешься за тенями и сам это знаешь.

– Прошлой ночью нас пытались убить.

– Да, и ты признал, что Юргенс ничего об этом не знает.

– Я сказал, похоже, что она не знает.

– А еще, похоже, что она знает Меррина, ты это имеешь в виду? – Эртекин снова посмотрела на него, но на этот раз в ее взгляде не было враждебности. Она просто выглядела усталой. – Послушай, Марсалис, тут надо выбирать. Либо мы доверяем твоим инстинктам, либо нет, делать и то и другое одновременно не выйдет.

– А ты им не доверяешь?

Она вздохнула:

– Я не доверю тебе, когда ты начинаешь творить такое.

– Что значит «такое»?

– Это значит, что ты вечно, блин, опускаешься до примитивного уровня. Когда ты, чуть что, валишься с верхотуры на головы людям и кошмаришь их до тех пор, пока у кого-нибудь не лопнет терпение и у нас не появится новый противник. Конфронтация, эскалация, смерть или слава, трах-тарарах. – Она сделала беспомощный жест. – Я в том смысле, что, может, во времена «Стража закона» такие штуки и срабатывали, но сейчас – нет. Это расследование, а не уличная драка.

– «Скопа».

– Что?

– «Скопа». Я не американец, в проекте «Страж закона» никогда не участвовал. – Он нахмурился, в голове промелькнуло какое-то воспоминание, но слишком мимолетно, и сосредоточиться на нем не удалось. – И еще, насчет того, кем я не являюсь, Эртекин, просто чтобы ты не забывала этого. Я не Итан.

Мгновение он думал, что она снова взорвется, как прошлой ночью на шоссе, среди трупов у выведенного из строя джипа. Но она только прикрыла глаза, отвернулась и тихо сказала:

– Я знаю, кто ты такой.

До самого аэропорта они больше не разговаривали.

Они буквально в последние минуты успели на рейс до Лимы, вовремя прибыли в столицу и зарегистрировались на оклендский суборб за час до вылета.

Этот час нужно было как-то убить.

Среди суеты терминала Лимы Севджи урвала спокойную минутку, глядя на свое отражение в зеркале туалета. По ощущениям, она простояла так довольно долго, потом пожала плечами, проглотила, не запивая, несколько капсул сина и скривилась, чувствуя, как они проскользнули в горло.

Глава 33

Станция Алькатрас. Отдел особых правовых вопросов.

К тому времени, как Севджи там оказалась, ее волшебные капсулы уже растворились в крови. Она снова владела собственными чувствами, надежно упаковав их в специально созданный по такому поводу вакуумный стальной контейнер. Зеркало отразило ледяную беспристрастность, сосредоточенность и внимание к деталям.

Снова ебаное зеркало, отметила она.

Однако сейчас она сидела перед стеклом и смотрела на сцену, разыгравшуюся по ту сторону. Там находились Койл, Ровайо и какая-то женщина, рассевшаяся на стуле так, чтобы ее длинные ноги были у всех на виду, одетая во что-то черно-обтягивающее и тяжелую кожаную куртку, которую она даже не потрудилась снять. Женщина неодобрительно смотрела на тех, кто ее допрашивал, и энергично жевала жвачку. Она была молода, лет двадцати с небольшим наверно, и выражение ее худого, скуластого славянского лица определенно было глумливым. В остальном женщина представляла собой типичный для Кольца ремикс культур – короткие белобрысые волосы торчали во все стороны в классической джакартской клочковатой стрижке, которая на самом деле не слишком-то ей шла, по ноге от бедра до лодыжки сбегали пурпурные китайские иероглифы, на левом виске свернулась причудливая синяя татуировка в стиле маори. В голосе, доносившемся до наблюдателей через динамик, звучал резкий акцент:

– Слушайте, чего вам, на хер, от меня надо? Я ответила на все ваши вопросы. Теперь у меня дела. – Она перегнулась через стол: – Знаете, если я не явлюсь вечером на смену, мне не заплатят, у нас не госсектор.

– Здена Товбина, – сказал Нортон, – служит в «Филигранной стали». На нее вышли по записи с видеокамеры дома, где жил убитый. Похоже, она пришла поискать его, когда он дважды не явился на службу.

– И правильно поступила. Позорище, что этим не озаботилось его начальство.

Нортон пожал плечами:

– Текучка на рынке труда, ты же знаешь, каково это. Вероятно, ему пару раз позвонили, а когда он не перезвонил, решили, что Дрисколл уехал, и наняли кого-то другого, чтобы смена была полной. Эти пешки из охранных контор – те еще ребята, народ меняется постоянно. Что будем делать?

– Не знаю. Может, обратимся в профсоюз?

Нортон зашипел.

Алисия Ровайо расхаживала туда-сюда по допросной.

– Если нам придется вас задержать, мы известим начальника смены. А пока давайте-ка повторим все еще раз. По вашим словам, вы не знали, что у Дрисколла проблемы.

– Нет, знала. С ним кое-что случилось на том корабле, кое-что плохое. – Всего на миг лицо Здены Товбиной стало каким-то потусторонним. – Когда мы это увидели, нас всех стошнило. Джо был первым, но мы все видели, что там.

– Вы видели, как Дрисколла вырвало? – спросил со своего места Койл.

– Нет, мы это слышали. – Товбина легонько побарабанила по уху. – По радиосвязи.

– А потом, когда вы его увидели?

– Он молчал. Не разговаривал. – Она невозмутимо развела руками. – Я попыталась его разговорить, но он просто отвернулся. Настоящий мужик, типа.

– Эти ребята работали в масках, – пробормотал Нортон. – Комплектация минимальная, гогглы на верхнюю часть лица и гель против заражений. Начинаешь понимать, к чему это ведет?

Севджи мрачно кивнула. Посмотрела на стоявшего в отдалении Марсалиса, но тот был полностью сосредоточен на женщине за стеклом.

– Когда вы видели Джозефа Дрисколла в последний раз? – терпеливо спросил Койл.

Товбина едва не заскрежетала зубами от раздражения:

– Я же вам уже говорила. Он возвращался на другом челноке, по ошибке там оказался. Мы все были потрясены, не могли соображать нормально. Когда добрались до базы, я поискала его в казарме, но он уже ушел.

– Какже, – выдохнул Марсалис, – ушел он, конечно.

– Где нашли тело? – спросила Севджи.

– На глубине сотни с чем-то метров, в коммуникациях одного из садков для биокультур. Примерно там, где приводнилась «Гордость Хоркана», если принять во внимание дрейф. Дрисколла перебросили за борт, привязав к ногам мешки со всяким тяжелым хламом с «Гордости Хоркана», которые, наверно, были приготовлены заранее. Сделали все быстро и четко, он пошел ко дну, но зацепился за тросы. Ремонтники наткнулись на него вчера по чистой случайности.

– Он захлебнулся?

– Нет, похоже, он был мертв еще до того, как оказался в воде. У него раздроблена гортань и свернута шея.

– Вот дерьмо. А что, эти ребята не носят разгрузки, мониторящие функции жизнеобеспечения?

– Носят, только за ними обычно никто не следит. Сокращение штатов. «Филигранная сталь» не держит медиков на челноках с прошлого года, упразднили их во время подготовки к повторному тендеру.

– Круто.

– Ага, рыночные механизмы, тут уж ничего не попишешь. Да, на Дрисколле нашли множество более мелких повреждений и несколько ссадин. Криминалисты считают, что его засунули в один из разгрузочных лотков возле кухонного сектора, а потом выбросили прямо в океан. Во всяком случае, в подводной части корпуса корабля есть несколько шлюзовых люков. Их можно было открыть незаметно.

Севджи покачала головой:

– Сканеры засекли бы, если бы один из люков открылся. Это же требует энергии. Либо пришлось бы использовать разрывные болты, как с люком доступа, а это шумно, даже под водой.

– В бортовых аккумуляторах обычно достаточно энергии, – издалека отреагировал Марсалис. – Болты не понадобились. А эти люди, судя по всему, были слишком заняты тем, что выблевывали свои внутренности, им было не до того, чтобы следить, не произошло ли где-нибудь незначительного скачка энергопотребления. – Он откинулся в кресле и надул щеки: – Да, наш парнишка, Меррин, действительно все это провернул. – Марсалис покачал головой: – И вышло у него прямо-таки красиво.

Нортон бросил на него недружелюбный взгляд.

– Значит, – Севджи хотелось услышать эти слова, пусть даже придется произнести их самой, – Меррин выбрался с корабля под видом Дрисколла. Забрал его снаряжение, маску и, пользуясь всеобщей растерянностью, проскользнул на чужой челнок. Интересно, он так и задумывал или ему просто повезло?

Марсалис опять покачал головой:

– Конечно, он так и задумывал. Он не мог не заметить таких вещей.

– Он отправляется на базу и каким-то образом с нее выбирается. Полагаю, это несложно. Для человека с его уровнем подготовки там должна быть сотня разных выходов. Охрана наверняка уделяет внимание тем, кто заступает на смену, а не тем, кто возвращается домой. А после того, что случилось, все наверняка рвались на волю, как Иисусленд на мировую арену… – Она вдруг осеклась: – Минуточку, а как же карантин?

Нортон вздохнул:

– Как попало. Карантин объявили на обратном пути. Все должны были пройти наноскан. Вероятно, – это слово просто сочилось иронией, – никто даже и не заметил, что Дрисколл этого не сделал.

Марсалис крякнул:

– Или к тому времени, как это все-таки заметили, было уже слишком поздно, и осталось только прикрыть свои жопы.

– Ну, в любом случае, карантин через пару часов сняли. На «Гордость Хоркана» прибыла из Сиэтла группа биобезопасности, они проверили корпус на заражающие вещества, прежде чем отбуксировать его к берегу. Если кто-то в «Филигранной стали» и прикрывал свою задницу, то он уже к обеду знал, что можно расслабиться.

Севджи мрачно кивнула.

– А прежде чем мы успели копнуть глубже, объявилось тело Варда, мы поняли, что Меррин добрался до берега, и не стали больше заниматься «Филигранной сталью». Вот же херня какая, а?

– Классическая тактика повстанцев, – сказал Марсалис. – Запутать, замести следы.

– Твою же мать, хотя бы для вида поумерь восхищение.

В допросной все уже закончилось. Здену Товбину, демонстративно поглядывающую на часы, отправили восвояси. Ровайо осталась, где была, и бросила долгий усталый взгляд на стекло, непрозрачное с ее стороны, словно могла видеть за ним троих наблюдателей.

– Вот так-то, ребята, – сказала она.

– Он все это спланировал. – Севджи продолжала проговаривать свои мысли вслух, чтобы заставить себя в них поверить. – Он открыл криокамеры и расчленил тела в качестве, мать его, отвлекающего маневра.

– Да, – сказал Марсалис, поднимаясь, чтобы выйти из комнаты, – а вы думали, что он просто свихнулся.

Койл и Ровайо не теряли даром времени. На основе криминалистических данных была сделана полная виртуальная реконструкция смерти Дрисколла, включая воссозданный в самых жестких натуралистических подробностях труп. Они уже некоторое время стояли в бездонной подсвеченной сини, и запутавшийся в кабелях Дрисколл смотрел на них, под действием подводного течения слегка помахивая распухшей рукой. И-фейс криминалистической лаборатории услужливо увеличивал детали, без которых Севджи вполне могла бы обойтись, независимо от того, принимала она син или нет. У Дрисколла отсутствовали глаза и мочки ушей, губы были объедены так, что рот будто перекосило кривой ухмылкой, а распухшее лицо казалось парафиновым из-за трупного жировоска, который просочился на поверхность кожи из подкожных жировых слоев. Севджи довелось повидать трупы, которые время от времени вылавливали из Гудзона и Ист-Ривер; они выглядели значительно неприятнее, но это было давно, а сейчас иллюзия того, что тело плавало в глубинах океана, заставляла рефлекторно задерживать дыхание.

– Вы говорили, криминалисты закончили с квартирой, – сказала она. – Можно как-то посмотреть, что там?

– Конечно, – кивнул Койл. – Мы все здесь?

– Думаю, да, – явно испытывая неприятные ощущения, сказал Нортон.

Марсалис безучастно кивнул.

– Полная замена, инфодомик шесть, – сказал Койл интерфейсу, и синий подводный полумрак сменился слепящей белой вспышкой, из которой проступили унылые цвета дешевого съемного жилья. Дрисколл либо копил на что-то более приличное, либо не считал нужным тратиться на домашний уют. Мебель тут была функциональной и изношенной; на стенах висели заурядные корпоративные рекламные плакаты разных фирм. Из окна открывался вид на точно такой же многоквартирный дом, стоявший буквально на расстоянии двадцати метров.

Севджи вздохнула с облегчением.

– Вы нашли интересующие нас генетические следы? – спросила она.

– Да. – Ровайо протянула руку, и на мебели и бытовой технике по всей комнате возникли крошечные прозрачные метки красного цвета, похожие на потертости. – Он определенно здесь жил. Пару дней уж точно.

Марсалис подошел к окну и уставился в него:

– Есть подтверждающие видеозаписи? Очевидцы?

Ровайо нахмурилась:

– Нет, с очевидцами у нас туго. Эти кварталы выстроены ддя трудовых мигрантов. Жильцы часто меняются, и никому нет дела до соседей. Есть записи из коридоров, но там тоже негусто. Похоже, он вывел из строя большинство видеокамер, как только тут поселился. Они недели две ничего не фиксировали.

– Все как обычно, – пробормотал Марсалис.

– Ага, как же, – буркнул Койл. – Сдается мне, что в вашем, мать его, Евросоюзе, не то чтобы до хера трущоб для трудовых мигрантов.

Чернокожий мужчина покосился на него:

– Я говорил о выведении из строя камер видеонаблюдения. Как правило, в городах преступники действуют именно так.

– А-а.

– Хотите увидеть, что у нас есть? – спросила Ровайо.

Она уже жестом вызвала из небытия повисший в воздухе экранчик. Марсалис, пожав плечами, отошел от окна:

– Конечно, хуже не будет.

И все они стали смотреть запись с потолочной угловой камеры. Исхудавший Меррин прошел по холлу, пустыми глазами на мгновение задумчиво посмотрел в объектив и двинулся дальше. Севджи, одновременно наблюдавшая за Марсалисом, заметила, как тот слегка напрягся, когда Меррин словно бы увидел их с экрана. Она не могла понять, что именно так смутило тринадцатого; возможно, дело в том, что он увидел достойного противника. У нее самой, когда Меррин посмотрел вверх, перед внутренним взором внезапно возникло тело Джо Дрисколла, как будто во времени открылись два окошка, позволив увидеть одновременно убитого и убийцу, мертвого и принесшего смерть. Мудацкий виртуальный формат! Воспроизведенные миры, где нет места ничему, кроме призраков и механического совершенства перемещающихся среди них и-фейсов, которые, будто ангелы, с нечеловеческой компетентностью управляют всем вокруг.

А вдруг это рай, подумала она неожиданно, тот самый рай, о котором толкуют имамы. Там, говорят они, лишь призраки и ангелы, и нет места ничему человеческому, теплому.

– Так, проблема, – сказала она, чтобы развеять внезапное, нарастающее ощущение обреченности. – Если Меррин именно так выбрался с «Гордости Хоркана», то…

– Да, – закончил за нее Койл, – как он тогда в тот же день оказался в «БиоПоставках Варда» и перемазал всю пристань кровью этого Улисса Варда?

– Есть кое-что поважнее, чем понять, как он это сделал, – спокойно проговорил Марсалис. – Не хотите подумать, зачем ему это понадобилось?

Койл и Ровайо переглянулись, и Севджи прочла в этом взгляде примерно следующее: «Откуда нам знать, какого хера этот чертов мутант делает то, что он делает?» Она не знала, заметил ли это Марсалис.

Нортон кашлянул:

– Вард был в том районе, это доказывает спутниковая съемка и записи с его субмарины. Мы предполагали, что это совпадение, что он оказался там по несчастливой случайности. Спас Меррина и за свою доброту был убит.

– Спорное утверждение, – сказал Марсалис уже не так мирно.

– Мы ничего не утверждаем, – в голосе Ровайо звучали раздражение и усталость. Сейчас, когда Севджи подумала об этом, она вдруг осознала, что все копы ШТК вечно выглядят так, будто в последнее время систематически недосыпают. – Мы сразу проверили прошлое Варда при помощи одобренного КОЛИН н-джинна. Никаких связей ни с Меррином, ни с Марсом в целом.

– Это сейчас так. Может, вы просто копнули недостаточно глубоко.

Койл ощетинился:

– А вы-то, блин, что об этом знаете? Вы что, ни с того ни с сего заделались чем-то вроде копа?

– Чем-то вроде, да.

– Марсалис, вы несете полный бред. В лучшем случае вы – лицензированный наемный убийца, и, судя по тому, что я слышал, даже в этом не слишком-то преуспели. Чтобы привлечь вас к этой работе, сперва пришлось спасти вашу задницу из флоридской тюрьмы, так?

Марсалис слабо улыбнулся.

– Давайте вернемся к Варду, – поспешно сказала Ровайо. Она неуловимым движением шагнула вперед и оказалась между двумя мужчинами. Исходящие от нее невербальные сигналы должны были притормозить Койла и разрядить ситуацию. Севджи сочла такое поведение инстинктивным, ведь в виртуальности не подерешься, но Ровайо, казалось, забыла, где находится. – Изменим протоколы, может быть, используем другой н-джинн. Будем копать все глубже и глубже, пока не обнаружим связь. Само собой разумеется, что они друг друга знали, так что, вероятно, можно смело ставить на то, что Вард вышел в море с намерением подобрать Меррина.

Койл кивнул:

– Только Меррин меняет правила игры. Он просто не показывается Варду; после того, что случилось во время пути с Марса, он не доверят больше ни ему, ни всем остальным, кто, возможно, замешан в это дело. А у Варда не так много времени до прибытия «Филигранной стали», и искать на корабле парня, которого он должен забрать, некогда.

– Или, – предположила Ровайо, – Вард забирается на корабль, видит весь этот ад, у него сдают нервишки, и он сбегает.

– Да, такое тоже могло произойти, – скривился Койл. – В любом случае, Меррин находит собственный способ оказаться на суше, но потом все равно находит Варда. Знаете, на что это, по мне, похоже? На месть.

Севджи повернулась к Марсалису:

– Как по-твоему, в этом есть смысл?

– Ну, ты же знаешь нас, тринадцатых. – Марсалис заговорил, пародируя иисуслендское произношение и искоса поглядывая на Койла. – Все мы делаемся страшно иррациональными, если нас разозлить.

– Да, – отмахнулся Койл, – я это слышал.

– Меррин только что провел семь месяцев в космосе, – отметил Нортон. – Чтобы выжить, ему пришлось прибегнуть к каннибализму, а все потому, что кто-то напутал с программированием криокапсулы. Если он винил в этом Варда…

– Или если Алисия права, и Вард психанул и сбежал, – Койл махнул рукой. – Да с какой стороны ни посмотри, этот му… этот мужик вряд ли особо расположен к всепрощению. Все ясно и понятно, это месть в чистом виде.

– Марсалис, – еще раз попыталась Севджи, – я спросила, что ты об этом думаешь. Не хочешь ответить на мой вопрос?

Он встретился с ней взглядом. Прочесть выражение его лица было невозможно.

– Что я думаю? Я думаю, мы здесь зря теряем время.

Койл фыркнул. Ровайо коснулась его руки. Черный человек едва взглянул в их сторону. Он сделал шаг по виртуальной квартире, глядя на экран, где Меррин, запертый в рамочке видео, уходил и исчезал за пределами угла обзора камеры.

– Все проделано четко, – сказал он. – Меррин шутя справился со слабаками из частной охранной фирмы этого сектора, ушел, пока они выблевывали внутренности, точно как и планировалось. Переиграл их, направил всеобщее внимание в ложном направлении и исчез – как учили. Вернуться за Бардом означало бы снова засветиться, выйти на поверхность. – Долгий, испытующий, пристальный взгляд на Койла. – Когда действуешь на вражеской территории, не подвергаешь себя риску ради мести.

– Ну конечно, – сказал Койл, – такие, как вы, просто оставляют все как есть. Позволяют людям, которые бросили вас в космосе, избежать наказания и жить припеваючи.

– Кто говорил о том, чтобы избежать наказания? – Марсалис неприятно ухмыльнулся. – Такие, как я, умеют ждать, губожев. Такие, как я, позволяют людям, которые это сделали, жить со знанием, что мы идем за ними, просыпаться каждое утро, зная…

– Как ты меня назвал? – Койлу потребовалась пара секунд, чтобы понять, что его оскорбили, назвав каким-то непривычным словом.

– Ты слышал.

– Вы, оба, прекратите, – рявкнула Севджи. – Марсалис, ты говоришь, это не месть. Тогда что это?

– Я не знаю, что, – раздраженно ответил Марсалис. – Я не Меррин, а вопреки тому, что думает наш общий друг, не все тринадцатые мыслят одинаково.

Нортон бросился закрыть собой опасный участок:

– Нет, но вы прошли одинаковую подготовку, а это что-то да значит. Вы говорите, его подготовка не позволит поддаться импульсу и начать мстить, тогда что она диктует в этой ситуации?

– Может, он просто хотел заткнуть Варда, – сказала Ровайо. – Прикрыть свое отступление. Если бы Вард заговорил…

Севджи покачала головой:

– Не годится. Вард слишком мелкая сошка. Он магнат биопоставок, добился успеха собственными силами – такому не по плечу воротить большими делами на Марсе и даже в Калифорнии. Если Вард в этом участвовал, то был мелким винтиком. Его наняли, чтобы выловить Меррина из Тихого океана и передать с рук на руки тем, кто повыше. И на этом все. Он знал только то, что ему сказали.

– Ну да, – медленно сказал Койл. – Но он должен знать того, кто над ним, или уж, во всяком случае, связного. Все это время мы смотрели на дело не с той стороны. Меррин явился к Варду не для того, чтобы его заткнуть, а чтобы заставить его заговорить и узнать имена тех, кто отдает приказы.

Нортон неожиданно приободрился.

– Думаете, Меррин получил от Варда список будущих жертв?

– Маловероятно. – Марсалис рыскал по виртуальной квартире, будто ища в ней скрытый выход. – Судя по тому, как Меррин скакал туда-сюда через границу, всех имен у него не было, разве что часть. Что бы он ни получил от Варда, это не расстрельный список.

– Ну необязательно полный список, – с надеждой сказал Нортон. – Может, Вард подкинул ему первую пару имен.

– Связи между Бардом и Уитлоком нет, – отметила Ровайо.

– То же самое с Монтес, – добавил Койл.

– Ну да, – вздохнул Нортон, – и с иисуслендскими жертвами, насколько нам известно, та же история. Жаль, для разнообразия было бы неплохо обнаружить какой-то след.

– Ну, для этого просто нужно искать в правильном месте. – Марсалис обвел рукой квартиру: – Я уже сказал, что здесь мы только зря теряем время.

Рот Койла скривился:

– Тогда, возможно, вы потрудитесь сказать, как мы могли бы провести его с толком.

– Если не рассматривать вариант, при котором мы возвращаемся в Альтиплано и прижимаем к ногтю Манко Бамбарена? – Пожатие плечами. Марсалис увидел, что Севджи смотрит на него, и их взгляды скрестились, как шпаги. – Ну можете для начала спросить себя, почему вдруг труп Дрисколла обнаружился именно тогда, когда наконец-то тронулся лед в истории с familias. Можете задаться вопросом, почему коммуникации платформ с аквакультурами неподалеку от места крушения стали проверять только через полгода после того, как…

– А что за хрен с бугра этот Бамбарен? – пожелала узнать Ровайо. Она переводила взгляд с Нортона на Севджи и обратно. Севджи утомленно тряхнула головой, мол, не спрашивай.

Меж тем насмешливая улыбка Койла превратилась в полноценный глумливый оскал:

– Причина, по которой на обнаружение трупа ушло четыре месяца, – если отбросить паранойю некоторых облажавшихся генетически модифицированных личностей – заключается в том, что техническое обслуживание глубоководных модулей «БиоПоставок Варда» производится каждые полгода фирмой «Даскин Азул». Они базируются на плавучей кооперативной платформе «Кот Булгакова», которая оказывается в этих местах приблизительно раз в шесть месяцев, чтобы сделать свою работу. Как раз сейчас платформа и прибыла.

– Думаете, я параноик? – Марсалис адресовал Койлу ту же, что и прежде, ласковую улыбку.

Здоровенный коп из ШТК хмыкнул:

– Вы что, издеваетесь? Таких, как вы, создали чертовыми параноиками, Марсалис.

Нортон прокашлялся:

– Я думаю…

– Нет уж, давайте проясним ситуацию. – И Койл ткнул пальцем в сторону тринадцатого. – На случай, если вы вдруг не заметили, Марсалис, я не люблю таких, как вы. Я не приемлю вашу сущность и считаю, что подобные вам не должны разгуливать в обществе без «волчьего капкана». Но тут уж не мне решать.

– Да, не вам, – сказал Нортон, – так почему бы нам…

– Я еще не закончил.

Марсалис спокойно посмотрел на копа Штатов Кольца. Оценивающе, поняла Севджи. Марсалис его оценивает.

– Это расследование полиции Штатов Тихоокеанского Кольца, – сказал Койл, – а не какая-нибудь кровопролитная спецоперация на Ближнем Востоке. Мы тут ловим преступников, а не убиваем их…

– Да. Вы вроде бы пока еще не поймали Меррина, не правда ли?

Койл оскалился:

– Как находчиво! Нет, этого мы пока не поймали. Но поймаем. И когда поймаем…

– Рой, – Ровайо впервые при Севджи назвала напарника по имени, – завязывай, а?

– Нет уж, Ал, меня уже тошнит от притворства. Пора сказать все начистоту. – Койл многозначительно посмотрел на Севджи и Нортона, а потом снова злобно уставился на тринадцатого – Если ваши хозяева в КОЛИН хотят без формальностей казнить Меррина, когда мы сделаем свою работу и изловим его, тогда, полагаю, нам потребуется ваш профессиональный опыт. А до тех пор почему бы вам не обуздать ваши херовы мута… обусловленные генетической модификацией наклонности и не дать нам поработать?

Мертвая тишина. Последние слова будто бы ударили в ее стену, как ударяются о бетон камушки-голыши. Такая пауза, с отточенной сином ясностью поняла Севджи, вне виртуальности заполнилась бы насилием, подобно тому, как кровь проступает из свежей раны и заполняет ее. Марсалис и коп из ШТК смотрели друг другу в глаза, словно ничего больше не существовало. В лице Ровайо она подметила какое-то непонятное чувство. Казалось, ту что-то сдерживает, не давая действовать. Нортон колебался; в том, как он вздрогнул, сквозило беспомощное ожесточение. А она сама наблюдала за происходящим так, будто…

– Понятно, – очень спокойно сказал Марсалис.

Севджи подумала, что он закончил, и открыла было рот, но черный человек продолжил:

– Еще кое-что. – Это прозвучало по-прежнему мягко, будто кончики пальцев коснулись ваты. – Во-первых, если вы думаете, что способны заполучить Аллена Меррина иначе, чем в виде мертвого тела, то живете в каком-то вымышленном мире. Все вы. А во-вторых, Рой, если ты хоть раз еще заговоришь вот так в реальном мире, я тебя в реанимацию отправлю.

– Я не понял, ты что, выйти со мной хочешь? – взвился здоровяк.

– Да, очень. – Но у Севджи было странное ощущение, что Марсалис неприметно качает головой, произнося эти слова. – Только этого не будет. Я хочу, чтобы ты запомнил одно имя, Рой. Сазерленд. Айзек Сазерленд. Сегодня он спас тебе жизнь.

Затем он удалился.

Исчез во вспышке эмулированного света, оставив их в пустой виртуальной квартире, с застывшим изображением уходящего Меррина в рамочке и сотней красных светящихся следов его недавнего пребывания.

Глава 34

Довольно странно, что на поиски отправилась именно Ровайо. К тому времени, как она обнаружила Карла, он уже перестал злобно рыскать по станции Алькатрас и вместо этого в раздражении остановился на внешней галерее в западной части комплекса. Он стоял, опершись на перила и глядя в сторону устья залива, туда, где над сверкающей серебряной зыбью волн вздымалась арка моста цвета ржавчины. К голубому небу стеной поднимался туман, будто волна цвета сахарной ваты, готовая вот-вот разбиться в клочья.

– Тут тебе хватает воды? – спросила она.

Карл бросил на нее короткий удивленный взгляд:

– Я давно уже вернулся на Землю.

– Ага, я знаю. – Ровайо тоже облокотилась о перила. – У меня в Вольной Гавани двоюродный брат, он в молодости провел на Марсе шесть лет, работал инженером-геологом. Квалифицированный спец, два контракта подряд. Он сказал, что ему никогда снова не привыкнуть к большим объемам воды, сколько бы лет ни прошло.

– Ну так это ему. У всех по-разному.

– Ты иногда скучаешь по Марсу?

Он снова посмотрел на нее:

– Ровайо, что тебе надо?

– Он говорит, что скучает по небу, – продолжила она нейтрально, будто Карл не открывал рта. – Знаешь, по ночному небу. Говорит, горизонт совсем близко, а все, что до него, напоминает слишком тесную кладовку, до отказа забитую мебелью, которая толком туда и не вмещается. И все в звездах. Он говорит, вы все были там как будто в одном лагере на природе, или будто служили в одной армии, или еще что-то вроде этого. И все, кто есть на Марсе, находятся там по одной, общей причине, и все вместе делают общее, важное дело.

Карл хмыкнул.

– У тебя когда-нибудь бывает такое чувство? – спросила она.

– Нет. – Это прозвучало резче, чем ему хотелось. Он вздохнул, повернул вверх ладонями лежавшие на перилах руки. – Я ведь тринадцатый, помнишь? Мы не страдаем от желания чувствовать себя полезными, в отличие от вас, людей. И не созданы для гармонии с коллективом.

– Да, но ты же не всегда позволяешь тому, что в тебе заложено, руководить твоими поступками, так?

– Нет, но я бы сказал, что порой мне приходится к этому прислушиваться. Приходится, чтобы хоть иногда чувствовать себя счастливым.

Ровайо отвернулась от перил, прислонясь к ним спиной и опершись локтями.

– Я вроде бы читала где-то, что никто из нас для этого не создан. Ну чтобы быть счастливым. Это такой химический побочный эффект, уловка, которая заставляет нас делать то, чего хотят наши гены.

Его взгляд скользнул в сторону, остановившись на Ровайо, которая, красиво изогнув гибкий стан, стояла у перил. Скользнул по ее профилю, по высокой груди, стройному торсу, длинным ногам, по выразительным, резким чертам ее темного лица. Ветер с залива играл ее кудрями, заставляя их струиться вдоль лица.

– Не обращай особого внимания на Койла, – сказала она, не глядя на него.

– Я и не обращаю.

– Хорошо, – улыбнулась она, – я просто так, на всякий случай. Видишь ли, тут, в Кольце, мы редко имеем дело с тринадцатыми. Когда они появляются время от времени, мы просто их высылаем. Отправляем в Симаррон или Танану. Иисусленд – очень подходящее место, чтобы сплавлять туда все, чему не место на твоем заднем дворе. Ядерные отходы, экспериментальные нанотехнологии, новаторское растениеводство. Республика за долю малую избавляет нас от необходимости разбираться со всем этим.

– Я знаю.

– Ну да, ты же имел дело с парой-тройкой беглых из Симаррона, да?

– С шестерыми. – Он призадумался. – С семерыми, если считать Эрика Сандерсена в прошлом году. Но он сбежал еще по дороге в Симаррон, а в самом поселении даже не бывал.

– О да, этого я помню. Мужик, который закоротил автокоптер, верно?

– Верно.

– И ты его поймал?

– Нет, – коротко сказал Марсалис. Эрик Сандерсен погиб под шквальным автоматным огнем на улицах Миннеаполиса. Стандартное полицейское оружие, стандартная же тактика; видимо, его по ошибке приняли за местного наркодилера. Карл шел тогда по ложному следу в Хуаресе. Он вернулся домой, заработав суточные за командировку и несколько неглубоких порезов от опасной бритвы – неправильно выбрал бар для распросов. – Этого я упустил.

– Да? – Ровайо уцепилась за перила. – Ну ладно, это ничего не меняет. Все равно мы тут не привыкли к обществу ребят вроде тебя. У Койла довольно обычное для Штатов Кольца мнение, что так и должно быть. А уж учитывая тот ад, который Меррин устроил на корабле… Короче, Койл просто коп, который не хочет снова увидеть кровь на улицах города.

– Ты пытаешься за него извиниться? В этом все дело?

Она скорчила гримаску:

– Я пытаюсь сделать так, чтобы вы двое не поубивали друг друга прежде, чем дело будет сделано.

Он посмотрел на нее и поднял бровь:

– Могу тебе гарантировать, что Койл меня не убьет.

– Ага. – Она кивнула, и выражение ее лица сделалось жестким. – Ну так вот, к твоему сведению, он мой напарник. Если что, я не буду стоять в стороне.

Он некоторое время переваривал это, ожидая продолжит ли она или уйдет, оставив его размышлять об угрозе. Когда она больше ничего не сказала, он вздохнул:

– Ладно, Ровайо, твоя взяла. Возвращайся и скажи своему хорошему, честному, сострадательному напарнику-копу, что, пока он будет прикусывать язык каждый раз, когда соберется сказать слово мутант, я его не трону.

– Да уж. Извиняюсь за это слово.

– Извиняться незачем, не ты же его сказала.

Она поколебалась:

– Это слово нравится мне ничуть не больше, чем тебе. Просто, говорю же, мы тут…

– Да, я понял. Вы тут нечасто имеете дело с такими, как я, поэтому Койл привык произносить его не боясь последствий. Не переживай, то же самое почти везде, где я побывал.

– Не считая Марса, да?

Он пригнулся, чтобы лучше ее видеть:

– Марс, говоришь? Похоже, твой двоюродный брат заронил в тебя семена кое-каких желаний, да? Ты, случаем, не думала тоже туда отправиться?

– Ничего подобного, – сказала она, старательно избегая его взгляда, – просто Энрике, мой брат, он много говорил о том, что там ни у кого не было проблем с тринадцатыми. Там их чем-то вроде мелких знаменитостей местного масштаба считали.

Карл фыркнул:

– Крошечных, блин, знаменитостей, я бы сказал. Похоже, у твоего Энрике бывают тяжелые приступы ностальгии. Такое сплошь и рядом случается с теми, кто благополучно оттуда прилетел, но, заметь, большинство этих ребят больше туда не возвращаются. И сам он не вернулся, ведь так?

Она покачала головой:

– Думаю, какая-то его часть рвется туда, и надолго, и может, даже вообще не хочет возвращаться на Землю. Но он боится. Напрямую он в этом не признается, но, в общем, по его словам и так можно догадаться.

– Да, там легко испугаться, – нехотя признал Карл.

– Даже если ты – тринадцатый?

Карл пожал плечами:

– Нас тяжело напугать, что есть, то есть. Но там возникает нечто более глубокое, не просто страх чего-то определенного. Нечто, оно идет изнутри, и для него нет ни причин, ни поводов, с которыми можно как-то разобраться. Это просто чувство.

– И что за чувство?

Карл скривился, вспоминая:

– Чувство, что ты тут чужой. Что не должен быть здесь. Как будто ты проник в чей-то дом, и хозяева его об этом не знают, а вот ты знаешь, что они в любую минуту могут вернуться.

– Типа злых марсианских монстров, да?

– Я не говорил, что в этом есть какой-то смысл. – Карл уставился на мост, южную башню которого теперь почти до самого верха заволокло туманом. Отдельные пряди ползли уже к центральному пролету. – Говорят, все дело в гравитации и ощущении горизонта. Из-за них возникает инстинктивная тревога за жизнь. Может, так оно и есть.

– Думаешь, тринадцатым проще с этим справиться? – Она сделала смущенный жест. – Из-за того… ну, из-за того, что они собой представляют.

Он нахмурился:

– Что ты хочешь услышать от меня, Ровайо? К чему ты это вообще?

– Да просто разговор поддержать, ты чего? Если хочешь побыть один, так и скажи. Я даже намеки понимать умею, только намекать надо попрозрачнее.

Карл почувствовал, как уголки рта слегка приподнялись в легкой улыбке.

– Если прилагать усилия, можно добиться равновесия, – сказал он. – Превратить страх в возбуждение, слабость – в силу, которая поможет встретиться лицом к лицу с тем, что благодаря бессознательной тревоге за жизнь воспринимается как предупреждение об опасности. Начать чувствовать себя хорошо, а не плохо. – Он опустил взгляд на свои лежащие на перилах руки. – В конце концов, к этому можно и пристраститься.

– Думаешь, поэтому на Марсе так рады тринадцатым?

– Ровайо, на Марсе рады всем. Спецы, по большей части, возвращаются на Землю, как только истечет срок контракта, – надо отдать должное твоему брату, он крутой парень, раз решился на второй заход, – а у тех, кто живет там постоянно, высок уровень психических заболеваний, будь то хоть неквалифицированные работяги, хоть те, кто чуть-чуть подучился, – тут уж без разницы. В результате вечно не хватает рабочих рук, квалифицированного персонала или тех, кого можно поднатаскать, дотянуть до определенного уровня. Поэтому да, там готовы смириться с фактом, что ты, к примеру, мутант-социопат, соответствующим образом созданный и выращенный, лишь бы работал хорошо. – Бледная улыбка. – А это мы, по большей части, можем.

Женщина-полицейский кивнула, будто в чем-то себя убеждая:

– Говорят, китайцы создали специальную модификацию для Марса, хоть это и запрещено Хартией. Ты в это веришь?

– От этих засранцев в Пекине можно чего угодно ждать. Невозможно контролировать крупнейшую экономику мира, не нарушая какие-нибудь права человека.

– А ты видел какие-нибудь доказательства? В смысле когда был на Марсе?

Карл покачал головой:

– На Марсе вообще нечасто встретишь китайцев. Они, по большей части, базируются в Элладе или где-то вокруг Утопии. Далековато от Брэдбери или Уэльса, туда без особой причины и не поедешь.

Оба они некоторое время смотрели на серебрящуюся водную зыбь.

– Я думала о том, чтобы туда отправиться, – наконец сказала Ровайо. – Когда Энрике вернулся со всеми этими рассказами, я еще подростком была. Собиралась подучиться и подписать трехлетний контракт.

– И что случилось?

Она рассмеялась:

– Да просто жизнь. Это была мечта из тех, которым не суждено воплотиться.

– Ну, пожалуй, ты не много потеряла.

– Эй, но сам-то ты там побывал.

– Да. Потому что альтернативой было интернирование. – В памяти мелькнула волчья усмешка Невана. – И я вернулся, как только представилась возможность. Тебе незачем верить всем историям твоего двоюродного брата, такие вещи гораздо лучше в пересказе. По большей части Марс – это просто холодная планета, где трудно прижиться, даже если очень постараешься.

Ровайо пожала плечами:

– Ну да, ну да, – довольно жесткая, чуть заметная улыбка появилась на ее лице и исчезла, но голос не изменился, он оставался все таким же тихим, пронизанным спокойной полицейской мудростью. – Думаешь, на Земле все как-то иначе, Марсалис? Думаешь, здесь тебе дадут прижиться?

Он не нашелся, что на это ответить, просто стоял и смотрел на исчезающий в тумане мост, пока Ровайо не выпрямилась и не коснулась его руки.

– Ладно, – дружески сказала она, – пойдем работать.

Работа над делом «Гордости Хоркана» шла за закрытыми дверями в одном из офисов на нижних этажах станции Алькатрас. Экранирующие системы и глушилки, расположенные над ним, защищали от возможной утечки информации, данные на прием и передачу шифровались по стандартам «Марсианских технологий», а все оборудование соединили с помощью толстых, как питоны, черных кабелей. Из-за них казалось, что находишься в каких-то былых временах; толстые каменные стены и царивший из-за них холод лишь усиливали это впечатление. Севджи оккупировала одно из рабочих кресел и теперь сидела в нем, глядя в грубо обтесанный угол. Она тщательно избегала смотреть на Марсалиса и злилась на себя за нехорошее чувство, возникшее где-то внутри, когда Ровайо вернулась с тринадцатым на буксире.

– Койл и Нортон поехали побеседовать с Цаем, – сказала она. – Они собираются заказать машинное время какого-нибудь н-джинна, чтобы еще раз поискать связи между Бардом и жертвами Меррина.

Ровайо кивнула, подошла к своему столу и принялась без особого энтузиазма перебирать кипу бумаг. Севджи повернулась к Марсалису:

– Тут кое-что пришло с Марса, может, ты заинтересуешься. Похоже, пока мы были в Стамбуле, Нортон связался с Колонией и дал распоряжение арестовать Гутьерреса. Хочешь взглянуть?

Ей показалось, что Марсалис слегка напрягся, но он лишь пожал плечами:

– Думаешь, оно того стоит?

– Не знаю, – ехидно сказала Севджи, – я еще не смотрела, что там.

– Вряд ли Колония вытянет что-то дельное из такого стреляного воробья, как Гутьеррес.

– Это не главное, – не отрываясь от бумаг, заметила из своего угла Ровайо. – Тебе любой коп скажет, что то, о чем подозреваемый умалчивает, может натолкнуть на определенные мысли.

– Кстати, да, – удивленно сказала Севджи.

Марсалис мрачно перевел взгляд с одной женщины на другую.

– Ладно, – угрюмо буркнул он наконец, – почему бы нам вместе не посмотреть эту херню?

В просмотровом кабинете, однако, Севджи увидела, как вспыхнувшее было раздражение Марсалиса погасло. Его пристальный взгляд мог бы сойти за скучающий, если бы раньше она не видела, как он точно так же смотрел в Нью-Йорке вслед третьему киллеру на роликах, которого ему не удалось снять. Она никак не могла узнать, что именно привлекло внимание Марсалиса, – это была стандартная полиэкранная запись допроса, шесть или семь окон на лазерном дисплее; Гутьеррес крупным планом, его лицо и тело над столешницей, ниже, в продольном окошке, основные показатели жизнедеятельности, допросная в двух или трех ракурсах; слева, в отдельном окне, анализ речевых особенностей. По полицейской привычке Севджи бегло все просмотрела, не придерживаясь определенного порядка и выхватывая куски то оттуда, то отсюда. Если бы ей предложили догадаться, что заинтересовало сидящего возле нее тринадцатого, она бы сказала, что внимание того направлено на несколько изнуренного с виду, опаленного солнцем инфоястреба, который весь допрос сидел с недовольным видом и курил.

– Ему что, разрешили взять туда эти сраные сигареты? – возмущенно спросила Ровайо.

– Это не обычные сигареты, – терпеливо объяснила ей Севджи. Она и сама когда-то была шокирована, впервые увидев такое. – Это такие жабры. Знаешь, как в фильмах для поселенцев. Химически обработанный уголь, он выделяет кислород, вместо того чтобы его сжигать. Вроде как подзаряжает легкие.

Ровайо прищелкнула пальцами:

– Точно. У Кваме Овьедо такая вечно в уголке рта торчит, практически в каждой сцене трилогии «Герои нагорий».

Севджи кивнула:

– Ага, и с Марисой Мансур та же история. Даже в «Королеве Маринерис», если подумать…

– Разве мы не собирались это смотреть? – громко спросил Марсалис.

Севджи выразительно подняла бровь, покосившись на Ровайо, и обе женщины-копа снова повернулись к экрану. Гутьеррес прекрасно чувствовал себя в роли преступника-рецидивиста. Он пел соловьем, используя нагорный диалект кечуа, – в нижнем правом углу экрана располагался речевой монитор с субтитрами машинного перевода на аманглик, но тем, кто изначально его допрашивал, наверняка пришлось непросто. Наверно, у них был переводчик с представлением об уличном варианте кечуа; Севджи полагала, что там каждый приличный коп должен бы его знать, но видно было, что им все равно тяжело. Поэтому допрашивающие то и дело переходили на аманглик или испанский – судя по документам, Гутьеррес прекрасно владел обоими этими языками – и не расставались с гладкими черными наушниками-затычками, из которых лился шепот переводчика. Инфоястреб по этому поводу лишь ухмылялся.

– Ладно, Никки, хватит козлить и ходить вокруг да около, – сказал он, если верить машинному переводу. – У вас ни хера на меня нет и быть не может. Рано или поздно вам придется разрешить мне положенный по закону звонок. Почему бы нам не сэкономить, блин, время и не сделать это прямо сейчас?

Явно главная женщина-офицер, сидевшая в кресле по другую сторону стола, не сводила с экс-инфоястреба мрачного взгляда.

– Кажется, Франклин, ты забыл, на какой мы планете. Ты позвонишь, только когда я тебе это разрешу.

Ее напарник поднялся со своего кресла и медленно двинулся вокруг стола. Гутьеррес слегка запрокинул голову, чтобы следить за его перемещениями, еще раз затянулся и выдохнул в воздух длинную струю дыма. Снова перевел взгляд на женщину, покачал головой:

– Меня вытащат отсюда еще до завтрака, Никки. Ты это знаешь.

Второй коп, сложив чашечкой ладонь, сильно ударил его по уху. Жабра выпала и отправилась в полет по законам слабой марсианской гравитации. То же произошло с Гутьерресом и его креслом. Удар пластика о вечный бетон, негромкий человеческий вскрик. Севджи краем глаза заметила, как дернулась Ровайо, сидевшая в двух креслах от нее. Гутьеррес на экране перестал катиться по полу, коп был над ним. Инфоястреб бестолково тряс головой, пытаясь прийти в себя, и тут коп одной толстой мускулистой рукой обвил его шею и заставил подняться на ноги. Женщина-полицейский за столом безучастно наблюдала за происходящим.

– А вот и не угадал, ушлепок, – прошипел коп с сильными руками в неповрежденное ухо Гутьерреса. – Видишь ли, у нас тут большая свобода действий. Ты реально облажался с «Гордостью Хоркана», просто по крупняку. В КОЛИН очень недовольны, твоим дружкам из Уэльса достанется. Я бы сказал, ты тут на пару недель застрял точно.

Инфоястреб выдавил из себя ответ:

– Рейес, – дублировали его субтитры, – ты опять путаешь свои эротические сны с реальностью.

Коп осклабился, протянул руку и схватил Гутьерреса за промежность. Крутанул. Гутьеррес сдавленно вскрикнул.

– Как он может… – не веря своим глазам, начала Ровайо.

Марсалис слегка повернул голову в ее сторону. Встретился с ней взглядом:

– Это же полиция Колонии. Он запросто может.

Женщина-офицер чуть заметно качнула головой, ее подчиненный отпустил гениталии Гутьерреса и толкнул того на стол, как тюк с грязным бельем. Гутьеррес рухнул, повернув на сторону голову и хрипло дыша сквозь зубы. Коп, названный Рейесом, сильно, навалясь всем телом, прижал ладонью щеку подозреваемого.

– Ты, Франклин, лучше научись себя вести, сука, – сказал он непринужденно. – Мне сказали, что мы можем, если понадобится, потратить на тебя хоть весь годовой бюджет по компенсациям. – Он посмотрел на женщину. – Какая нынче ставка за повреждение тестикул, Ник?

Его начальница пожала плечами:

– Тридцать семь кусков.

Рейес снова осклабился.

– Ну вот, видишь. Это за одно яйцо, да? За каждое?

– Нет, это за оба. – Женщина чуть-чуть подалась вперед. – Я слышала, восстановительная хирургия – та еще пакость, Франклин. Тебе точно не понравится.

– Ага, так что как насчет поговорить по-английски? – Чтобы подчеркнуть свои слова, Рейес с нажимом провел рукой по лицу инфоястреба, будто стирая с него какую-то дрянь. Его собственное лицо сморщилось от отвращения. – Потому что, как мы все знаем, ты, типа, это умеешь. Подвяжи на время с этим сраным нагорным наречием, сделай нам такое одолжение, а? Может, тогда я оставлю твои яйца целыми.

Он отошел. Гутьеррес издал какой-то тонкий звук. Севджн, не веря своим ушам, поняла, что это смех. Инфоястреб хохотал.

Рейес развернулся и уставился на него.

– Тебя что-то забавляет, pendejo?[64]

Гутьеррес поднялся со стола, привел в порядок одежду. Кивнул, будто ему только что объяснили нечто вполне резонное. Севджи знала, что в ухе у него сейчас должен стоять вой, как от сработавшей пожарной сигнализации.

– Только разговор. – Его английский был безупречен, если не считать легкого акцента. – Говорите, можете держать меня тут бессрочно? Ладно, сдаюсь. Никки, не хочешь взять своего пса на поводок?

Рейес напрягся, но женщина сделала еще одно чуть заметное движение головой, и он снова расслабился. Гутьеррес, морщась, осторожно опустился обратно на стул. Похлопал по карманам в поисках жабр, нащупал их, сунул очередную в рот. Покрутил ее кончик, пока она не разгорелась, выпустил клуб дыма изо рта, ноздрями втянул его обратно. Тянет время, решила Севджи. Инфоястреб пожал плечами.

– Так что вы хотите знать?

– «Гордость Хоркана», – ровно сказал Рейес.

– Да, вы это упоминали. Большой корабль, в прошлом году отправился на Землю. Говорят, потерпел крушение, упал в море. И что?

– Зачем ты это сделал?

– Что я сделал?

Копы с театральным раздражением переглянулись между собой. Рейес, сжимая кулаки, сделал пару шагов вперед.

– Погоди, – сказала женщина. Это тоже отдавало постановкой, откровенной фальшью после тех незаметных сигналов, которыми полицейские обменялись раньше.

– Ага, погоди, – согласился Гутьеррес. – Вы хотите повесить на меня крушение космического корабля, которое, блин, произошло на другой планете? То есть, конечно, в прежние деньки я был крут. Но все равно не настолько.

– Мы слышали другое, – рыкнул Рейес.

– А что именно вы слышали?

– Почему бы тебе не рассказать нам об этом, pendejo?

Гутьеррес вскинул голову:

– Почему бы мне не рассказать вам, о чем вы слышали? Я что, телепат?

– Слушай, урод…

Марсалис несколько наигранно застонал от раздражения. Севджи трудно было ему не посочувствовать. В Колонии облажались по полной.

Тем не менее они продолжали сидеть перед экраном. Допрос шел по спирали, периодически возвращаясь к применению пыток и снова уходя от них, но спираль эта явно шла по нисходящей. Гутьеррес пускал жабрами дым и твердил одно и то же, стоически снося жестокость Рейеса. Ястреб не отступил ни на миллиметр. Уходя, он хромал и держался за вывихнутое запястье, рот его был разбит, а вокруг одного глаза набух синяк. Когда его уводили, он окровавленными губами улыбнулся одной из камер. Потом мониторы жизненно важных показателей выключились, женщина-офицер официально заявила об окончании допроса, и экран почернел.

Марсалис вздохнул:

– Ну, теперь ты довольна?

– Буду, когда ты скажешь мне, что ты об этом думаешь.

– Что я думаю? Я думаю, что без профессиональных пыток с применением электричества и психотропов Гутьеррес ничего полезного властям не скажет. Как давно это происходило?

– Пару дней назад. Нортон отправил им ордер на арест в ту ночь, когда мы улетели в Стамбул.

– С тех пор они его разрабатывали?

– Вряд ли. Это все, что у нас есть. Не думаю, что они смогут перейти на следующий уровень, пока не получат от нас чего-нибудь более веского.

– Да и тогда, вероятно, тоже только зря время потеряют. Что на Земле, что на Марсе familias слишком много вкладывают в ребят вроде этого. Отбирают их еще по малолетству и подвергают их синапсы той же биотехнологической обработке, которую вы используете во время операций под прикрытием. От нее мозг превратится в теплую кашку еще до того, как ты успеешь выдать тайную информацию.

– Думаешь, с ним правда что-то такое сделали? – спросила Ровайо, слегка округлив глаза.

– Если бы он работал на меня, я бы сделал это много лет назад. – Марсалис зевнул и вытянулся в кресле. – К тому же, не забывай, Гутьеррес – инфоястреб. Такие ребята живут в виртуальности, они всю жизнь проводят отключившись от физических реалий, в том числе и от таких, как пытки. Те, кто в этом преуспел, могут дистанцироваться от собственных тел. Раньше, когда технология только появилась, и риска из серии «подключись и молись» было куда больше, чем сейчас, многие инфоястребы погибли от всякого идиотского дерьма вроде обезвоживания, а некоторые сгорали живьем, потому что не слышали пожарной сигнализации. Помню, Гутьеррес как-то сказал мне: «Боль – это всего лишь способ, которым тело дает тебе знать, чего будет стоить то, что ты делаешь в данный момент. Просто иди и заплати по счету, ловец». И в этом смысле он самый крепкий сукин сын из всех, что когда-либо входил в допросную. А уж когда за его спиной стоят familias, он того меньше опасается физических повреждений, потому что знает – все поправимо.

– Но смерти, полагаю, он боится, – раздраженно проговорила Севджи.

– Да, и это часть вашей проблемы. Смотри, Колония – это настоящее скопище отморозков, но они не могут тебя убить, разве что случайно. А вот люди, на которых работает Гутьеррес, члены familias, – ну, тут совсем другой расклад. Если они решат, что он заговорил или хотя бы мог заговорить, то без колебаний устранят его. Без малейших колебаний, и он это знает. Так что да, Гутьеррес, как и все, боится смерти. Но вы должны быть способны выполнить угрозу.

Они немного посидели, глядя на погасший экран. Севджи покосилась на Ровайо.

– Ты не дашь нам пару минут? – спросила она.

– Нет, – сказал он, стоило им остаться наедине.

– Я же еще ничего…

– Я точно знаю, что ты собираешься сказать, и лучше тебе это сразу на хер забыть. Они на Марсе, Эртекин. Ты видела съемку. Ты думаешь, я смогу напугать Гутьерреса сильнее, чем эти двое, находясь за двести пятьдесят миллионов километров от него?

– Да, – сказала она настойчиво, – думаю, можешь.

Он покачал головой, и в его голосе зазвучало раздражение:

– О-о, и на чем же ты основываешься?

– На том, что у вас с Гутьерресом есть общее прошлое. Марсалис, я – коп. Я одиннадцать лет в деле, так что почему бы тебе, блин, не оказать мне какое-то доверие? Я видела твою реакцию, когда н-джинн выдал его имя. И видела, как ты вот сейчас смотрел на него на экране. – Она набрала в грудь воздуха и решилась: – Это по вине Гутьерреса ты проснулся на «Фелипе Соуза» на полпути к Земле, правда?

– Правда? – В его голосе не было вообще никакого выражения.

– Да. Правда. – Марсалис сидел на месте, как каменный, и это придало ей уверенности: – Слишком много совпадений между тем, что случилось с тобой и с Меррином. Я думаю, что вы с Гутьерресом заключили какую-то сделку в связи с твоим выигрышем в лотерее, но потом ему что-то не понравилось. И он отправил тебя домой с маленьким прощальным подарком. Поколдовал с криокапсулой, чтобы она разбудила тебя в космосе. Надеялся, наверно, что ты сойдешь с ума раньше, чем прибудут спасатели. Так все было?

Он повернул к Севджи запрокинутую на спинку кресла голову, посмотрел на нее, и внезапно она впервые за все эти дни снова его испугалась.

– Да, ты коп, – без всякого выражения сказал он. – Раз ты так здорово все понимаешь, зачем тебе я?

Она вскочила на ноги, зашагала к экрану, снова повернулась к Марсалису. Сказала себе, что это не отступление – Затем, чтобы ты посмотрел на Гутьерреса, как только что смотрел на меня. Посмотри на него и скажи, что убьешь его, если он не даст нам нужную информацию.

– Стандартная процедура для полиции Нью-Йорка, да?

Она снова оказалась в поле под Нью-Йорком на рассвете и ощутила тошнотворную вонь разлагающейся плоти. Увидела изучающие взгляды детективов отдела внутренних расследований.

– Да пошел ты!

– Ну вот, видишь, я не могу тебя напугать. А мы с тобой в одной комнате. Как я буду пугать Гутьерреса, который на Марсе?

– Ты понимаешь, о чем я говорю.

Он вздохнул:

– Да, понимаю. Ты говоришь о мифе, верно? Ты думаешь, что, раз Гутьеррес был почитателем тринадцатых, он купился на все это дерьмо о безжалостных воинах с генетической программой на жестокость. Но, Севджи, он же на Марсе. До него сотни миллионов километров космической, блядь, пустоты, которую невозможно пересечь без лицензии. Ты вообще понимаешь, что там происходит со всеми этими дебильными человеческими императивами, о которых распространялся Джейкобсен? Понимаешь, что делает Марс с любовью, с преданностью, с доверием, с местью? Марс – это не просто другая планета, это, сука, другая жизнь. То, что там случается, там и остается. Возвращаясь сюда, ты оставляешь все это позади. Как будто тебе снился сон, но теперь ты проснулся. Гутьеррес помогал мне вернуться на Землю. Он никогда в жизни не поверит, что я примчусь обратно на Марс лишь для того, чтобы убить его за былые грешки, а уж о том, чтобы сделать это просто потому, что вы меня об этом попросили, и говорить нечего.

– Он может поверить, что ты прикажешь его убить. Заплатишь кому-нибудь за это.

– Кому-нибудь, кто не боится familias?

Она на миг замялась:

– Есть возможность, что…

– Ага, я знаю. Не сомневаюсь, КОЛИН быстренько разживется карательным отрядом, если твой дружок Нортон позвонит, кому надо. Да только я убиваю сам, и Гутьеррес это знает. На такое он не купится. И знаешь что, Севджи? Даже если предположить, что из этого что-то выйдет, я в это не полезу.

Сказал, будто резко затормозил на гравии. Севджи почувствовала, как застыло ее лицо:

– Почему же?

– Потому что это херня. Нас обвели вокруг пальца, то, что здесь творится, не имеет никакого отношения к тому, что случилось или не случилось на Марсе. Мы не там ищем.

– Я не поеду обратно в Арекипу.

– Ладно, давай тогда поищем поближе к дому. Начнем, типа, с того, что получше присмотримся к твоему дружку Нортону.

В комнате стало тихо. Севджи сложила руки на груди и откинулась на спинку кресла:

– Ты на что, блин, намекаешь?

Он пожал плечами:

– Сама-то подумай. Кто еще знал, где я ночую, когда на нас напали роллеры? Кто позвонил тебе как раз тогда, когда мы напоролись на засаду по пути в Арекипу? Кто отозвал нас сюда из-за трупа, который, драть его, четыре месяца как болтался под водой, стоило только нам на что-то выйти?

– Ой, – она сделала беспомощный жест, – иди ты, Марсалис, знаешь куда? Койл прав, у тебя паранойя тринадцатого в чистом виде.

– Да ну? – Марсалис рывком поднялся на ноги и зашагал в ее сторону. – Подумай-ка об этом, Эртекин. От вашего поискового н-джинна никакой пользы не было. Связи между Бардом и Меррином не нашли, Гутьерреса тоже не нашли. Все, что мы обнаружили с тех пор, как я стал трясти это дерево, указывает на укрывательство, и Нортон идеально подходит на роль того, кто этим занимается. Просто охереть как идеально.

– Марсалис, заткнись на хер! – Ее внезапно накрыла ярость. – Ты ни черта не знаешь о Томе Нортоне. Ни черта!

– Я знаю людей вроде него. – Он был так близко, что ей казалось, будто она ощущает тепло его тела. – С самого моего детства, сколько я себя помню, они вились вокруг проекта «Скопа». Они хорошо одеваются, гладко говорят, улыбаются так, будто их снимают для светской хроники. А когда приходит время, они, не моргнув глазом, отдают приказы пытать и убивать женщин и детей, потому что в глубине души им насрать на все, кроме собственных намерений. А вы – вы, люди, – каждый, блин, раз передаете им бразды правления, потому что в конце концов вы – просто стадо долбаных баранов, которым нужен пастух.

– Да ладно. – Ярость переместилась куда-то вглубь живота, и интуитивный рефлекс, возникший, наверное, за годы жизни с Итаном, подсказал Севджи, как использовать гнев. Она заговорило тихим, нарочито безразличным голосом – Если они занимались проектом «Скопа», значит, тринадцатые тоже передали им бразды правления.

Это было как выдернуть вилку из розетки.

«Ты почувствуешь удачный выстрел, – сказал ей как-то в первые дни тренировок инструктор по стрельбе. – Как будто ты, и цель, и оружие, и пуля – части одного механизма. Тогда ты будешь знать, что подстрелила противника еще до того, как он упадет».

Как сейчас. Видно было, как гнев оставляет Марсалиса. Тринадцатый не шевельнулся, но казалось, будто он отступил на шаг.

– Мне было одиннадцать, – тихо сказал он.

А потом действительно ушел, ушел не оглядываясь, закрыл за собой дверь и оставил ее наедине с потухшим экраном.

Глава 35

– Она не твоя мать, – говорит одетый в костюм дяденька с блекло-голубыми глазами.

– Нет, – возражает он, указывая на стоящую за оградой из сетки-рабицы Марисоль, – это мама.

– Нет. – Дяденька встает прямо перед Карлом, прислоняется к ограде так, что та прогибается, дребезжа. С моря беспечно дует порывистый, резкий ветер, и дяденьке приходится повышать голос, чтобы его было слышно – Среди них вообще нет твоей матери, Карл. У них просто работа такая – присматривать за вами. Они вроде нянек.

Карл сердито смотрит на него:

– Я вам не верю.

– Я знаю, – говорит дяденька, и в его лице появляется такое выражение, как будто он неважно себя чувствует, – но ты поверишь. Сегодня у тебя важный день, Карл. И подъем на эту гору – только начало.

– Мы опять туда полезем? – Он старается, чтобы вопрос звучал непринужденно, но его голос дрожит. Подъем на гору оказался самой страшной из всех дяденькиных игр. Не только потому, что в некоторых местах легко можно было упасть и разбиться насмерть, а веревок на этот раз не было: Карл чувствовал, что дяденьки внимательно смотрят на него, когда становится опасно, и не для того, чтобы убедиться, что с ним все в порядке, – до этого им дела нет, – они только хотят знать, боится он или нет. И это было самым страшным, ведь он не знал, должен он бояться или не должен, хотят они, чтобы он испугался, или нет (хоть он и не думал, что так действительно может быть). Кроме того, уже поздно, и пусть Карл почти уверен, что сможет снова залезть на гору, в темноте это вряд ли у него получится.

Дяденька изобразил улыбку:

– Нет. Не сегодня. Но мы должны сделать кое-что другое. Так что теперь тебе придется вернуться вместе с остальными внутрь.

Марисоль за несколькими рядами колючей проволоки по другую строну ограды идет через вертолетную посадочную площадку, поэтому крупное дяденькино тело больше не скрывает ее от Карла. Она не сводит с него глаз, но не машет рукой и ничего не говорит ему. Он вспомнил, как она поцеловала его утром, перед тем как за ним пришли дяденьки: взяла в ладони его лицо и долго всматривалась в него, как когда он получал в драках царапины и ссадины. Потом поспешно отпустила его и отвернулась. Издала горлом какой-то тихий звук и подняла руку, как всегда делала, чтобы поправить выпавшую прядь, хотя прическа была в порядке, но потом прядь все-таки выпала, и Марисоль действительно пришлось ее поправить…

Это были знакомые приметы, но он не мог понять, почему она плачет, ведь он ничего не сделал. Он, наверно, неделю не дрался с другими мальчиками. А дяденькам не грубил и того дольше. В его комнате был порядок, в школе он отлично успевал по всем предметам, кроме математики и холодного оружия, но даже в них, по словам дяденьки Давида и мистера Сешинса, у него наметились успехи. Почти каждый вечер он помогал на кухне, а когда позавчера обжегся о край кастрюли, справился с этим при помощи одной из техник, которые они прорабатывали на уроках по управлению болью, – их преподавала тетенька Читра. Он увидел гордость в глазах Марисоль, когда она об этом узнала.

Тогда почему?

Он всю дорогу ломал над этим голову, но не смог найти ответа. Марисоль плакала нечасто, а без причины не плакала никогда, если не считать одного раза, когда ему было пять или шесть лет. Тогда он пришел из школы с кучей вопросов про деньги: почему у некоторых людей их больше, получают ли дяденьки больше, чем тетеньки, обязательно ли нужно их иметь, и приходится ли иногда ради них делать то, что тебе действительно, действительно противно. Тогда-то она и заплакала непонятно почему, неожиданно – мама все еще продолжала объяснить ему что-то, а слезы уже лились из глаз, и она не успела отвернуться, чтобы их спрятать.

Он знает, всегда знал, что другие мамы иногда плачут по никому не понятным причинам, и что маме Рода Гордона в конце концов пришлось уехать, потому что она постоянно плакала. Но в нем всегда жила смутная уверенность, что Марисоль – другая, не такая, как все. Точно так же он неосознанно гордился тем, какая темная у нее кожа, как сияют белизной зубы, когда она улыбается, как она поет по-испански о доме. Он знает, что Марисоль – особенная. На самом деле, он впервые понимает это только сейчас: обрывки знаний, которые он раньше принимал на веру и считал само собой разумеющимися, неожиданно складываются воедино, и это тяжелое, как глыба, понимание приносит боль, будто рана в груди. Внезапно Марисоль словно выпрыгивает на передний план его сознания. Он смотрит на нее сквозь сетку-рабицу, сквозь колючую проволоку и будто бы видит в первый раз.

Марисоль поднимает руку, медленно, будто она – школьница, которая не уверена, знает ли ответ на вопрос учителя. Машет ему.

– Я хочу с ней поговорить, – говорит он дяденьке.

– Боюсь, это невозможно, Карл.

– Я хочу.

Дяденька, нахмурившись, отклеивается от изгороди, и та, распрямляясь, издает очередной дребезжащий звук.

– Ты знаешь, что не должен так говорить, правда? Твои желания слишком мало значат в этом мире, Карл. Ты ценен тем, что можешь сделать, а не тем, чего хочешь.

– Куда вы ее увозите?

– Она уезжает. – Дяденька возвышается над ним. – Они все уезжают. Ее работа закончилась, она возвращается домой.

Он каким-то образом всегда знал, что так и будет, но все равно эти слова ударяют в лицо, будто порыв ветра, так, что перехватывает дыхание. Он чувствует, как подкашиваются ноги, как уходит из-под них бетонное покрытие. Ему хочется упасть и лежать или хотя бы куда-нибудь присесть, но он знает, что показать этого нельзя. Он смотрит на сгрудившиеся в кучу здания комплекса «Скопа-18», на аккуратные ряды коттеджей, школу, столовую. Там и тут загораются огни, напоминая, что день постепенно превращается в вечер. Унылые прибрежные вересковые пустоши под темнеющим свинцовым небом, вдалеке вздымаются горы, старые, а потому пологие и низкие. А дальше, на севере, холодная Атлантика.

– Ее дом тут, – пытается убедить он себя.

– Уже нет.

Карл внезапно поднимает глаза к лицу мужнины. В одиннадцать лет он уже довольно высок для своего возраста, и дяденька выше его едва ли на полголовы.

– Если вы ее увезете, я вас убью, – говорит он с той же глубокой убежденностью, которая присутствует в его внезапном знании о Марисоль.

Дяденька бьет его раскрытой ладонью.

Это короткий стремительный удар в лицо – потом выяснится, что от него треснула кожа на скуле – и Карл оказывается на земле только потому, что удар застает его врасплох. Но когда он вскакивает на ноги, точь-в-точь как учили, чтобы дать волю гневу, дяденька блокирует удар и снова бьет его под дых так, что перехватывает дыхание. Карл отшатывается, и дяденька бьет его ребром ладони в шею сбоку, снова отправив на землю.

Карл падает, судорожно пытаясь втянуть в себя воздух, который вдруг куда-то подевался. Его лицо обращено в противоположную сторону от посадочной площадки и от Марисоль. Он судорожно дергается на асфальте, силясь повернуться, силясь вдохнуть. Но дяденька знает его болевые точки и без труда их находит. Теперь Карл едва ли способен вздрагивать, какое уж там повернуться. Он думает, что Марисоль должна уже бежать к нему, но колючая проволока, но сетка-рабица, но другие дяденьки и тетеньки…

Дяденька опускается на корточки так, чтобы Карл его видел, и смотрит на дело своих рук. Кажется, он доволен.

– Ты больше никогда не будешь так разговаривать ни с кем из нас, – холодно говорит он. – Во-первых, потому, что все, что у тебя когда-либо было, включая женщину, которую ты считал своей матерью, предоставили тебе мы. Помни об этом, Карл, и потрудись выказывать хоть немного благодарности и уважения. Всем, чем ты являешься, чем стал и чем еще станешь, ты обязан нам. Это первая причина. Вторая тоже есть. Если ты когда-нибудь заговоришь так с кем-то из нас, я лично прослежу, чтобы ты получил телесное наказание, и то, что мы сделали с Родом Гордоном, покажется тебе детской забавой. Ты это понимаешь?

Карл лишь злобно смотрит на него полными слез глазами. Дяденька видит это, вздыхает и поднимается на ноги.

– Со временем, – говорит он, и кажется, что его голос доносится с большой высоты, – ты поймешь.

А вдалеке раздается равномерное ворчание пропеллеров, похожее на звук, с которым работает собирающий урожай комбайн, и по осеннему небу плывет вертолет.

Он проснулся в чужой постели среди простыней, пахнущих женщиной. Губы тронула легкая усмешка – хоть что-то сглаживает горечь воспоминаний о проекте «Скопа».

– Кошмар приснился? – спросила его через комнату Ровайо.

Она сидела, поджав ноги, в паре метров от него на глубоком диванчике под окном, в одних трусиках, и что-то читала со шлемофона. Свет с улицы мягко поблескивал на эбонитовых изгибах ее тела, подчеркивая линию одного приподнятого бедра и свод колена. Воспоминания накатили на него, как грузовик, – это самое тело обвивает его, когда он встает на колени в постели, держа в ладонях ее ягодицы, будто фрукты, а она поднимается и опускается на нем снова и снова, из ее груди вырывается долгий глубокий звук, словно она только что попробовала изумительно приготовленное блюдо.

Он сел. Моргнул и уставился во тьму за окном. То, что снаружи было темно, казалось неправильным и вызывало чувство дезориентации.

– Сколько я был в отключке?

– Недолго. Может, час. – Она сняла гарнитуру и положила ее на спинку дивана, не выключая. Мелькнули крошечные голубые огоньки по краям наглазников, напоминая хладнокровный взгляд робота-компаньона. Она отбросила назад волосы и улыбнулась ему – Я решила, что ты заслужил отдых.

– Нарушение биоритмов, блин, это все перелеты. – Последнее смутное воспоминание – уже после того, как ее руки и губы не могли привести его в боевую готовность, – он лежит головой у нее на бедре, вдыхая запах лона, похожий на запах моря. – Мое чувство времени разлетелось вдребезги. Похоже было, что мне снится кошмар, да?

– Похоже было, что ты бьешься с Хейстаком Харрисоном за звание чемпиона Калифорнии, если тебе правда интересно. Ты дергался так, как будто кого-то лупишь. – Она зевнула, потянулась и встала. – Я бы тебя разбудила, но говорят, что такие сны нужно досматривать до конца, так напряжение уйдет окончательно, ну или что-то в этом роде. Не помнишь, что тебе снилось?

Он покачал головой и соврал:

– В этот раз не запомнил.

– Ну тогда, может быть, тебе снилась я. – Она уперла руки в боки и снова улыбнулась. – Как будто мы с тобой зашли на пятый раунд.

Его улыбка была под стать ее:

– Не знаю, думаю, сейчас я мало на что гожусь.

– Да, мне тоже так кажется, – сказала она задумчиво. – Ты определенно кажешься парнем, который знает, чего хочет.

На это ему нечего было возразить: когда он выскочил из просмотрового кабинета, напряженный от злости на Эртекин, остановился посреди комнаты, а потом заметил Ровайо, которая опиралась на свой стол и смотрела прямо на него, Карла развернуло к ней, как разворачивает к северу намагниченную иголку.

– Проблемы? – равнодушно спросила она.

– Можно сказать и так.

Ровайо кивнула. Потянулась через стол к инфосистеме, быстро ввела код. Снова посмотрела на него, в темных глазах читался вопрос:

– Не хочешь выпить?

– Именно этого и хочу, – угрюмо сказал он.

Они вышли, поднялись на лифте на какой-то более высокий этаж, из окон которого уже были видны небо и вода. Тут его немного отпустило. По верхним галереям Ровайо отвела его в сетевое кафе «Лима-Альфа», где были столики с видом на залив, взяла им по крепкому коктейлю из писко[65] с лимонным соком, подвинула Карлу его стакан и уселась в кресло напротив, уставившись на тринадцатого испытующим взглядом. Он пригубил свой коктейль и вынужден был признать, что тот весьма неплох. Его ярость начала угасать. Они не разговаривали ни о чем определенном, пили, впитывая послеполуденное солнце. В какой-то момент незаметно перешли с аманглика на испанский. Их позы становились все более расслабленными, они все глубже утопали в креслах. Практически ничего не происходило.

Наконец телефон Ровайо настойчиво потребовал ее внимания. Она скривилась, вытащила его и поднесла к уху, не включая видеоизображения.

– Да, что? – Она послушала и снова скривилась. – Домой еду, а что?

Из телефона неслось мужское бормотание.

– Рой, я не была дома тридцать… нет, подожди, – она сверилась с наручными часами, – тридцать пять часов. За это время мне удалось проспать полтора часа на диване в кабинете, и я уже двенадцать часов на ногах…

Возражающий треск из динамика. Ровайо сердито зыркнула в сторону:

– Данихеранетак…

Койл снова что-то протрещал. Она перебила его:

– Послушай, Рой, не пытайся указывать мне, сколько мне спать. Ты не должен…

Из динамика по-прежнему несся треск.

– Ладно, ты прав, мы все устали, а знаешь, Рой, что надо делать, когда устаешь до усрачки? Надо ложиться спать. Я не осилю еще одно всенощное бдение только потому, что вы с Цаем решили сыграть в копов старой закалки. Никто еще не раскрыл так ни одного дела, если не считать ребят из твоих любимых киношек, снятых еще до миллениума. Если хотите вести себя так, будто никакой Новой Математики никогда не существовало, на здоровье. А я еду домой.

Более приглушенный треск. Ровайо глянула на Карла и подняла бровь.

– Нет, – сказала она ровно, – я его не видела. Разве у него нет телефона? Нет? Ну, может, он у себя в гостинице. Увидимся утром. – Она отключила звонок и сказала – Там народ тебя ищет.

– Вот как.

– Да. Хочешь найтись?

– Не слишком.

– Вот и я так подумала. – Она допила то, что оставалось в ее стакане, и снова изучающе посмотрела на него: – Ну, я бы сказала, вариант идти в отель отпадает. Хочешь поехать ко мне и еще выпить?

Он тоже посмотрел на нее:

– Это вопрос с подвохом?

Станция Алькатрас предоставляла сотрудникам авто-коптеры с программным управлением, которые круглосуточно доставляли их на оба берега залива. Неподалеку от квартиры Ровайо была пара посадочных площадок. И они с удовольствием прошлись, смеясь, наслаждаясь тем, что вместе прогуливают работу, ощущением приближающегося вечера и действием коктейлей. Она спросила, откуда Карл знает испанский, он немного рассказал о Марисоль, чуть больше о Марсе и о Нагорных проектах. Как и прежде, Ровайо жадно выспрашивала детали. Они касались друг друга куда свободнее, чем считалось приличным в латиноамериканской культуре, в лоне которой она выросла. Посыл становился все сильнее и недвусмысленнее. Они поднялись на второй этаж и в дверях ее квартиры обменялись улыбками.

Дверь за ними тяжело захлопнулась, раздалось журчание электронных систем безопасности.

Сдержанность вдребезги разбилась об пол, на котором они жадно набросились друг на друга.

– Так что ты теперь хочешь делать?

Она все еще стояла перед ним, подбоченившись, с широкой улыбкой, как будто позировала для журнала мод. Карл почувствовал, как его усталый и сморщенный член вопреки всему дернулся навстречу такой красоте.

– Я думал, ты устала.

Она пожала плечами:

– Так я действительно устала. Наверное, вошла в цикл. Через пару часов я, вероятно, опять почувствую себя выжатой.

– Тебя не экстрасомировали часом?

– Нет у меня экстрасом. – Неожиданно в ее голосе зазвучала настоящая злость: – А что, похоже, что в моей семье водятся такие денежки? Думаешь, если бы у моих родителей были финансы на экстрасомирование, я работала бы в ШТК-Без?

Он сощурился. Поднял руки, словно сдаваясь:

– Хорошо, ладно, это были просто мысли вслух. Штаты Кольца славятся такими вещами, ты же знаешь.

Она не слушала. Растопырив пальцы, она провела ладонью вдоль тела. Карл увидел ее лицо, и движение потеряло малейший намек на чувственность.

– Все, что у меня есть… Я либо с этим родилась, либо, чтоб его, заработала на это сама. Я делала карьеру. На то, чтобы дослужиться до детектива, у меня ушло восемь лет, и я, блин, не срезала этот путь генетическими усовершенствованиями. Я не…

– Я сказал, хорошо, детектив.

Это ее остановило. Она снова опустилась на диван, сгорбилась, положив руки на колени так, что ладони свесились между чуть разведенными в стороны ногами. Подняла голову, чтобы посмотреть на Карла, и на ее лице было какое-то загнанное выражение.

– Извини, – пробормотала она. – Нас просто всех тут малость подзадолбали всякие Айши Бадави и Мередит Чанг.

– Вообще-то Айша Бадави из Нью-Йорка, она суданка по происхождению, – отметил Карл.

– Да ну? Хочешь посмотреть, какой у нее дом на побережье? До хера здоровый для иностранки. В любом случае, я не об этом.

– Нет? – Внезапно посткоитальная близость стала жать ему, она вязала по рукам и ногам, мешала дышать. Ровайо была для него, как и прежде, совершенно посторонним человеком, однако находилась совсем близко и к тому же без одежды. Он вдруг почувствовал всплеск какой-то нутряной ностальгии по сексу с Севджи Эртекин. – Так ты не большая поклонница генетических усовершенствований?

Она фыркнула:

– Думаешь, среди тех, у кого нет экстрасом, найдется хоть один поклонник?

– Думаю, да. – Но сам-то Карл знал, что, по большей части, просто пытается ее спровоцировать. – Думаешь, я барахтался бы во всем этом дерьме, если бы сорок лет назад уже существовала действенная технология искусственных хромосом? Думаешь, мы сейчас носились бы по округе в поисках отставного суперсолдата, который, мать его, стал каннибалом, чтобы выжить, если бы свойства тринадцатых можно было включать и выключать при надобности? Посмотри на меня хорошенько, Ровайо. Я, блин, ходячее олицетворение чересчур спешившей генетики прошлого века, которая еще не придумала экстрасом.

– Я знаю.

– Серьезно в этом сомневаюсь. – Карл провел кончиками пальцев по скуле. – Ты это видишь? Если ты модификант, люди на это не смотрят. Они заглядывают прямо под кожу и видят то, что записано в твоей двойной спирали.

Женщина-коп пожала плечами:

– Ты предпочел бы, чтобы они останавливались на коже? Я слышала, что в прежние денечки нам бы с тобой не поздоровилось, цвет неподходящий. Тебя правда больше устроила бы порция старой доброй ненависти от расистов?

– Я свою порцию уже получил. Не забудь, я почти четыре месяца просидел в иисуслендской тюрьме.

Она округлила глаза и стала от этого пугающе юной на вид. Эртекин, подумалось ему, просто недоуменно подняла бы брови.

– Четыре месяца ? Я думала…

– Это долгая история. Но я о том, Ровайо, что ты слишком легко рассуждаешь обо всем этом дерьме. Пока не поживешь с не подлежащим изменению модифицированным генетическим кодом, не поймешь, каково это. Ты даже не представляешь, какое счастье было бы иметь экстрасомный переключатель, которым всегда можно воспользоваться, если надо.

– Думаешь? – Ровайо нагнулась, подцепила с пола свою рубашку, натянула. Она старательно избегала взгляда Карла, и от этого он вдруг почувствовал себя не заслуживающим доверия, будто вломился в этот дом без приглашения. Нажатием большого пальца Ровайо наполовину застегнула края рубашки так, чтобы скрыть грудь. – Что ты в действительности знаешь обо мне, Марсалис? Я имею в виду, на самом деле?

Он покатал на языке колкие остроумные ответы, но проглотил их все. Кажется, она это заметила:

– Да, знаю, мы трахались. Только не говори мне, что для тебя это что-то значит.

Он сделал протестующий жест:

– Ну, замуж я тебя звать не собирался, – и был удостоен слабой безрадостной улыбки.

– Ага. Штука в том, Марсалис, – она снова села на диван, – что я бонобо.

Он уставился на нее:

– Да нет, этого ни хера не может быть.

– Нет? Ты что же, думал, что все мы – домохозяйки в сари или гейши? Или, может, ты ожидал увидеть модель «Шлюха смешливая», вроде тех тупых девок в Техасе?

– Нет, но…

– Я не чистокровная бонобо. Моя мать – да. Она работала в панамском эскортном агентстве и познакомилась с отцом, когда он приехал туда порыбачить. Он ее выкрал.

– Тогда ты не бонобо.

– Во мне половина от бонобо, – вызывающе заявила она, глядя прямо ему в глаза, и сжала зубы. – Почитай вашего Джейкобсена. «Унаследованные признаки грозят непредсказуемыми последствиями для многих грядущих поколений». Конец цитаты.

В комнате что-то произошло. Когда Ровайо замолчала, за отзвучавшим голосом волной накатило плотное, оглушающее безмолвие.

– А Койл знает? – спросил Карл, лишь бы прекратить эту тишину.

– А сам как думаешь?

И опять стало тихо. Наконец уголок ее рта скривился:

– Не знаю, – сказала она медленно. – Я наблюдаю за тем, что я собой представляю, за своими реакциями, а потом смотрю на нее, и просто не знаю. Отец говорит, что у себя в Панаме она совершенно не вписывалась в обстановку, никогда не была такой покорной, как полагается бонобо. Говорит, она отличалась от всех остальных, и поэтому он ее выбрал. Не знаю, верить во все это дерьмо или списать на романтику, сладкие розовые сопли и прочую сраную ностальгию.

Карл вспомнил бонобо, которых видел в транзитных лагерях Кувейта и Ирака, и тех, от которых в Таиланде и Шри-Ланке невозможно было уйти во время увольнительных. Тех, с которыми он беседовал, и тех немногих, которых трахал. И подружку Зули по клубу в Лондоне, Кристалину, которая всегда утверждала, что она бонобо, но никогда и ничем не доказала, что это не ее дурацкие фантазии посетительницы фан-сайтов.

– Думаю, – сказал он осторожно, – не надо путать покорность со склонностью к материнству и миролюбию. Большинство знакомых мне бонобо знают, как добиться своего, не хуже чем кто-либо еще.

– Ага, – она кипела от гнева, – минет я здорово делаю, правда?

– Я не об этом.

– Знаешь, каково это, Марсалис? Постоянно сверять все свои действия с некой теорией о собственном поведении? Каждый день на работе, каждый раз, идя на компромисс, каждый раз, поддерживая одного из коллег-мужчин, задаваться вопросом, кто это делает, ты сама или твой генетический код. – Кислая улыбка в сторону Карла. – Думать об этом каждый раз, когда трахаешься, когда решаешь, с кем потрахаться, когда решаешь, как потрахаться, когда хочешь что-то сделать, когда хочешь, чтобы для тебя что-то сделали. Знаешь, каково решать эти вопросы, каково решать их все время?

– Конечно, знаю, – кивнул он. – Ты неплохо описала, как я живу.

– Я – хороший коп, – горячо сказала она. – Других в ШТК-Без не держат. Во время дежурств я подстрелила троих и не лишилась от этого сна. В смысле мне, конечно, было погано, пришлось, как и всем остальным, к психологу походить, но после этого я пришла в норму. У меня есть рекомендации, я быстро поднялась до отдела спецрасследований, и показатели раскрываемости хорошие…

– Ровайо, прекрати. – Он вскинул руку, пораженный тем, как сильно устал от зеркального отображения молодой версии самого себя, которую увидел в детективе. – Говорю же, я знаю. Но ты поступаешь неправильно. Ты не должна ни на кого равняться, только на себя. В конечном итоге только это имеет значение.

Она снова улыбнулась хищной невеселой улыбкой.

– Вот это слова истинного представителя модификации тринадцать. Очевидно, тебе не приходилось проходить проверку на генпригодность.

– Я думал, в Штатах Кольца…

– Да, у граждан Штатов Тихоокеанского Кольца тут широкие права. Но гражданка я или нет, мне все равно приходится жить с лицензией Джейкобсена. Предупреждая твой вопрос – да, это конфиденциальная информация, защищенная Хартией по самые уши. Только при поступлении на работу в ШТК-Без ты этой защиты лишаешься.

– Но Койл до сих пор ничего о тебе не знает?

– Нет. Экспертиза – часть стандартной процедуры, сотрудника проверяют при приеме на работу. Узнать, что меня проверяли несколько иначе, чем других новобранцев, невозможно. Цай знает, он мой непосредственный начальник, у него все документы есть. Ну и еще несколько человек знают, те, кто меня проверял. Но они слишком дорожат своей работой и поэтому не проболтаются.

– Думаешь, если бы Койл узнал, то стал бы относиться к тебе по-другому?

– Не знаю. Ты всем своим друзьям говоришь о том, кто ты такой?

– Я – тринадцатый, – сказал Карл с каменным лицом, – у нас друзей не бывает.

Сделав над собой усилие, она рассмеялась. И на этот раз в смехе слышались веселые нотки.

– Тогда почему ты здесь?

– Я думал, это очевидно до прозрачности.

– Ну, – она склонила голову набок, – ты действительно весьма доходчиво объяснил это некоторое время назад.

– Благодарю.

– Однако кое-какие вопросы остаются. – Ее поза стала посвободнее. Она закинула одну эбонитовую ногу на другую, слегка покачивая ступней и раскинув руки по спинке дивана. – Чем бы ты хотел заняться?

Он улыбнулся и сказал:

– Есть у меня одна идея.

Глава 36

Завод «Кот Булгакова» из снижающегося автокоптера походил на прямоугольный блочный небоскреб, который срезали с фундамента, положили на бок и пустили плавать по океану. Огни расцвечивали каждый сегмент плавучего завода, усыпали антенны и спутниковые тарелки, отмечали посадочные площадки и открытые стадионы на верхних уровнях. Карл заметил бейсбольное поле, футбольное поле, целую россыпь площадок для баскетбола и мягко подсвеченные плавательные бассейны, половина из которых, похоже, использовалась. Как и большинство ее плавучих сестер, платформа позиционировала себя как город, который не спит сутки напролет, как пульсирующий организм, где мирно сосуществуют производство, труд и досуг и чье атомное сердце никогда не перестает биться. Согласно рекламе, она была домом для тридцати тысяч человек, и это не считая туристов. От одного взгляда на платформу Карл начал почесываться и почувствовал себя социопатом.

Алисия Ровайо на соседнем сиденье широко зевнула и бросила на него кислый взгляд поверх поднятого воротника куртки:

– Блин, я поверить не могу, что ты меня на это уговорил.

– Ты спросила, чем бы я хотел заняться.

– Да, – она перегнулась через его колени, чтобы выглянуть за борт, – но у меня на уме было несколько другое.

Автокоптер спустился ниже и перед посадкой сделал вежливый круг, чтобы его опознавательные знаки можно было разобрать не только при помощи приборов, но и человеческим глазом. Карл подметил несколько независимых игроков на баскетбольной площадке; в струящемся свете бассейна плавали туда-сюда темные человеческие фигуры.

– Считай это интуитивным озарением, – отсутствующе сказал он.

– Я считаю это параноидальной фантазией. Именно так все и будет выглядеть в рапорте об использовании чоппера, который я должна буду составить. Я же говорила тебе, вчера тут были Дональдсон и Кодо, они опросили народ. Отчеты можно посмотреть в материалах дела. Мы теряем время. Долгий полет и никакого толку.

– Ага, только есть кое-что еще, что ты, возможно, захочешь обдумать. «Кот» до сих пор находится в паре сотен километров от мест, откуда удобно обслуживать собственность Варда. Чего их понесло заниматься этим сейчас, а не подождать еще недельку?

– Без понятия, – буркнула она. – Может, ты уже знал бы ответ, если бы поработал с документами, а не поперся сюда.

– Да, знал бы. Знал бы, что именно врали представители «Даскин Азул», чтобы прикрыть свою задницу. Это меня не интересует.

Ровайо закатила глаза:

– Я же говорю, паранойя, чтоб ее.

Автокоптер нашел предназначенное ему место на посадочной площадке, кратко обменялся сигналами с автодиспетчером и сел с характерным для машин нечеловеческим совершенством. Кабина открылась, Карл выпрыгнул на палубу, за ним последовала Ровайо, все еще пребывая в бунтарском настроении.

– Только не сломай тут ничего, – сказала она.

Где-то в торговом комплексе на средней части судна у «Даскин Азул» был офис для работы с клиентами, а в трюме, куда можно спуститься на лифте, – несколько мастерских с оборудованием для подлодок. Посадочную площадку и авиатехнику фирма брала в субаренду, но подводные и надводные суда в сухом доке, на корме и по правому борту у нее были свои. Это все, что Ровайо могла навскидку рассказать Марсалису из доклада Дональдсона и Кодо. В документах было больше, и теоретически их можно было запросить через компьютер автокоптера, но женщина-коп была не склонна дальше задействовать системы машины – казалось, она и без того уже сожалеет, что запросила транспорт, прибегнув к служебным полномочиям, – а Карла не слишком интересовали подробности. Он знал более чем достаточно, чтобы начать работу.

Поэтому они заявили цель своего посещения «Кота Булгакова» как дополнительное расследование, автокоп-тер передал это системам плавучей платформы, а остальное довершили протоколы службы безопасности ШТК. Формально такие суда, как «Кот», считались автономными государствами, но любое государство, столь сильно внедренное в сверхдинамичную экономику Штатов Тихоокеанского Кольца, должно смириться с политическими реалиями, которые возникают из подобных отношений. «Кот Булгакова» свободно курсирует в водах Кольца, его граждане вольны посещать ШТК, когда им заблагорассудится, его контракты имеют на территории ШТК законную силу, – но за это приходится платить колониальной зависимостью. Ровайо по-хозяйски вела Карла по палубам и коридорам судна, а в кобуре под ее курткой покоился заряженный пистолет. С такой же непринужденностью она могла бы разгуливать по станции Алькатрас. Прибыв на борт, они ни с кем не поговорили, ни у кого не отметились, не нанесли ни одного визита вежливости ни одному живому человеку. Спрятанные где-то в стенах электронные системы перешептывались о них между собой, но больше никто не заметил, как они пришли в офис «Даскин Азул».

– Что, прямо среди ночи? – с плохо скрываемым раздражением посетовал администратор в приемной. – В том смысле, что время приема посетителей…

– … меня совершенно не волнует, – холодно отрезала Ровайо. – Мы тут для того, чтобы продолжить расследование убийства, и, насколько мне известно, на «Коте Булгакова» обслуживают круглосуточно. Вы видели мое удостоверение, так что почему бы вам не приступить к этому самому обслуживанию и не ответить на кое-какие вопросы?

Администратор перевел взгляд на Карла:

– А это?..

– А это человек, которому несвойственно терпение, – бесстрастно заявил Карл.

– Я не вижу его удостоверения, – настаивал администратор. Скрытые гладкой поверхностью стойки, его руки нажимали какие-то кнопки. – Мне нужны удостоверения каждого из вас.

Ровайо перегнулась через стойку и с интересом спросила:

– Вас что, мамочка сюда устроила?

Администратор изумленно воззрился на нее, он преисполнился запоздалого гнева и уронил нижнюю челюсть, но так и не нашел достойного ответа.

– Потому что, похоже, вы не горите желанием как следует делать свою работу. Этот человек – частный консультант при службе безопасности ШТК и должен взаимодействовать со мной, а не с вами. Сынок, я показала тебе свое, блин, удостоверение, и мне хватит десяти секунд, чтобы показать еще и ордер на твой арест. Так что либо отвечай на мои вопросы, либо разбуди кого-то, кому платят получше, и пусть отвечает он. Мне без разницы, что ты выберешь.

Человек за стойкой дернулся, как от удара.

– Сейчас, секундочку, – пробормотал он, снова нажимая какие-то кнопки. – Сейчас, э-э-э, сейчас, пожалуйста, присаживайтесь.

– Благодарю вас, – с убийственной иронией произнесла Ровайо.

Они расположились в казенного вида креслах напротив стойки. Администратор пристроил к уху гарнитуру, что-то забормотал. Снаружи по широким галереям торгового центра шли жидкие, но бесконечные стада ночных покупателей, которые паслись на приволье витрин. Одетые в яркое, бредущие неспешно и бесцельно, они напоминали лунатиков или жертв гипноза. Карл сел и, как учил его Сазерленд, постарался побороть презрение к ним. Это оказалось нелегко.

– На Марсе…

– …все херово?

– На Марсе все иначе, потому что так должно быть, ловец. – Кривая усмешка, будто он выдал какой-то секрет, хоть и не следовало бы. – Но это только временно. Такое положение вещей не более долговечно, чем то дерьмо, которое реклама скармливает квалифицированным спецам. Придет день, и тут все будет как на Земле, только гравитация другая. Такие уж они, Карл. Люди. Забрось их хоть куда и дай им время, и они непременно построят всю ту же сраную детскую площадку. И тебе, ловец, придется на ней жить, хочешь ты или нет.

Из-за двери за стойкой возникла стройная, элегантно одетая женщина. Приталенный жилет, брюки, все это в оливково-зеленых и черных тонах, во всем ансамбле этакие изысканные аллюзии на рабочий комбинезон. Эффектное лицо, сильные китайские гены, но с примесью каких-то еще. Она наклонилась к администратору, что-то коротко, тихо сказала и снова посмотрела на посетителей. Карл встретился взглядом с ее глазами и увидел в них безбрежное спокойствие, подсказавшее ему, что они с Ровайо только что вышли на более высокий уровень. Он прочел в ответном взгляде нечто, напоминающее подтверждение, потом женщина выпрямилась, обошла стойку и двинулась к ним. Она шла, как танцовщица, как мастер единоборств.

Карл поднялся на ноги, автоматически, как если бы кто-то в комнате достал пистолет.

Женщина заметила это и слегка улыбнулась. Несмотря на поднявшиеся волной опасения, он снова поразился тому, как она прекрасна, прекрасна на тот свойственный Штатам Кольца манер, что часто встречается на Западном побережье у кинозвезд и женщин-политиков смешанных кровей. Она протянула руку для знакомства, начав с Карла. И рукопожатие, и сопровождающий его взгляд были холодными, изучающими. Пожимая руку Ровайо, она, казалось, выполняла какую-то докучливую, но неизбежную формальность.

– Добрый вечер, – сказала женщина, – я – Кармен Рен, дежурный управляющий. Я должна извиниться за прием, который был вам оказан. Мы все до сих пор в некотором потрясении от найденного в коммуникациях «БиоПоставок Варда», но, конечно, намерены оказывать полное содействие следствию. Пожалуйста, пройдемте со мной.

Она повела их за собой через ту дверь, из которой появилась, через тесный склад, уставленный стеллажами со снаряжением для подводных работ и каким-то другим, не столь узнаваемым оборудованием. В дальнем конце Карл заметил двери двух грузовых лифтов. Оттуда доносился легкий аромат соленой морской влаги. Была тут и еще одна дверь, которая вела в кабинет. Там Кармен Рен жестом указала гостям на два кресла, а сама устроилась на откидном стульчике у стены. Их колени почти соприкасались. Женщина переводила взгляд с одного посетителя на другого.

– Итак, – бодро сказала она, – мне дали понять, что вашим коллегам сообщили всю необходимую информацию, но, видимо, это не так. Чем я могу помочь?

Ровайо перевела взгляд на Карла и кивнула ему с ироничной щедростью. Она все еще заметно злилась на администратора и на то завуалированное пренебрежение, с которым разглядывала ее Рен. Карл пожал плечами и начал:

– Объекты «БиоПоставок Варда» находятся в добрых двух сотнях километров отсюда, – сказал он. – А два дня назад, когда вы туда отправились, до них было почти триста. Не могли бы вы пояснить нам, почему было не подождать, пока «Кот» не подойдет поближе?

– Ну, – Кармен Рен сделала извиняющийся жест, – в тот день было не мое дежурство, так что в полной мере я на этот вопрос ответить не смогу. Но такие вещи случаются часто. Это больше связано с кадровыми перестановками, капитальным ремонтом оборудования и другими подобными факторами, с расстоянием – в последнюю очередь. Как вам, вероятно, известно из нашей рекламной литературы, радиус оперативного развертывания «Даскин Азул» в случае необходимости достигает пятисот километров.

– И тут как раз был такой случай.

– Похоже, что да. Хотя, как я сказала…

В игру вступила Ровайо:

– Да, это было не на вашем дежурстве. Это мы слышали. А на чьем?

– Чтобы не ошибиться, мне бы надо посмотреть журнал. – В голосе Рен послышался намек на укоризну. – Но я вполне уверена, что у офицеров, которые были у нас вчера, эта информация уже есть.

Карл не обратил внимания на многозначительный взгляд, которым одарила его Ровайо.

– Меня не волнует, что вы сказали Дональдсону и Кодо, – заявил он без обиняков. – Я ищу Аллена Меррина.

Рен нахмурилась, демонстрируя то ли искреннее замешательство, то ли безупречный контроль:

– Алан…

– Меррин, – закончила Ровайо.

– Алан Меррин, – серьезно кивнула Рен, по-прежнему слегка перевирая имя. – Боюсь, сотрудника с таким именем у нас нет. Да и клиента, насколько мне известно, тоже. Я могла бы…

Карл улыбнулся:

– Я не полицейский, Рен. Не совершайте ошибки, принимая меня за копа. Я тут из-за Меррина. Если вы его не сдадите, я все здесь переверну, чтобы до него добраться. Выбор за вами, но так или иначе я своего добьюсь. Он может прятаться где-то в Америке, скрываться в толпе губожевов, если ему так хочется, но это его не спасет. Эта игра окончена. Когда в следующий раз будете с ним разговаривать, можете так и передать.

Рен позволила себе легкий вздох, звук этакого вежливого замешательства.

– Простите, а вы, собственно, кто?

– Кто я такой, не слишком важно. Если хотите, можете звать меня Марсалисом. Важно, что я такое. – Он пристально посмотрел ей в лицо – Я – тринадцатый, как и ваш дружок Меррин. Это, если хотите, можете тоже ему сказать.

Уголки рта женщины тронула настороженная улыбка. Она покосилась на Ровайо, как бы взывая о помощи.

– Боюсь, я действительно не знаю, о ком вы говорите. И, детектив Ровайо, я должна заметить, что манеры у вашего коллеги куда хуже, чем у тех, что приходили раньше.

– Он не мой коллега, – с прохладцей проговорила Ровайо. – К тому же я сомневаюсь, что ему есть дело до манер. Я начну помогать вам, если вы сделаете то же самое.

– Мы уже в полной мере сотрудничаем…

– По дороге сюда вы завернули в Лиму, – спросил ее Карл, – так?

На этот раз, подумалось ему, она действительно нахмурилась.

– «Кот Булгакова» крайне редко, как вы выразились, куда-либо заворачивает. Мы встаем в сухой док Вольной Гавани примерно каждые пять лет, но помимо этого…

– Я не о «Коте», я о «Даскин Азул» У вас есть друзья на перуанском побережье, так?

– Лично у меня нет. Но, может, у кого-то из наших работников и есть. «Кот Булгакова», как вам наверняка известно, лицензирован на всей территории Штатов Тихоокеанского Кольца, а у «Даскин Азул», конечно, есть контракты в перуанском сегменте. Как и у многих других компаний на борту «Кота Булгакова». Но все это – общедоступные сведения, их можно получить из любой корпоративной коммерческой ведомости.

– Вы виделись недавно с Манко Бамбареном? Или с Гретой Юргенс?

Высокий белый лоб снова изящно наморщился. Губы поджались, голова с сожалением качнулась из стороны в сторону, вместе с ней качнулись собранные в высокую прическу длинные блестящие волосы.

– Сожалею, но эти имена… Ни одно из них мне не знакомо. И я по-прежнему не понимаю до конца, в чем вы нас обвиняете. Если обвиняете в принципе.

– Как вам платят, Рен?

Пауза. И снова быстрая улыбка:

– Мистер Марсалис, я сомневаюсь, что вас может касаться мое жалованье…

– Нет, в самом деле, подумайте немного. Полагаю, люди, которых я представляю, будут щедры, если вы смените фронт. К тому же все это так или иначе скоро закончится. Пока у нас недостаточно информации, но она появится. И когда Меррин выйдет на свет божий, я буду поблизости. Поверьте мне, вам не захочется оказаться под перекрестным огнем именно этой перестрелки.

– Вы пытаетесь запугать меня, мистер Марсалис?

– Нет, взываю к вашему чувству реальности. Не думаю, что вас легко запугать, Рен. Но, полагаю, вы достаточно умны, чтобы понять, когда придет время отдать концы и отчалить от берега. – Он выдержал ее взгляд – Это время пришло.

И снова вежливый вздох.

– Я даже не знаю, что на это ответить. Вы пытаетесь… подкупить меня? – Еще один быстрый взгляд на Ровайо. – По какому поводу? Неужели это стандартная процедура в современной службе безопасности Штатов Кольца?

– Я уже сказал вам, что я не коп, Рен. Я такой же, как вы. Меня можно нанять и…

Рен вскочила на ноги стремительным точным движением, не опираясь ни на что поблизости. В крохотном кабинетике это было непросто сделать. Сложила на груди руки с неплотно сжатыми кулаками – характерная поза, напоминающая о тренировках на додзе[66].

– Довольно, – вспыхнула она, – разговор окончен. Я старалась содействовать, как только возможно, детектив Ровайо, а в ответ получала лишь инсинуации и оскорбления. Я не позволю, чтобы меня вот так сравнивали со всякими… модификантами. Забирайте вашего инициативного генетически усовершенствованного друга и выметайтесь. Если пожелаете снова со мной поговорить, свяжитесь с нашими юристами.

– Думаешь, это было взаправду? – спросила его Ровайо, когда они шли обратно к посадочной площадке. Она все еще вертела в руках крохотную визитку адвокатской конторы, которую вручила ей Рен.

Карл покачал головой:

– Она хотела от нас избавиться и ухватилась за первую же возможность.

– Да. Я тоже так думаю.

– Если она дежурный управляющий, то я, на хер, бонобо. Видела, как она двигается?

Ровайо неохотно кивнула.

– Ты все еще думаешь, что я параноик?

– Думаю, ты…

Неожиданно в углу торгового центра, где по-прежнему неспешно прохаживались немногочисленные покупатели, перекрывая нежную фоновую музыку и негромкие разговоры, раздался чей-то панический крик, а потом вперед выпрыгнул долговязый жилистый паренек с лицом, перекошенным в жутком нутряном вопле, с горящими ненавистью глазами и с опускающимся вниз сверкающим, отливающим бронзой мачете в руках.

Глава 37

Скотт Осборн вдоволь насмотрелся и наслушался.

Ему пришлось почти пять месяцев сидеть сложа руки и выжидать, потому что Кармен сказала ему – так надо. Это были месяцы, в течение которых «Кот Булгакова» болтался вдоль берегов обеих Америк, причем сами берега неизменно оставались вне поля зрения, за линией горизонта, будто те борения, которые, по словам Кармен, были близки, но все еще не начинались. Месяцы дрейфа и растерянности. Скотт никогда не видел океана, пока не приехал в Штаты Кольца, и жизнь на борту судна среди волн, когда неделю за неделей не видишь суши, казалась неестественной, невозможной. Он терпел ее, потому что приходилось терпеть, а еще потому, что казалось, оно того стоит, – в те моменты, когда к нему приходила Кармен. Лежа с ней после, он чувствовал приближение бури и принимал это с тем же приятным томлением, которое испытывал перед тем, как уехал в Бозман и сбежал за границу. Это было чувство, что время на исходе, и поэтому все, что раньше воспринималось как должное, вдруг стало ценным и значимым, потому что должно вот-вот исчезнуть.

Но буря все не начиналась.

Вместо этого они ждали, и жизнь на борту плавучей платформы обретала мрачные черты, свойственные выживанию вне дома. Скотт болтался по «Даскин Азул», выискивал, чем заняться, и хватался за любую работу, которую ему давали. Он старался не попадаться на пути Нездешнего – даже теперь, научившись называть его Меррином, теперь, когда его колени больше не дрожали от взгляда в эти пустые глаза, – и не задавать вопросов, если Меррин и Кармен надолго исчезали вместе. Но что-то случилось с воодушевлением, которое он несколько месяцев назад испытал на заброшенном аэродроме, – что-то плохое.

Не хотелось думать, что его вновь покинула вера, нет, только не это. Он молился, молился больше, чем прежде, дома, и просил в основном о наставлении и руководстве, ведь то, что казалось таким ясным на аэродроме, когда его голова была еще перевязана, а страхи в сердце свежи, постепенно, но неуклонно уступало место какофонии противоречащих друг другу голосов, раздававшихся все в той же голове и в том же сердце. Он знал, что Страшный суд близок, и вначале это давало ему ощущение почти высокомерного превосходства перед другими работниками «Кота» и его посетителями, которые на его глазах в неведении проживали, возможно, последние месяцы своих жизней. Но это быстро прошло. Теперь все то же блаженное неведение раздражало– так натирает ноги тесная обувь, – раздражало что-то глубоко внутри, вызывая желание схватить за горло всякого, кто, подобно овце в отаре себе подобных, бродил по торговому центру, таращась на залитые сияющим светом витрины, или тех, кто в перерыв усаживался в недрах «Кота Булгакова» и ржал, рассуждая, что он сделал бы с этой гладкой сучкой Айшой Бадави, окажись она с ним в лифте. Ему хотелось душить их, бить их, разнести вдребезги их идиотскую беспечность, крикнуть прямо в эти лица: «Разве вы не понимаете, настало время! Он грядет, неужели вы не видите! Вы будете взвешены и найдены очень легкими!»[67]

Он давил в себе эти чувства, прятал их глубоко в душе. Молился о терпении, беседовал с Кармен.

Но теперь даже Кармен не была для него тем прибежищем, что прежде. Даже когда они спали вместе, Скотт порой чувствовал ее раздражение, будто он был каким-то пучком водорослей, обмотавшимся вокруг буйка на границе владений Варда. Пару раз после соития она рявкнула на него, конечно немедленно извинившись, сказав, как ей жаль, как она устала, да, она устала ждать тоже, но так все и должно быть, такова уж тяжелая стезя… э-э-э… праведников.

И был Меррин.

Вера Скотта пошатнулась, и ужас накрыл его не на шутку, взбегал по предплечьям, приподнимал волосы, касаясь их призрачной дланью. Ладони потели, Скотта окутывал холодный страх, будто он стоял над пропастью. Что, если он ошибается? Что, если ошибается Кармен, ошибаются они все? Меррин отсутствовал слишком часто, и Скотт никак не мог узнать, чем он в это время занят. Но когда он возвращался, это не имело ничего общего с явлением Спасителя, грядущего в славе Царя Небесного. Скорее, время с ним походило на виртуал, когда проводишь там время в обществе и-фейса, с одной из тех примитивных базовых моделей, которым ты придаешь индивидуальность уже после покупки, – парни, с которыми он делил ночлег в Вольной Гавани, постоянно так делали. Меррин говорил мало, отвечал на вопросы и того меньше, по большей части сидел в молчании и смотрел на море. Он всегда садился так, чтобы видеть воду; казалось, будто он никогда прежде не видел океана, и какое-то время Скотт испытывал к нему теплое чувство сродственности. Он думал, что это поможет ему стать более достойным учеником и последователем.

Конечно, он знал, что не должен докучать Меррину, уж это-то Кармен ему объяснила. Но время от времени в тесных коридорах и складах «Даскин Азул» он перехватывал взгляд этого человека, не ощущая при этом ничего, кроме нервной дрожи. И никогда не говорил Кармен, не смел сказать, как однажды подошел к Меррину во время его бдения перед океаном и проговорил самым ровным и уважительным голосом, каким только смог: «Да, когда я впервые увидел это, на меня также подействовало. Столько воды в одном месте, это кажется просто невозможным». Меррин повернулся к нему, будто завсегдатай бара, чей напиток он только что пролил, но быстрее, просто нечеловечески быстро. И ничего не сказал, вообще ничего, только пристально смотрел на него такими же пустыми недобрыми глазами, какие иногда бывали у Ночеры, такими, да не такими, потому что на этот раз из глаз смотрело нечто глубокое и холодное, бесконечно далекое от представления Скотта об этом человеке, от всего, что он знал наверняка, потому что Кармен Рен говорила, что это правда, что Меррин действительно пришел сюда, осилив путь через бездну, преодолеть которую не способно ни одно беззащитное человеческое существо. Скотт смог выдержать этот взгляд лишь несколько секунд и все это время чувствовал холод, будто глаза Меррина были открытой дверью в бездну, которую тот преодолел на пути сюда.

Скотт вздрогнул и отвернулся, бормоча сбивчивые извинения.

Он движется, как змея.

Уходя, Скотт услышал, как Меррин вроде бы произнес что-то про губы у жопы, но знал, что этого не может быть, и постарался выбросить из головы. Но то, как Меррин повернулся к нему, стремительность и яд его движения засели в сознании. «Он движется как змея» – эта мысль капля за каплей отравляла Скотта, ее невозможно было примирить с тем, во что он хотел верить.

«Страшный суд не зря зовется страшным, – всегда предостерегал их пастор Уильям. – Думаете, во время своего пришествия Господь будет похож на прекраснодушных либералов из ООН и сразу сделает так, чтобы все возлюбили друг друга? О нет, сэр, он явится как судия, неся возмездие тем, кто осквернил Его дары. Как сказано в Святом Писании, – тут он потрясал в воздухе большой Библией в черной мягкой обложке: – „Не думайте, что Я пришел принести мир на землю; не мир пришел Я принести, но меч“[68]. О да, сэр, когда Господь придет, он будет гневным, и те, кто ходил путями неправедными, познают ужас его правосудия».

Скотт способен был понять и принять ужас, но разве Спаситель человечества может двигаться как змея?

Вопросы и сомнения терзали его голову, а Кармен все отстранялась, становилась все холоднее каждый раз, когда они ложились вместе, уплывая все дальше от него. В последнее время она частенько просто не хотела его, а предлоги для отказа казались все менее убедительными. Он чувствовал, что приходит время, когда…

Но вместо него пришел черный человек.

– Ты вообще не лезь, – поспешно одеваясь, огрызнулась Кармен. – Ничего не делай, пока я не позову, ясно? – В дверях крошечной квартирки на нижней палубе она обернулась и с усилием, которое было заметно по ее лицу, произнесла более мягко: – Прости, Скотт. Ты же знаешь, как нам всем тяжело. Я сейчас улажу это, и все будет хорошо.

И вот он смотрит на мониторы и видит на них черного человека собственной персоной. Все сомнения исчезли, его переполняла, пульсируя в каждой жилке, уверенность. Черный человек сам выдавал себя своей надменностью. «Я не полицейский, Рен. Не совершайте ошибки, принимая меня за копа. Я тут из-за Меррина. Если вы его не сдадите, я все тут переверну, чтобы до него добраться. Выбор за вами, но так или иначе я своего добьюсь». Скотт чувствовал, как развеиваются недавние сомнения. Возродившаяся вера наполнила его чистой радостью, от которой перехватывало горло и подрагивали конечности.

И Кармен не выказывала страха – сердце наполнилось любовью и гордостью за нее, – но Скотт знал, что она должна чувствовать, стоя в одиночестве перед лицом тьмы. Кармен была достаточно сильна, чтобы хранить молчание в ответ на угрозы черного человека, чтобы выносить его присутствие, но у нее не хватало сил свершить то, что должно свершиться.

«У нас с тобой есть своя роль, Скотт. У тебя есть роль».

Теперь он знал, что это значит.

Мачете было прицеплено крючками к панели под кроватью. Он не говорил Кармен, но ему часто представлялось, что может произойти: вот в дверь вламываются неведомые враги, безликие, как облаченные в шлемы полицейские ООН в комиксе «Конец времен», том первый, выпуск пятьдесят шестой, и вытаскивают их, голых и беззащитных, из постели.

Он этого не допустит.

Скотт оделся, натянув куртку, в которой работал на палубе, с логотипом «ДАСКИН АЗУЛ» на спине и рукавах. Высвободил мачете, засунул его под куртку, прижимая одной рукой. Посмотрелся в зеркало и счел маскировку удачной – через охраняемые двери пройти, может, и не удастся, зато легко будет затеряться в толпе на торговой палубе и подобраться поближе к объекту.

А остальное в руках Божьих.

Он еще раз глянул в зеркало, увидел написанную на собственном лице строгую решимость, и всего на миг ему показалось, что сам Меррин смотрит сейчас его, Скотта, глазами, делясь с ним силой, в которой он так нуждается.

Скотт пробормотал короткую благодарственную молитву и вышел навстречу черному человеку.

Это было все равно, что снова встретиться с саудовским оперпсом. С Дудеком и его арийцами. Карл инстинктивно перехватил взгляд его пустых глаз и увидел ту же бессмысленную, целеустремленную ненависть. Что за козел…

Нет времени – мачете ухнуло вниз. Нападавший был крупным парнем, высоким, с длинными руками и ногами, и ответный ход напрашивался сам. Карл бросился вперед, под руку противника, блокировал ее и дал подсечку. Вопреки всем ожиданиям, противник замолотил руками, как перевернутый на спину жук. Карл ударил его локтем в лицо, потом, используя таниндо, сделал захват руки с мачете, вывернул ее, и оружие звякнуло об пол. В пах прилетело колено, не в полную силу, но достаточно для того, чтобы наполовину вышибить из Карла дух. Противник заорал что-то странное, напоминающее смесь мата с религиозными воззваниями, и попытался вцепиться ему в горло. Карл прежде не встречался с подобными боевыми приемами. Он отмахнулся, ожидая подвоха, но противник упорно, хоть и вяло, рвался к его горлу. Карл – без изысков – схватил палец нападавшего и заломил его назад. Религиозные восклицания сменились воплем боли. Противник снова попытался ударить ногой, Карл блокировал его, не выпуская пальца. Противник снова закричал, забился, как рыба на остроге. Улучив миг, чтобы снова заглянуть в его глаза, Карл увидел, что он не собирается сдаваться, и рубанул ребром ладони ему по горлу, но в последний момент смягчил удар – с парнем нужно будет поговорить.

Драка закончилась. Подошла Ровайо, целясь из пистолета в неподвижную фигуру на полу. Карл крякнул – слишком уж болели яйца – и с иронией покосился на пистолет.

– Спасибо, но с этим ты малость запоздала.

– Он мертв?

– Еще нет. – Карл поднялся на ноги, снова застонал, осмотрелся по сторонам. Собравшаяся вокруг толпа отшатнулась. – Он один?

– Похоже на то. – Ровайо выставила вперед ладонь, демонстрируя зевакам полицейскую голограмму. – ШТК-Без, – с вызовом сказала она. – Здесь есть кто-нибудь из службы безопасности?

После некоторого замешательства вперед, расталкивая остальных, вышел коренастый человек в форме. В его лице было что-то полинезийское.

– Я.

– Отлично, я вас подключаю, – она прочла надпись на его нашивке, – Суаниу. Вызовите помощь, подтяните резерв. Остальные, расступитесь, дайте мне побольше места.

Человек, который напал на Карла, кашлял и трепыхался на полу. Все смотрели на него. Карл внезапно увидел, что парень молод, даже моложе Дудека. Ему едва-едва исполнилось двадцать, если вообще исполнилось. Оглядевшись по сторонам, Карл заметил рядом с закрытым на ночь суши-киоском столики и стулья из карбонового волокна. Он схватил парня за грудки и поволок к ближайшему стулу. Люди порскнули по сторонам, уступая ему дорогу. Веки мальчишки затрепетали. Карл швырнул его на стул и сильно шлепнул по щеке:

– Как звать?

Парень, булькнув, попытался потереть шею в том месте, куда недавно пришелся удар. Черный человек снова хлопнул его по щеке и опять спросил:

– Как звать?

– Вы не имеете права, – донесся из толпы женский голос с австралийским акцентом.

Карл повернул голову и, сильно прищурившись, посмотрел на его обладательницу, худую, как палка, элегантную даму с оливковой кожей. На вид ей было лет пятьдесят с небольшим. В руках она держала пакеты с покупками, зеленый и цвета охры, на которых черными иероглифами были выведены названия бутиков. Губы Карла скривились:

– Не надо ли вам купить еще пару туфель?

– Иди в жопу, приятель! – Она не отступала. – Тут тебе не Кольцо, чтоб так себя вести.

– Спасибо, буду иметь это в виду. – Карл вернулся к парню на стуле, ударил его по лицу тыльной стороной руки так, что брызнула кровь. – Как звать?

– Марсалис, – возникла рядом с ним Ровайо, – хватит.

– Думаешь?

Ровайо почти зашептала:

– Она права, тут не Кольцо. Продолжать в том же духе нельзя.

Карл осмотрелся. Охранник-полинезиец говорил по телефону, но его глаза не отрывались от парня и стоявшего над ним чернокожего мужчины. Толпа зевак отступила по приказу Ровайо, но не разошлась. Карл подумал, что саму драку видел, наверно, один из десяти собравшихся, а нападение с мачете и того меньше. Ситуацию можно было интерпретировать по-разному.

Он пожал плечами:

– У тебя есть ствол.

– Есть. И я не собираюсь стрелять из него в народ.

– Не думаю, что до этого дойдет.

– Марсалис, забудь. Яне…

Захлебывающийся кашель. Парень с трудом шевельнулся в кресле, схватился за карбоновые подлокотники и впился взглядом в лицо Карла.

– Черный человек, – выплюнул он.

Карл покосился на Ровайо:

– Вот же наблюдательный гондон мелкий, а?

Женщина-полицейский скривилась и встала между Карлом и креслом. Показала парню голограмму ШТК-Без: – Ты это видишь? Ты хоть понимаешь, в какой ты беде, сынок?

Мальчишка злобно посмотрел на нее:

– Я знаю, ты лжешь ради него. Власти Вавилона и черная ложь – вот щиты, за которыми укрываются прислужники Сатаны. Я знаю, кто твой хозяин.

– Да уж…

– Марсалис, заткнись на минутку. – Ровайо опустила ладонь с голограммой, убрала пистолет и, уперев руки в боки, принялась разглядывать их пленника – Ты из Иисусленда, так? Через ограду сиганул? Ты хоть чуть-чуть осознаешь, как быстро я могу отправить тебя обратно?

– Я неподвластен вашим законам. Я не кланялся Мамоне и Велиару. Я был избран. – В призрачном свете торгового центра лицо паренька было бледным и влажным от пота. – Я вышел за пределы.

– Кто бы спорил, – устало проговорил Карл.

– Марсалис!

– Эй, ведь это не на тебя он бросился с мачете!

Парень попытался встать. Ровайо нетерпеливо толкнула его в грудь, и он рухнул обратно в кресло, которое при этом слегка отъехало назад.

– Сиди, – посоветовала она ему.

В глазах парня вспыхнула ярость, голос взвился:

– Вы – неправедные судьи. Неправедные судьи, менялы, погрязшие в грехах плоти и продажности. – Он выблевывал слова, как давно подавляемую рвоту. – Вам не ввести меня в соблазн, не прельстить, не восторжество…

– Хочешь, я его заткну?

– …вать надомной, я не попадусь в ваши тенета. Судия…

– Ни хрена не хочу, я хочу, чтобы…

–...грядет. Он уже здесь! Он живет во плоти среди нас! Он известен вам как Меррин, но вы не знаете его, он…

Парень чуть поутих, его тирады утратили отчасти свою визгливую ярость, а Карл и Ровайо с новым интересом уставились на своего пленника.

– …предводитель райских воинств, – неуверенно закончил тот.

– Меррин тут! – вырвалось у Карла. – На борту «Кота»? Сейчас?

Парень крепко сжал зубы. Карл бросил быстрый взгляд на Ровайо. Та потянулась за телефоном.

– Ровайо, можешь все тут перекрыть?

– Я это и делаю. – Она действительно уже набрала номер и, поднеся телефон к уху, смотрела на Марсалиса. – Алькатрас может санкционировать запрет на въезд и выезд. Придется поднять кое-кого с постели, но…

Слышно было, как телефон установил соединение, потом сработал протокол дешифровки, и из трубки донесся голос. Ровайо оборвала говорящего:

– Алисия Ровайо, отдел особых правовых вопросов. Идентифицируйте и соедините с дежурным офицером Алькатраса.

Пауза. Карл демонстративно отвернулся от парнишки в кресле и как бы невзначай спросил:

– Будет задействован спутник?

Ровайо кивнула:

– Над головой непременно что-то болтается. Один из наших или из тех, чье время можно арендовать. Отделу особых вопросов обычно не отказывают. Алло? Да, это Ровайо, послушайте…

– Эй! Нет!

Карл обошелся бы и без этого неизвестно чьего крика. Таниндо, согласно учению Сазерленда, развивает чувство близости, позволяет ощущать тех, кто находится рядом, а меш делает его четче и тоньше. Чтобы почувствовать, как парень поднимается с кресла, Карлу не было нужды оборачиваться. Однако он все равно неторопливо обернулся и периферийным зрением засек убегающего парня – сработала та же бдительность, которая помогла ему совсем недавно увернуться от мачете. До беглеца было уже не дотянуться, он скрылся в одном из боковых коридоров, только пятки сверкнули. Учитывая обстоятельства, бежал он весьма неплохо.

Карл увидел, как Ровайо, застыв, прерывает разговор с Алькатрасом. Тянется к кобуре за пистолетом. Он протянул руку, чтобы остановить ее, и покачал головой:

– Пусть бежит. Я им займусь.

– Но ты…

– Расслабься. Я зарабатываю на жизнь тем, что гоняюсь за всякими идиотами.

Он отвернулся. Хорошо бы сейчас разжиться оружием, но, похоже, на это нет времени…

– Он уходит, – крикнула австралийка.

Карл смерил ее убийственным взглядом и пришел в движение. Медленный бег превращается в рывок, обретает скорость и цель, в дело вступает сконцентрированная энергии охоты.

Пришло время найти Меррина и разобраться с ним.

Глава 38

Сна ни в одном глазу. Разбитая перелетами и сменой суточных ритмов, с которыми даже син не мог ничего поделать, она сидела у окна в номере отеля и смотрела на залив. Привилегия КОЛИН – апартаменты-люкс на верхнем этаже с панорамным видом. Следуя за движущимися по Бэй-Бридж[69] огнями, ее взгляд неизбежно устремлялся к Окленду, свет которого сиял в ночи, спускался к береговой линии и карабкался по горным склонам.

Вот ведь дерьмо какое, дешевка долбаная.

Нортон хотел объявить общегородской розыск, но ни ее, ни Койла такой вариант не заинтересовал. Оба они точно знали, где находится Марсалис, и то, что, с формальной точки зрения, он отсутствовал без разрешения, особого значения не имело. Ровайо не отвечала на телефонные звонки, и по лицу ее напарника запросто можно было прочесть, что это означает. Это было также очевидно, как синяки, полученные в уличных драках. Севджи не могла знать, были ли Койл и Ровайо любовниками, но напарниками-то они точно были, а это часто даже более глубокие отношения, потому что ставки в них выше: тем, кого мы допускаем в свою постель, обычно не приходится каждый божий день быть начеку, чтобы в случае чего спасти нам жизнь. Раньше, в полиции Нью-Йорка, у Севджи бывали опрометчивые связи с коллегами, но она ни разу, ни разу не переступала эту черту ни с одним напарником, и не потому, что не было соблазна, а потому, что это было бы глупо. Это все равно что загнать громадный моторный катер береговой патрульной службы на мелководье белого песчаного пляжа для туристов. Ясно же, что он сразу сядет на мель.

«То ли дело сейчас, да, Сев, – глумился в ней син. – Сейчас-то у тебя все под контролем, правда? Сплошь глубокая вода и никакой качки».

Ой, да иди в жопу.

Она точно не знала, сколько времени просидела так, отсутствующе глядя в испещренную огнями ночь, когда кто-то принялся барабанить в дверь:

– Севджи?

Она моргнула. Голос принадлежал Нортону, он доносился из-за звукоизолирующей двери слегка приглушенно и невнятно. Некоторое время назад они сидели в баре отеля, почти не разговаривая и едва притронувшись к напиткам. Во всяком случае, она так думала, пока он тихо не сказал ей ни с того ни с сего:

– Совсем как кокаин, верно? Полная беззащитность и слишком большая нагрузка на сердце.

Она уставилась на него, понимая, что он вычислил ее, но неспособная осознать его слова.

– Не знаю, о чем ты думаешь, Том, – ответила она, – но я думаю о Хелене Ларсен и о том, что мы до сих пор не поймали мерзавца, который ее убил.

Это было ложью только наполовину. Обещания, которые она дала себе, и найденный в июне изуродованный труп перевешивали все остальное, стоило только о них вспомнить.

И она выскользнула из бара, оставив Нортона допивать последний стаканчик перед сном. Теперь-то ей казалось, что стаканчик был вовсе не последним.

– Сев, ты там?

Она вздохнула и слезла с подоконника. Прошлепав через комнату, открыла дверь. Нортон стоял, упершись одной рукой в косяк, но не настолько пьяный, как она опасалась.

– Да, я здесь, – сказала она. – В чем дело?

Он ухмыльнулся:

– Тебе должно это понравиться. Только что звонил Койл.

– И что? – Она отвернулась, оставила дверь открытой: – Заходи. Ну так что произошло? Он взял штурмом квартиру Ровайо и выволок Марсалиса из ее постели?

– Нет, не совсем. – Нортон вошел вслед за ней и подождал, пока она повернется к нему лицом. Он все еще ухмылялся. Севджн сложила руки на груди:

– Так вот?

– Так вот, Ровайо и Марсалис вечером взяли штурмом «Кота Булгакова», закошмарили сотрудников «Даскин Азул» и устроили беспорядки. Кому-то это не понравилось, и он напал на Марсалиса с мачете.

– Что?

– Ты не ослышалась. Теперь Ровайо призвала полицию Кольца, чтобы перекрыть въезд и выезд с платформы, а Марсалис гоняется по «Коту» за этим артистом с мачете, потому что считает, будто тот участвует в грандиозном заговоре и выведет его на Меррина.

– Блин, да ты, на хрен, надо мной прикалываешься.

– Хотел бы я, чтобы так оно и было.

– Ладно… А что Койл?

– Едет сюда. Вообще-то он в сопровождении головорезов, которые по недоразумению охраняют тут общественный порядок, направлялся туда, где все веселье. Я вроде как настоял, чтобы они и нас прихватили.

Севджи схватила с кровати куртку и стала поспешно ее натягивать.

– Ну почему он не мог просто ее трахнуть, – пробормотала она, а потом внезапно вспомнила, что не одна в номере.

Нортон притворился, будто ничего не слышал.

В недрах «Кота Булгакова» Карл почувствовал странное облегчение. Тут, по крайней мере, не было этих долбаных магазинов.

Его краткосрочная память выдавала информацию о бесконечных оживленных торговых артериях с гладкими полами и сменяющими друг друга витринами; их было так много, что они в конце концов утратили всякую индивидуальность и слились в единую картину какого-то смутного потребительского соблазна. Витрины с одеждой или музейными экспонатами, оформленные изысканно или с китчем, в зависимости от того, какую рыбку они призваны подцепить. Брусочки и пластинки гаджетов под мягким ненавязчивым светом. Голографическая имитация беспорядочного изобилия еды и напитков, призванная воскресить призрачную память об уличной торговле. На голографических же дисплеях мелькали таблетки и молекулы психоактивных веществ, увеличенные до таких размеров, что они смахивали на популярную электронную технику. Всевозможные услуги рекламировались при помощи практически ничем с ними не связанных кинематографических образов. Уровень за уровнем, и опять новый уровень, переход за переходом, лабиринт из бесконечных, ярких коридоров, лифтов и лестниц.

Отключившись от всего этого, он преследовал парня с мачете, держась настолько близко к нему, насколько это было возможно среди немногочисленных ночных прохожих.

Он давно уже знал, что опасающийся слежки дилетант вначале постоянно оглядывается назад, но быстро успокаивается, если не замечает хвоста. Карлу виделось, что у этого была эволюционная подоплека: если крупный хищник не настиг тебя в первые несколько минут, значит, опасность миновала. Как бы там ни было, хитрость в том, чтобы подотстать, позволяя объекту увериться в своей безопасности, а потом снова приблизиться и висеть на хвосте до победного конца. Этот способ редко подводил.

Конечно, хотелось бы, чтобы толпа была погуще. Ночных покупателей мало, хуже того: это обычная для Кольца смесь, и значит, белые и черные лица встречаются тут куда реже, чем азиатские и латиноамериканские. А парень с мачете казался до смешного зацикленным на цвете кожи Карла. Это могло быть обычной старомодной расовой ненавистью – в конце концов, мальчишка-то явился из Иисусленда и городил всякую религиозную чушь, так что все возможно, – но, даже, если и нет, оглядываясь назад, он все равно высматривал черное лицо, а их попадалось не так чтобы много. Карлу нужно было, чтобы парень увидел хотя бы несколько, каждый раз пугаясь до усрачки, а потом вздыхая с облегчением. Чем больше таких случаев, тем меньше адреналина попадет в его кровь при виде черного лица, и тем сильнее он расслабится.

Карл отставал, использовал зеркальные поверхности, трансляции с камер наблюдения, весь показной нарциссизм торгового центра, наблюдал, как объект поначалу лихорадочно нарезает круги, суетится, но постепенно снижает темп и начинает целенаправленно пробираться сквозь толпу. Сначала он поворачивается всем телом, потом оглядывается через плечо, а потом делает это все реже и реже. Карл сократил дистанцию, держась за кучками покупателей и идя на полусогнутых, когда те были недостаточно высоки, чтобы служить прикрытием.

Потом магазины кончились.

Медленно, но верно они спускались все ниже, оставив позади блестящие мраморные лестницы и сверкающий, как шкатулка для драгоценностей, лифт. Сначала Карл думал, что, возможно, они направляются обратно к «Даскин Азул», но они уже спустились слишком низко, а у парня вряд ли хватило бы духу и ума, чтобы так путать след. Судя по фасадам, арендная плата тут была ниже. Среди помещений под сдачу стали попадаться пустые. Качество голографической рекламы упало, зачастую она выглядела некачественной подделкой под ту, что сверкала на верхних палубах. Здешние услуги казались сомнительными, может, впрочем, из-за того, как они предлагались. «В наличии убийственные шлюхи», прочел он выполненную дешевым неоном надпись, не понял, о чем идет речь, засомневался, стоит ли выяснять. В другом месте кто-то нарисовал баллончиком на стекле пустующего помещения огромный прямоугольник и написал в нем: «покупай потребляй умри» – такая вот заготовка художественного произведения. Образчик современного искусства никто не пытался стереть.

Парень с мачете отделился от потока покупателей, шмыгнул влево и спустился по очередной лестнице, на этот раз простой, металлической, на которой никого больше не было. Когда Карл добрался до нее, он услышал, как шаги гремят все ниже по лестничной клетке.

Черт!

Карл подождал, пока грохот стихнет, и стал спускаться следом, стараясь производить как можно меньше шума. Добравшись до подножия лестницы, он оказался в секции с низкой арендной платой. Унылые серые стены прерывали простые зеленые вандалостойкие двери, попадавшиеся тут и там граффити воспринимались глазом почти с облегчением. Где-то неподалеку раздавался равномерный рокот тяжелых двигателей. Полы были грязными, под ногами хрустел мусор, небольшие валы которого двумя ровными линиями тянулись вдоль стен, – то ли механический уборщик прошел, то ли местные обитатели постарались. Очевидные доказательства – были б они ему нужны, – что системы наногигиены спускаются сюда не слишком часто. Не часто, предположительно, спускаются сюда и те, кто не живет тут или не водит знакомство с кем-то из местных.

Что, конечно, идеально для Меррина.

Коридор был пуст. Уходящие вдаль ряды закрытых дверей и никаких признаков парня с мачете. Впереди в обе стороны ветвились новые коридоры, заглянув в темные глубины которых он увидел всю ту же картину. Подкрепленное мешем напряжение ослабло, когда Карл понял, что объект исчез. Изо всех сил сдерживая разочарование, он прошел по тому коридору, что слева, пытаясь расслышать сквозь шум двигателей звуки голосов или шагов и прекрасно осознавая – «Да знаю я, блин, знаю», – что на дверях имеются камеры видеонаблюдения. Это значит, риск быть обнаруженным увеличивается с каждой пройденной дверью, если его объект в одном из этих помещений и смотрит на монитор, куда выводится изображение.

Но Карл все равно это делал. Может, у парня появилось теперь и другое оружие, кроме мачете, и он предпримет еще одну попытку убить черного человека.

На стене у следующего перекрестка он обнаружил схему палубы и изучил ее, чтобы понять, что ждет впереди. Рядом со схемой какой-то безвестный граффитист сделал бесстрастную приписку: «Увы, ты здесь. Живи теперь с этим». Карл вопреки всему улыбнулся и двинулся туда, откуда пришел, намереваясь вести поиск по всем правилам. Сделать что-то, пока сюда не нагрянули силы ШТК-Без. И надеяться, что они перекроют все входы и выходы.

За его спиной раздался лязг отпираемых замков. Он крутнулся, принимая боевую стойку, но увидел, как в открывшейся двери появилась женщина в невзрачном рабочем комбинезоне с незнакомой эмблемой. Ее вьющиеся спиралями непослушные волосы были собраны в тугой пучок. Цвет кожи как у метиски, в уголке рта – незажженный косяк. К тому времени, как она повернулась, поза Карла снова стала непринужденной:

– Привет!

Она с головы до ног окинула его оценивающим взглядом:

– Что такое, заблудились?

– Вроде того, – он изобразил улыбку. – Я должен был встретиться тут с одним парнем из «Даскин Азул», но либо я свернул не туда, либо он.

– Правда?

Карл понял, что она смотрит на его куртку «С(т)игма». Может, так далеко на западе не знают ни этой корпорации, ни того, чем она занимается, но даже тот, кто не восприимчив к новостям континентальной Америки, не может не опознать стиль и яркие шевроны вдоль рукава. Он вздохнул и проговорил, изображая утомление:

– Работу ищу. Этот парень сказал, что, может быть, возьмет меня на неполную ставку.

Очередной оценивающий взгляд. Женщина кивнула, вынула изо рта косяк, повернулась и ткнула им в сторону угла схемы.

– Смотрите, тут поворот направо. Свернете, пройдете две секции и сворачивайте налево. Выберетесь наружу и окажетесь в зоне погрузки, вроде у «Даскин» есть там пара причалов. Вы не далеко от них, наверно, просто спустились не по той лестнице с галереи Маргариты.

– Ясно. – Меш снова запульсировал, и от этого голос Карла стал поживее: – Спасибо вам огромное.

– Не за что. Вот вам. – Она протянула ему косяк. – Получите работу, отпразднуете.

– Что вы, незачем…

– Мужик, бери. – Она так и стояла с протянутой рукой, пока он не взял самокрутку. – Думаешь, я никогда не была на твоем месте?

– Спасибо. Спасибо вам. Послушайте, я лучше…

– Конечно, ты же не хочешь опоздать на собеседование.

Он улыбнулся, кивнул, развернулся и быстро зашагал обратно по коридору. А свернув за угол, перешел на ровный бег.

– Кто говорит?

– Гуава Даймонд. Нас раскрыли, Клешня-контроль. Повторяю, нас раскрыли. Посланец Небес в лучшем случае под угрозой, в худшем полностью разоблачен. Не знаю, что за херню вы там затеяли, но это как гром среди ясного неба. Могу гарантировать, что у нас нет ни прикрытия, ни стратегии выхода. Запрашиваю немедленную эвакуацию.

Переборка была из глянцевитого черного нановолокна, необработанная, блестящая – так же сильно отличалась от серых стен жилого отсека, как его купленная в «Хилтоне» рубашка отличалась от надетой поверх нее тюремной куртки. Ярко-желтая разметка указывала местоположение люков доступа. По виду можно было предположить, что они задраены на молекулярном уровне, а петли и замки представляют собой единое целое с самой дверью. Когда Карл проходил через один из них, его внезапно накрыли воспоминания о Марсе. Так вот что напоминает ему это место с тех пор, как он покинул торговые уровни, осенило вдруг его. Жизнь на Марсе! Вплоть до товарищеского отношения метиски, которая взяла да и отдала ему свой косяк.

«Ты думаешь, что не станешь скучать по всему этому, – усмехнулся Сазерленд, – но ты станешь, ловец. Дай только срок».

За переборкой начиналась зона погрузки правого борта.

Прежде Карл несколько раз бывал на плавучих производственных платформах, но такие вещи легко забываются. Вид за перилами помоста, на котором он стоял, напоминал испытательный цех громадного завода, производящего вагоны канатки. Погрузочная площадка представляла собой пологий пятидесятиметровый спуск к поверхности океана под большой крышей, сделанной из того же нановолокна, что и переборка, – она висела так высоко над головой, что могла бы сойти за ночное небо. От воды к сухим докам тянулось больше дюжины канатных подъемников. Нановолоконные канаты блестели в желобах, как лакричные леденцы, в свете лазерных дуг над головой они казались новехонькими и мокрыми. На разной высоте между океаном и входами в доки болтались в грузовых люльках всевозможные суда. Чтобы облегчить ремонтникам доступ к кабельным трассам, вдоль тянулись решетчатые стальные мостки и лесенки и кончались у верхнего края зоны погрузки, которая щетинилась подъемными кранами и кронштейнами. Все это подобие громадной пещеры было усеяно суетящимися точками человеческих фигур, холодный воздух там и сям оглашали крики. Карл осмотрелся в поисках эмблемы «Даскин Азул», обнаружил ее на шестом по счету помосте и побежал.

– Гуава Даймонд?

– На связи.

– Мы ничем не можем помочь, Гуава Даймонд. Повторяю, ничем не можем помочь. Предлагаю…

– Вы – что? Ты, дерьма кусок, потаскун бонобий, скажи лучше, что я ослышалась.

– У нас возникли сложности. Мы не можем вмешаться. Мне жаль, Гуава Даймонд, но вам придется действовать самостоятельно.

– Тебе, на хер, будет очень жаль, если мы выберемся из этого целыми.

– Гуава Даймонд, повторяю, мы не можем вмешаться. Предлагаю немедленно прибегнуть к «Ящеру» и покинуть «Кота Булгакова», пока это еще возможно. Вероятно, у вас еще есть время.

Пауза.

– Ты труп, Клешня-контроль, сука.

Шипение помех.

Карл почти добрался до секции «Даскин Азул», когда подъемники внезапно взвыли и ожили. Нановолоконные канаты пришли в движение, и казалось, что в желобах плавится и течет нечто черное и блестящее. Карл услышал, как изменился звук моторов, когда они заработали сильнее. Миниатюрная подводная лодка в одной из люлек, вздрогнув, начала подниматься.

Началось.

Карл все еще находился на том уровне, куда попал изначально, в трех метрах над крышами доков. От мостков, где он стоял, сбегала длинная крутая лесенка, она вела к нижней платформе, куда открывались двери и люки отдельных ангаров, Карл побежал вниз. Там, вдоль канатных желобов для спуска суден тоже змеились лестницы.

В крыше «Даскин Азул» имелись люки, но они, вполне вероятно, были заперты изнутри, а даже если и нет, соваться туда не стоило, особенно при отсутствии желания получить пулю в задницу. Пригнувшись, Карл трусцой шмыгнул за угол дока и стал спускаться по боковой лестнице. Из-за стены прямо в ухо приглушенно гудел двигатель лебедки. В рифленой металлической поверхности была пробита пара окошек, а дверь у подножия лестницы оказалась закрыта. Легко попасть внутрь не удастся. Карл остановился и прикинул варианты. У него не было ни оружия, ни догадок о том, как все устроено внутри дока, ни представления о том, сколько ребят из «Даскин Азул» может встретиться на пути, а также вооружены они или нет.

Значит, остается только вернуться и ждать, когда прибудет вызванная Ровайо кавалерия.

Но Карл уже знал, что не сделает этого.

Скрючившись под одним из окошек, он осторожно заглянул в него сбоку, выхватив взглядом небольшую часть внутренней обстановки. Чистый пол, уложенные штабелями корпуса шлюпок и менее узнаваемого оборудования, со стен и потолка льется свет лазерных панелей. Приземистая громада мотора лебедки в начале канатной трассы, четыре фигуры вокруг нее. Карл прищурился – стекло было грязным, а из-за громоздкого механизма лебедки в помещении не хватало света. Четверо были одеты в спецовки «Даскин Азул». Карлу было хорошо видно лишь лицо какого-то незнакомого мужчины; возле него, повернувшись в профиль, стоял парень-мачете. Он отчаянно жестикулировал, обращаясь к женщине, в которой Карл по позе и манере держаться узнал Кармен Рен прежде, чем увидел ее лицо. В ее опущенной руке был телефон.

Четвертый человек стоял спиной к окну, его волосы были собраны в длинный конский хвост, который свешивался ниже воротника спецовки. Карл впился в него взглядом и вдруг почувствовал, как в груди ворохнулось что-то тяжелое. Ему незачем было видеть лицо незнакомца. Он уже видел глазами н-джинна «Гордости Хоркана», как эта самая фигура в мертвой тишине удалялась прочь по коридорам космического корабля. Видел, как ее обладатель останавливается, оборачивается и смотрит прямо в камеру, как будто знает, что Карл наблюдает за ним.

Он обернулся и сейчас, будто его окликнули.

Карл резко отдернул голову, но все же успел увидеть изможденные черты лица, которое теперь, быть может, выглядело чуть менее исхудалым, хоть щеки оставались все такими же запавшими, а глаза – пустыми. Человек посмотрел на дверь, проверяя, все ли в порядке: наверно, взгляд Карла разбудил его интуицию.

Аллан Меррин. Вернулся домой с Марса.

Карл раздраженно отступил к лестнице. Будь у него сейчас «Хааг», или пистолет Ровайо, или вообще любая пушка, он ворвался бы в дверь, и делу конец. Плевать на инстинкты тринадцатого и меш Меррина, боевые навыки Кармен Рен, возможные бойцовские качества неизвестного сотрудника «Даскин Азул», любое оружие, которое могло оказаться у каждого из этой четверки – он бы просто наполнил воздух пулями, полюбовался трупами и прибрал за собой.

Но без оружия это верная смерть.

Ну где же вы, копы Кольца?

В памяти всплыли слова Ровайо. «Алькатрас может санкционировать запрет на въезд и выезд. Придется поднять кое-кого с постели, но…»

Вот именно, «но». Меррин с подельничками уберутся отсюда прежде, чем шишки Штатов Кольца, мать их за ногу, соизволят продрать свои сонные глазки.

Подлодка в люльке ползла вверх.

А потом остановилась.

Карл уставился на нее сквозь стальную решетку помоста, на котором стоял. Люльке с субмариной предстояло преодолеть еще добрых двадцать метров, но она замерла. Двигатель лебедки внутри дока по-прежнему работал, но его звук изменился. Лакрично-черный трос замер в своем желобе. Лебедка работала вхолостую.

Карл осмотрелся по сторонам и везде увидел одно и то же. Движение прекратилось.

Блокада. Зря он ругал службу безопасности Кольца.

Он догадался, что будет дальше, за считаные секунды до того, как это произошло. Оторвался от стены, принял боевую стойку, и тут дверь в трех ступеньках под ним с лязгом открылась. Меш внутри запульсировал. Показалась Рен, остальные толпились за ней.

– …освободим люльку и спустим вниз. Другого пути просто…

Она увидела Карла. Он прыгнул.

Их численность сыграла ему на руку. Он врезался в Рен, та отлетела в сторону, упала. Парень-мачете с ревом замахнулся, но замах был безнадежно широк, Карл блокировал его локтем и швырнул парня на стоящих сзади мужчин. Все трое качнулись назад, в дверной проем. Безымянный сотрудник «Даскин Азул» неуклюже, одной рукой, потрясал каким-то оружием, вопя: «Уйди с дороги, на хер, уйди с дороги!» Карл опознал противоакулий гарпунник, и внутри все сжалось. Не снижая темпа атаки, он вбил троих мужчин обратно в док. Вывернул руку того, что с акульим ружьем, заставил его рухнуть на пол, дослал коленом в живот. Нашел болевую точку на запястье, сдавил сильнее. Гарпунник выстрелил, с тупыми металлическими звуками пробив в крыше несколько дыр. Потом ружье сменило владельца, Карл изогнулся, прицелился, нажал на спусковой крючок, и противник от талии и выше превратился в мешанину кровавой плоти и раздробленных костей, перепачкав тринадцатого с головы до пят.

Сработало чувство расстояния. С многократно увеличенной мешем скоростью Карл вскочил и крутнулся, все еще ничего не видя от застивших глаза кровавых ошметков. Парень-мачете несся прямо на гарпунник, крича о мерзости и адском пламени. На этот раз Карл спустил курок рефлекторно. Парнишку отбросило обратно к двери, разорвав в воздухе на части. Его крик оборвался на полуслове, стена и дверь стали красными. Карл уставился на дело своих рук…

…и Меррин атаковал его сбоку, не давая воспользоваться ружьем точно так же, как Карл не дал это сделать его первому владельцу. Карл, крякнув, позволил тринадцатому закружить их обоих в подобии неуклюжего танца, изо всех сил не давая тому направить на него дуло. Он попытался прибегнуть к таниндо, но с Меррином трюк не прошел. Они снова пошатнулись, оказавшись у самого края люка.

– Я искал тебя, – выдавил Карл.

Пальцы Меррина впились в его запястье. Карл, сделав усилие, запустил гарпунник в отверстие в полу. Оружие ударилось о наклонную поверхность и, бряцая, покатилось вниз. Лучше так, чем если бы оно оказалось где-то поблизости, там, где Рен могла бы его подобрать. Карл попробовал другой прием, чтобы высвободиться, попятился от дыры в полу и попытался ткнуть Меррина локтем в живот. Второй тринадцатый погасил удар, сделал Карлу подсечку, и оба они упали. Теперь Меррин ударил Карла локтем в лицо, и картинка перед глазами раздвоилась. Меррин оказался сверху и по-волчьи ухмыльнулся своему противнику.

– Я пересек бездну не для того, чтобы меня убили, как какого-то губожева, – прошипел он. – Я тебе не баран на бойне. Ты не понимаешь, кто я.

Прижав предплечьем горло Карла, он попытался сломать ему гортань. Карлу, перед глазами которого по-прежнему плыло, оставалось только одно. Он оттолкнулся ногой, и оба они перевалились в дыру.

Падение было недолгим, – когда люлька находилась в аппарели, она была от силы метра три. Однако удар отбросил их по разные стороны платформы, и они уже по отдельности покатились под уклон. В двадцати метрах внизу их ждала стальная громада застрявшей люльки. Удариться об нее наверняка будет больно.

Карл сумел перевернуться в падении вперед ногами и попытался упереться ступней в желоб троса. Подошва ботинка, скользя по нановолокну, замедлила падение, но не слишком. Меррин поравнялся с Карлом, схватил его за плечо, но вынужден был снова выпустить. Впереди маячил, все приближаясь, гладкий, состоящий сплошь из плавных линий закругленный корпус подлодки, зажатый в раздвоенных зубьях люльки, как в клещах. Меррин ударился об него первым, благодаря мешу моментально пришел в себя, вскочил на одну из развилок этих клещей и, щерясь ухмылкой, повернулся к Карлу. Тот запаниковал, принялся сильнее упираться ногой в желоб, и тут его колено подогнулось: вероятно, по пути он угодил в кронштейн или поддерживающую скобу, и падение прекратилось – всего за несколько метров до люльки. По инерции его перевернуло почти в вертикальное положение и бросило к Меррину. Он был словно неопытный фигурист, который старается удержать равновесие и не упасть. Второй тринадцатый обалдел: Карл летел на него с невозможной высоты. Благодаря рефлексу, о существовании которого Карл даже не подозревал, он вскинул кулак и в падении со всей силы обрушил сбоку на шею Меррина.

Это почти сломало ему запястье.

Он почувствовал, как треснул при ударе сустав, но это потонуло во вспышке первобытной радости, когда Меррин подавился и обмяк. Его развернуло, швырнув к борту подлодки. Меррин попытался поставить блок, но у него не хватило на это сил. Карл двумя руками схватил его голову и изо всех сил ударил ею о край металлической развилки. Меррин испустил придушенный отчаянный стон и лягнул Карла. Тот не обратил на это никакого внимания и продолжал бить головой противника об металлическую развилку. Удар – еще удар – и еще – и еще…

Потом он почувствовал, что противник не сопротивляется. Но не остановился.

Не остановился до тех пор, пока кровь не брызнула неожиданно на серый корпус подводной лодки и снова не оросила его лицо теплыми каплями.

Глава 39

Севджи спустилась по ступенькам помоста в лучах света от прожекторов криминалистов и оказалась в окружении экспертов, которые устанавливали свое оборудование. Службы безопасности Кольца оцепили погрузочную площадку правого борта, потом всех, кто там находился, препроводили для допроса в другое место, а доступ в отсек закрыли. На верхнем помосте у каждого входа и выхода караулили люди в форме, а по океану рыскал туда-сюда похожий на акулу черный патрульный катер. Надувные лодки поменьше болтались на волнах у края зоны погрузки, будто оранжевые водоросли. Под сводчатой крышей было как-то пусто, будто все уже сделано, и не осталось ничего и никого.

Севджи выудила из кармана удостоверение КОЛИН и продемонстрировала его женщине-офицеру, отвечавшей за охрану дока «Даскин Азул», с удивлением поймав себя на легком всплеске ностальгии по тем дням, когда на ее ладони была голограмма полиции Нью-Йорка. По тем временам, когда она была копом. Женщина без выражения посмотрела на нее:

– Что вы хотели?

– Я ищу Карла Марсалиса. Мне сказали, он еще здесь.

– Марсалис? – Женщина на мгновение растерялась, но потом ее осенило: – A-а, вы об этом мутанте? О парне, который все тут разнес?

Севджи была слишком растеряна и взбудоражена, чтобы читать лекции о терминологии. Она кивнула. Женщина-офицер указала ей вниз:

– Он сидит там, в пустой люльке, вон, по диагонали отсюда. Его хотели отволочь на допрос, но потом позвонили из отдела особых вопросов и велели оставить его там, где он есть, пусть сидит хоть до утра, если ему хочется. – Она сделала усталый жест. – Кто я такая, чтобы спорить с отделом особых вопросов, верно?

Севджи пробормотала что-то сочувственное и пошла вниз по лестнице. Она спустилась до уровня пустой люльки у одного из скатов, а потом принялась подниматься, неуклюже балансируя на наклонной поверхности, покачиваясь и пару раз приседая на корточки, чтобы не упасть. Наконец она добралась до люльки Марсалиса, с облегчением повисла на одной из ее развилок и смущенно проговорила:

– Привет.

Марсалис обернулся, определенно удивленный ее появлением. Севджи впервые видела Карла столь неуверенным, и это потрясло сильнее, чем его удивление. Она мимолетно задалась вопросом, уж не в шоке ли он. На его одежде и лице тут и там виднелись пятна подсохшей крови, на лице тоже оставались кровавые потеки – по всей видимости, он умывался, но не смог полностью оттереть их.

– Ты в порядке? – спросила Севджи.

Он пожал плечами:

– Несколько синяков. Ничего серьезного. Когда ты приехала?

– Не так давно. Была наверху, орала на руководство «Даскин Азул». – Севджи забралась в люльку, уселась в развилке рядом с Марсалисом, вытянула ноги. – Ну что, похоже, ты все-таки оказался прав.

– Ага. Паранойя тринадцатых.

– Не злорадствуй, Марсалис. Это так непривлекательно.

– Ну так я и не пытаюсь затащить тебя в койку.

Она покосилась на него:

– Да, подозреваю, для одной ночи с тебя достаточно.

Он снова пожал плечами, не глядя на нее.

– В «Даскин Азул» говорят, что они ничего не знали, – сказала Севджи. – По их словам, Меррин, Рен и Осборн были обыкновенными наемными работниками, контракты которых автоматически обновлялись ежемесячно, если не возникало проблем, а их ни разу не возникло. Конечно, это наглая ложь, но не знаю, сможет ли ШТК-Без это доказать.

– Кто такой Осборн?

– Мальчишка, который напал на тебя с мачете. Скотт Осборн, нелегальный иммигрант из Иисусленда. Криминалисты считают, что он один из работников «БиоПоставок Варда», сбежал, когда там появился Меррин. Его ДНК совпадает с генетическими следами здесь и в конторе Варда.

Марсалис кивнул:

– А Рен?

– С ней тяжелый случай. Ее генетических следов в хозяйстве Варда не нашли, похоже, что она или кто-нибудь еще вернулся туда и все подчистил. Но мы показали свидетелям ее изображения, и да, похоже, она тоже там бывала.

– А как насчет «Кота Булгакова»? С генетическими следами отсюда уже работают?

– Еще нет. – Она снова посмотрела на него, на этот раз удивленно: – Непохоже, чтобы тебя все это радовало.

– А меня и не радует.

Она нахмурилась:

– Марсалис, все позади. Теперь ты поедешь домой. В этот свой Лондон, в зону социального комфорта европейских снобов.

Он поднял бровь, глядя на воду:

– Да я везунчик.

Внезапно она почувствовала, как бьется в горле пульс, и попыталась спрятаться за иронией:

– Что, будешь по мне скучать?

Теперь он обернулся и посмотрел на нее:

– Ничего не кончено, Севджи.

– Нет? – Она почувствовала, как в ее тон просачивается жуть, которой было пропитано место преступления. – Ты что, дурачишь меня? Я имею в виду, ты же только что их всех поубивал. Осборн и еще один мужик размазаны наверху, по стенкам и по полу. А Меррину ты размозжил голову. Я бы сказала, немало сделано, ты согласен?

– А Рен?

Севджи сделала задумчивый жест:

– Мы возьмем ее рано или поздно.

– Да? Так же, как когда она слилась из конторы «Био-Поставок Варда»?

– Марсалис, не пытайся испортить парад победы. Рен мы возьмем на второй стадии, она – дело десятое, она, в лучшем случае, винтик. Самое главное, Меррин мертв.

– Ага. Предполагается, что это надо отпраздновать?

– Точно, предполагается.

Он, кивнув, полез в карман куртки. Извлек оттуда качественно свернутую самокрутку и предъявил Севджи:

– Будешь?

– А что это?

– Не знаю. Это мне дали. На случай, если понадобится что-то отпраздновать. – Карл сунул косяк в рот и раздавил уголек на кончике, зажигая его. Затянулся, кашлянул – О, неплохо. Попробуй.

Она взяла самокрутку и тоже затянулась. Дым наполнил легкие, сладкий и пыльный, с примесью модифицированного опия и нотками чего-то еще. Севджи задержала дыхание, потом выдохнула. Почувствовала, как сладкая истома ползет по конечностям. Она снова затянулась, на этот раз коротко, вернула косяк Марсалису и проговорила:

– Ну так расскажи мне, почему ты недоволен.

– Потому что я не люблю, когда меня дурят, а вся эта мутотень с самого начала была подставой. – Некоторое время он курил в мрачном молчании, потом перевернул косяк и уставился на его горящий конец. – Сраные мифы о сраных монстрах.

– Что?

– Монстры, – сказал он горько. – Супертеррористы, серийные убийцы, гении криминала. Всегда одна и та же ложь. С тем же успехом можно толковать о вампирах и оборотнях, разницы никакой. Мы-то хорошие, мы – цивилизованные люди. Сбились уютненько в кучу у огонька, в наших городах, в наших домах, а вокруг, – широкий жест, иллюстрирующий высказывание, – в темноте рыщут монстры. Большое Зло, Угроза Племени. Убей чудовище, и все будет отлично. И неважно, что…

– Ты будешь курить или нет?

Он моргнул:

– Ох, извини. Держи.

– Так ты считаешь, что чудовищ не нужно убивать?

– Именно. Вот мы одно убили. И что дальше? Никаких ответов это нам не дало. Мы так и не знаем, зачем Меррин вернулся с Марса и для чего он прикончил всех этих людей.

– Надо было его спросить.

– Ну да, ну да. Знаешь, тогда это выскочило у меня из головы.

Севджи уставилась на носки ботинок. Нахмурилась:

– Слушай, может, ты и прав. Может, пока у нас нет ответов. Но вообще-то это не значит, что не нужно радоваться. Мы же остановили все это.

– Ничего мы не остановили. Я же сказал, тут сплошная подстава.

– Да ладно тебе! С чего бы вдруг? Ровайо говорит, вы застали «Даскин Азул» врасплох. Они не ожидали ничего подобного.

– Мы явились слишком рано.

– Что?

Марсалис взял у нее самокрутку:

– Мы явились слишком рано. Они не ожидали, что я окажусь таким настырным, может быть, предполагали, что все это произойдет где-нибудь на той неделе.

– Произойдет на той неделе? – Косяк, что бы ни было забито, слегка смягчил ее раздражение. – Думаешь, Меррин планировал позволить тебе убить себя?

– Не знаю, – задумчиво проговорил Марсалис. – Но он определенно бился не так ожесточенно, как я ожидал. То есть, конечно, под конец мне повезло, но все время мне казалось… не знаю… казалось, что он поддается. Ладно, это не главное. И Рен могла явиться в любой момент на подмогу. Она не была ранена, я только толкнул ее так, что она упала на спину, и все.

– И что? Она вовремя вышла из игры и унесла ноги, пока могла.

– После того как несколько месяцев сотрудничала с Меррином? Сомневаюсь. Рен – спец, это и без очков видно. По тому, как она движется, как стоит. По тому, как она смотрит. Такие не паникуют. Не принимают одного невооруженного ШТК-безовца за высадку десанта.

– Ты сказал ей, что ты – тринадцатый?

Марсалис устала посмотрел на нее.

– Ну? Сказал?

– Да, но…

– Вот в этом все и дело. – Севджи согнула одну ногу, полностью повернулась к нему – Потому она и запаниковала. Слушай, Марсалис, когда начались все эти схватки, я видела тебя в деле, и это меня напугало. Меня. А я знаю, что на самом деле представляют собой тринадцатые.

– Она тоже знает. Она возилась с одним из них последние четыре месяца, помнишь?

– Это не то же самое, что видеть тринадцатого в деле. Она выдала стандартную человеческую реакцию, стандартный…

– Только не эта женщина.

– О, так ты думаешь, что разбираешься в женщинах, да?

– Я эксперт по солдатам, Севджи. А Рен как раз солдат. Чей-то солдат. Солдат того же человека, который вытащил Меррина с Марса. И который, оказывается, готов пожертвовать им по каким-то причинам. Может, потому, что это служило его целям, а может, потому, что в Куско мы подобрались слишком близко к истине. В любом случае, все это, – он кивнул в сторону деловито суетящихся на аппарелях криминалистов, – так и было задумано. Теперь КОЛИН поставила ногу в сапоге на труп поверженного чудовища, широко улыбается в камеру, со всех сторон слышатся поздравления. Картинка постепенно выцветает, хэппи-энд.

– По мне, это не так плохо, – пробормотала она.

– Да ну? – Он выпустил струйку дыма. – А я-то думал, что ты коп.

– Экс-коп. Ты путаешь меня с Ровайо. Тебе надо поднапрячься и научиться различать у себя в голове женщин, которых ты трахаешь.

Севджи бесцеремонно взяла косяк у него из рук. Пару секунд Марсалис молча смотрел, как она затягивается. Она сделала вид, что не замечает этого.

– Севдоки, – сказал он наконец, – только не говори мне, что рада покончить с этим делом, хотя ты знаешь, что нас переиграли.

– Да? – Она встретилась с ним взглядом. Выдохнула клуб дыма прямо ему в лицо. – Ты ошибаешься, Марсалис. Я рада покончить с этим делом, потому что долбаный псих, который резал на куски Хелену Ларсен и жрал ее, мертв. Думаю, хотя бы за это мне следует тебя поблагодарить.

– Не стоит благодарности.

– Да и ладно. Может, мы и не знаем, зачем Меррин вернулся с Марса, может, мы никогда не узнаем этого. Но я могу с этим жить, так же, как с другими нераскрытыми делами из времен убойного отдела, которых куда больше, чем ты можешь вообразить. Не все дела удается распутать до конца. Жизнь вообще штука запутанная, а уж преступления – тем более. Иногда ты просто радуешься, что разобрался с плохими парнями, и кладешь на остальное.

Он отвернулся и стал смотреть на океан:

– Должно быть, в этом есть что-то человеческое.

– Должно быть.

– Нортон будет доволен.

Повернув голову, она выдохнула дым и сквозь его клубы пригвоздила Марсалиса взглядом:

– Мы не станем говорить о Томе Нортоне.

– Хорошо. Не станем говорить о Томе Нортоне, не станем говорить о Рен. И вообще не станем говорить на неудобные темы, потому что твои монстры обезврежены, и это все, что имеет значение. Господи, неудивительно, что вы, люди, живете черт знает как.

В ее глазах вспыхнула злость:

– Мы, люди? Да пошел ты знаешь куда, Марсалис! Мы, люди, устроили на этой планете такую спокойную, мирную жизнь, какой, блин, человечество еще и не видало до сих пор! Мы добились процветания, толерантности, справедливости…

– Но только не во Флориде, как я заметил.

– Ой, ну что ты хочешь? Это же Иисусленд. Но в мировых масштабах положение улучшается. Войны на Ближнем Востоке прекратились…

– До поры до времени.

–.. Африка не голодает, с Китаем мир…

– Просто потому, что ни у кого духу не хватает на него напасть.

– Нет. Потому что мы выучили, что напасть на него – значит проиграть. Никло больше не побеждает в войнах. Перемены происходят медленно, потому что идут изнутри.

– Расскажи об этом бежавшим из черных лабораторий.

– Ой, избавь меня от своего псевдосочувствия. Можно подумать, тебе не насрать на беженцев из Китая, с которыми ты никогда не встречался. Я тебя знаю, Марсалис. Для ребят вроде тебя несправедливость – дело сугубо личное. Если она не имеет отношения к тебе или к кому-то, кого ты считаешь своим, тебе до нее дела нет. Ты не…

– Она, сука, имеет ко мне отношение!

Этот крик вспорол воздух, поплыл под высокими сводами погрузочного пространства. Севджи мельком подумала, услышали ли его криминалисты ШТК-Без. Руки Марсалиса уже лежали у нее на плечах, пальцы впивались в плоть, он вдруг оказался вплотную, лицом к лицу, глаза в глаза. Они не были так близко друг к другу с тех пор, как делили постель, и что-то глубинное, какие-то унаследованные от предков на уровне генов подпрограммы оживились в ней от этой близости, посылая древние, путаные сигналы.

Она почти ненавидела эту часть себя.

Не отрывая взгляда, она потянулась и ткнула горящей самокруткой в тыльную сторону его ладони.

Что-то промелькнуло в его глазах, взорвалось и почти сразу исчезло. Он ослабил хватку, немного подался назад. Она взглядом заставила его отодвинуться еще дальше.

– Держи подальше от меня свои поганые ручонки, – прошипела она.

– Ты думаешь… – Его голос был хриплым. Он замолчал, сглотнул и начал снова: – Думаешь, я не могу сопереживать тем, кто находится в черных лабораториях, тем, чья плоть появилась в результате эксперимента с генами? Они – это я, Севджи. В смысле кем, по-твоему, были «Скопы»? Я и есть продукт этих ебаных экспериментов. Я вырос в контролируемой среде, под руководством и надзором мужчин в костюмах. Я потерял…

Марсалис снова замолчал. На этот раз он смотрел в сторону, избегая ее взгляда. Он хмурился, и меж его бровями пролегла вертикальная морщинка. На короткий миг ей показалось, что он сейчас заплачет, и горло сдавило сочувствие.

– Ублюдок, – тихо сказал он.

Она подождала какое-то время, но в конце концов спросила:

– Что?

Марсалис посмотрел на нее, и в глазах его читалась незамутненная ярость.

– Бамбарен, – все так же тихо проговорил он. – Манко, мать его под хвост, Бамбарен.

– А что с ним?

– Он ошибался насчет меня тогда, в Саксайуамане. Он думал, что Марисоль – мою суррогатную мать – забрали, когда мне было четырнадцать. Но так делали в «Страже закона». А в «Скопе» – когда нам было по одиннадцать. Разные психологические концепции.

– И что?

– Ну и другие детали. Он ошибся не только с возрастом. Он говорил о людях в форме, об инструктаже в трейлере. Да только в «Скопе» все кураторы носили костюмы. И никаких трейлеров у нас не было, все было построено капитально, специально для нас.

Она пожала плечами:

– Может, он об этом читал. Или хронику видел.

– Непохоже, Севджи. В его словах звучало что-то очень личное. Словно бы это и его касается. – Он вздохнул – Я знаю. Паранойя тринадцатых, да?

Она поколебалась:

– Как-то оно неубедительно.

– Ага. – Он посмотрел мимо нее. Потом сделал над собой какое-то усилие (она увидела, как сжались его губы) и снова встретился с ней взглядом: – Прости, что я тебя вот так схватил. Думал, я уже с этим справился.

– Да нормально все. Просто никогда больше так не делай.

Марсалис очень осторожно забрал у Севджи самокрутку, от которой после ее выпада остался только кривенький тлеющий окурок. Ему все же удалось еще раз глубоко затянуться.

– И что теперь будет? – спросил он сдавленно, чтобы не выпустить дым.

Она скривилась:

– Говорю же, вторая стадия. Мы еще месяцами будем разбираться с деталями, но приоритет дела начнут потихоньку снижать. Потом кто-нибудь где-нибудь постарается обойти лицензию «Марсианских технологий», и мы переключимся туда. А дело Меррина отложат в долгий ящик.

– Да, я так и думал.

– Послушай, Карл, пусть все идет, как идет. – Она импульсивно потянулась, взяла его руку, ту самую, которую до этого прижгла самокруткой. – Отпусти все это и просто иди дальше. Ты свободен, твоя работа окончена. Мы копнем, что там с familia, кто знает, может, это куда-нибудь да приведет.

– Если ты сунешься туда без меня, тебя убьют, и все. – Однако он улыбался, когда говорил это. – Ты же знаешь, что с нами там случилось.

Она мимолетно улыбнулась ему в ответ:

– Ну, может быть, мы станем действовать не так прямолинейно.

Он хмыкнул. Протянул дотлевающий косяк, вопросительно посмотрел на Севджи. Она покачала головой, и Марсалис так и сидел несколько секунд с протянутой рукой. Потом пожал плечами, затянулся в последний раз и бросил окурок вниз, на сбегающую к воде аппарель.

– Тогда приступайте к этой вашей второй стадии, – сказал он.

– Приступим.

За пределами погрузочной площадки правого борта волны стали светлеть, становясь из черных серо-стальными в первых лучах наступающего дня.

Глава 40

Снова оказавшись в отеле, он сделал окно непрозрачным, чтобы не видеть нежелательного рассвета. Сбой биоритмов и боль после драки преследовали его, пока он шел по темному номеру к постели. Побросав одежду на пол, он замер, уставившись на нее. Надпись «С(т)игма», выведенная жизнерадостными оранжевыми буквами, смотрела на него со спины тюремной куртки. Перед мысленным взором стояла Севджи Эртекин и махала рукой. Она проводила Карла до посадочной площадки «Кота Булгакова» и подождала, пока его автокоптер улетит. Просто стояла, подняв одну руку, а «Кот» тем временем уходил вниз и назад, и рассмотреть детали становилось все труднее.

Он поморщился, стараясь отогнать воспоминание.

Раздраженно разобрал постель, заполз на нее и потянул на плечи простыню.

И сон пришел, погребая его под собой.

Телефон.

Он очнулся в по-прежнему затемненном номере, убежденный, что только-только закрыл глаза. Часы у кровати развеяли его заблуждение – на них ровным голубым светом горели цифры 17:09. Он проспал весь день. Карл поднял руку, тупо глядя на наручные часы, которые забыл снять, как будто гостиничным по каким-то причинам веры не было. Запястье болело после удара, который он недавно нанес Меррину. Он слегка повертел рукой, согнул ее. Может быть, даже…

Телефон. Ответь на этот чертов…

Карл нащупал телефон, поднес к уху:

– Да, что?

– Марсалис? – Голос, который он должен бы узнать, но не узнавал спросонок. – Это вы?

– А ты что за хер с горы?

– A-а, так это все-таки вы.

Имя прозвучало как раз перед тем, как Карл запоздало узнал эти размеренные интонации. Джанфранко ди Пальма. Брюссельский офис.

Карл, нахмурившись, сел на кровати:

– Что вам надо?

– Я только что говорил в Нью-Йорке с агентом Николсоном, – лилась из трубки прекрасная, почти лишенная акцента английская речь ди Пальма, – и понял, что КОЛИН больше не нуждается в ваших услугах, а также что они немедленно утрясут проблемы с обвинениями Республики против вас. Похоже, вы очень скоро вернетесь в Европу.

– Правда? Это для меня новость.

– Я думаю, нет необходимости ждать конца всех формальностей. Сегодня вечером я отправлю челнок АГЗООН в аэропорт Сан-Франциско. Если вы окажетесь в суборбитальном терминале в районе полуночи…

– Не окажусь.

– Простите?

Воспоминания о тюрьме штата Южная Флорида закружились в голове, как воронка грязной воды у забившегося стока. Неожиданное решение, бодрое, как жизнерадостные буквы на куртке С(т)игма, тисками сжало Марсалиса.

– Я сказал, вы можете идти на хер, ди Пальма. Так и запишите. Идите. На. Хер. Вы оставили меня в Иисуслендской тюрьме на четыре месяца. Да я бы, блин, до сих пор там сидел, если бы мое освобождение зависело от вас.

И вы до сих пор не возместили мне затраты за январь, чтоб его. – Ни с того ни с сего его вдруг охватила такая ярость, что он весь затрясся – Так что не думайте, что я брошусь к вам по первому зову только потому, что вы наконец-то соизволили достать свой хер из своей же жопы. Я тут не закончил. Я очень далек от того, чтобы тут закончить, и я, сука, вернусь домой только тогда, когда буду к этому готов.

В трубке помолчали.

– Полагаю, вы понимаете, – вкрадчиво сказал ди Пальма, – что не уполномочены действовать вне юрисдикции АГЗООН. Конечно, вы вольны распоряжаться своим временем, но мы не можем согласиться с тем, чтобы в дальнейшем вы оказывали профессиональное содействие КОЛИН или службе охране Штатов Тихоокеанского Кольца. В интересах…

– Что с вами такое, ди Пальма, у вас там что, ручки нет? Я сказал вам идти на хер, мне что, по слогам продиктовать?

– Настоятельно не рекомендую вам вести себя подобным образом.

– Да? Ладно, а я настоятельно рекомендую вам пойти и сделать себе клизму с каустической содой. И посмотрим, кто из нас лучше справится.

И он оборвал связь. Потом немного посидел, уставившись на телефон.

И что, мы собираемся самостоятельно заплатить за билет на суборбиталку, не так ли? А как вернемся, искать новую работу?

До этого не дойдет. Я для них важнее, чем уязвленная гордость ди Пальмы.

Но не важнее мюнхенских соглашений. Которые будут нарушены, если ты сейчас снова возьмешь трубку и позвонить Севджи Эртекин. Ты слышал ди Пальму. Никакого дальнейшего профессионального содействия.

Телефон лежал в его ладони.

Просто отправляйся домой, Карл. Они получили своих монстров, а ты можешь поставить в своем списке очередную галочку, сразу после Грея. Ликвидатор тринадцатых, как всегда на высоте. Смирись и отправляйся домой, а там можно использовать эту историю для блефа и получить прибавку.

Телефон.

Хватит, оставь ее в покое. Ты сослужишь ей дурную службу, если будешь склонять к этому пути. Пусть идет своей дорогой куда ей заблагорассудится.

Может, на самом деле она не хочет уходить.

Браво, настоящий альфа-самец. Что дальше, создашь трибьют-группу «Сердитый юнец» и будешь исполнять кивер ы? Люди должны жить своими собственными жизнями, Карл.

Он сжал гладкий пластик телефона. Поднес его к уху. Осознал вдруг, что тело болит в десятке разных мест, и эта боль осталась ему на память о бое с Меррином.

С Меррином покончено, Карл. Все позади.

Есть еще Нортон. Лживый ушлепок пытался убить тебя в Нью-Йорке, а может, и в Перу тоже.

Этому нет доказательств.

Она по-прежнему рядом с ним. Она начнет задавать неудобные вопросы, и он может убить ее так же, как пытался убить тебя.

Ты не знаешь точно, его ли это рук дело. И вообще, он увивается вокруг Севджи Эртекин с такими маслеными глазками, что никогда не допустит, чтобы с ней произошло что-то подобное. И тебе это известно.

Он хмыкнул. Положил телефон и снова на него уставился.

Бросай это, Карл. Сейчас ты просто ищешь повод остаться внутри чего-то, в чем изначально не хотел участвовать.

Он скривился и по памяти набрал номер.

Телефон зазвонил, когда Севджи шла по бесконечным на вид галереям торгово-развлекательных центров. День клонился к вечеру, и толпы покупателей заставляли ее не идти, а ковылять со скоростью калеки. К тому же ей приходилось притормаживать и шарахаться в разные стороны, обходя то остановившиеся на пути семьи, то кучкующихся юнцов, разодетых кто во что горазд. Приходилось стоять в очереди к лифтам, которые величаво и медленно плыли вверх и вниз среди наводящего на мысли о кафедральном соборе великолепия, напичканного всевозможными товарами. Приходилось проталкиваться сквозь скопления охотников за выгодными покупками под голографическими надписями, кричащими: «Распродажа! Распродажа! Цены снижены!»

И так было весь этот чертов день, везде, куда бы она ни пошла, на всех верхних палубах «Кота Булгакова». Соблазн вытащить значок вкупе с пистолетом и расчистить таким образом себе путь ощущался почти физически, как некий нутряной зуд.

– Эртекин слушает.

– Алькатрас, диспетчер. Для вас внешний звонок, соединить?

– Внешний? – Она нахмурилась: – Откуда звонят?

– Из Нью-Йорка, судя по всему. Это детектив Уильямсон.

Покопавшись в памяти, она мысленно снова увидела высокого, крепко сбитого чернокожего мужчину среди полицейских и заграждений на месте преступления, а еще упрятанные в полиэтиленовые мешки трупы возле ее дома. Марсалиса, сидящего на ступенях и глазеющего на все это с видом туриста, словно он не имеет никакого отношения к происходящему. Бодрящий октябрьский воздух, никогда не смолкающие звуки мегаполиса. Нью-Йорк внезапно показался таким же далеким, как Марс, а эта перестрелка – воспоминанием давным-давно минувших времен.

– Да, соедините.

В трубке зазвучал голос Уильямсона, слегка квакающий из-за дальнего соединения.

– Госпожа Эртекин?

– Говорите, – бросила она, слегка запыхавшись, потому что довольно быстро шла по книжному магазину, покупатели которого в виде исключения не бросались под ноги, а спокойно изучали стеллажи.

– Вам неудобно говорить?

– Не более чем обычно. Чем могу помочь, детектив?

– Скорее, это я могу вам помочь, госпожа Эртекин. У нас имеется информация, которая, вероятно, вас заинтересует. – Он помялся мгновение: – Я общался с Ларри Касабианом, он очень хорошо о вас отзывается.

В памяти промелькнули приглушенные туманом звуки работающего робота-землекопа, рассветное поле и внезапно повеявший трупный запах. Стоящий рядом Касабиан, молчаливый, заторможенный, внезапно бросивший на нее короткий взгляд из-под насупленных бровей. Один раз он мрачно кивнул ей (в этом кивке с трудом, но можно было прочесть смесь солидарности и усталости), однако ничего не сказал. Они неделями следили за тем, что говорили, и успели уже к этому привыкнуть – электронные подслушки были повсюду.

– Как любезно со стороны Ларри. – Она наткнулась на кучку покупателей, с глупым видом пасущихся посреди магазина мужской одежды, резко затормозила и пошла в обход. – А вы так добры, что мне позвонили! Так что вы там раскопали?

– Мы раскопали, госпожа Эртекин, вашего третьего стрелка, напавшего на Альваро Ортиса.

Она опять чуть не остановилась, хотя путь был свободен:

– Он жив?

– Вполне. Дырка в плече, а в остальном все прекрасно. Он подрался в баре в Бруклине, вытащил ствол, но тут оказалось, что в заведении после дежурства отдыхает целая куча копов. – Уильямсон хохотнул: – Можете поверить в такое везение?

– Значит, парень не из местных?

– Нет, он из Республики, откуда-то с запада. У него дед где-то в Мэне, и есть разрешение проживать в Союзе, но без гражданства. Дирк Шиндел. Мы не смогли связать его с местом преступления по генетическому следу, но он сам сознался.

– Как вы этого добились?

– Мы его запрессовали, – обыденным тоном сказал Уильямсон. – Спустили на него команду психологического воздействия убойного отдела. Дело в том, что во время бруклинской истории он был по уши накачан гормонами и уличным сином. Вы ведь знаете, как действует такой коктейль. Парень бормотал, как поднимающий змей[70].

Каждый нерв Севджи отозвался легким биением – в ее собственной крови гулял определенно не уличный, а качественный син. Она старательно усмехнулась:

– Да, мне доводилось видеть таких ребят. Что он говорит про Ортиса?

– Он много чего говорит, могу, если хотите, прислать записи. Все сводится к тому, что его нанял в Хьюстоне какой-то незнакомый мужик, приятель остальных двух нападавших. Предложил довольно большую сумму. В этом нет ничего подозрительного, когда пытаются убить человека уровня Ортиса, а вот то, что для этого нанимают всякую шваль, странно. Шиндел говорит, ему доводилось заниматься мокрухой, но наши психологи считают, что он врет. По их мнению, он разве что водителем был у киллера или на шухере стоял.

– А как насчет остальных?

– Да, Лерой Аткинс. Это парень, которого ваш… э-э-э… модифицированный друг положил из Магнитки. Выяснилось, что в Республике у него была судимость за ограбление с применением газового баллончика, ничего серьезного. Коп из Хьюстона, с которым я разговаривал, сказал, что в последние годы Аткинс мог выйти на более высокий криминальный уровень, может, потому и уехал из штата. Ничего такого, за что его можно было бы взять, только уличные слухи и потенциальные связи Ярошенко, которые просчитал какой-то н-джинн с Западного побережья, его хьюстонцы арендовали. Та же история и с другим парнем… э-э-э… Фабиано, Энджелом Фабиано. Жил в Хьюстоне, состоял в местной преступной группировке. Первые приводы еще в детстве, но тоже всякая мелочовка вроде приобретения абортивных средств с целью сбыта и нападений при отягчающих обстоятельствах. Впрочем, в Хьюстоне считают, что и он тоже мог переквалифицироваться. Он известен как подельник Аткинса.

– Хорошо. – Ощущение, что она предает Нортона, было таким сильным, что Севджи скривилась, но все равно спросила: – Шиндел сказал что-то про Марсалиса?

– Про Марсалиса, этого вашего тринадцатого? – Пауза, во время которой Уильямсон, предположительно, полистывал материалы рапорта. – Нет. Ничего, кроме: «Мы бы все сделали, если бы не этот ниггер, мутант херов. Без обид».

– Без обид?

– Ага. – В голосе Уильямсона звучали теперь раздражение и веселье одновременно: – У одного из психологов такой же цвет кожи, как у меня. Этот иисуслендец оказался на диво щепетильным.

Севджи хмыкнула:

– Может, все дело в сине. Он не поведал вам, как они оказались у моего порога?

– Поведал. Он очень из-за этого злился. Рассказал, что они неделями следили за Ортисом, изучали его перемещения. Тот всегда заезжал в свою любимую кофейню на Западной Девяносто седьмой, и они должны были подкатить туда на роликах и пристрелить снаружи. Ролики – это, несомненно, старая наработка хьюстонских sicario[71]. Отлично подходят для действий в центре города, где много транспорта, – он еле ползет. В любом случае, Шиндел сказал, что Ортис нарушил свое расписание и неожиданно поехал в жилые кварталы, а киллеры покатили следом и так старались не отстать, что сами чуть не сдохли. Пока добрались до Сто восемнадцатой, запыхались так, что языки повываливали, как псы, и хотели только, чтобы все скорей закончилось.

– Очень профессионально. – Она и сама слышала звучавшее теперь в ее голосе облегчение.

Нортон оказался чист, и это было словно дуновение прохладного бриза. Она даже смогла улыбнуться какой-то идиотке с разрисованным лицом, которая налетела на нее из-за колонны и попятилась назад, извиняясь и улыбаясь.

– Верно, – согласился Уильямсон. – Хьюстон мог бы предложить бандюков и получше.

– Да уж.

– Точно. – Нью-йоркский детектив снова замялся – В общем, я же сказал, что говорил с Касабианом. Он считает, вам это будет интересно. Могло бы и подождать, пока вы вернетесь в город, но я увидел вас сегодня в утренних новостях из Штатов Кольца. Ну я и подумал, Ортис же и сам из Кольца, может, это как-то связано с вашим нынешним делом.

Пресс-конференцию спешно созвали в правительственном саду на верхней палубе посреди корабля. Севджи выступила там с сухим отчетом, мол, расследование пока не дало результатов. Этот факт несколько смягчало вялое сообщение о совместных усилиях ШТК-Без и служб безопасности «Кота», затем последовало краткое напыщенное заявление местного политического деятеля – и казалось, что все это с угрожающей скоростью отодвигается в прошлое. Севджи мимолетно сопоставила это ощущение с тем, что возникло у нее на автостраде по пути из Куско, когда время будто бы ускользало сквозь пальцы. Но тогда с ней был Марсалис, как темная скала, за которую, возможно, удастся уцепиться. Она поморщилась и отодвинула этот образ в сторонку заодно с очередным вялым покупателем на ее пути.

– Послушайте, детектив, я очень благодарна, что вы взяли на себя труд со мной связаться. Возможно, когда-нибудь я тоже смогу оказать вам услугу.

– Нет нужды. Говорю же, я смотрел новости. Сейчас много разговоров о сотрудничестве между разными учреждениями Америки, очень много. Я подумал, может, пора переходить от разговоров к делу.

– Согласна. Вы можете переслать материалы по Шинделу на станцию Алькатрас, в штаб-квартиру здешней службы безопасности? Я бы получила их там чуть позже.

– Сделаю. Надеюсь, это поможет.

Нью-йоркское подключение щелкнуло, отрубая ее от голоса Уильямсона и зимнего города. Остался только еле слышный шорох спутникового канала связи, а потом пропал и он.

– Ничего. Как я тебе и говорил.

Карл раздраженно покачал головой:

– Мэтью, а я тебе говорю, что с этим парнем что-то не так. Ты уверен?

– Более чем, Карл. Точность просто математическая. Ассоциативный ряд Тома Нортона настолько близок к ассоциативному ряду идеального добропорядочного горожанина, насколько это вообще возможно для живого человека. Худший грех, который я сумел обнаружить, – его брат, возможно, помог ему получить работу в КОЛИН. Но ты говорил об утечке секретных сведений, а не о трудоустройстве по блату. К тому же это было несколько лет назад, и вряд ли брат дальше ему содействует.

– Ты уверен в этом?

– Да, уверен. На самом деле непохоже, чтобы они с братом хорошо ладили. Отношения между братьями часто напоминают боевые действия, Нортоны, кажется, решили эту проблему, поселившись в разных концах континента.

Карл смотрел в окно номера, небо за которым уже начинало темнеть. Оттуда на него уставилось собственное отражение. Карл облокотился о стекло и подпер голову ладонью, перебирая пальцами волосы. Марисоль когда-то тоже…

– А нападение в Нью-Йорке? Он был единственным человеком, который знал, где я ночую.

– Совпадение, – твердо сказал Мэтью.

Карл встретился взглядом со своим отражением:

– С моей колокольни это не слишком похоже на совпадение.

– А совпадения никогда не похожи сами на себя. Людям генетически не свойственно верить в совпадения. А у тебя, как у тринадцатого, имеется еще и повышенная склонность к паранойе.

Карл скривился:

– Тебе никогда не приходило в голову, Мэтт, что…

– Мэтью.

– Да, Мэтью. Извини. Тебе никогда не приходило в голову, что для тринадцатых, у которых не все в порядке с механизмами взаимодействия в группе, паранойя может быть довольно полезным свойством?

– Да, вдобавок она еще и эволюционно селективный фактор. – Менторский тон инфоястреба никуда не делся. Он не исчезал почти никогда. Менторство было частью его генетической программы. – Но суть не в этом. Человеческая интуиция обманчива, потому что не всегда последовательна. Она необязательно хорошо сочетается со средами, в которых мы сейчас живем, или с математикой, которая лежит в их основе. Когда интуиция принимает математические формы, она четко указывает на врожденную способность человека выявлять математические закономерности, которые лежат в основе всего.

– Но не тогда, когда интуиция и математика противоречат друг другу. – Карл прижался лбом к стеклу. Они и раньше спорили об этом бесчисленное множество раз. – Правда?

– Правда, – согласился Мэтью. – В таких случаях математика права. Интуиция просто указывает на несоответствие наших эволюционных способностей и изменившейся или изменяющейся среды.

– Так Нортон чист?

– Нортон чист.

Карл повернулся спиной к отражению. Прислонился к подоконнику и окинул взглядом комнату, чувствуя себя запертым в клетку. Знакомый рефлекс – искать выход. Глупость какая – вот же она, эта сраная дверь, прямо перед носом.

Ну так и используй ее, недоумок тупорылый.

– Тебя вообще это хоть сколько-то напрягает? – спросил он в телефон.

– Что именно должно меня напрягать, Карл?

– Вообще все. – Он сделал широкий жест, будто Мэтью мог его видеть. – Джейкобсен, Соглашения эти ебучие, Агентство, поселения. Необходимость лицензироваться, будто мы – какие-нибудь, блядь, опасные вещества.

– Поскольку документирование персональных данных – тоже форма социального лицензирования, мы все лицензированы, базы данных людей и модификантов в этом смысле ничем не отличаются. А если тип лицензии отражает определенные степени потенциального общественного риска, что тут плохого?

Карл вздохнул:

– Ладно, забудь. Я не у того спросил.

– В каком смысле?

– Без обид, но ты глич. Ты по психологическому профилю склонен к аутичности. А мы говорим о вещах, имеющих отношение к чувствам.

– Мой эмоциональный диапазон был перенастроен и расширен психохимическими методами.

– Да, н-джинном. Извини, Мэтью, я сам не знаю, зачем спорю с тобой на эту тему. Ты куда нормальнее меня.

– Оставим на время в стороне вопрос о том, что именно ты подразумеваешь под нормальностью. Почему ты считаешь, что получил бы от нормального человека более релевантный ответ? Нормальные люди обладают каким-то особым даром в области выявления сложных этических истин?

Карл обдумал сказанное.

– Я не замечал ничего подобного, – признал он уныло. – Нет.

– Тогда мое восприятие порядка вещей после доклада Джейкобсена, вероятно, не более и не менее соответствует действительности, чем восприятие любого разумного человека.

– Да, но у меня есть одно большое и толстое замечание, – усмехнулся Карл. Поддеть инфоястреба с его сверхсбалансированным типом мышления было удовольствием редким, а потому особо ценным. – Все это не имеет отношения к людям и их разумности. Доклад Джейкобсена и его последствия не являются разумным подходом к генетическому лицензированию, просто кучка разумных людей попыталась заключить сделку с остальным неразумным человечеством, с болтливым большинством. С фанатиками, свихнувшимися на почве религии, со сторонниками чистоты расы, со всеми этими кликушами, провозглашающими конец человеческой цивилизации. – Мгновение он невидящим взглядом смотрел в угол гостиничного номера. – Ты же, наверно, помнишь, как обстояли дела в восемьдесят девятом и девяностом? Эти бесконечные демонстрации? Сарказм и злобу по всем каналам? Оголтелые толпы у военных баз, которые сносили ограждения?

– Да. Я помню. Но это меня не беспокоило.

Карл пожал плечами:

– Ну, вас они боялись не так, как нас.

– К тому же доклад Джейкобсена все же не является капитуляцией перед силами, которые ты сейчас описал. В нем содержится критика иррациональных реакций и упрощенного мышления.

– Да. Но посмотри, к чему все это привело.

Мэтью ничего не ответил. Карл увидел вдруг перед собой волчью усмешку Стефана Невана и потер глаза, чтобы она исчезла:

– Ладно, Мэт, спасибо…

– Мэтью.

– Извини. Мэтью. Спасибо, что пробил Нортона. Скоро позвоню.

Он нажал отбой, швырнул трубку на кровать и быстро натянул на себя самую чистую (или хотя бы меньше всего перепачканную кровью) одежду из своего скудного гардероба. Наконец-то выбрался из номера, задержался на мгновение у дверей Севджи Эртекин, издал невнятный сердитый звук и прошел мимо. Десять невозможно долгих секунд подождал лифт, потом рванул дверь на лестницу и поспешил вниз, перескакивая через две ступеньки. Быстро пересек вестибюль и вышел на улицу. Прошел один квартал пешком, чтобы прочувствовать вечер, и махнул рукой, останавливая роботакси.

Там было темновато и уютно, из дорогого псевдокожаного нутра машины наружу смотрели узкие оконца. В сумраке передней панели пробудился к жизни вандалостойкий экран, явив идеализированный женский образ в качестве водительского и-фейса. Стандартная прелестница Штатов Кольца, классическая смесь азиатской и латиноамериканской красоты. Подколотые темные, слегка волнистые волосы, элегантный жакет с воротником-стойкой. В чертах и позе было что-то от Кармен Рен, но весь образ носил печать механистического, нечеловеческого совершенства. А голос, конечно, был содран с Айши Бадави:

– Добрый вечер, сэр. «Автомобили Кэбл» к вашим услугам. Куда вы желаете отправиться сегодня вечером?

Он поколебался. Сазерленд бы этого не одобрил.

Сазерленд на Марсе, чтоб его.

– Отвезите куда-нибудь, где можно подраться, – сказал он.

Невнимательный и подавленный расстройством биоритмов, долгим сном и вчерашней дракой, он не заметил ни фигуры на углу, наблюдавшей, как он оставил отель, ни неприметного автомобиля-«капли», который покинул парковочное место на противоположной стороне улицы и нырнул в поток транспорта, следуя за его такси.

Глава 41

Неделя Доджи Кванта не задалась с самого начала, и сегодняшний день обещал быть таким же дерьмовым. Он уже продул три игры Вальдесу и, чтобы отвлечься от этого, расхаживал вокруг стола, меняя углы и злобно лупя по шарам. Такая техника – если это вообще можно назвать техникой, раздраженно думал он, – приводила, в основном, к тому, что шары с грохотом отлетали к бортам и рикошетили, редко попадая в лузу. Он знал, что проигрывает именно потому, что злится, но успокоиться не мог. Вокруг происходило слишком много всякого дерьма помимо этого.

Партия товара Вундавари не прошла таможню в Джакарте; сама Вундавари была задержана по сфабрикованному обвинению и сидела в индонезийской тюрьме, дожидаясь, пока гнусный адвокат из некой сиэтлской правозащитной конторы сможет выйти на связь и вытащить ее оттуда. Деньги пропали. «Забудьте о них, – холодно посоветовал адвокат, позвонив из Сиэтла, – если вы и выцарапаете у парней из Морского транзита компенсацию, она все равно уйдет на мой гонорар». Доджи мог бы послать его куда подальше, но Вундавари не выдержит долго в заключении, и оба они, и адвокат, и он сам, это знали. Она была балованной неженкой, эдакое типичное дитя богатенького семейства из Куала-Лумпура, тепличная дочь Вольной Гавани. Она заплатит столько, сколько потребует этот говнюк из Сиэтла.

Дела на улице обстояли не лучше. Там прочно расселись своими большими задницами козлы из ШТК-Без со станции Алькатрас, вникая в такие мелочи, до которых этим ребятам обычно нет никакого дела. Он пока не мог выяснить, почему. Вроде бы весь шухер поднялся из-за какой-то херни, случившейся прошлой ночью на плавучей платформе, но никто из его немногочисленных платных осведомителей не занимал в службе безопасности достаточно высокого поста, чтобы знать подробности. И, что еще важнее, они до усрачки боялись копов из Алькатраса и поэтому не рисковали подобраться поближе. В итоге Квант даже пернуть не смел к северу от Селби и к западу от Бульвара, дела встали, и аж на территории Хантер-пойнт стало слишком жарко. К тому же граница уже несколько долбаных месяцев была на замке, и пацаны из дружественных группировок приводили ему только случайных попрыгунчиков, среди которых преобладали высоконравственные белые цыпочки из Дакоты, которых фиг заставишь работать. Даже если и заставишь, они все равно на хер никому не нужны.

Мама по-прежнему кашляет. И по-прежнему не принимает свои сраные таблетки.

Сейчас Вальдес изготовился воспользоваться тем, что Доджи опять облажался, ударив слишком быстро и слишком сильно, – и вот два пятнистых шара ловко загнаны в лузы, потом – дуплет восьмым шаром в боковую, а это один из любимых дешевых финтов Вальдеса, он при желании с закрытыми глазами его сделает. Еще пятьдесят баксов. Он…

Но Вальдес вдруг нахмурился и поднял подбородок от кия. Выпрямился и, прищурившись, пошел вокруг стола к Доджи:

– Эй, pengo mio, ты говорил, Эльвира сегодня не работает? – Он кивнул в полумрак бара. – Потому что, если так, у тебя проблема.

Доджи покосился в полутьму, туда, куда указывал Вальдес, и – как будто всей остальной херни было недостаточно – вот она, Эльви, на высокой табуретке спиной к бару, локти на стойке, сиськи над красным топом, который он купил ей в мае, ноги под обтягивающей юбкой выставлены напоказ, и все это для здоровенного черного мужика, сидящего на соседней табуретке и глядящего на нее так, будто она какой-то фрукт на прилавке уличного ларька.

Это, блин, уже слишком до хера.

Он перехватил кий поближе к середине, перевернул и понес его в опущенной руке к стойке бара. Эльвира увидела его, сделала, драть ее, морду тяпочкой и заткнулась. Доджи дал ей прочувствовать момент, подошел еще на пару шагов и застыл в полутора метрах от плеча чернокожего мужика.

– Ты совершаешь ошибку, приятель, – сказал он, тяжело дыша. Злость делала его речь невнятной, так смазываются краски на дешевом логотипе. – Видишь ли, Эльвира сегодня не работает. Если тебе нужна дешевая щелка, лучше бы тебе осмотреться по сторонам, а к этой телочке придешь в другой день. Ясно тебе?

– Мы просто разговариваем. – Мужик говорил негромко и рассудительно, почти скучающим тоном, с каким-то до усеру странным акцентом. Он даже не смотрел на Доджи. – Если Эльвира сегодня не работает, полагаю, она имеет право поболтать, верно?

Доджи почувствовал, как тяжесть дня валится на него, будто обломки рухнувшего дома.

– Не думаю, что ты внимательно меня слушал, – напряженно сказал он мужику.

И тут мужик наконец посмотрел на него, перехватив взгляд, словно особо сложную подачу в бейсболе.

– Почему же, слушал, – сказал он.

Это заставило Доджи потрясенно застыть на месте, по-прежнему не поднимая кия, потому что он вдруг каким-то образом понял, что мужик ждет не дождется того, что должно произойти дальше. Словно его автомобиль вдруг ушел в занос, и под колесами оказался лед, когда он меньше всего этого ожидал. Он знал, что сдаваться нельзя, пусть народу и немного, но Вальдес смотрел, смотрел бармен и еще парочка ребят, так что к утру на улице всем все будет известно, и он должен надрать этому хрену задницу, но земля уходила из-под ног, она перестала быть безопасной опорой, а он, блин, не мог прочесть этого мужика и понять, что тот собирается делать.

Он сильнее сжал кий.

– Попробуй ударить меня этой штукой, – сказал чернокожий человек, – и я тебя убью.

Сердце Доджи молотило о грудную клетку. Гнев, который он так долго поддерживал, старательно подбрасывая в него дровишки, вспыхнул и внезапно стал каким-то ненадежным. Тоненький голосок где-то внутри призвал к осторожности. Он глубоко вздохнул, стараясь засунуть неожиданное озарение куда поглубже.

– Дверь вон там, – сказал он. – Просто свали на хрен отсюда.

– У меня ноги устали.

Так что Доджи взял и замахнулся этим сраным кием – в глубине души он с самого начала знал, что именно так ему и следует поступить. Оскалившись в ухмылке, закусив нижнюю губу и со слабым всплеском долго сдерживаемого адреналина.

А что, на хер, еще было делать в такой ситуации?

Даже предвкушая драку, Карл чувствовал некоторое разочарование. У чванливого гангстера, мелкой сошки, хребет, может, чуть покрепче, чем у обычного сутенера, но все равно он не соперник тринадцатому. На самом деле Карлу ничто не угрожало.

«Ага, а ты, типа, ожидал чего-то другого от занюханного бара с черными стенами, в полузаброшенном районе, с почти полностью автоматизированной верфью по соседству. – В конце концов, он же обсудил все это с и-фейсом такси, кружа по пустынным улицам. – Признай, ловец, именно для этого ты тут и рыскал. Этого и хотел. Наслаждайся».

Сценарий драки уже настолько четко сложился в его голове, что она была практически предопределена. Сидя на высоком табурете, Карл уже перенес вес отчасти на стойку бара, отчасти – на ноги в проходе, потому что сам табурет намеревался задействовать. Он видел, как напряженно дрогнула, готовясь к удару, рука противника, схватил табурет за ножку и нанес зверский удар, впечатывая ее в ноги и грудь сутенера. Сиденье табурета под воздействием вращательного импульса пошло вниз, блокируя кий, – теперь гангстер не мог хоть сколько-нибудь поднять его. Карл выпустил табурет (тот отлетел в сторону), шагнул на отступившего сутенера, схватившегося за раненое лицо, и нанес сильный рубящий удар в шею. Сутенер рухнул на пол, по всей видимости мертвый. Эльвира вскрикнула.

У бильярдного стола замер в потрясении бритоголовый дружок упавшего, бессознательно ухватившись обеими руками за кий, будто в попытке защититься. Карл сделал несколько шагов вперед, как бы заполняя собой все помещение.

– Ну? – отрывисто бросил он.

До бритоголового было от силы пять-шесть метров; даже если он вооружен, то не успеет вытащить ствол раньше, чем Карл до него доберется. И по лицу того было ясно, что он это знает.

Шевеление слева – Карл подметил боковым зрением. Это бармен потянулся не то за телефоном, не то за оружием. Карл ткнул в его сторону указательным пальцем:

– Замри.

Сутенер на полу застонал и шевельнулся. Карл обвел испытующим взглядом все лица, прикидывая возможную реакцию, и пнул поверженного противника в голову. Стоны прекратились.

– Как его зовут? – бросил Карл в пространство.

– Э-э, Доджи. – Это бармен. – Доджи Квант.

– Так. Если тут есть хороший друг Доджи Кванга, который хочет остаться и все это со мной обсудить, я готов. А остальным лучше уйти.

Зашаркали ноги, которые раньше обвивали барные табуреты, и к выходу поспешно потек тонкий человеческий ручеек. Дверь распахнулась, и затылок Карла тронуло сквознячком. Бармен тоже воспользовался возможностью уйти. Осталась Эльвира, скорчившаяся в слезах на полу возле Доджи, и бритоголовый, который, кажется, просто не верил, что Карл даст ему просто так добраться до дверей. Тринадцатый холодно ему улыбнулся:

– Ты правда хочешь что-то предпринять?

– Нет, он не хочет, взгляни на его лицо. Так что не будь гондоном и дай ему выйти.

Самоконтроль и меш не дали ему с разворота ударить обладателя равнодушного самоуверенного голоса, который определенно забавлялся. Карл понял уже по этому тону, что на него направлено оружие. Ему было непонятно только, почему он до сих пор не лежит на полу рядом с Доджи, мертвый или умирающий.

Он отодвинул недоумение, с ироничной галантностью отступил, жестом указывая бритоголовому на дверь. В памяти тут же встала часовня тюрьмы Южной Флориды, ухмыляющийся сторонник теории превосходства белой расы, шествующий мимо него по проходу. Неожиданно ему стало тошно от всего этого: от дешевых поз и движений, пронзительных взглядов, от всей этой сраной предсказуемости ритуальных мужских танцев.

– Иди давай, – сказал он ровно, – путь свободен. И хорошо бы ты Эльвиру тоже прихватил.

Он смотрел, как друг Доджи Кванта выпускает кий, одновременно делая неуверенный шаг вперед, все еще не понимая, что здесь творится. Взгляд бритоголового метался от Карла к новому действующему лицу и обратно. Полная неспособность осознать происходящее отпечаталась на его лице, как след ботинка. Он опустился на одно колено перед шлюхой, выходной которой сложился так неудачно, и попытался поднять ее. Шлюха раскачивалась из стороны в сторону и рыдала, отказываясь вставать и вцепившись в неподвижное тело Доджи, длинные кудри падали на его застывшее лицо с широко раскрытыми глазами. Она плакала и причитала на какой-то непонятной Карлу уличной смеси китайского и испанского.

Наслаждаемся делом наших рук, точно?

Найдется ли женщина, мимолетно подумалось ему, хоть одна женщина, которая станет вот так оплакивать его, когда пробьет его час?

– Мы не можем торчать тут всю ночь, – прозвучало сзади.

Карл медленно обернулся: страх схлопотать пулю поднял дыбом волосы на затылке. Пора было посмотреть, что за херня творится за спиной.

Ага, можно подумать, ты этого не знаешь.

В дверях стоял высокий человек.

С ним было двое тоже не низких ребят, но именно он притягивал к себе внимание, будто цветное пятно на фоне тусклого ландшафта. Обостренные мешем чувства Карла приметили тяжелый серебристый револьвер в поднятой руке, обтянутой черной перчаткой, причудливый, какой-то прямо-таки антикварный револьвер, но дело было не в нем. И не в лоснящихся, зализанных назад темных волосах или еле заметном блеске кожи усталого, изначально белого, но загорелого лица – верный признак того, что человек нанес на себя скрывающий следы гель: наемные убийцы мажутся им, чтобы не оставлять на месте преступления генетический материал. Карл увидел все это и сосредоточился на главном.

На позе незнакомца, на том, как он стоял, как осматривал бар, который словно был создан исключительно для его удобства. На том, как сидела темная одежда, которую будто бурей потрепало, но обладателю при этом нет никакого дела, что на нем надето. На чем-то смутно знакомом, что читалось в его загорелом лице, точно он уже встречался на пути Карла прежде и что-то тогда для него значил.

Тринадцатый.

Это должен быть тринадцатый. Паранойя подтвердилась. В игру с ответным ходом вступала команда Меррина. Ничего не кончилось.

Игрок в бильярд наконец-то преуспел в своих отчаянных попытках поднять с пола Эльвиру и повел ее мимо Карла, обнимая рукой за трясущиеся плечи. На его лице по-прежнему читалась смесь потрясения и непонимания. Карл кивнул ему, мол, проходи, а потом медленно повернулся посмотреть, как он наполовину тащит Эльвиру к выходу. Вновь прибывшие отодвинулись, чтобы дать дорогу этой парочке, а потом один из них закрыл дверь. За все это время серебристый револьвер ни разу не отклонился от цели.

Карл сардонически улыбнулся его обладателю и сделал несколько непринужденных шагов вперед. Человек с револьвером смотрел, как он приближается, но не шевельнулся и ничем не выразил недовольства. Карл выдохнул. Кажется, прямо сейчас его не пристрелят.

Но время приближается.

Ярко полыхнул страх, Карл подавил его, отложил на потом. Меш пульсировал все сильнее, намерение крушить и убивать тоже никуда не делось.

Поднажми, посмотри, сколько еще удастся пройти.

Он подошел почти на расстояние вытянутой руки.

Высокий мужчина позволил ему это, даже поощрял мягкой улыбкой – так снисходительный взрослый наблюдает порой за дерзкими выходками вверенного его попечению ребенка. Он подпустил Карла так близко, что тот засомневался в своей первоначальной оценке ситуации и неожиданно перестал понимать, как себя вести. Но потом, когда до дула револьвера оставалась всего пара метров, улыбка высокого мужчины изменилась, хоть и не исчезла совсем, но стала жесткой и осторожной.

– Стоять, – сказал он негромко. – Я не настолько беззаботный.

Карл кивнул:

– Ты не выглядишь беззаботным. Я тебя где-то видел?

– Не знаю. Думаешь, мы пересекались?

– Как тебя зовут?

– Можешь звать меня Онбекенд.

– Марсалис.

– Да, я знаю. – Высокий мужчина кивнул в сторону ближайшего столика: – Присядь, поговорим немного.

«Вот как». Холодные мурашки побежали от шеи вниз, к мышцам рук.

– Сам присядь, мне и тут хорошо.

Высокий взвел курок:

– Садись, или я тебя убью.

Карл посмотрел ему в глаза и не увидел в них даже намека на насмешку. Похоже, это так или иначе придется сделать. Этот парень готов положить его прямо здесь и сейчас. Карл пожал плечами, подошел к столику и опустился в одно из опустевших кресел, которое еще хранило тепло чьего-то тела, сидевшего тут перед ним. Откинулся на спинку, расставил ноги по краям стола так широко, как только смог. Онбекенд перевел взгляд на одного из мужчин, которые казались его тенями, кивнул на дверь, и тот быстро выскользнул на улицу.

Второй, что остался в баре, замер, скрестив руки на груди и устремив на Карла холодный взгляд. Онбекенд посмотрел и на него, удостоверившись, что все в порядке, тоже подошел к столику и уселся напротив Карла.

– Ты же тот парень, который выиграл в лотерею? – спросил он.

Карл вздохнул. Это не было полной неправдой:

– Да, это я.

– И ты проснулся на полпути к Земле.

– Ага. Тебе автограф нужен?

Онбекенд чуть улыбнулся:

– Мне просто любопытно, каково это – болтаться столько времени в космосе и ждать.

– Полный восторг. Ты должен как-нибудь попробовать.

Реакция Онбекенда мало отличалась от реакции камня. Ощущение чего-то знакомого росло и становилось более определенным. Карл был уверен, что уже где-то видел это лицо, ну или очень-очень похожее.

– Ты чувствовал себя брошенным? Как будто тебе снова четырнадцать…

Четырнадцать?

Карл усмехнулся. У него появилось преимущество, пусть совсем крошечное, но адреналин уже гулял по венам. Старательно изображая непринужденность, он вскинул голову.

– Так ты «Страж закона»? Последний набор поджарившихся южных цыпляток из Американской крепости, наконец, слетается на родной насест.

Только сейчас в глазах Онбекенда промелькнул хоть какой-то намек на выражение. Он на миг утратил спокойствие, поддался прорвавшейся злости. Карл утвердился в своих догадках.

– Думаешь, ты меня знаешь? Ни хера ты не знаешь, дорогой друг.

– Ни хера я тебе не друг, – ровно отозвался Карл. – Ничего не поделаешь, все мы совершаем такие ошибки. Что конкретно ты от меня хочешь?

Мгновение, столь короткое, что оно успело пройти прежде, чем Карл успел его отследить, он думал, что мертв. Ствол револьвера не шевельнулся, но вроде бы слабо многозначительно сверкнул внизу, на грани видимости. Линия рта Онбекенда стала немного жестче, а в глазах чуть прибавилось ненависти.

– Можешь начать с рассказа, каково это – преследовать других тринадцатых по приказу губожевов из ООН.

– Это прибыльно, – любезно проинформировал Карл, глядя в сузившиеся глаза собеседника. Одному из них явно не суждено выйти из этого бара. – Это очень хорошо оплачивается. А как ты зарабатываешь нынче себе на жизнь?

– На выживание.

– О-о, – кивнул с насмешливым пониманием Карл, – так ты преступник, выходит?

– Я не работаю на губожевов, если ты об этом.

– Конечно, работаешь. – Карл зевнул от внезапно не пойми откуда возникшей нехватки кислорода, но это вышло чертовски убедительно, так, что впору возликовать. – Все мы так или иначе на них работаем.

Онбекенд сжал челюсти и слегка склонил голову – как собака или волк, когда к чему-то прислушивается.

– Ты слишком легко рассуждаешь о других людях. Я же уже сказал, ты меня ни хрена не знаешь.

– Я знаю, что сегодня ты покупал еду. Знаю, что ты приехал сюда на автомобиле, который сделали на каком-нибудь заводе, по улицам, так или иначе выстроенным и оплаченным местными жителями. Я знаю, что ты не собрал эту пушку на досуге из кусков металла.

– Эту? – Онбекенд слегка повертел револьвером, чуть сбив прицел. Казалось, он позабавлен. Карл заставил себя не напрягаться, не смотреть в дуло движущегося оружия. – Я забрал ее у человека, которого перед тем убил.

– О, это устоявшаяся модель взаимообмена. А парня, который подавал тебе завтрак, ты тоже убил, чтобы не платить по счету? И того, который продал или дал напрокат автомобиль, тоже собираешься убить? И управляющего отелем, где ты будешь ночевать? А потом ты планируешь убить тех, кто их нанял, тех, кто занимается средствами производства, менеджеров, собственников, тех, кто продает, и тех, кто покупает? – Карл подался вперед, скаля зубы в ухмылке и ощущая холодное дыхание близкой смерти. – Почему бы тебе не поубивать их всех к херам? Они повсюду вокруг нас, губожевы. Тебе никуда от них не деться. Тебе от них не отделаться. Каждый раз, когда ты что-то потребляешь, ты работаешь на них. И каждый раз, когда куда-то едешь. Если ты на Марсе, на них работает каждый твой вдох.

– Ладно, – Онбекенд изобразил очередную слабую улыбочку, – ты хорошо выучил свой урок. Хотя, думаю, и пса можно научить чему угодно, если достаточно часто его лупить.

– Да я тебя умоляю! Знаешь что? Ты пытаешься сделать вид, что есть какой-то другой путь? Если хочешь сбежать в какой-то мифический довирулицидный золотой век, дуй жить в Иисусленд, там до сих пор в это дерьмо верят. Я от них свалил на прошлой неделе, они любят ребят вроде нас, и тебя, и меня сожгут на костре, как только увидят. Ты что, не понимаешь? Для таких, как мы, места больше не осталось. – В голове зазвучал голос Сазерленда, тихо, весело, басовито выговаривая полные мощи, похожие на гром слова: – Двадцать тысяч лет назад они истребили нас своими урожаями и трусливым потаканием иерархической системе. Они победили, Онбекенд, и знаешь, почему? Они победили, потому что их система работает. Сотрудничать и совместно кланяться какому-нибудь бородатому мироеду надежнее, чем по методу тринадцатых противостоять всему в одиночку. Они порвали нас в клочья, Онбекенд, своими толпами и лидерами, своей чертовой силой, взяли количеством. Они охотились на нас, они истребляли нас и в качестве приза получили будущее. И вот, пожалуйста, мы стоим в саду, разбитом на крыше здания, которое появилось лишь благодаря успеху губожевов, и ты говоришь мне, мол, нет-нет, ты не использовал ни долбаный лифт, ни лестницу, ты, блин, просто взлетел сюда, у тебя же, глядь, есть два крыла. Дерьмо все это, и ты весь в дерьме.

Онбекенд тоже подался вперед, как зеркальное отображение Карла, его глаза горели. Это движение было инстинктивным, тринадцатым двигал гнев. Его поза изменилась, и револьвер в руке при этом тоже чуть сместился, немного отклонился в сторону. Карл заметил это и сдержал меш, толкнувший его изнутри. Пока нет, еще рано. Он встретился глазами с собеседником, увидел в них свою смерть, но не слишком озаботился этим. Внутри поднимался гнев, а он едва осознавал это. Пока он мог говорить, выплевывая слова, они поддерживали в нем жизнь и согревали:

– Они создали нас, Онбекенд, они, мать их за ногу, нас построили. Вернули из небытия ради дела, в котором нам нет равных. Ради насилия. Ради убийства. Тебя, меня, – он с отвращением рубанул воздух открытой ладонью, – всех нас, бля, каждого из нас. Мы динозавры. Чудища, которых призвали из далекого темного жестокого прошлого охранять яркие огни и торговые привилегии западной цивилизации. И мы сделали это, именно так, как они желали. Хочешь поговорить о губожевах, как они кланяются и пресмыкаются перед властью, как они подчиняются большинству? Тогда скажи мне, чем мы от них отличаемся. Как насчет проекта «Страж закона»? Он ничего тебе не напоминает?

– Нет, потому что нас, на хрен, тренировали? – Впервые Онбекенд почти выкрикнул, и в его голосе слышалась боль. Впрочем, он немедленно овладел собой, вернулся к холодной, взвешенной злости – Они с самого детства держали нас взаперти, Марсалис. И ломали нас своими условиями. Ты это знаешь, в «Скопе» наверняка было так же. Как мы должны были…

– Мы. Делали то. Что нам говорили! – раздельно произнес Карл, он говорил, будто вбивал лом в кирпичную кладку. – Точь-в-точь как они, как губожевы. Мы проиграли так же, как двадцать тысяч лет назад.

– Это было тогда, – отрезал Онбекенд, – а это сейчас. И некоторые из нас уже больше не идут по этой дорожке.

– Только не смеши меня, блин. Я уже говорил, все, за что бы ты ни взялся, все – часть мира губожевов. Если не можешь как-то к этому приспособиться, проще пойти и застрелиться на хрен.

Призрачная улыбка мелькнула на лице Онбекенда:

– Меня послали организовать твое самоубийство, Марсалис. Не мое.

– Послали? – ухмыльнулся Марсалис, косясь на разделяющее их совсем небольшое расстояние. – Послали! Ну все, мне, сука, больше нечего сказать.

– У тринадцатых есть прискорбная предрасположенность к смерти от собственной руки. – Голос Онбекенда становился все взвинченнее, веские слова попирали насмешку Карла, пытаясь поставить победную точку, но звучали не так убедительно, как он надеялся. – В поселениях и резервациях часто происходят ужасные самоубийства. А тринадцатый, обремененный таким сильным чувством вины, как ты…

– Чувство вины? Дай мне минутку, на хер. Теперь ты говоришь, как они. Модификация тринадцать не страдает чувством вины, это фишка губожевов.

– Да, чувством вины, потому что ты выследил, убил или обрек на подобное смерти существование множество своих братьев. – Теперь Онбекенд говорил спокойнее, голос его снова стал ровным: – Яснее ясного, что ты не смог больше с этим жить.

– Попробуй проверь.

Мрачная улыбка:

– По счастью, мне незачем пробовать. Самоубийство – оно самоубийство и есть, ты и без меня его совершишь.

– Правда? – Карл картинно осмотрелся по сторонам. – Не больно-то похоже на место для самоубийства.

Подчеркнуто медлительно цедя слова, он, однако, уже оценил ситуацию, и в нем стало подниматься нечто очень похожее на панику. Карл выложил все свои козыри, но Онбекенд вовсе не был в должной мере выбит из колеи, наоборот, снова вернулся к холодному самообладанию и не сводил с Карла глаз. Осмотр бара ничего не дал, лишь в мозгу запечатлелась допотопная обстановка, длинная стойка бара, вся в царапинах и лужицах пролитых напитков, поблескивающих в приглушенном освещении, позади которой громоздились пирамиды стаканов и ряды бутылок. Потертый бильярдный стол, освещенный потолочными лампами. Доджи Кванг на полу, голова повернута набок, мертвые глаза смотрят через всю комнату прямо на него. Доджи нужна компания, он дожидается кого-нибудь, кто приляжет рядом на грязных половицах среди липких пятен.

– Тут действительно сложно будет инсценировать самоубийство, – согласился Онбекенд. – Сложнее, чем где-то в другом месте. Но ты был столь любезен, что позволил своей программе взять над тобой верх, и вот пожалуйста, мы имеем бессмысленную драку в занюханном районе, со столь же занюханными преступниками, и, похоже, Карл Марсалис переоценил свои шансы. Охренеть какая идиотская смерть, но чего уж тут, – пожатие плеч. В голосе Онбекенда вдруг прорезалось презрение: – Все поверят, что так и было. На то есть достаточно оснований.

Завуалированное обвинение в последней фразе уязвило Карла. Откуда-то из глубин сознания Сазерленд подтвердил: «Когда мы руководствуемся тем, что заложено в нашей лимбической системе, то всякий уготованный ненавистью страх на наш счет становится правдой».

Эртекин может на это не купиться.

Ага, а может и купиться. «Не все удается окончательно распутать. Жизнь вообще штука запутанная, а уж преступления – тем более».

Кванг будто подмигнул с пола.

Может, это преступление окажется для нее слишком запутанным, ловец.

И, как будто его собственных мыслей было недостаточно, Онбекенд подлил масла в огонь:

– Все поверят, что ты оказался слишком слаб, чтобы побороть собственную программу. – Он сказал это так, будто речь шла о чем-то само собой разумеющемся, будто вторя звучащим в голове Карла рассуждениям Сазерленда. – Потому что так оно и есть. Все поверят, что ты отправился на поиски неприятностей, потому что именно так и было. Все поверят, что неприятности оказались слишком серьезными, и ты не справился с ними в одиночку. Поэтому вначале будет небольшое расследование, они с кем-нибудь поговорят и под конец решат, что ты схлопотал пулю в упор из заурядного пистолета, каких двенадцать на дюжину, который никогда не найдут, а стрелял в тебя некий безымянный уличный отморозок, которого тоже никогда не найдут, и тут все разойдутся, Марсалис, и не станут больше ничего расследовать, потому что сделанные выводы будут идеально соответствовать тому идиотизму, который ты ни с того ни с сего начал творить в последние дни, словно специально для нас. Я и сам не смог бы лучше все обставить.

Карл показал на пистолет:

– Такое оружие вряд ли можно назвать заурядным.

– Такое? – Онбекенд снова приподнял револьвер, взвешивая его в руке. – Это…

Пора!

Тоже не бог весть какая ситуация – рефлекторные реакции другого тринадцатого были лишь слегка замедленны, нейрохимические импульсы несколько подавлены благодаря жесту Карла (открытая ладонь качнулась в сторону оружия) и всему этому ору, из которого их разговор вырулил вот буквально только что. Поэтому дуло револьвера чуть-чуть сместилось, отклонилось всего лишь на несколько градусов, и палец Онбекенда на миг ослаб на спусковом крючке. Вдобавок сам Онбекенд поддался обычному для тринадцатых чувству превосходства и принялся читать лекцию. Шансов не слишком-то много.

Вообще говоря, их совсем немного.

Карл подорвался с места, ухватился за край стола и отшвырнул его. Онбекенд пальнул в белый свет и отшатнулся, пытаясь выбраться из кресла и вскочить на ноги. Тень у дверей с криком пришла в движение. Карл уже оказался там, где раньше был стол, атаковал Онбекенда, ударив сперва основанием ладони, а потом локтем, и потянулся к пистолету. Он обеими руками вывернул державшую револьвер руку другого тринадцатого так, что оружие смотрело теперь на человека у дверей, попытался нажать на спусковой крючок. Онбекенд не дал ему такой возможности, но это не имело значения, потому что человек у дверей снова закричал, уворачиваясь от пули, которая так и не покинула ствола. Дверь бара распахнулась, и влетел второй помощник Онбекенда. Карл дернул револьвер, но не смог его забрать, а вновь прибывший не повторил ошибки товарища, ухмыляясь, бросил:

– Ты просто придержи его, Онби, – и двинулся вперед.

Карл в отчаянии дал Онбекенду подсечку, надеясь, что они оба упадут на пол, и револьвер удастся отнять, но другой тринадцатый прочно стоял на ногах, а вот сам Карл потерял равновесие, не сумев как следует провести прием таниндо. Онбекенд воспользовался ситуацией, сделал широкий шаг в сторону и стряхнул с себя противника, как тяжелый рюкзак. Падая, Карл попытался вырвать револьвер, но не преуспел. Онбекенд пнул его в пах, Карл судорожно скрючился, сделал отчаянную попытку перекатиться, встать…

Онбекенд прицелился.

Казалось, весь мир склонился к ним и замер, наблюдая.

В этой недолгой нереальной неподвижности Карл знал заранее, куда ударит пуля, и это знание потрясало, потому что было сродни свободе. Он чувствовал, как открывается навстречу этому знанию – так расправляют крылья, так издают рык, – и не сводил глаз с Онбекенда. Потом осклабился и выплюнул последний вызов:

– Ты жалкий, запутавшийся мелкий гондон.

И тут тишину окончательно разорвали выстрелы: один, другой, третий, – будто беспрестанно хлопала под натиском бури незапертая дверь.

Глава 42

У «Беретты МарсТех» есть функция залпа, позволяющая выпускать три пули при каждом нажатии спускового крючка. Севджи Эртекин вошла в дверь, активировав эту функцию и держа пистолет обеими руками. Наводя его на каждую попавшую в поле зрения фигуру, она дважды спускала курок. Ей было не до щепетильности – снаружи она видела в окно, что вот-вот может произойти. При стрельбе разрывными пулями раздавался сухой, лишенный драматизма треск, но цели разлетались в клочья, словно были сделаны из картона.

Двоих расшвыряло по сторонам. Их тела упали.

Третий повернулся с тигриной скоростью, первый залп вообще его не задел. Большой, тяжелый серебристый револьвер крутнулся в его руке. Она снова нажала на спусковой крючок, и человек с револьвером перекувырнулся назад, будто исполняя цирковой трюк.

Марсалис копошился на полу, пытаясь подняться. Ей не было видно, подстрелили его или нет. Она прошла дальше, как положено, наводя пистолет на каждый угол. Потом переключилась на тех, кого только что подстрелила, нет, погодите-ка…

…увидела их широко раскрытые глаза и противоестественные, изломанные позы; один из мужчин почти комично распластался на подлокотниках кресла, другой валялся на полу, раскинув конечности, будто кукла, которую отшвырнул зашедшийся в плаче ребенок…

…на тех, кого она только что убила. Приговоры, которые выносит оружие «Марсианских технологий» и приводят в исполнение его пули, недвусмысленны, как приговоры иисуслендских судов.

Третий бросился на нее сбоку. Мелькнуло его искаженное гневом, окровавленное лицо. Она упала на пол, выставив руки, чтобы смягчить падение, выпустив при этом «беретту». Нападавший накренился к ней, рыча сквозь оскаленные, стиснутые зубы. Он не был вооружен, и его скрюченные пальцы казались когтями, а взгляд был диким, в нем не осталось ничего человеческого. Севджи почувствовала, как где-то в животе распростер темные крылья ужас.

Нападавший увидел ее пистолет и шагнул подобрать его.

– Онбекенд!

Нападавший развернулся, уже наполовину склонившись к «беретте», и увидел то же, что видела Севджи, – Карла Марсалиса, приподнявшегося с пола с большим револьвером в руке.

Нападавший откатился в сторону, и пуля не достигла цели. Бар огласил низкий грохот крупнокалиберного оружия. Марсалис что-то прорычал, покачнулся и снова выстрелил. Хлопнула, закрывшись за третьим мужчиной, дверь.

Севджи подобрала свой пистолет.

– Ты в порядке?

Мрачный кивок. Марсалис уже стоял, пусть и нетвердо. Севджи натянуто улыбнулась ему и устремилась к двери. Распахнула ее настежь, выглянула. «Капелька», за которой она ехала на такси от самого отеля, все еще стояла на противоположной стороне пустынной полузаброшенной улицы. Раненый беглец дернул дверцу, открыл ее. Времени не было. Севджи выбежала на тротуар и снова встала в стрелковую позицию. Тысяча воспоминаний об улицах и переулках Квинса и Манхэттена, одиннадцать лет погонь и арестов – все это всколыхнулось в ней. Вернулось спокойствие, руки больше не дрожали.

– Полиция! Руки за голову, лечь на землю!

Мужчина вроде бы опустился на колено перед открытой дверцей «капли». Севджи чуть приблизилась к нему.

– Я сказала, руки за голову…

Он повернулся, извлек откуда-то оружие. Выстрелил. Она выстрелила в ответ, снова залпом из трех пуль, и увидела, как его отбросило к высокому глянцевому боку машины, одновременно понимая, что взяла слишком высоко. Почувствовала, как что-то толкнуло в левое плечо, пошатнулась и отлетела к стене, подвернув ногу и взмахнув руками, чтобы не упасть. Оперлась о стену, увидела, как беглец, пошатываясь и спотыкаясь, лезет в машину, оставляя кровавые пятна на ее сияющей поверхности, и наконец рушится в салон. Севджи снова попыталась выпрямиться, глядя, как дверь за ним закрывается, и понимая, что опоздала. Вскинула «беретту» одной рукой, выстрелила. Отдача от тройного заряда оказалась слишком сильной, и пули просвистели мимо «капли». Дверь захлопнулась с лязгом, который был отлично слышен и на противоположной стороне улицы. Загудел, оживая, двигатель. Севджи заковыляла вперед, стараясь выпрямиться, стараясь, несмотря на онемевшее плечо, как следует прицелиться в отъезжающий автомобиль.

Она три раза нажала на спусковой крючок. Девять выстрелов с двух рук, и каждый жестко отдавал в раненое плечо. Машину мотнуло, потом она выровнялась и на большой скорости скрылась за углом, взвизгнув шинами. Севджи уронила руки, испустила недовольный вздох и мгновение просто стояла на одном месте.

– Пошло оно! – наконец сказала она. На неожиданно затихшей улице ее голос прозвучал особенно громко. – Двое из трех, фигово разве?

Возражений не последовало.

Севджи вернулась к бару, толчком открыла дверь и задержалась на пороге, созерцая царящий внутри хаос, посреди которого стоял Марсалис с револьвером в руке. Он вздрогнул, когда она вошла, а потом некоторое время молча смотрел на нее. Слабая улыбка искривила его губы.

– Можно считать, что в туалете никого нет, правильно?

– Правильно.

– Хорошо, потому что я устала. – Она убрала «беретту» в наплечную кобуру, слегка поморщившись от боли, вызванной этим движением.

– Что с тобой?

Она глянула вниз на свое левое плечо, которое прострелила пуля. Кровь медленно стекала по рукаву испорченной куртки. Онемение проходило, уступая место сильной, пульсирующей боли. Севджи согнула левую руку, подняла ее вверх и поморщилась:

– Он меня задел. Поверхностная рана, жить буду.

– Хочешь, взгляну на нее?

– Да ну на хер, совсем не хочу. – Она поколебалась и сделала какой-то жест, предположительно извиняющийся. Ее голос смягчился: – Служба безопасности уже в пути. Это подождет.

– Я слышал машину. Это он уехал?

Она скривилась:

– Ага. Я его пару раз зацепила, но этого недостаточно. Тринадцатый, фиг ли.

– Да, мы те еще подонки. Крепкие. – Тут из Марсалиса словно вышибло дух, как будто его ударили в солнечное сплетение. Он подошел к бару, завернул за стойку и аккуратно положил револьвер на исцарапанную столешницу. – Хвала Иисусу, все кончено, – с чувством сказал он. – Тебе надо выпить.

– Да ни хрена мне не надо выпить! Он ушел.

Марсалис принялся изучать ассортимент бутылок и встретился со взглядом Севджи в зеркале.

– Да, но посмотри на это с хорошей стороны. Никто из нас не погиб, а это чертовски серьезное улучшение по сравнению с тем, чего я ожидал десять минут назад.

Она ощутила легкий озноб, потом встряхнулась, избавляясь от него. Марсалис выбрал одну из множества бутылок, взял две стопки, поставил на стойку бара, плеснул в них янтарно-желтой жидкости:

– Сделай милость, порадуй меня. Уж пару-то стопок краденого виски за спасение жизни я тебе задолжал. Они тебе, похоже, не повредят.

– Вот уж спасибо огромное! Я, значит, спасаю твою убогую жизнь, а ты говоришь на это, что я дерьмово выгляжу?

Он сделал рукой неопределенное движение:

– Скажем так, ты бледновата немного.

– Да пошел ты! – И она взяла стопку.

Он тоже взял свою, очень осторожно чокнулся с Севджи и тихо сказал:

– Я у тебя в долгу, Севджи.

– Скажем лучше, что я рассчиталась за роллеров, – проговорила она, пригубив напиток. – Ничем ты мне не обязан.

– Обязан. Те парни в Нью-Йорке пытались убить меня так же, как и тебя. Это была самооборона. Тут другое. Твое здоровье.

Они оба осушили стопки. Севджи оперлась на стойку бара напротив Марсалиса, ощущая, как тепло скользит по пищеводу в желудок. Карл вопросительно поднял бутылку. Севджи покачала головой.

– Как я уже сказала, в любую минуту здесь будет ШТК-Без, – сказала она. – Я вызвала их, пока твои друзья устраивали тут танцы с бубном. Наверно, надо было начать штурм немного пораньше, но я надеялась на подкрепление.

– Ясно. – Марсалис посмотрел на свои руки, Севджи увидела, что они слегка дрожат, и от этого зрелища в животе у нее что-то сжалось. Она снова подняла взгляд, усмехнулась. – Ты все равно неплохо выбрала время. Как, черт возьми, тебя вообще сюда занесло?

– Я приехала и увидела, как ты вышел из отеля. – Она кивнула в сторону тел на полу. – Заметила, как «капля» с этими ребятами увязалась за твоим такси. Несколько секунд ловила такси сама. Подъехала сюда, увидела, что они торчат перед баром и чего-то ждут. Я не знала, что за херня происходит, что ты делаешь в этом районе, с тобой они или нет. Позвонила, только когда услышала выстрелы, а потом вошла. Кстати, ты мне напомнил, я как раз собиралась спросить, ты-то какого рожна тут делал?

Он посмотрел мимо нее, в угол бара:

– Просто искал, где подраться.

– Да ну? Похоже, ты удачно зашел.

Он ничего не сказал.

– Так кто это был?

– Не знаю.

– Ты как-то его назвал. – В ней внезапно пробудилась полицейская сметка и наблюдательность. – Когда он за пушкой тянулся. Я слышала. Он-что-то-там.

– Да, Онбекенд. Это его фамилия. Он так представился, а потом попытался меня убить. – Марсалис нахмурился – Он тринадцатый.

– Это он тебе сказал?

– Это всплыло в разговоре, так что да.

Она снова почувствовала озноб:

– Вот так совпадение.

– Это не совпадение. И кстати, что заставило тебя искать меня в отеле?

– Ах да, вот. – Севджи кивнула; мысль о том, что она оказалась права, согрела ее и вылилась в легкую улыбку. – Пришла рассказать тебе, что полиция Нью-Йорка выследила и взяла третьего роллера. Он сказал, что целью их команды с самого начала был Ортис. Не ты.

Марсалис моргнул:

– Ортис?

– Да. Похоже, мы с тобой просто попали под перекрестный огонь. И выходит, Нортон чист, согласен? Если отбросить паранойю, конечно.

– Ты в этом уверена? В смысле в Нью-Йорке проверили…

– Марсалис, да хватит, блин, уже! – Кажется, усталость нарастала, а может, просто идея с виски была неудачной. Как бы то ни было, глаза начали болеть. – Лучше бы тебе подумать об извинениях, если ты вообще знаешь, как люди извиняются. Ты, на хрен, был неправ. Конец истории, на хрен.

– Не злорадствуй, Эртекин. Ты же помнишь, это непривлекательно.

Эти слова заставили ее рассмеяться, несмотря даже на внезапно придавившее утомление. Вдалеке завыли приближающиеся полицейские сирены.

– А я не пытаюсь затащить тебя в койку.

– Нет, пытаешься.

Она фыркнула:

– Нет, ни хера не пытаюсь.

– Пытаешься.

– Ни хера не пытаюсь, а ты…

Она сильно закашлялась, захваченная врасплох внезапно тяжелым приступом. Мотнула головой и обнаружила, что глаза неожиданно заслезились. Услышала, как Марсалис тоже фыркнул:

– Ну, может, и не пытаешься. Я бы не хотел…

Новая волна озноба, еще более сильная, охватила ее. А голова после приступа кашля почему-то разболелась. Она нахмурилась, прижала руку к виску.

– Севджи?

Она подняла глаза и озадаченно улыбнулась Марсалису. Озноб никуда не делся, от него было никак не избавиться. Сирены выли теперь громче, и казалось, что их звук раздавался прямо в голове, впиваясь в мозг.

– Я не очень хорошо себя чувствую.

От потрясения его лицо стало похоже на маску.

– Из чего он в тебя стрелял, Севджи?

– Яне…

– Ты видела пистолет, из которого он тебя ранил? – Он обошел барную стойку, оказавшись рядом с ней, пока она сонно трясла головой.

– Нет. Он уехал. Я же сказала.

Он повернул ее к себе, взял лицо в ладони. Его голос был напряженным, настойчивым:

– Послушай меня Севджи. Ты не должна спать. Скоро ты почувствуешь жуткую усталость…

– Скорой – Она хихикнула. – Блин, Марсалис, да я могла бы месяц проспать прямо на этом чертовом полу.

– Нет, не спи. – Он потряс ее голову. – Слушай, они уже едут и скоро будут тут. Они отвезут тебя в больницу. Ты только, не подведи меня.

– Да что ты такое говоришь? Я не собираюсь… – Она замолчала, потому что сквозь пелену помутившегося сознания вдруг отметила, что в его глазах тоже стоят слезы. Она нахмурилась и почувствовала, что кожа лица какая-то горячая, и толстая, и жесткая, и выражение лица натягивается на череп так же тяжело, как неразношенная перчатка на руку. Это так позабавило ее, что она издала какой-то слабый изумленный звук. – Эй, Марсалис, – заплетающимся языком пробормотала она, стараясь не глотать звуки, – в чем дело? Тебе так же дурно, как мне?

Полицейские медики положили ее на носилки и загрузили в вертолет. Она не совсем поняла, как именно это произошло; только что Марсалис нянчился с ней в задрипанном баре среди валяющихся на полу трупов, и вот они уже под открытым небом, на холодке, и Севджи смотрит в усыпанное звездами небо. Перед глазами будто мелькала какая-то завеса, сознание исчезало, появлялось, вновь исчезало. Вытянув шею, она попыталась понять, что творится вокруг, но все сливалось в мешанину криков, огней и деловито суетящихся фигур. Зашумели пропеллеры вертолета, внося свою лепту в головную боль, хотя голова и так уже раскалывалась.

– Севджи?

Ага, Марсалис. Вот и он.

– Все в порядке, сэр. Мы извлечем пулю.

– Скажите там, что это пуля от «Хаага». – Севджи не могла понять, почему он так кричит. Хотя, может, он просто перекрикивал шум вертолета. Казалось, что все идет как-то неправильно. Вероятно, это из-за кровопотери, подумала она. – Скажите, что ее нужно немедленно накачать самыми мощными антивирусными препаратами, какие только есть.

– Сэр, нам это известно. Мы уже сообщили в больницу.

Она щурилась от яркого света бортовых огней вертолета. Смотреть было больно, к тому же разглядеть ей все равно удалось только массивную фигуру Марсалиса. Тот тряс за плечи одного из парамедиков.

– Не дайте, мать вашу, ей умереть, – кричал он. – Я убью тебя и всех, кто за это отвечает, если вы дадите ей умереть!

Какая-то возня. Вертолет вздрогнул, поднялся в воздух и полетел прочь. Усыпанные городскими огнями холмы вздымались и опускались, горизонт кренился. Как будто ее и без того мало мутит.

Ей казалось, что все это длится вечно. Не только нынешнее дерьмо, а все дело «Гордости Хоркана». Все эти заморочки с Марсалисом и ее неудачные попытки как-то с ними разобраться. Повторяющиеся звонки отцу, натянутые вежливые разговоры, барьер, который она не может пробить. Воспоминания об Итане, битва за опеку над тем, кто станет или не станет Муратом, и его реимплантацию, бесконечная череда юристов, ожидание в их долбаных приемных. Попытки сохранить веру, вернуться в мечеть, понять то, что переполняет поэзию Рабиа, и труды Назли Валипура, и добрую улыбчивую терпеливость Мелтен. Желание обрести причину, чтобы держаться, чтобы длить все это, причину, которая не лежит на дне бутылки или в блистере с таблетками.

Такие мысли помпезным парадом маршировали в ее сознании, и она внезапно ощутила, что ей от них тошно, тошно так, что сил нет. Лучше уж просто смотреть на качающиеся, подмигивающие огни города внизу, лететь туда, куда ее везут, слушать бесконечный напев белого шума моторов – как будто лежишь у водопада, который слегка пахнет машинным маслом и раскаленным металлом. Покачивающийся ночной небосклон, ощущение моря, ровного, черного и бесконечного. Не так уж плохо, если вдуматься, совсем не так уж плохо. Не так уж тяжело.

Вскоре после этого она сдалась и не пыталась больше оставаться в сознании, просто соскользнула вниз по собственной бесконечной усталости.

Часть V

На родной насест

Проблемы, которые мы здесь затрагиваем, касаются всего человечества. Никакие меры по изоляции, сегрегации или установлению многоуровневого отстранения не оградят нас от негативных процессов, которые уже пустили корни. Если мы проявим высокомерие, если не примем решение, пока время еще есть, то цена, которую мы за это заплатим, окажется чудовищной, и взыматься она будет с каждого из нас.

Доклад Джейкобсена, август 2091 г.

Глава 43

Рассвет подкрался к стэнфордскому кампусу, как осторожный художник, подмешивая цвета к сплошной тьме над головой так, что она постепенно линяла через полутона серого к чистой утренней голубизне, а выстроенные из песчаника здания больничного комплекса мало-помалу делались бежевыми, вместе с тем как свет спускался от крыш к фундаментам. Живым изгородям и деревьям в парках вернулся зеленый цвет, на гравиевых дорожках появились одинокие пешеходы и пары. Некоторые из них поглядывали на чернокожего мужчину, в одиночестве сидящего на скамейке, но никто не останавливался. В мужчине была какая-то удивительная неподвижность, которая обрубала всякую возможность заговорить с ним и заставляла приближавшихся прохожих понижать голоса. Те, кто работал в реанимации и интенсивной терапии, с первого взгляда понимали, что это означает. Одинокий мужчина на скамейке в данный момент подвергался операции без наркоза – он медленно, хирургической пилой отделял себя от другого человеческого существа, находящегося сейчас где-то в недрах больницы.

Во внешнем мире, на Сто первом шоссе звук одиноких проносящихся в ночи машин сменился непрерывным фоновым гулом. Пение птиц превратилось в уверенный щебечущий контрапункт, вплетавшийся в ткань утра, будто горсть разноцветной галыси, брошенная на широкую серую ленту конвейера. Людские голоса звучали все громче, все чаще, по гравию скрипели шаги, как скрипит лопата, копая могилу. День штурмовал стены, которые Карл возвел вокруг себя в холодные часы своего ночного бдения, разнося их в щепки обычными человеческими мелочами. С тихой и непримиримой ненавистью ко всему, что он видит и слышит, тринадцатый поднял взгляд от руин своей крепости.

– Ну что, доволен?

Напротив него, дальше вытянутой руки, стоял Нортон. До этого он явно спал где-то прямо в одежде; даже МарсТеховские джинсы и те помялись.

Кажется, он действительно ждал ответа.

– Нет. А ты?

На другой стороне парковой дорожки стояла каменная скамья, близнец той, на которой сидел Карл, и Нортон опустился на нее.

– Ты так просто не уйдешь, – сказал он без выражения. – Я упеку тебя обратно во флоридскую тюрьму. Отправлю в Симаррон или Танану до конца твоей жизни, мразь.

Похоже, некоторое время назад он плакал, и Карла коротко кольнула зависть.

– Как она? – спросил он.

– Ты, конечно, шутишь. Козел ты.

На выжженной земле отчаяния тринадцатого встрепенулся и ожил меш. Карл протянул в сторону Нортона чуть дрожащую руку:

– Не наезжай на меня, Нортон. Сейчас я могу кого-нибудь убить, и это вполне можешь оказаться ты.

– Прямо у меня с языка снял. – Нортон смотрел на свои руки, словно прикидывая, насколько они годятся для убийства. – Но Севджи это не поможет.

– Севджи ничто не поможет, мудак! – В том, чтобы выплевывать эти слова, крылось какое-то жестокое удовольствие, это было как кусать изъязвленные стоматитом губы, пока не пойдет кровь. – Тебе что, не сказали? Ее подстрелили из «Хаага».

– Мне сказали. А еще мне сказали, что Стэнфорд – лучшая клиника по лечению и восстановлению иммунной системы на всем Западном побережье. Они используют новейшие методики.

– Неважно. Это «Фолвелл». Эту дрянь остановит только смерть.

– Правильно, сдайся сразу, чего нет-то? Очень, сука, по-британски.

Карл пару секунд смотрел на него, потом издал звук отвращения и отвернулся. Мимо прошла молодая женщина, катя рядом с собой велосипед. На ее маленьком рюкзачке был приколот значок-смайлик, подмигивающий безжалостной желтизной в свежем утреннем свете. «Неважно, кто ты, – гласила блестящая нашлепка под значком, – будь хорошим».

– Нортон, – тихо проговорил Карл, – как она?

Сотрудник КОЛИН покачал головой:

– Ее стабилизировали, это все, что я знаю. Там у них есть н-джинн, который фиксирует и отображает распространение вируса.

Карл кивнул. Они посидели в молчании. Наконец Нортон спросил:

– Сколько ей осталось?

– Не знаю. – Карл глубоко вдохнул. Прерывисто выдохнул: – Недолго.

Снова молчание. Мимо проходили люди, болтая о пустяках. Живя своей жизнью.

– Марсалис, как, блин, вообще этот тип достал «Хааг»? – Теперь в голосе Нортона звучали высокие, отчаянные ноты, как у ребенка, который возмущается несправедливым наказанием. – Они везде запрещены, запредельно дороги на черном рынке! И смертельно опасны, если не в тех руках. На планете наверняка не больше пары сотен людей, у которых есть разрешение на ношение «Хаага»!

– Да. Ты только что описал идеальный объект вожделения любого альфа-самца. – Чтобы хоть немного отвлечься, Карл сосредоточился на теме оружия: так тянут озябшие руки к углям умирающего пламени в надежде согреться. – Всякий, кто хоть немного влюблен в оружие, не может не мечтать о «Хааге». Один мужик в Техасе предложил мне за мой полмиллиона долларов. Наличными, в чемодане.

– Допустим, вот смотри. – Нортон потер лицо руками, поднял голову – Ты говоришь, что этот парень, этот Онбекенд, где-то раздобыл пушку «Хааг», чтобы сделать свой хер толще и длиннее. Он оказывается в ситуации, когда его могут арестовать или подстрелить, и прямо перед тем, как начать действовать, оставляет эту чертову пушку в машине? Какой в этом смысл?

– А вот какой. – Карл думал об этом всю ночь, сидя в кресле перед палатой интенсивной терапии и воспроизводя в голове необратимый ход событий, в результате которых Севджи Эртекин оказалась в коконе жизнеобеспечения по ту сторону вирусонепроницаемой двери. Выводы, к которым он пришел перед самым рассветом, превратили его лицо в подобие маски смерти и погнали тринадцатого по стерильным коридорам наружу, в серый сумеречный парк. – «Хааг» Онбекенд припас для меня, он планировал вытащить меня из отеля и отвезти куда-то, где можно будет организовать мое липовое самоубийство. Убить меня на месте нельзя, чтобы не попасться властям, усыпить – тоже, это могло бы всплыть при вскрытии. Ему нужно было доставить меня на место в полном сознании, а с тринадцатым проделать такое очень непросто. Нас трудно напугать, и мы, по большей части, не боимся смерти. Но саму смерть можно обставить множеством способов. Я могу броситься почти на любое оружие, даже если шансов будет не много. Но не на «Хааг».

– Он сказал, что собирается инсценировать твое самоубийство?

– Да, сказал. – Карл прокручивал в голове недавние воспоминания. – Для Онбекенда это дело было не только работой, но и велением души, он ненавидел меня. Я привык к ненависти тринадцатых, это для них типично. Но тут было кое-что еще. Он хотел унизить меня перед смертью. Хотел, чтобы я узнал, каким был глупцом, и насколько он выше и круче. Каким жалким я буду выглядеть, лежа где-нибудь с вышибленными собственной рукой мозгами.

– Но потом с самоубийством переиграли.

– Да. – Карл опять прерывисто, тяжело вздохнул. Его резануло воспоминание о презрении Онбекенда. – Оно не потребовалось. Я вышел прогуляться, и планы изменились. Теперь достаточно было создать картину моей гибели в потасовке, угрожать мне «Хаагом» стало незачем, а убить меня из него было бы совершенно неправильно, вот Онбекенд и оставил его в «капле». А когда Севджи стала его преследовать, у него не оказалось другого оружия.

Нортон уставился на него:

– Уверен, это будет для нее огромным утешением.

Карл ответил ему усталым взглядом:

– Ты хочешь обвинить меня в этом, Нортон? Твоей бессильной мужской ярости нужна цель? Давай, можешь меня ненавидеть. Я привык, даже не замечу, если станет на одного ненавистника больше. Только не испытывай удачу, потому что я устал и разорву тебя пополам, если слишком зарвешься.

– Если бы ты не…

– Если бы я не пошел прогуляться, все было бы иначе. Я знаю. Они вытащили бы меня из отеля, и Севджи Эртекин все равно бы там оказалась, потому что, Нортон, она так и так шла со мной увидеться. Может, тебя гложет именно это, а?

– Да пошел ты! – Однако это прозвучало неубедительно, и Нортон отвел взгляд.

– Ты хочешь знать правду, Нортон? Зачем она собиралась со мной увидеться?

– Нет, не хочу.

– Она собиралась обелить твое имя.

Нортон снова посмотрел на Карла, да так, словно тот дал ему пощечину.

– Что?

– Я верил тебе, Нортон, не больше, чем воззванию президента Иисусленда. Роллеры оказались утром возле дома Севджи, а ты был единственным, кто знал, где я ночую. Я думал, что это ты пытаешься таким образом убрать меня с горизонта.

– Что? Для начала, мать твою, это я вытащил тебя из тюрьмы, Марсалис. Это было мое решение, моя инициатива. Какого хрена я стал бы…

– Эй, считай это паранойей тринадцатых. – Карл вздохнул. – Как бы то ни было, похоже, вечером Севджи позвонили из полиции Нью-Йорка: они поймали третьего роллера, и тот заговорил. Я не был целью покушения. Это был Ортис. Севджи шла сказать мне это, поскольку не могла смириться с тем, что я тебя подозреваю.

Нортон ничего не сказал.

– Ну как, теперь получше себя чувствуешь?

– Нет, – это был шепот.

– Она отказывалась принимать такую возможность даже теоретически. Напустилась на меня, когда я попытался ее убедить. Не знаю, что там было между вами…

– Ничего не было, – горько и твердо отрезал Нортон.

– Ладно, как скажешь. Но, в любом случае, у вас явно глубокие отношения.

Долгое молчание. Нортон обвел взглядом парк, словно надеясь найти объяснение – висящим в кустах или поблескивающим в фонтане.

– Она была копом, – пробормотал он наконец. – Два года в КОЛИН, но я думаю, она не изменилась.

– Да. Она была копом. Вот почему она стояла горой за тебя, своего напарника, что бы я ни пытался ей сказать. Вот почему она выскочила на улицу за Онбекендом, и вот почему ее подстрелили.

И снова молчание. Солнечный свет наконец-то добрался до подножия зданий, позолотил гравий. Наступал день, и воздух становился теплее. Мимо поспешно прошла группа студентов, которые куда-то опаздывали. От реанимационного корпуса к ним шла женщина с короткой стрижкой в голубом докторском костюме.

– Кто из вас Марсалис? – категорично спросила она. Ее монголоидное лицо выглядело усталым.

Карл поднял руку. Женщина-врач кивнула:

– Пойдемте со мной. Она вас зовет.

Нортон смотрел в сторону.

Вирт-формат тут был ультрасовременным, и на то, чтобы нервная система тринадцатого расслабилась и приспособилась к иллюзии, ушло меньше времени, чем ожидал Карл. Он оказался перед высокими, от пола до потолка, раздвижными дверями. За ними был парк, не такой скучный, как тот, в котором он только что сидел в реальности. Здесь вокруг тщательно ухоженного газона бурно росли папоротники и вилась лоза, а за ней возвышались задрапированные зеленью стройные, прямые деревья. Посреди всего этого стояла пара легких деревянных кресел.

В одном из них сидела в ожидании Севджи Эртекин, облаченная в свободное серо-синее кимоно, расшитое арабскими письменами. На коленях у нее лежала книга, но книга закрытая, Севджи заложила страницы пальцами и приподняла голову, точно прислушиваясь. Она смотрела куда-то в парк, словно там уже стоял в ожидании кто-то еще.

Стеклянная дверь беззвучно отъехала в сторону, и Карл прошел в нее. Движение привлекло внимание женщины в кресле, а может, система подавала звуковые сигналы, когда появлялись посетители. Севджи увидела Карла и приветственно вскинула руку.

– Миленько, правда? – воскликнула она. – На умирающих сотрудников КОЛИН денег не жалеют.

– Да уж точно. – Карл подошел к ней и остановился, глядя ей в лицо, на котором в виртуальности не было ни намека на болезнь.

Севджи сделала жест в сторону второго кресла:

– Тогда располагайся.

Он сел.

– Надеюсь, тут я выгляжу получше, чем в реальности, – бодро сказала она, будто прочтя мысли Карла и заставив его моргнуть от удивления, – да?

– Не знаю. Мне не дали тебя увидеть.

– Ну, мне они тоже до сих пор не дали зеркала. Правда, я и не просила. Думаю, идея заключается в том, чтобы заставить больного чувствовать себя как можно лучше, надеясь, что это укрепит его волю к жизни, стимулирует иммунную систему и поможет отказаться от здешних дорогостоящих систем жизнеобеспечения так быстро, как это вообще возможно с точки зрения гуманности. – Она внезапно замолчала, и Карл впервые увидел, как ей на самом деле страшно. Она облизала губы. – Конечно, ко мне это не относится.

Он не сказал ничего, просто не смог придумать, что сказать. Где-то за кустами журчал ручеек. В траве, ближе к людям, чем это было бы естественно в реальном мире, скакали две маленькие птички. Сквозь листву деревьев пробивался свет высокого солнца.

– Из Нью-Йорка летит мой отец, – со вздохом сказала она. – Не могу сказать, что я предвкушаю встречу.

– Думаю, он тоже.

Она хихикнула – звук получился едва ли более громкий, чем журчание ручья.

– Да, наверно. Последние несколько лет мы не слишком-то ладили. И виделись нечасто, и не разговаривали как следует. Не так, как раньше, во всяком случае. – Еще один слабый смешок. – Возможно, он думает, что я затеяла все это, только чтобы привлечь его внимание. Примирение на смертном одре. А я, блин, вся такая королева драмы, ага.

Карл ощутил, как сжались челюсти. Не отвести взгляда оказалось сложнее, чем он предполагал.

– Нортон здесь? – спросила Севджи.

– Да. – Он постарался улыбнуться. Мышцы лица словно забыли, как это делается. – Боюсь, его задело, что ты захотела сперва увидеть меня, а не его.

Эртекин поморщилась:

– Ну что ж, я найду время для всех. Не то чтобы у меня было слишком много друзей.

Карл с интересом уставился на одну из ярких птичек, суетящихся у его ног.

– Марсалис?

Он нехотя поднял взгляд.

– Сколько времени у меня есть?

– Не знаю, – поспешно ответил он.

– Но ты знаешь, как работает система «Хаага». – Настойчивость в ее голосе была сродни мольбе. – Ты же часто стрелял из этой херовины, у тебя должны быть какие-то соображения.

– Севджи, это зависит… Тебя тут лечат с использованием самого современного оборудования и антивирусных препаратов…

– Ага, в точности как Налан, блин.

– Прости?

Она покачала головой:

– Неважно. Слушай, ты все равно не напугаешь меня сильнее, чем я уже напугана. Скажи мне правду. Им с этим не справиться, ведь так?

Он колебался.

– Черт, Карл, скажи мне правду.

Их взгляды встретились.

– Да. Им с этим не справиться.

– Хорошо. А теперь скажи, сколько времени у меня есть.

– Я не знаю, Севджи. Честно. Возможно, удастся затормозить развитие вируса достаточно надолго, чтобы… – Он остановился, увидев выражение ее лица. Потом проговорил – Несколько недель. Самое большее, пару месяцев.

– Спасибо.

– Севджи, я…

Она вскинула руку, улыбнулась. Поднялась из кресла:

– Собираюсь пройтись вдоль речки. Хочешь со мной? Врачи говорят, я не должна напрягаться даже здесь. Судя по всему, моя нервная система реагирует на здешние раздражители почти так же, как на реальные. Но, думаю, приятно будет немного прогуляться, пока я еще могу. – Она взяла книгу. – А поэзию пятнадцатого века невозможно читать не делая перерывов.

Карл прочел название на старинном коричнево-зеленом переплете. «Сад благоуханный» ибн Мухаммад ан-Нафзави.

– Хорошая книга?

– Рецепты афродизиаков там сомнительные, а в остальном весьма неплохо, да. Я всегда обещала себе, что однажды прочту ее. – В ее глазах снова промелькнул страх, промелькнул и исчез. – Лучше поздно, чем никогда, верно?

Он снова не ответил, ни на слова Севджи, ни на то, что увидел в ее взгляде, и пошел за ней через лужайку на журчание воды. Согнувшись, они пробрались меж деревьев (Карл отодвигал преграждавшие путь ветви) и оказались среди зелени на берегу неглубокого потока. Севджи некоторое время смотрела на бегущую воду.

– Я должна попросить тебя о паре одолжений, – тихо сказала она.

– Конечно.

– Мне бы хотелось, чтобы ты остался. Я знаю, я говорила, что ты свободен, что более или менее послала тебя, но…

– Не беспокойся. – Голос его посуровел, ему пришлось подавить всплеск гнева. – Я не собираюсь устраняться. Онбекенд – ходячий мертвец. И тот, кто его послал, тоже.

– Хорошо. Но я имела в виду не это.

– Не это?

– Нет. Случившегося более чем достаточно, чтобы даже и не думать закрывать это дело. Будет хорошо, если ты поможешь с ним, когда я… – Она сделала слабый жест в сторону текущей воды. – Но я прошу тебя не об этом. У меня более эгоистичная просьба.

– Благодаря тебе я жив, Севджи, – без выражения сказал он. – Это искупает многие грехи.

Она повернулась. Коснулась его руки.

Он испытал короткий, нутряной шок: тактильный контакт в виртуальности не был пока как следует проработан, и прикосновения негласно считались дурным тоном. Если не учитывать топорно сделанные и до смешного несовершенные порно-виртуалы, с которыми Карл имел дело в армии, он, кажется, дотрагивался там до кого-то всего с полдюжины раз за всю жизнь, и то по большей части случайно. Рука Севджи Эртекин ощущалась как бы через перчатку, и разочарование от этого раздуло угольки уже угасавшей злости.

– Мне нужно, чтобы ты остался со мной, – сказала Севджи. Она смотрела вниз, на их соприкасающиеся руки, будто пыталась разглядеть какую-то подробность, не зная, есть ли она. – Это тяжело. Мурату – так зовут моего отца – будет слишком больно. Нортон слишком запутается. Все остальные слишком далеко, к тому же я все равно оттолкнула всех после истории с Итаном. Я не знаю, что им сказать. Остаешься только ты, Карл. Ты чистый. Мне нужно, чтобы ты помог мне с этим.

Чистый?

– Ты говорила о двух одолжениях, – напомнил он.

– Да. – Она выпустила его руку и вернулась к созерцанию воды. – Думаю, ты знаешь, каким будет второе.

Он стоял рядом с ней и смотрел на течение.

– Хорошо, – сказал он.

Глава 44

Он дожидался Нортона в коридоре снаружи залов для посещений и кабинок вирт-формата. Функционер КОЛИН вышел оттуда с опухшими глазами, он щурился, словно свет в коридоре был слишком ярок.

– Мне нужно с тобой поговорить, – сказал ему Карл.

Лицо Нортона исказилось:

– И ты думаешь, что сейчас самое время?

– Она не поправится, Нортон. Тебе лучше привыкать к этой мысли.

– Чего ты хочешь?

– Ты читал мои показания ШТК-Без?

– Нет, я… – Нортон на миг прикрыл глаза. – Да. Я их проглядел. И что?

– Кто-то послал Онбекенда убить меня. Возможно, тот же самый человек нанял Рен помогать Меррину, и он же устроил возвращение Меррина на Землю. Мы не закончили с этим делом, даже наполовину не закончили.

Нортон вздохнул:

– Да, последние двадцать минут Севджи только об этом и твердила. Тебе незачем вбивать мне это в голову. КОЛИН повысит приоритет расследования, ШТК-Без уже взялась за дело. Прямо сейчас, хотя…

– Я не уеду, пока с этим не будет покончено.

– Да, Севджи тоже ясно дала мне это понять.

Нортон попытался проскользнуть мимо. Карл подавил желание схватить его за руку и повернуть к себе. Вместо этого он сделал пару быстрых шагов и уперся рукой в стену коридора, вынудив сотрудника КОЛИН остановиться. Нортон сцепил зубы и, сжав кулаки, повернулся к нему:

– Ну, что тебе от меня надо, Марсалис?

– Две вещи. Во-первых, ты должен убедить Ортиса, чтобы он отменил решение о моем возвращении под юрисдикцию АГЗООН. Вчера вечером мне позвонили из Брюсселя, им там очень хочется загнать меня обратно в овчарню.

– Ортис только-только из реанимации. Едва ли он в состоянии…

– Тогда поговори с теми, кто в состоянии. Не хотелось бы воевать еще и с АГЗООН, когда есть работодатели Онбекенда.

Нортон выдохнул сквозь стиснутые зубы:

– Очень хорошо. Передам это Николсону, когда буду связываться с ним после обеда. Что еще?

– Я хочу, чтобы ты надавил на Колонию. Мне нужно поговорить с Гутьерресом.

В центре Окленда у КОЛИН был небольшой административный комплекс из двух корпусов, где находилось оборудование для связи с Марсом. Нортон вызвал вертолет службы безопасности Кольца, который перевез их через залив, а в городе организовал колиновский лимузин. Он проделал все это механически, отстранение, как очень занятой человек, который привычной дорогой возвращается домой. Из лимузина он позвонил и отдал команду подготовить все для сеанса связи.

В его сознании раскаленным клеймом пылали мысли о Севджи, стоявшей с сухими глазами на берегу ручейка, и обо всем том, что она ему не сказала. И о том, что он не сказал ей.

Бюрократическая волокита в полицейской администрации Марса оказалась жесточайшей. Арестовать и допросить Гутьерреса было сравнительно несложно – в Колонии знали, как это делается, пусть тамошняя стандартная процедура и казалась несколько несообразной. Но организовать межпланетный разговор заключенного с человеком, не имеющим отношения к КОЛИН, было, очевидно, задачей чересчур экзотичной, поэтому ни прецедентов, ни устоявшейся процедуры не существовало. Прежде чем удалось выйти на того, кто взялся бы за это, пришлось подняться на три уровня по иерархии чинов. Расстояние тоже не упрощало задачу: Марс находился сейчас как минимум в двухстах пятидесяти миллионах километров от Земли, и звук шел в одну сторону около тринадцати с половиной минут. Таким образом, каждой следующей реплики приходилось ждать почти полчаса. Это попахивало каким-то символизмом.

Марсалис рыскал туда-сюда перед кабинетом, и периодически его можно было видеть через окошки в верхней части дверей. В том, что тринадцатый не участвовал в подготовительной стадии, Нортон находил какое-то мелкое подленькое удовольствие, одновременно мрачно понимая, что это всего лишь человечий эквивалент меток, которые оставляет по весне кот, обозначая свою территорию.

Он слишком устал, чтобы бороться с этим ощущением, и был слишком сердит, чтобы стесняться своего поведения. Он прорывался через бюрократические препоны Колонии с незнакомой ему прежде холодной, контролируемой злостью, взывал к здравому смыслу, где это было возможно, а где невозможно, пугал и угрожал. Долгие периоды молчания он пережидал с терпением автомата. Все это имело значение лишь как способ вытеснить из головы знание о том, что Севджи умрет, что она постепенно умирает прямо сейчас, когда ее иммунная система загибается под настойчивыми ударами вирусов «Фолвелла».

В конце концов он впустил Марсалиса. Встал с места оператора, перебрался в кресло у стены, за пределами видимости камеры, и пустым взглядом уставился на тринадцатого.

– Ты действительно думаешь, что это сработает?

Собственный голос показался ему вялым и равнодушным, сказывались эмоциональные перегрузки.

– Это зависит… – сказал Марсалис, изучая часы с обратным отсчетом над рядком объективов и мониторов.

– Отчего?

– От того, хочет Франклин Гутьеррес жить или нет.

Последние цифры обратного отсчета, мигнув, исчезли, раздался звуковой сигнал, и на экране возникло изображение такой же кабины связи на Марсе. Там сидел Гутьеррес и выглядел поприличнее, чем в прошлый раз, когда его тащили с допроса: поврежденная рука в чистом белом гипсе, синяки на лице обработаны противовоспалительными препаратами. Он слегка нахмурился в камеру, покосился на кого-то, кого на экране не было, потом откашлялся и подался вперед:

– Пока я не увижу, что за хер с бугра сидит на той стороне, я ничего не скажу. Дошло? Если ты заставишь этих мудаков вытащить из меня свои когти, мы, может, о чем-то и договоримся. Но только когда я увижу твою рожу, не раньше.

Он откинулся в кресле. В центре монитора возник зеленый значок окончания передачи, и изображение замерло. Лампочка «онлайн» засветилась оранжевым.

Марсалис сидел, глядя на экран, неподвижный, как труп.

– Здорово, Франклин, – без интонаций проговорил он, – ты меня помнишь? Я практически уверен, что да. Теперь, когда ты знаешь, кто сидит на той стороне, слушай меня внимательно. Ты расскажешь мне все, что знаешь об Аллене Меррине и о том, почему ты помог ему отправиться на Землю. У тебя есть только один шанс. Не разочаруй меня.

Он щелкнул кнопкой управления, и трансляция окончилась. Над их головами снова заработал датчик обратного отсчета.

– Извини, но это не произвело на меня особого впечатления, – сказал Нортон.

Марсалис едва шевельнулся в своем кресле, но его глаза уже не смотрели в никуда, они снова видели реальность, и сквозь усталость и горе Нортон разглядел в них нечто, что заставило его ощутить внезапный озноб.

Они ждали, когда закончится отсчет. Вот на датчике появился ноль, вот цифры замелькали снова, показывая время до момента, когда они услышат ответ.

– Ба, наш победитель в лотерее! – Это возник на экране паясничающий Гутьеррес, однако Нортон видел, что под насмешкой скрывается дрожь, такая же, как та, что он сам испытал от взгляда Марсалиса полчаса назад. А счетчик времени рассказывал застывшими светящимися цифрами свою собственную историю. Время ожидания оказалось дольше стандартного на две с половиной минуты – и если инфоястреб не готовил для эфира целую речь, значит, это время ушло на колебания. Гутьерресу явно пришлось собраться, прежде чем ответить. Его бравада выглядела такой же фальшивкой, как и эмблема «МарсТех» в Теннесси. – На Земле тебе все так же везет? Как твои дела? Не скучаешь по девочкам из клуба «Горячая дюжина»?

После этого Гутьеррес перешел на кечуа. Внизу экрана замелькали субтитры: «Ты в трехстах миллионах километров от меня. Слишком далеко, чтобы угрожать. Что ты мне сделаешь, уйдешь в долгий сон? Вернешься сюда только для того, чтобы меня убить? Я больше не боюсь тебя, Марсалис. Мне просто смешно». Он еще какое-то время продолжал глумиться, накручивая себя, и в конце концов все свелось к словам «забейся в жопу и там сдохни».

Все это по-прежнему казалось фальшивкой.

Марсалис просмотрел выступление Гутьерреса с тонкой холодной улыбкой.

Когда трансляция окончилась, он подался к экрану и начал говорить, тоже на кечуа. Нортон мог разве что сосчитать на этом языке до двадцати, ну еще знал названия нескольких блюд, но, даже невзирая на полное непонимание, все равно ощущал, каким арктическим холодом веет от черного человека и его слов, быстрых и целеустремленных, как вылупляющиеся из яиц рептилии. Несмотря на туман недосыпания, который постепенно обволакивал все его чувства, в какой-то миг на Нортона снизошло столь совершенное озарение, что сомнений в его ложности почти не было, однако в тот самый миг ему показалось, что через Марсалиса говорит нечто иное, нечто древнее и имеющее не вполне человеческую природу использует его уста, превратив лицо тринадцатого в маску, в трамплин, чтобы броситься с него в бездну меж мирами, добраться до Франклина Гутьерреса, вцепиться ему в глотку, вырвать сердце – будто их разделяет обычный стол, а не четверть миллиарда километров космической пустоты.

Вся речь, о чем бы в ней ни говорилось, заняла чуть больше минуты, но у Нортона создалось впечатление, будто она прозвучала вне реального времени. Когда Марсалис закончил, функционер КОЛИН открыл было рот, чтобы сказать что-нибудь – да что угодно, лишь бы нарушить потрескивающее, зловещее молчание, – но оборвал себя, потому что увидел: Марсалис не нажал кнопку передачи. Послание не было закончено, оно все еще ожидало отправки, и какое-то время, показавшееся Нортону очень долгим, черный человек просто смотрел в объективы и ничего не говорил, смотрел, и все.

Потом он коснулся кнопки, и что-то в нем словно погасло; Нортон толком не мог понять, что именно.

Прошла целая минута, прежде чем представитель КОЛИН смог заговорить.

– Что ты сказал? – спросил он пересохшими губами.

Марсалис вздрогнул, будто очнувшись от дремы. Бросил на Нортона нормальный, человеческий взгляд. Пожал плечами:

– Я сказал, что вернусь на Марс и найду его, если он не скажет то, что мне надо знать. Сказал, что КОЛИН оплатит мне билет в оба конца. Сказал, что я убью его и всех, кто ему дорог.

– Думаешь, он на это купится?

Внимание чернокожего мужчины вернулось к экрану. Он ведь тоже, внезапно осознал Нортон, должно быть, ужасно устал.

– Да. Купится.

– А если нет? Если поймет, что это блеф?

Марсалис снова посмотрел на него, и Нортон догадался, каким будет ответ, еще до того, как в тишину комнаты упали негромкие, лишенные эмоций слова:

– Это не блеф.

Они ждали. Светящиеся цифры показали ноль, и счетчик продолжил отсчитывать минуты. Никто не произнес ни слова: Нортон не мог придумать, что тут можно сказать. Но молчание было почти приятельским. Раз или два Марсалис встретился с ним глазами, и однажды даже кивнул, будто в ответ на какую-то реплику, и это был такой уверенный кивок, что Нортон даже усомнился мимолетно, не проговаривает ли в своем горе и усталости какие-то мимолетные мысли вслух.

Если и так, он все равно не мог вспомнить, какие именно.

Стоявшая в комнате тишина окутала его, как одеялом, – согревающая, уютная, зовущая сбежать от горя и хаоса, соскользнуть в мягкое забытье так давно отложенного на потом сна…

Он проснулся, как от толчка.

Слыша перезвон сработавшего ресивера и ощущая боль в затекшей шее.

Экран опять ожил.

На нем возник Гутьеррес. Он был в панике и говорил взахлеб, без умолку.

Глава 45

Ты чистый.

Он не мог понять, что она имела в виду. Не мог, и все. Он пытался. Пытался вникнуть во все возможные хитросплетения смыслов, сидя в кругу света от лампы в темноватом офисе КОЛИН и прокручивая признание расколовшегося Гутьерреса. Сдавался, плевал на эти попытки, но возвращался к ним снова и снова.

«Остаешься только ты, Карл. Ты чистый».

Он старался хотя бы приблизительно понять ее слова, но это слишком напоминало попытки удержаться на почти отвесной скале из горного массива Верн. Пальцы ощущают, за что можно уцепиться сию секунду, но это не дает представления о скале в целом. Это нельзя назвать пониманием. Карл знал, что следует делать, исходя из слов «Остаешься только ты. Ты чистый», и чего хочет от него Севджи, но они ничуть не приближали его к постижению того, чем он был для нее и чем, по ее мнению, были они друг для друга, приближали не больше чем успешные попытки удержаться на одной из скал Верна помогают увидеть весь массив.

Он будто снова оказался за проволокой «Скопы» и ломал голову над одним из самых непонятных учебных коанов тетеньки Читры.

Ты чистый.

Фраза тикала в голове, как механизм часовой бомбы.

Нортон ушел, вероятно боялся окончательно выйти из строя и хотел немного поспать. Единственным его комментарием было «Утром увидимся», он сказал это непонятным, почти дружеским тоном, голос звучал слабо от запредельной усталости. В последние несколько часов напряжение между ними неуловимо отступило, освободив место чему-то иному.

Карл сидел в пустом кабинете, снова и снова прослушивая запись, глядел в пространство, пока этаж, где он находился, не начал переходить в ночной режим. Светящиеся потолочные панели гасли одна за другой, и в панорамные окна вливался, будто темные воды, ночной мрак. Неиспользуемые системы перешли в режим ожидания, на мониторах появилась аббревиатура КОЛИН, в потемках ожили маленькие красные огоньки. Никто не пришел посмотреть, что делает Карл. Как и большинство баз КОЛИН, оклендский офис работал круглосуточно, но по ночам и количество сотрудников, и работа систем с искусственным интеллектом сводились к минимуму. Охранники в здании были, но, наверно, Нортон велел им не беспокоить его.

Гутьеррес захлебывался своим торопливым и бессвязным признанием, возвращался назад, поправлял себя, вероятно лгал и приукрашивал. Но все равно какая-то картина вырисовывалась.

«…кое-кто в familias… рано или поздно должен был выйти за рамки… воевать – такая, в рот ее, глупость…

Не знаю, Марсалис, мне скормили не слишком-то до хера информации… Я должен был только перепрограммировать систему для перевозки Меррина, ты же знаешь, это мой хлеб… – В какой-то точке затянувшегося, прерываемого получасовыми паузами допроса в Гутьерресе что-то перевернулось. Страх, обещанная заказчиками защита от КОЛИН, возможно, терзающее ощущение, что его предали, время, проведенное в камере в ожидании помощи от familia, которая до сих пор не пришла, – обида тлела в нем, постепенно разгораясь, и наконец полыхнула, превратившись в яростный, открытый бунт. – Смотри, мужик, я же баклан хренов, меня наняли, и все, я же не их крови, им незачем было мне рассказывать, что за херню они там мутят…

…ну ясно, кто-то выиграет от прекращения вражды с Марсом… Мне незачем говорить тебе об этом, да…

…ага, ага, похерить процедуру стыковки, выбросить этого парня у побережья Калифорнии…

…нет, мне не сказали, зачем, я же говорил уже… Да, конечно, я показал ему, как запустить криокапсулу, а как иначе он бы выжил во время приводнения…»

Он говорил с обидой, которую постоянно подпитывал жалостью к себе и самооправданиями:

«…конечно, это, блин, был несчастный случай. Думаешь, я планировал устроить ему такой полет? Думаешь, специально эту херню затеял? Он должен был проснуться за две недели до Земли, а не от Марса, ешкин свет, да так оно и было бы, если бы все по-моему сделали. Я же говорил, рискованно убивать н-джинна через две недели после старта, говорил, что из-за этого могут начаться всякие неприятности, да только, сука, зачем слушать эксперта, что он, нахер, знает-то…

…потому что, если вырубить н-джинна за две недели до дома, КОЛИН пошлет с Земли спасательный корабль, посмотреть, что там за херня такая случилась. Гарантированно пошлет. Там не захотят облажаться со стыковкой, им плохая пресса не нужна. Но если н-джинн заткнется через две недели после старта, и корабль будет лететь молча, но гладко, все решат, что автоматические системы и так справятся. Знаешь же, как эти мудаки трясутся над своими деньгами…

Даже если не учитывать задержку передачи, все это длилось часа два. Стена сопротивления инфоястреба рухнула, как плотина под напором паводка. Карл снова и снова возвращался к записи, потому что иначе пришлось бы думать о Севджи Эртекин. Он слушал, пока все сказанное Гутьерресом не сгладилось у него в голове, не превратилось в подобие причудливого шума, смысла в котором было не больше чем в чередовании темных и светящихся окон в домах по соседству.

Карл снова видел, как она заходит в двери бара, ее исказившееся лицо и кровь, медленно окрашивающую плечо и рукав. То, как перехватило горло, когда он это заметил, облегчение от ее слов, что, мол, все в порядке…

…крови, – неизвестно в который раз прозвучала запись, – я же не их крови…

Карл нахмурился. Нажал на паузу, отмотал назад. Снова включил воспроизведение.

Снова мрачный голос Гутьерреса: «Смотри, мужик, я же баклан хренов, меня наняли, и все, я же не их крови…»

В памяти раздались еще два голоса: его собственный и Бамбарена, ветер подхватывал их и нес куда-то за Саксайуаман:

– Все мои familiares разделяют неприязнь к таким, как ты, Марсалис. В этом можешь не сомневаться.

– Да. Они также разделяют сентиментальную приверженность кровным узам, но…

Он вдруг резко выпрямился в кресле. Снова отмотал назад запись, вслушиваясь в совпадение, которого раньше не замечал.

Кажется, вот оно.

Он еще немного отмотал назад, вслушиваясь в бормотание инфоястреба: «…ну ясно, кто-то выиграет от прекращения вражды с Марсом… мне незачем говорить тебе об этом, да…»

Черт возьми, это действительно должно быть оно. Откровение снизошло, словно выхваченное из тьмы ярким светом лазерной настольной лампы. Обширные знания Бамбарена о проекте «Страж закона», в частности о том, как подростки узнавали правду о растивших их женщинах. Похвальба Греты Юргенс, которую завуалированно подтвердил Бамбарен. Два этих факта столкнулись у него в голове.

– …ты сделал карьеру на сосуществовании с КОЛИН, и, судя по тому у что сказала Грета, эти отношения процветают.

– Я не верю у что Грета обсуждала с тобой мои деловые связи.

– Нет, но она пыталась запугать меня ими. Намекая, что у тебя теперь больше серьезных друзей, чем раньше, и отношения с ними более тесные.

…кто-то выиграет…

…сентиментальная приверженность кровным узам…

Просто должно быть, блин.

Осознание того, как близко он подобрался тогда к разгадке тайны, отбросило усталость. От возбуждения закружилась голова.

Все время, все это время, чтоб его, мы были так близко! Если бы, нахеру дождаться, пока я…

Севджи.

И неожиданно все его откровения перестали чего-либо стоить, и осталась лишь ярость.

Он проверил все факты и связался с Мэтью.

– Гайосо. – Инфоястреб, казалось, пробовал фамилию на вкус. – Хорошо, но может потребоваться время, особенно если они, как ты говоришь, старались сохранить это в тайне.

– Я не спешу.

Короткая пауза на обоих концах линии.

– Непохоже на тебя, Карл.

– Да. – Он уставился на свое отражение в темном окне офиса. Поморщился – Непохоже.

И снова молчание. Мэтью не любил перемен, во всяком случае, если они касались его коллег-людей. Карл почти физически ощутил, как ему неуютно.

– Прости, Мэтт. Я вроде как устал.

– Мэтью.

– Ага, Мэтью. Еще раз прошу прощения. Просто устал, говорю же. Я тут жду кое-чего, поэтому спешки и нет, вот что я имел в виду.

– Хорошо. – Голос Мэтью снова стал безмятежным, словно кто-то перещелкнул тумблер – Слушай, хочешь, открою тайну?

– Тайну?

– Да. У меня есть конфиденциальная информация. Хочешь ее узнать?

Карл нахмурился. Разговаривая с Мэтью, он нечасто включал видео: с одной стороны, инфоястребу вроде как не слишком это нравилось, а с другой – их беседы обычно бывали сугубо деловыми и в изображении не нуждались. Но сейчас ему впервые за все время захотелось увидеть лицо Мэтью.

– Обычно я звоню тебе как раз по поводу конфиденциальной информации, – осторожно сказал он, – так что да, хочу. Рассказывай.

– Ну, у тебя неприятности с Брюсселем. Джан-франко ди Пальма очень на тебя зол.

– Это он тебе сказал?

– Да. Он велел мне не контактировать с тобой до тех пор, пока ты не вернешься из Штатов Кольца.

Карл почувствовал, как внутри закипает гнев:

– Прямо так и велел?

– Да.

– Я смотрю, ты его не послушался.

– Конечно, нет, – невозмутимо заявил Мэтью. – Я не работаю на АГЗООН, я участвую в межведомственных связях. И ты мой друг.

Карл моргнул:

– Рад это слышать, – спустя некоторое время выдавил он наконец.

– Я так и думал, что тебя это порадует.

– Слушай, Мэтью, – злость видоизменилась, превращаясь во что-то менее однозначное. Волна озарения, недавно нахлынувшая на Карла, отступала под воздействием новых обстоятельств – Если ди Пальма опять заговорит с тобой об этом…

– Знаю-знаю. Не говорить ему, что я пробиваю для тебя Гайосо.

– И это тоже. – Он ощутил нарастающую неловкость – А еще скажи, что мы друзья, ладно? Что ты – мой друг.

– Он и так это знает, Карл. Достаточно знать факты, чтобы…

– Да, но он, может, не слишком внимателен к фактам. Скажи ему, что ты мой друг. Скажи, что я так сказал, и что просил тебя сказать и ему тоже. – Карл мрачно уставился в ночь за окном. – Просто для полной ясности.

Чуть позже Карл вышел из здания КОЛИН и решил взять такси, чтобы вернуться в отель. Он шел по вечерней прохладе сквозь череду больших прямоугольников чистого фиолетового света из лазерных уличных фонарей. Это было все равно, что переходить с одной маленькой сцены на другую, и каждая из них освещена для спектакля, в котором он отказывается играть. Недостаток сна туманил голову, но вихрь гипотез в сознании, пусть и ослабший, все никак не мог улечься, все боролся с сильным, неконтролируемым гневом.

Сраный ди Пальма.

Он не осознавал, как этот гнев искажает его лицо, пока не наткнулся на уличную артистку, которая, нагрузившись каким-то хламом, шла ему навстречу. Карл нечаянно зацепил ее плечом, и она, будучи гораздо легче него, упала на тротуар вместе со своим барахлом, которое с грохотом разлетелось во все стороны. Одинокое колесо от детского велосипеда, поблескивая в свете ламп, покатилось к бровке проезжей части, перепрыгнуло ее и очутилось в водосточном желобе. Артистка посмотрела на него снизу, нахмурившись под слоем грима.

– Почему бы тебе не… – И тут ее голос оборвался.

Мгновение Карл молча смотрел вниз, на аляповатую клоунскую маску и жесткий рыжий парик, а потом осознал вдруг, что его челюсти крепко сжаты от злости на ди Пальму, на Онбекенда, на множество других, пока неизвестных врагов.

Да, только эта девочка не принадлежит к их числу. Держи себя в руках, Карл.

Он крякнул и протянул ей руку:

– Простите. Не заметил вас. Виноват.

Пока Карл помогал девушке подняться, в ее глазах стоял страх, и она выдернула руку, как только встала на ноги. Он уже хотел собрать ее раскатившиеся во все стороны вещи, но увидел, как она вздрогнула, по-прежнему опасаясь такого здоровенного черного мужика на расчерченной фиолетовыми прямоугольниками безлюдной улице, и его опять накрыло раздражение.

– Я вас оставлю, – сказал он коротко.

Уходя, Карл чувствовал ее взгляд, сверлящий его удаляющуюся спину. Что-то в этой встрече казалось неправильным, но сил выяснять, что именно, не было. На перекрестке впереди показалось такси, он крикнул и замахал руками. Сенсорные датчики засекли движение, машина совершила идеальный разворот и аккуратно, не спеша подъехала, чтобы его подобрать. Дверца распахнулась.

Он забрался в слабо освещенный салон из искусственной кожи с окошками-бойницами. Волной накрыло воспоминание о предыдущей ночи, поездке в такси, в том самом, которое заметила Севджи Эртекин, заметила и поехала следом… Накрыло, оставив в его душе саднящую ранку.

На водительском месте возник стандартный женский образ:

– Вас приветствует «Мерритт-Кэб». Куда…

– «Рэд Сэндс Интернешенал», – грубо отрезал он.

– Отели этой сети есть по обе стороны залива. Которая вас интересует?

– В Сан-Франциско.

– Мы отправляемся, – сладко пропела дама-интерфейс. Черты лица у изображенной были гармоничны, и Карлу снова пришла на ум Кармен Рен с ее типичной для Штатов Кольца красотой, и интонации…

Клоунесса.

Клоунесса, мать ее!

– Останови машину, – рявкнул он.

Такси плавно остановилось, и Карл стал сражаться с дверью:

– Не хочешь, блин, меня выпустить?

– Оплата за посадку не внесена, – неуверенно прозвучало в ответ. – Независимо от проделанного пути, «Мерритт-Кэб» удерживает с пассажира…

– Да вернусь я, чтоб тебя, вернусь! Подожди тут.

Дверь щелкнула, открылась. Карл выскочил из такси и бросился обратно к перекрестку. Он почти наверняка знал, что увидит за углом, но все равно не сбавлял ходу, пока не очутился перед длинной линией фиолетовых прямоугольников, которая заканчивалась комплексом КОЛИН.

Как он и предполагал, улица была пуста. Артистический хлам валялся там же, куда упал, из водосточного желоба, накренившись, торчало узкое велосипедное колесо. Женщина с загримированным лицом исчезла.

Он огляделся, посмотрел в одну сторону, в другую.

И увидел только освещенные бледным фиолетовым светом театральные сцены. Он стоял среди них в совершенном одиночестве, ощущая какую-то нереальность всего происходящего. На одно мгновение ему даже показалось, что он вот-вот увидит Елену Агирре, идущую навстречу по узкой темной полосе, которая тянулась вдоль освещенных прямоугольников.

Как будто она пришла, чтобы наконец-то забрать его с собой.

Глава 46

Они говорили об этом в парке.

Выбор Севджи Эртекин: она будет присутствовать на всех брифингах. «Это, блин, пока еще мое дело», – жестко сказала она Нортону, когда тот вздумал протестовать. Лучше уж так, думал Карл, чем думать о том, что грядет, а книга ан-Нафзави то ли закончилась, то ли прискучила Севджи. Итак, они сидели под мягким солнцем в деревянных креслах, слушали журчание ручейка и вели себя так, будто Севджи вовсе не должна вскоре умереть.

– Вот же тварь загримированная, – возмутилась она, когда Карл поведал о ночном приключении. – То же самое эта сучка сделала на «Коте Булгакова». Выскочила из-за колонны и врезалась в меня. Должно быть, это она. На хера ей это?

– Чтобы подслушивать нас, – сказал Карл. – Сразу после того, как это произошло, я поехал в Алькатрас и попытался попасть на этаж с высоким уровнем защиты, так вся сигнализация взвыла. Оказалось, что у меня на куртке микрофон размером с хлебную крошку в мимикрирующем под окружающую среду корпусе. Приклеивается простым касанием, батарейка практически вечная.

– Значит, где-то на моей одежде тоже должен быть.

– Скорее всего, да.

– Выходит, эта Рен все еще в игре? – нахмурился Нортон. – Не слишком-то логично. Вы считали, что она бежала в Вольную Гавань, чтобы сделать себе новое лицо и новую личность.

Карл покачал головой:

– Она оказалась умнее. Зачем прибегать к хирургии, когда можно обойтись слоем театрального грима и париком?

– Да, – кисло сказала Севджи. – В городе полно уличных артистов. Они, блин, повсюду, куда ни плюнь.

– Это не дает ответа на вопрос, зачем она тут ошивается, – заметил Нортон. – Если изначально ее наняли прикрывать Меррина, то я склонен считать, что она осталась без работы.

– Я же говорил вам, что ничего еще не кончено, – сказал Карл. – Да, мы вывели из игры Меррина чуть раньше, чем это предполагалось, но в остальном все идет точно по плану.

Нортон с сомнением поглядел на него.

– Да, но что это за план? – спросила Севджи. – Ты говоришь, Гутьеррес утверждает, что отправил Меррина на Землю в качестве наемного убийцы марсианской familia — отомстить за насилие семидесятых годов. Манко Бамбарен участвует в этом, потому что может воспользоваться переменами в верхах familia, и получает шанс выжать максимум из своих связей в КОЛИН. А потом Меррин, вместо того чтобы устранять боссов в Лиме, пускается во все тяжкие и убивает десяток-другой мирных граждан Иисусленда и Кольца. Как-то все это не вяжется.

– Гутьеррес думал, что отправляет на Землю наемного убийцу familia стал объяснять Карл. – Но на самом деле очевидно, что план совсем другой. Во-первых, у Бамбарена тут далеко не только деловые интересы.

Нортон снова заломил бровь:

– В каком смысле?

– В таком, что мать Меррина, та, которая донор генетического материала, Изабелла Гайосо, является также настоящей матерью Манко Бамбарена. Бамбарен и Меррин – братья. Ну наполовину.

Севджи выпрямилась в своем кресле и уставилась на Карла:

– Да ну на фиг!

– Боюсь, так оно и есть. Изабелла Ривера Гайосо, мать из трущоб Арекипы, продала генетический материал заезжим военным медикам из Штатов, которых послал туда Центр генетических технологий Элленсис. Думаю, ей заплатили за это долларов пятьдесят. Она назвалась девичьей фамилией своей матери, возможно из-за стыда. Похоже, личный регистрационный номер она тоже дала фальшивый, потому что по нему выйти на нее не удалось, а может, это в Центре генетических технологий что-то напутали, думаю, они не слишком-то скрупулезно вели записи. В любом случае, проект «Страж закона» официально не существовал, и никаких бумаг о нем нет.

– Я в это не верю, – ровным тоном сказал Нортон. – Н-джинн обнаружил бы подобную информацию во время поиска.

– Да, обнаружил бы, если бы создатели проекта еще в те годы не напустили столько туману. Помнишь, Севджи, я с самого начала говорил, что тогда мы все были как бы призраками. Не существовало никаких точных данных, ничего такого, что мог бы раскопать особо ретивый журналист. К тому же для создания этого самого тумана использовали первых н-джиннов, так что маскировка вышла надежная. После доклада Джейкобсена часть завес приподнялась, но большинство документации «Стража закона» принадлежит Конфедеративной Республике, которая не рвалась сотрудничать с АГЗООН в момент его создания. Наши ребята, занимающиеся секретными расследованиями, регулярно обнаруживают маленькие грязные тайны, которые военные США припрятали где-нибудь, а потом забыли.

– Если все так, тогда как ты добыл эти сведения?

– Обратился к одному из тех самых ребят, которые занимаются секретными расследованиями. Прошлой ночью этот парень произвел для меня кое-какие раскопки, благо у них-то в Европе день, и перед тем, как отправиться в постельку, он отослал мне результаты. Я как раз утром их и получил. Он говорит, похоже, что туман напускали не только вояки, другая сторона тоже использовала для этого дешевых инфоястребов. Возможно, Бамбарен, добившись какого-то влияния, постарался похоронить некоторые нелицеприятные семейные секреты. Не стоит писать в своем резюме, что твоя мать сотрудничала с американской военщиной и раздвигала для этих гринго ноги по самые, так сказать, яичники, если планируешь стать большим боссом в familias.

– Я так и не понял, – хмыкнул Нортон, – как этот твой парень из расследований смог сделать то, чего не осилили наши н-джинны.

– Ну, есть пара причин. Первая заключается в том, что я заехал с другой стороны. Бамбарен кое-что сказал мне, кое-что насчет кровных уз, это навело меня на некоторые предположения, и я попросил своего парня проверить Гайосо, насчет которой у меня уже возникали подозрения. По идее, ваши н-джинны должны были работать по-другому. Они, наверно, забросили во все стороны сети, используя в качестве отправной точки Меррина, а потом фильтровали улов по актуальности и детализировали для последующей работы. Н-джинны – не люди, у нас бывают мыслительные скачки, а у них – нет. Как я говорил вам на прошлой неделе, интуитивная функция Ярошенко – отличная штука, но, чтобы ее применить, нужно иметь объекты для триангуляции. Данные н-джиннов хороши настолько, насколько хороши заданные им фильтры, которые, я полагаю, в данном случае были привязаны к Марсу или к Штатам Тихоокеанского Кольца.

– Да, и еще к проекту «Страж закона».

– Конечно, и к «Стражу закона» тоже. Но подумайте, что это значит. Неужели вы действительно полагаете, что н-джинны, исследующие протоколы «Стража», обратят внимание на источники генетического материала? Ведь речь идет о людях, которые никогда не встречались со своими отпрысками и не имели с ними ничего общего. В случае с Гайосо речь идет о женщине, которая жила за тысячу километров и ни разу не бывала в стране, где находилась ее яйцеклетка и то, что из нее выросло. Генетические материалы почти ни хрена не значат даже сейчас, когда вступили в силу законы Джейкобсена, а тогда они значили меньше чем ни хрена. Ни одна машина не углядела бы в них фактора, который нужно использовать в фильтрах для последующего анализа. Нужно заранее знать, как важны гены, которые Изабелла Гайосо передала своему сыну, чтобы ввести их в н-джинна в качестве критерия поиска связей. А ведь, как я сказал, мать и сын ни разу не встретились.

Нортон нахмурился:

– Погоди-ка, была же операция в Боливии, разве нет? Где-то в восемьдесят восьмом или восемьдесят девятом году.

– В восемьдесят восьмом, – сказала Севджи, – в Аргентине и Боливии. Но тут все спорно, по многим документам выходит, что Меррин в ней не участвовал.

Вроде как в это же самое время он командовал отрядом в Кувейте.

– Да. Но если он все-таки там был, – заявил внезапно воодушевившийся Нортон, – то мог быть установлен контакт. Может быть, Бамбарен обнаружил, что у него есть брат, о котором он ничего не знает, и…

– Что «и», Том? – раздраженно мотнула головой Севджи. – Они встретились, попили пивка, и Меррин отбыл в Штаты Кольца для усмирения гражданских волнений в городах. И через шесть лет улетел на Марс, а еще через двенадцать лет марсианская familia разрабатывает какой-то безумный план мести, подключает к нему Меррина, а он такой поворачивается и говорит: «А кстати, у меня там есть брат по мамке, и он может помочь мне с этой работенкой». Ну бред же, согласись. Должно быть что-то еще, какая-то более серьезная связь.

– Возможно, она и существует, – проговорил Карл. – Я сказал, что мой парень преуспел, а ваш н-джинн – нет, по двум причинам. Ну так вторая заключается в том, что туман на это дело напускали не только в те старые времена, но и гораздо позднее. Кто-то до сих пор очень заинтересован в том, чтобы держать его в тайне.

– Тот, кто нанял Кармен Рен, – задумчиво сказала Севджи, – и продолжает ее использовать.

– Правильно мыслишь, – подтвердил Карл.

– Микрофон, который она на тебя навесила, уничтожили?

– Нет, придержали пока. Думаю, мы можем попытаться вернуть его в игру. Посмотрим, удастся ли выманить на него Рен. Но мне кажется, это не сработает, слишком уж она умна. Микрофон долго молчал, она догадается, что мы его обнаружили.

– И что нам тогда остается? – спросил Норман.

– Бамбарен, – мрачно сказал Карл. – Остается Бамбарен, из которого придется выбить информацию.

– А Онбекенд? – со странным огоньком в глазах спросила Севджи.

Ответом ей было молчание, которое поспешил прервать Нортон:

– Я вчера им занимался. Говорил с Койлом. Под описание, которое вы оба дали, не подходит никто из известных преступников, но Онбекенд – фамилия голландская. Судя по всему, в Нидерландах ее давали тем, у кого не было собственной фамилии и удостоверяющих документов. – Он скривился: – Она означает «неизвестный».

Севджи подавилась смешком и раскашлялась:

– Просто здорово.

– Ага, и похоже, что этой фамилией обзавелось в конце прошлого века изрядное количество индонезийцев, потому что у них не было фамилий в голландском смысле этого слова. Она довольно распространена в Тихоокеанском Кольце…

Он замолчал, потому что кашель Севджи не унимался. Наоборот, он усилился так, что ее колотило, хотя был лишь виртуальным отражением приступа, который сотрясал лежащее на больничной койке тело. Кашель был настолько силен, что Севджи сложилась в своем кресле почти пополам, а потом стала появляться и пропадать, видимо теряя внутреннюю сосредоточенность и выпадая из виртуальности. Карл и Нортон молча переглянулись.

Севджи пропала еще раз, потом появилась, потом стабилизировалась. Она дышала со свистом, но, кажется, обрела контроль над собой.

– Сев, ты в порядке?

– Нет, Том, ни хера я не в порядке. – Она испустила тяжелый вздох: – Я, на хер, умираю, ясно тебе?

Карл снова посмотрел на Нортона, удивив самого себя внезапным сочувствием к сотруднику КОЛИН.

– Может, нам лучше сделать перерыв? – ровно сказал он.

– Нет, просто… – Севджи закрыла глаза. – Извини, Том. Это непростительно. Я не должна была так на тебя огрызаться. Я уже успокоилась. Давайте вернемся к Онбекенду.

Они с грехом пополам так и сделали, но недавнее происшествие давало о себе знать: казалось, к ним вдруг присоединился кто-то посторонний. Разговор тек все медленнее, все неувереннее и наконец зашел в тупик. Севджи избегала встречаться глазами с Нортоном, она сидела сплетя пальцы на коленях, пока ее напарник, откашлявшись, не откланялся под предлогом звонка в Нью-Йорк, который ему необходимо сделать. Изображение Тома мигнуло, и он исчез с видимым облегчением. Карл сидел и ждал.

Севджи еще некоторое время смотрела на свои переплетенные пальцы, но потом подняла взгляд.

– Спасибо, что остался, – мягко сказала она.

Карл кивнул на парк, в котором они сидели:

– Тут куда лучше, чем в реальности. Там все слишком безжизненно, стилизованно. А этот парк очень британский, и я чувствую себя словно я дома.

Она издала короткий смешок, но на этот раз сумела не раскашляться.

– Твой отец приехал?

– Да. – Короткий кивок. – Он навестил меня утром, перед тем как пришли вы с Томом. В реальности, в больнице. Ему выделили номер в общежитии для персонала. Профессиональная солидарность.

– Или влияние КОЛИН.

– Ну да, и оно тоже.

– И как у тебя с ним прошло?

Она покачала головой:

– Не знаю. Он… Ну, понимаешь, он много плакал. Мы оба плакали. Он извинялся за ссоры из-за Итана, за то, что отдалился. Еще за всякие вещи. Но…

– Говори.

Севджи посмотрела на него:

– Я очень боюсь, Карл.

– Думаю, у тебя есть на это право.

– Просто… Просто мне постоянно снится, что все это неправда. Что в меня стреляли не из «Хаага». Или что все не так плохо, как казалось раньше, что есть какой-то противовирусный препарат, который меня вылечит. Или вообще, что мне все это приснилось, и что я просыпаюсь у себя в Нью-Йорке, а внизу шумит рынок. – Из глаз Севджи текли слезы, голос звучал отчаянно, мученически: – А потом я по-настоящему просыпаюсь на этой сраной больничной койке, среди капельниц, мониторов и остальной херни, которая окружает меня, как родственники, которых я, блин, не хочу видеть. И я умираю, блин, я умираю, Карл.

– Понимаю, – сказал он без выражения и услышал, как глупо это прозвучало. Слов, чтобы выразить свои чувства, у него не нашлось.

Севджи сглотнула:

– Я всегда думала, это будет вроде перехода. Как будто стоишь перед дверьми, в которые нужно войти. Но это не так. Не так. На меня словно надвигается стена, а я не могу даже пошевелиться, как связанная, не могу ни контролировать это, ни убежать. Я могу только лежать и умирать.

Она замолчала, стиснула челюсти, глядя пустыми глазами на парк, на зелень, окаймляющую лужайку. Ее руки сжались в кулаки. Разжались, сжались снова. Карл смотрел на нее и ждал.

– Я не хочу, чтобы ты охотился за Бамбареном и Онбекендом, – тихо сказала Севджи, по-прежнему устремив взгляд на залитую солнцем листву. – Не хочу, чтобы ты кончил, как я, вот так.

– Севджи, со всеми нами это произойдет рано или поздно. Я просто последую за тобой, и все.

– Да, но последовать за мной можно множеством разных путей. Я бы не советовала тебе пулю «Хаага».

– Я могу справиться с Онбекендом.

– Конечно, можешь. – Она наконец-то снова посмотрела на него. – Когда ты в прошлый раз пытался это сделать, мне пришлось ворваться в бар и спасти тебе жизнь.

– Ну теперь я буду осторожнее.

Она издала сдавленный звук, который, возможно, был очередным смешком.

– Ты не понял наверно, да? Я не боюсь, что Онбекенд возьмет и убьет тебя. Тут другое, Карл, эгоистичное. Я боюсь, что ты не вернешься. Что я останусь тут умирать в одиночестве, и рядом никого не будет.

– Я уже сказал, что останусь с тобой.

Она не слушала. Не смотрела на него больше.

– Я еще ребенком видела, как умирает моя двоюродная сестра. У нее был вирус, передающийся половым путем, она подхватила его от какого-то солдатика у себя в Турции. Врачи оказались бессильны. Я не смогу пройти через такое. Не смогу, как она.

– Да, Севджи, хорошо. Я никуда не ухожу. Я тут. Но я думаю, тебе пора разрешить мне навестить тебя в реальности. В палате.

Она поежилась. Покачала головой:

– Пока нет. Я еще не готова.

– Но вирт-формат очень нагружает твою нервную систему. Это сильный стресс.

Севджи хмыкнула:

– Все-то ты, блин, знаешь. А хочешь знать, что для меня настоящий стресс? Так я тебе расскажу. Настоящий стресс – это лежать в долбаной больничной кровати, смотреть в потолок и слушать, как работают все эти аппараты, к которым я подключена, ощущать все эти иглы, которые в меня воткнули, как забиваются легкие, как болит все тело, а пошевелиться невозможно, разве что кто-нибудь подойдет и переложит меня. В сравнении с этим все вокруг, – она слабо махнула рукой в сторону парка, – просто рай какой-то, блин.

Потом она некоторое время молча смотрела на свисающие ветви деревьев и наконец тихонько пробормотала:

– Говорят, там сад. Ну, в раю. Райский сад, знаешь? С фруктами и журчащей водой.

– И девственницами. Да? По семьдесят штук на каждого, что-то в таком духе.

– Женщинам девственниц не полагается, и вообще, они только для погибших за веру. – Она скривилась: – И вообще, все это дерьма кусок. Исламская пропаганда для средних умов, возникшая сильно позже Корана. Современные мусульмане, у которых в голове есть серое вещество, в это больше не верят. К тому же на хрен вообще нужны девственницы? Их же придется всему учить. Все равно что трахать манекен с нарушенной моторикой.

– Такое впечатление, что у тебя большой опыт, – уцепился за возможность переменить тему Карл.

Это вызвало у нее кривую усмешку:

– Мне довелось откупорить одну-другую в свое время. А тебе?

– Мне ничего об этом не известно.

– Неважно ты выполняешь свой гражданский долг! Кто-то же должен это делать.

Он пожал плечами:

– Ну, может, я еще когда-нибудь внесу свою лепту.

От упоминания о будущем ее улыбка увяла: так на залитую солнцем лужайку ложится тень от пробегающего по небу облака. Она поежилась и сжалась в своем кресле. Карл мысленно отругал себя за промах.

– Я где-то читала, – тихо сказала Севджи, – что лет через тридцать – сорок вирт-формат станет настолько мощным, что в нем можно будет жить. Знаешь, н-джинн просто скопирует целиком ментальный склад твоей личности, и она станет частью системы. А тело можно будет просто усыпить. Говорят, такую жизнь можно будет продолжать после того, как тело умрет. Всего через сорок лет, а может и раньше. – Она безнадежно улыбнулась: – Но для меня это поздновато, да?

– Эй, да тебе эта фигня и не понадобится, – неуклюже попытался отшутиться Карл. – Ты же на небеса собралась, верно? В рай, как ты и сказала.

Она покачала головой:

– Вряд ли я действительно верю в рай, Карл. Если уж хочешь знать правду, я сомневаюсь, что кто-то из нас всерьез в него верит. Мне кажется, в глубине души все считают, что это дерьмо на палочке. Потому-то все так одержимо убеждают друг друга в существовании загробной жизни, ведь если ты не можешь заставить другого человека поверить в нее, то собственные сомнения уж тем более не победишь. А от них так холодно, от этих сомнений. – Говоря это, она посмотрела на него и задрожала. Ее голос упал до шепота: – Как в ноябре в парке, понимаешь? Как будто приближается зима.

Он встал, подошел к ее креслу и изо всех сил постарался ее обнять. Ощущение снова было притупленным, словно на руки надеты бархатные перчатки, словно все это неправда. От нее не исходило живого тепла, но Севджи задрожала, когда Карл вопреки всему сильнее прижал ее к себе, опустила голову ему на грудь и уже не могла увидеть, как он стиснул челюсти, а уголки его превратившихся в тонкую линию губ опустились.

Как будто приближается зима.

Глава 47

Севджи прожила еще четыре дня.

Это были самые длинные дни, которые он мог припомнить после той недели, когда ждал возвращения Марисоль, веря в него вопреки всему, что сказал дяденька. Тогда он сидел безучастно, как и сейчас в больнице, часами глядя в никуда даже на тех уроках, где раньше был первым учеником. Он сносил телесные наказания со стоическим отсутствием какой бы то ни было реакции, граничащим с кататонией, и не отбивался, понимая, что будет только хуже. Тогда ему очень пригодились уроки тетеньки Читры по управлению болью.

Много лет спустя он подумал, что, наверно, эти уроки неспроста появились в их расписании всего за несколько месяцев до ухода суррогатных матерей. В лагере «Скопа-18» почти все было тщательно продумано. А боль, как говорила им Читра на своем первом уроке, может принимать самые разные формы. «Боль неизбежна, – сказала она, мило улыбаясь классу и пожимая руку каждому из учеников. Она отличалась от остальных учителей, эта миниатюрная женщина с ястребиными чертами лица, кожей цвета медного сплава, коротко остриженными черными волосами, с фигурой, которая посылала смутные сигналы их гормональным системам, готовящимся вступить в период пубертата, и сухими мозолистыми ладонями, которые говорили все тем же гормональным системам, как именно надо себя вести в ее присутствии. – Боль окружает нас повсюду. Она принимает самые разные формы. Моя задача – научить вас распознавать каждую форму, понимать ее и не позволять ни одной отвлекать вас от выполнения задач». Карл хорошо освоил ее предмет. Он научился воспринимать рассчитанную жестокость дяденек, как если бы она была очередной тренировкой на уроке Читры. Он знал, что его не сделают калекой, потому что детям лагеря «Скопа-18» без устали твердили, какую огромную ценность они собой представляют. Он также знал, что дяденьки вообще предпочитают не прибегать к физическим наказаниям, которые считались тут крайней мерой поддержания дисциплины. Их использовали лишь в самых крайних случаях, когда ученики позволяли себе вопиющее неподчинение и неуважение. Но в ту неделю Карл просто отказывался выполнять штрафные задания. Хуже того, он выплевывал свой отказ прямо в лицо наставникам, наслаждаясь собственным неповиновением, будто мышечной болью после пробежки или восхождения в горы. А когда доходило до телесных наказаний, он раскрывал им свои объятия, применяя на практике полученные от Читры знания, и противопоставлял дяденькам с отрешенной яростью, с которой те никак не могли совладать.

В конце концов именно Читра помогла ему понять себя, точно так же, как научила его с собой справляться. Она явилась к нему однажды в серый послеполуденный час, когда он сидел, покрытый синяками и с разбитыми губами, прислонившись поврежденной спиной к стене складского навеса у вертолетной площадки. Постояла некоторое время, не говоря ни слова, потом встала прямо перед ним, засунув руки в карманы комбинезона. Он попытался сменить позу, чтобы не смотреть на нее, но это оказалось слишком больно. А Читра не шевелилась.

В конце концов ему пришлось поглядеть прямо ей в лицо.

– Чего ты добиваешься, Карл? – спокойно спросила она. В ее словах не было ни осуждения, ни напора, лишь подлинный интерес. – Я понимаю, тебе больно, и вижу способы, которыми ты пытаешься избавиться от этой боли. Но какую цель ты преследуешь?

Он не ответил тогда. Теперь, оглядываясь назад, он думал, что Читра и не ждала ответа. Но когда она ушла, он осознал – разрешил себе осознать – что Марисоль никогда не вернется, что дяденьки сказали правду, и что он лишь зря тратит свое и их время.

Ожидание с Севджи было другим. Она была с ним. И он знал, чего хочет.

Ему все еще предстояло какого-то хрена ее потерять.

Карл встретил ее отца в саду, это был крупный седовласый турок с мощными плечами и такими же, как у дочери, тигриными глазами. Усов у него не было, но на щеках почти до самых глаз и на раздвоенном подбородке густо росла жесткая щетина, и он совсем не полысел с возрастом. В молодости он наверняка был очень хорош собой, и даже сейчас (а Карл прикинул, что ему где-то шестьдесят с небольшим), сидя на каменной бежевой скамье и глядя на фонтан, излучал спокойную, харизматичную уверенность. Он был одет в простой темный костюм и плотную шерстяную рубашку, а вокруг глаз залегли синяки от усталости.

– Вы – Карл Марсалис, – сказал он, когда Карл поравнялся со скамьей. Это не было вопросом; голос звучал чуть хрипло, но твердо. Если этот мужчина и плакал, ему здорово удалось скрыть свои слезы.

– Да, это я.

– Я Мурат Эртекин, отец Севджи. Пожалуйста, составьте мне компанию. – Он указал на скамью подле себя, подождал, пока Карл усядется. – Дочь много о вас говорила.

– Что именно?

Эртекин искоса посмотрел на него.

– Она сказала, что вашей преданности нелегко добиться.

Это застало Карла врасплох. Расхожая мудрость о представителях модификации тринадцать гласила, что те бывают преданы только своим интересам. Карл мимолетно задумался, цитирует ли его собеседник напрямую слова Севджи, или это его собственный вывод из того, что она говорила.

– Она сказала, кто я такой?

– Да. – Еще один косой взгляд. – Ждете от меня неодобрения? Ненависти или, быть может, страха? Других проявлений стандартных предрассудков?

– Я вас не знаю, – без всякого выражения сказал Карл. – Если не считать того, что вы покинули Турцию по политическим причинам и в последнее время не слишком ладили с Севджи, она ничего мне о вас не рассказывала. Я не знаю, как вы относитесь к таким, как я. Хотя у меня создалось впечатление, что вы были не в восторге от неосмотрительности вашей дочери в том, что касается тринадцатых.

Эртекин застыл, строгий и непреклонный, а потом у него внутри будто что-то сломалась. Он закрыл глаза, затем с усилием поднял веки, чтобы снова смотреть миру в лицо.

– Я виноват, – сказал он тихо. – Я подвел ее. Все время, пока мы жили вместе, я учил ее преодолевать границы, открывать новые горизонты. А потом, когда она, по моему разумению, вышла за рамки слишком уж сильно, я повел себя как деревенский мулла, который никогда в жизни не видел Босфорский мост и впредь тоже не собирается. Я повел себя в точности как мой брат, чтоб его.

– Ваш брат – мулла?

Мурат Эртекин горько рассмеялся:

– Нет, он не мулла. Хотя, возможно, его призвание было как раз в этом, и он зря выбрал светскую карьеру, став в конце концов посредственным адвокатом. Но в том, что касается самодовольного, невежественного мужского чванства, он весьма преуспел, о да.

– Вы говорите о нем в прошедшем времени. Он что, умер?

– Для меня – да.

Разговор оборвался на полуслове. Некоторое время мужчины сидели, уставившись в пространство. Мурат Эртекин вздохнул и заговорил, будто подбирая куски разбитого прошлого, за которыми приходится нагибаться. Он дышал все глубже:

– Вы должны понять, мистер Марсалис, что мой брак был не из удачных. Я женился молодым, поспешно, на женщине, которая очень серьезно относилась к своей вере. Пока мы оба были студентами-медиками в Стамбуле, я считал эту веру ее стержнем, но ошибся. Когда мы переехали в Америку, Хатун перестала справляться с жизнью. Тосковала по дому, Нью-Йорк ее пугал. Она так никогда и не приспособилась. Севджи родилась потому, что в то время считалось, будто рождение ребенка оживляет чувства. – На его лице возникла гримаса. – Довольно странно, если вдуматься, верить в то, что бессонные ночи, отсутствие секса, снижение доходов и вечный стресс, вызванный тем, что приходится постоянно заботиться о новом беспомощном человеке, может каким-то образом укрепить отношения, которые и без того уже дали трещину.

Карл пожал плечами:

– Люди часто верят во всякие странные вещи.

– Ну, в нашем случае это не сработало. Моя работа страдала, мы начали больше ссориться, Хатун стала еще больше бояться мегаполиса. И с головой ударилась в веру. Она и без того не выходила на улицу с непокрытой головой, а теперь начала носить чадру. Перестала принимать гостей простоволосой, и уж конечно, бросила работу, чтобы сидеть с Севджи. Отдалилась от друзей и коллег по больнице, пресекая все попытки продолжать общение, и в итоге поменяла мечеть, ушла в ту, где проповедовали допотопный ваххабитский бред. А Севджи тянуло ко мне. Думаю, это вообще нормально для маленькой девочки, но в данном случае речь шла о чистой самозащите. Что Севджи могла думать о своей матери? Она одинаково хорошо говорила на двух языках, росла практичным городским ребенком, умненьким, а Хатун не хотела, даже чтобы она занималась плаванием вместе с мальчиками.

Эртекин уставился на свои руки.

– Я поощрял протесты Севджи, – сказал он тихо. – Я ненавидел перемены, которые происходили с Хатун, и из-за них, возможно, даже начал ненавидеть саму Хатун. Она стала критиковать мою работу, называя ее «противной исламу», оскорбляла наших неверующих друзей и либеральных мусульман, с каждым годом становилась все более фанатичной. Я принял решение, что Севджи этим путем не пойдет. Меня приводило в восторг, когда она начинала задавать матери простые детские вопросы о Боге, на которые никто не может ответить. Радовался ее силе, решительности и уму, которые она противопоставляла пустой, заученной догме Хатун. Я подталкивал ее к риску, учил добиваться своего и защищал от матери, даже если та права, а Севджи ошибалась. И когда в конце концов ситуация стала невыносимой, Хатун оставила нас и вернулась на родину – думаю, я был рад этому.

– Она знает, что случилось?

Эртекин покачал головой:

– Мы больше не поддерживаем с ней связь, ни Севджи, ни я. Если она и звонила, то либо чтобы отчитать нас, либо чтобы попытаться убедить Севджи уехать в Турцию. Дочь перестала отвечать на эти звонки еще в пятнадцать лет. Даже сейчас она попросила меня ничего не говорить матери. Пожалуй, оно и незачем. Хатун все равно не приедет или приедет и устроит сцену с причитаниями и призыванием на наши головы Божьей кары.

Слова «Божья кара» отозвались в Карле, будто набат.

– Вы ведь не религиозны? – спросил его Эртекин.

Вопрос почти заставил его улыбнуться:

– Я тринадцатый.

– И, соответственно, органически неспособны к религиозности, – кивнул Эртекин. – Так говорят. Вы в это верите?

– А есть иное объяснение?

– Когда я был моложе, мы не были до такой степени помешаны на генетических факторах. Мой дед был коммунистом. – Проницательный взгляд: – Вам известно, что это такое?

– Да, я об этом читал.

– Он верил, что из человека можно сделать все что душе угодно. Что человек может стать кем захочет, что это вопрос его выбора. Что все решает окружение. Теперь такие взгляды не в моде.

– Потому что они продемонстрировали свою несостоятельность.

– Однако во всем мире вас – тринадцатых – с рождения помещали в определенную среду. Потому что ни у кого не было уверенности, что одни только гены заставят вас стать такими солдатами, которые требовались руководству проекта. Вас с колыбели растили так, чтобы жестокость представлялась неотъемлемой частью жизни.

Карл подумал о Севджи, умиравшей среди капельниц.

– Жестокость и есть неотъемлемая часть жизни. Вы не заметили?

Эртекин поерзал на скамье, повернулся к Карлу и, казалось, был близок к тому, чтобы взять его руку в свои.

Будто пытаясь что-то в нем нащупать.

– Вы действительно считаете, что были генетически обречены стать тем, кем стали, независимо от того, как прошло ваше детство?

Карл нетерпеливо отмахнулся:

– Неважно, что я там считаю. Я стал, кем стал, остальное – вопросы академические. Пусть академики ими и занимаются, пишут статьи и готовят публикации, им за то и платят. А на меня все это никак не влияет.

– Да, но это может повлиять в будущем на таких, как вы.

Теперь Карл обнаружил, что все-таки смог улыбнуться – слабой, холодной, невеселой улыбкой.

– В будущем таких, как я, не будет. На этой планете, во всяком случае. Когда сменится поколение, нас не останется.

– И поэтому вы не верите в Бога? Потому что чувствуете себя покинутым.

Улыбка переросла в подобие смеха.

– Думаю, доктор Эртекин, вы обнаружите, что происходящее можно обозначить термином «перенос». Это вы чувствуете себя покинутым. Я-то ничего другого, кроме одиночества, от жизни не ждал, так что не расстроился, когда так и вышло.

В сознании возникла Марисоль и назвала его лжецом. За ней, шепча, явилась Елена Агирре. Чтобы легче было сдержать дрожь, он снова заговорил:

– И когда вы говорите об отсутствии у меня религиозных убеждений, то упускаете еще один важный момент. Верующим нужна не только вера как таковая, но и желание, чтобы рядом с ними был кто-то большой и патриархальный, кто заботился бы о них и устраивал все их дела. Им свойственно поклоняться. А тринадцатые не поклоняются – ничему и никому. Допустим, вам удастся убедить тринадцатого, что, вопреки очевидному, Бог все-таки существует, что тогда? Бог станет для такого тринадцатого еще одной угрозой, которую нужно устранить. А если бы существование Бога было доказано? – Он тяжелым взглядом посмотрел на Эртекина – Ребята вроде меня постарались бы отыскать его и уничтожить.

Эртекин подался назад и отвернулся.

– Правильно она вас выбрала, – пробормотал он.

– Севджи?

– Да. – По-прежнему глядя в сторону, Эртекин шарил по карманам: – Вам это пригодится.

Он вручил Карлу небольшой белый пакетик в гладкой антисептической упаковке с оранжевыми предупреждающими наклейками. Надписи на них не прочесть, Карл не знал этого языка: с большим количеством гласных, вероятно из германской группы. Он взвесил пакетик на ладони.

– Спрячьте его, пожалуйста, – сказал Эртекин.

В саду становилось все больше медперсонала и студентов, которые вышли насладиться солнцем в обеденный перерыв.

– Это безболезненно?

– Да. Производство голландской компании, они специализируются на таких вещах. Две минуты после инъекции, и все.

Карл убрал пакетик.

– Если вы все принесли, – сказал он негромко, – зачем вам я?

– Затем, что я не могу это сделать, – просто ответил Эртекин.

– Потому что вы мусульманин?

– Потому что я врач. – Он снова смотрел на кисти своих рук, безвольно повисшие между колен. – И еще потому, что, даже если бы не клятва, я все равно вряд ли смог бы прервать жизнь собственной дочери.

– Это то, чего она хочет. То, о чем она просит.

– Да. – В глазах Эртекина стояли слезы. – И сейчас, когда это особенно важно, я обнаружил, что не могу дать ей этого.

Он внезапно взял руку Карла. Его ладонь была сухой, сильной. Горящие тигриные глаза обратились к Карлу, смигнув слезы, которые потекли по морщинистым щекам.

– Она выбрала вас. И в глубине своей ханжеской, преисполненной сомнений души я благодарю Аллаха за то, что вы пришли. Севджи снова готовится раздвинуть горизонты, пересечь черту, проведенную теми, до кого ей нет дела. И на этот раз я не подведу ее, как четыре года назад. – Он смахнул слезы быстрым, нетерпеливым движением руки. – На этот раз я поддержу свою дочь, – сказал он. – Но вы должны помочь мне, тринадцатый, чтобы я ее не подвел.

Вирусный комплекс «Хаага» врывается в организм Севджи, как вакуум в пробоину космического корабля. Клетки разрываются, жизненно важные жидкости утекают. Повсюду продукты разложения, иммунная система лишается стабильности, выдает отчаянный всплеск, цепляясь за антивирусные препараты, которые скармливают ей в Стэнфорде, да только толку с этого нет. В легких начинает скапливаться вода. Почки работают замедленно и нуждаются в стимуляции, потому что иначе их просто разорвет. К ней тянутся трубки, от нее тянутся трубки. Отходы жизнедеятельности расползаются по системам организма, начиная причинять боль.

Севджи понимает, что ей все труднее мыслить ясно.

Только когда вирт-формат стал недоступен, потому что Севджи не могла больше в нем удерживаться, а появлялась и исчезала, будто призрак, она разрешила ему навестить ее в реальности.

Он, потрясенный, сел у ее постели.

Хотя Карл и готовил себя к этой встрече, видеть, как истаяла плоть Севджи, как запали ее глаза и провалились щеки, стало жестоким ударом. Он попытался улыбнуться, но улыбка не могла удержаться на его лице, постоянно исчезала, как исчезала из виртуальности сама Севджи, которая, увидев такую реакцию, сама заулыбалась – и ее лицо словно осветилось сквозь натянувшуюся кожу сиянием ровно горящей лампы.

– Я дерьмово выгляжу, – тихо пробормотала она, – да?

– Ты небось опять голодовку объявила.

Она засмеялась, раскашлялась. Но Карл увидел в ее глазах благодарность и постарался этому обрадоваться.

Он сидел у постели.

И держал ее за руку.

– Открой мне тайну.

– Что? – Карл думал, она спит.

В маленькой палате царили полумрак и тишина, как, впрочем, и по всей больнице. Ночная тьма подступала к окну, просачивалась сквозь него внутрь. Медицинские приборы подмигивали Карлу красными и янтарными огоньками, шептались, обмениваясь пощелкиваниями, зеленым и синим рисовали на мониторах малопонятные графики функций организма. Ночник отбрасывал бледно-золотой прямоугольник на кровать и холмик тела Севджи среди простыней.

– Ладно тебе, – прохрипела она, – ты все слышал. Расскажи, что в действительности произошло на Марсе. Что сделал для тебя Гутьеррес?

Он моргнул, фокусируя на ней взгляд после долгого бесцельного созерцания полутьмы.

– Думаю, ты уже с этим разобралась.

– Вот и скажи мне теперь, права я или нет.

Он оглянулся назад, на кирпичики своего прошлого, из которых уже много лет не пытался ничего построить. «Это иной мир, иное время, – сказал как-то Сазерленд. – Научись это отпускать».

– Ты была близка к истине, – признался Карл.

– Насколько близка? Давай, Марсалис, – ее смешок прозвучал как эхо из колодца, – исполни последнее желание умирающей.

Он сжал челюсти, а потом сказал:

– Гутьеррес не мухлевал с лотереей. Там слишком серьезная система защиты и слишком много н-джиннов. К тому же трудно подделать результат лотереи так, чтобы он выглядел случайным. В таких случаях нужно искать слабое звено.

– И что это было за звено?

– Да как обычно, человеческий фактор.

– Ах, люди. – Она снова засмеялась, на этот раз чуть поживее. – Пожалуй, в этом есть смысл. Им можно доверять не больше чем иисуслендскому священнику в обществе хористок, точно?

Карл улыбнулся:

– Точно.

– И что же это был за человек?

– Нил Делани. – Он помнил свое былое презрение, но с годами все это стало казаться почти забавным. – Он был тогда управляющим Брэдбери.

– А теперь он член наблюдательного совета.

– Да, я знаю. Кое-кому Марс идет на пользу. – Карл обнаружил, что несколько расслабился. Здесь, в неярком свете ночника у кровати Севджи, в полутьме и тишине, когда их было всего двое, говорить на эту тему было легче: – Делани продался китайцам. Занижал ценность некоторых участков, объявлял их настолько бесперспективными, что КОЛИН не утруждала себя разработкой. А бригады «Нового Народного Дома» приходили и оформляли заявки, экономя на исследовательских работах.

– Вот сволочь! – Но в шепоте Севджи звучала только тень ярости, и было ясно, что сил на настоящие эмоции у нее уже нет.

– Ну да. Лучше просто думать об этом как о привлечении внешних подрядчиков: «ННД» покупает проданную из-под полы экспертизу КОЛИН, и возможно, это выходит дешевле, чем производить собственные разработки. С точки зрения рынка это вполне разумно. Планета большая, а людей, чтобы ее исследовать, не слишком много. При этом Китай делает то же, что и всегда, – предлагает кому надо доллары в достаточном количестве, чтобы западные корпорации не ерепенились.

– Мне почему-то кажется, что журналисты подали бы это иначе.

– Да. И это дало нам возможность подобраться к Делани. – Карл понял, что его до сих пор согревает это воспоминание. – Удачная афера вышла. Он полностью под нас прогнулся. Мы получили все, что хотели.

– Он отправил тебя на Землю.

– Да, он дал нам возможность обойти защиту тиража лотереи. У Гутьерреса появилась полная свобода действий. Так что, да, в лотерею я выиграл.

– А что получил Гутьеррес?

Карл пожал плечами:

– Наличные. Покровительство. С нами работали еще несколько человек, и все они получили деньги.

– Но домой отправился только ты.

– Ну да. В лотерею разыгрывается только одна криокапсула за раз, знаешь ли. И это с самого начала была моя афера, моя операция. Я собрал команду и сразу дал всем понять, чего хочу.

– Так… – Севджи захрипела. Карл потянулся за стаканом, поднес его к губам больной, приподнял ей голову. Он действовал ловко, привычно. – Спасибо, мне уже лучше. Так ты думаешь, Гутьеррес позавидовал тебе? И устроил пробуждение посреди полета?

– Может быть. А может, его попросил об этом Делани, понадеялся, что я успею рехнуться до прибытия спасателей. Помнишь мужика, который проснулся, возвращаясь из исследовательской экспедиции с одной из лун Юпитера еще в восьмидесятые годы? Шпиц, что ли, его фамилия?

– Шпехт. Эрик Шпехт. Да, я помню.

– Он ведь сошел с ума, ожидая спасателей. Может, Делани надеялся, что со мной тоже это произойдет. Кто знает?

– А ты не знаешь?

– Я знаю, что уже на Земле получил от Гутьерреса ужасно перепуганное письмо, где он писал, что не имеет никакого отношения к моему пробуждению. Что это, возможно, был какой-то глюк системы. А может, Делани нанял другого инфоястреба. Да только Гутьеррес всегда был лживым ублюдком, так что, говорю же, кто знает?

– И тебе наплевать на это?

Карл слегка повернулся в кресле, улыбнулся:

– А тут без разницы, хоть плюй, хоть не плюй, Севджи. Речь о другой планете. О другом мире, другом времени. Что мне было делать – возвращаться туда, что ли? Исключительно ради мести? Я убил весь последний год на Марсе исключительно на эту аферу с лотереей. Иногда, знаешь ли, действительно остается только плюнуть на все.

Она слегка поежилась под простынями и прошептала:

– Да. Наверно, так и есть.

Они немного помолчали. Севджи потянулась к Карлу, и он взял ее за руку.

– Почему ты вернулся, Карл? – мягко спросила она.

Он криво ухмыльнулся в полутьме:

– Послушай, что твердят люди из партии «Земля – первым делом», Севджи. Марс – это сраная дыра.

– Но там ты был свободен. – Она отпустила его руку, сделала слабый жест. – Ты должен был знать, что тут тебя могут интернировать. Чистая удача, что тебя не запихали прямиком в одно из поселений.

– Не совсем так. Перед тем как все это затеять, я купил некоторое количество машинного времени. Я запросил у н-джинна информацию о том, как на Земле обходятся с победителями лотереи, с последующей экстраполяцией на тринадцатых, и получил ответ: семьдесят шансов из ста за то, что ко мне будет особое отношение, учитывая мой статус знаменитости. – Он пожал плечами: – Довольно неплохой расклад.

– А если бы н-джинн ошибся? – Она подалась вперед и теперь полусидела в постели. Бледно-золотой свет падал ей налицо. Она пристально, требовательно смотрела Карлу прямо в глаза. – Если бы тебя просто взяли за задницу и сунули в поселение?

Снова кривая усмешка и пожатие плеч:

– Тогда, полагаю, мне пришлось бы бежать. В точности как это делают все остальные придурки.

Севджи снова откинулась назад, слегка запыхавшись от усилия.

– Я тебе не верю, – заговорила она, как только отдышалась. – Так рисковать только потому, что Марс – сраная дыра? Да ни за что. Ты вполне мог бы получить наличные. Выдоить из Делани почти все, что тебе заблагорассудится. Добиться высокого положения. Колись, Карл. Почему ты вернулся на самом деле?

Он замялся:

– Это не слишком важно, Севджи.

– Для меня – важно.

Снаружи, в коридоре, послышались шаги и удаляющийся гул голосов. Карл вздохнул.

– Сазерленд, – сказал он.

– Твой сэнсэй.

– Ага. – Карл поднял руки с колен, будто пытаясь с их помощью получше оформить свою мысль хотя бы для себя самого. – Знаешь, когда осваиваешь таниндо, наступает такой момент… Ты выходишь на определенный уровень, где уже не важно, как ты делаешь то, что делаешь.

Важно только, для чего. Для чего ты тренируешься, для чего учишься. Для чего живешь. А у меня не было ответов. И я не мог их получить.

– Ты не мог понять, для чего все это? – Она задохнулась смешком. – Ну, добро пожаловать в клуб. Думаешь, кто-то из нас понимает, зачем это дерьмо?

Карл отсутствующе улыбнулся в ответ на ее оживление. Глядя на темную постель, на очертания тела под простыней, словно это был какой-то ландшафт, он отстранение заговорил:

– Сазерленд говорит, что обычным людям это дается легче. Вы лучше придумываете метафоры и глубже в них верите. Он говорит, я должен найти нечто еще. А до тех пор так и буду в тупике.

– Сазерленд тоже тринадцатый, да?

– Да.

– И он смог это сделать?

Карл кивнул:

– Вот именно. Он указал мне путь. Функциональный суррогат веры.

– И что это было?

– Он сказал мне составить список и всегда держать его при себе, думать о нем. Одиннадцать вещей, которые я хотел бы сделать до того, как умру. Значимых для меня вещей, вещей, которые мне важно сделать.

– А почему одиннадцать, а не десяток и не дюжина?

– Количество неважно. Одиннадцать, двенадцать, девять – все равно. Лучше не делать список слишком длинным, потому что тогда смысл упражнения теряется, а в остальном нужно просто выбрать число пунктов и прописать свои цели. Я выбрал одиннадцать. – Он опять помялся и почти виновато посмотрел на нее: – А потом понял, что для того, чтобы достигнуть девяти из них, мне нужно быть на Земле.

Вокруг снова сомкнулась больничная тишина. В полумраке он заметил, что Севджи повернула голову и смотрит в окно.

– И ты уже всего достиг? – тихонько спросила она.

– Нет. Пока нет. – Он прокашлялся, нахмурился: – Но я иду к ним. И это работает. Сазерленд был прав.

На мгновение показалось, что она не слушает, полностью уйдя мыслями во тьму за оконным стеклом. Потом она снова повернулась к Карлу, и ее волосы с сухим шорохом скользнули по подушке.

– А ты хочешь узнать мою тайну?

– Конечно.

– Три года назад я собиралась кое-кого убить.

– Правда?

– Да, я знаю. Все люди время от времени думают о том, чтобы кого-то прикончить. Но у меня все было серьезно. Я села и спланировала убийство. Среди моих знакомых есть копы и экс-копы, которые многим мне обязаны. Давно, когда я только пару лет работала патрульной и была наивной и неискушенной, произошел инцидент со случайным убийством. – Она слегка кашлянула. – Это долгая история, не буду утомлять тебя подробностями. Один допрос перешел границы дозволенного. Я была там в это время, видела, как все произошло. Думаю, кто-то мог бы сказать, что я стала соучастницей, и отдел внутренних расследований определенно был склонен смотреть на дело именно так. На меня стали давить, хотели, чтобы я дала показания в обмен на иммунитет. Но доказать, что я присутствовала тогда в допросной, было невозможно, а стучать я не стала, стояла на своем, и полдела развалилось. Через девять лет после этого, то есть, как я тебе и сказала, три года назад, в Нью-Йорке были ребята, которые благодаря мне сохранили полицейские значки. Были и другие ребята, которые, если бы не я, оказались в тюрьме. Я могла это сделать, Карл. Могла осуществить свой план.

Она снова раскашлялась. Карл приподнял ее, поднес к губам салфетку и сидел так, пока она не прочистила легкие, а потом отер ей рот. Дал отхлебнуть воды, нежно опустил на подушку. Отер пот со лба другой салфеткой, подождал, пока стабилизируется дыхание. Склонился к ней:

– И кого ты хотела убить?

– Эми Вестхофф, – горько сказала Севджи. – Эту суку тупую, которая убила Итана.

– Ты же говорила, за ним пришел спецназ.

– Да. Но ведь кто-то настучал на него, кто-то узнал, что он – тринадцатый, и сообщил об этом в местное отделение АГЗООН. Помнишь, я рассказывала тебе в Стамбуле, что до меня Итан встречался с белобрысой чирлидершей из инфоотдела?

– Смутно.

– Эта белобрысая и есть Вестхофф. В ту неделю, когда Итан переехал ко мне, она подловила меня в коридоре возле моего кабинета, оскорбляла и орала, что я просто не понимаю, во что ввязываюсь. Говорила, что развалит на хер и мою жизнь, и жизнь Итана, если я не отступлюсь.

– Думаешь, она была в курсе, что Итан – тринадцатый?

– Не знаю. Скорее всего, тогда еще нет. Если бы знала, думаю, стала бы шантажировать его этим, когда он попытался от нее уйти.

– Может, она и шантажировала, просто Итан тебе не сказал.

Севджи надолго замолчала, обдумывая эти слова. Карл склонил голову в одну сторону, потом в другую, разрабатывая затекшую шею.

– Не думаю, что тогда она знала, – произнесла наконец Севджи. – Может, у нее возникали подозрения. Честно говоря, у меня они тоже возникали даже до того, как объявился Киган и все испортил. Знаешь, женщины не могут не думать время от времени о таких вещах, ведь на тему тринадцатых придумана куча всяких страшилок. Все эти предупреждения об опасности, вся эта сексуальная паника, возникающая каждый раз, когда кто-то сбегает из Симаррона или Тананы. Правда о тринадцатых, как опознать тринадцатого, как вы, тринадцатые, предположительно должны выглядеть, что отличает вас от обычных людей. Характерные черты, бесплатные телефонные номера для доносов, информация на публичных сайтах, и каждый раз неизменные отголоски в средствах, мать их, массовой информации. Знаешь, я как-то раз дожидалась в приемной своего адвоката и листала дамский журнал. Там была статья: «Ты спишь с тринадцатым – тринадцать явных признаков укажут на это». Ну и всякая подобная чушь.

Она дернулась в постели от отчаяния и безнадежности. Дыхание ее стало хриплым и неровным, в голосе звучало нетерпение:

– В любом случае, было ей известно или нет, я чертовски хорошо знаю, что она следила за Итаном. А потом, когда мы облажались, когда расслабились, избавившись от Кигана, у нее появился шанс.

– Она знала о твоей беременности?

– Ну мы ведь не скрывали. На четвертом месяце по мне уже стало заметно, а на пятом я перешла на неполный рабочий день. Конечно, она знала, все вокруг знали. – Севджи замолчала и опять подождала, пока восстановится дыхание: – Дело не в этом. Когда я забеременела, в Итане что-то изменилось. Тогда он начал искать свою генетическую мать. Он и раньше всегда говорил, что этим надо заняться, что ему, мол, хочется узнать, кто его настоящая мать, но когда мы ждали малыша…

– Именно генетическую мать, не суррогатную?

– Нет. С суррогатной все дела были закончены. Он ни разу не захотел снова ее увидеть. Никогда не говорил о ней со мной. Но он зациклился на поисках Патти. А младенец подтолкнул его к действиям.

Карл увидел возможную связь:

– Думаешь, он обратился к этой Вестхофф, чтобы она помогла с поисками?

– Не знаю. Но он ходил в инфоотдел, это точно, он мне говорил, что собирается. Там самая подходящая для этого аппаратура, и знакомые у него были, не только Эми. – Карл увидел, как ее лежащие на простыни руки сжались в кулаки. – Но Эми знала. Она подошла ко мне на улице, поздравила с будущим ребенком, сказала, мол, здорово, что Итан снова стал поддерживать отношения с семьей. Я рассказала об этом Итану, но… – не поднимая головы с подушки, Севджи покрутила ею из стороны в сторону, – я же говорю, мы стали тогда хер знает какие благодушные и беспечные.

– Есть какие-то доказательства, что Вестхофф настучала в АГЗООН?

– Прямые доказательства? – Карл подумал, что она улыбается во мраке. – Нет. Но помнишь, я говорила тебе, что кто-то из нашего отдела предупредил Итана, что за ним идут?

– Да, ты говорила, звонили из Центрального района.

– Да. – Она по-прежнему бледно улыбалась. – Инфоотдел в центре города. И один сержант оттуда сказал мне, что Эми Вестхофф весь день вела себя странно. Она была чем-то взволнована, все время выходила из кабинета, потом возвращалась и снова выходила. Звонок поступил с пятого этажа того же здания, из пустого кабинета, она легко могла там оказаться.

– Могла. Но ты говоришь, у него было много друзей в департаменте инфопреступлений.

– Никто из них не знал о спецназе. Никто, кроме человека, который настучал на Итана.

– А у него не могло быть друзей среди командиров спецназа? Или, может быть, в городской администрации?

– Конечно, и они молчали до тех пор, пока не стало поздно. А чтобы позвонить, ехали через весь город в центральный участок и поднимались в кабинет на пятом этаже, который, как им вдруг посчастливилось узнать, как раз оказался пустым. Ладно тебе, Карл. Дай мне, на хрен, передышку.

– И никто больше не обратил на это внимания?

Еще одна бледная улыбка:

– Никто не захотел. Прежде всего, выдать тринадцатого властям – не преступление. Ты и по сей день можешь видеть рекламные щиты, призывающие добропорядочных граждан именно к этому, объявления появляются каждый раз, когда кому-то удается бежать из Симаррона или Тананы. К тому же Итан был копом, и все выглядело так, что его сдал другой коп. Подобные вещи большинство полицейских предпочитает просто забывать и жить как будто их и не было.

Карл кивнул. Ему показалось, что за окном стало посветлее.

– И ты планировала ее убить. Или сделать так, чтобы ее убили. Что тебя остановило?

– Не знаю. – Севджи закрыла глаза. От усилий, которых потребовал рассказ, ее голос стал тоненьким и слабым. – В конце концов я просто не смогла, и все тут. Я убивала людей, когда была при исполнении, мне приходилось это делать, чтобы выжить самой. Но тут другое дело. Холодное. Нужно быть хер знает какой холодной, чтобы убить вот так.

Ночь за окном определенно бледнела. Теперь Карл отчетливее видел лицо Севджи, видел написанное на нем отчаяние. Он наклонился, нежно поцеловал ее в лоб и сказал:

– А теперь постарайся немного отдохнуть.

– Я не смогла, – пробормотала она, словно пытаясь объяснить что-то судье, а может, Итану Конраду. – Я просто не смогла это сделать.

Пришла свободная от дежурства Ровайо с цветами. Севджи была с ней почти невежлива, отпускала хриплым шепотом шуточки насчет случайного секса. Шуточки были несмешные, и никто не смеялся. Ровайо перенесла это стоически, пробыла ровно столько, сколько изначально намеревалась (придя, она сразу сообщила, сколько у нее свободного времени), неловко пообещала еще заглянуть. По виду Севджи можно было предположить, что ей все равно, заглянет Ровайо или нет. Уже в коридоре женщина-полицейский посмотрела на Карла и скривилась:

– Это была плохая идея, да?

– Ну, намерения у тебя были добрыми. – Карл искал темы, за которыми удалось бы спрятаться от истины, от того, что осталось в палате за дверью, закрывшейся за их спинами. – Есть что-то новое с места преступления?

Ровайо мотнула головой:

– Никаких следов, не принадлежащих тебе, убитым или еще десятку мелких жуликов местного масштаба. Похоже, этот Онбекенд не пожалел защитного геля.

– Точно, не пожалел. – Карл сам удивился вспышке ярости, обуявшей его при воспоминании о полузнакомом лице другого тринадцатого. – И на волосы тоже, они охренеть как блестели на свету, там такой толстенный слой был. Он явно не собирался оставлять криминалистам свой генетический материал.

– Ну да. Удивительно только, что Меррин не поступил также. Нет, он оставлял свой долбаный генетический след везде, как будто нарочно, чтобы мы по нему шли.

– Ага, думаю, потому-то мы и вышли на него так легко.

Ровайо сморгнула:

– Я смотрю, у тебя отличное настроение.

– Извини. Я почти не спал. – Он посмотрел назад, на закрытую дверь в палату Севджи. – Хочешь, выпьем внизу кофе?

– Конечно.

Сидя напротив Ровайо за исцарапанным пластиковым столом кафетерия, Карл машинально поинтересовался, как движется расследование на «Коте Булгакова». Новостей оказалось немного. «Даскин Азул» стоял на прежних позициях. Меррин, Рен и иже с ними незаконно использовали ресурсы компании для своих неправедных целей. Любые попытки вменить что-либо в вину владельцам или администрации приведут разве что в суд. Ордера на арест опротестованы, залоги выплачены, схватка юристов началась.

– И мы, похоже, в ней проигрываем, – кисло заключила Ровайо. – В тот самый день, когда мы произвели аресты, к делу подключилась какая-то очень большая шишка из Вольной Гавани. Цай намерен так или иначе расколоть задержанных, он жутко зол из-за всего этого. Но никто пока не заговорил, все либо слишком напуганы, либо слишком самоуверенны. Если кто-нибудь из штата «Даскин Азул» в ближайшее время не расколется, нам крышка.

– Ясно. – Это прозвучало вяло. Он не мог заставить себя как следует заинтересоваться сказанным.

Ровайо пригубила кофе, мрачно посмотрела на него через стол и сказала:

– Я спрошу только один раз, потому что понимаю, как это глупо. Медики совершенно уверены, что им это не победить?

– Да, уверены. Вирус распространяется слишком быстро, мы просто играем с ним в догонялки. Н-джинн не способен выстроить систему, которая могла бы предугадать и побить это хаотичное распространение. «Хааг» в свое время был спроектирован, чтобы убивать тринадцатых, а наша иммунная система вдвое эффективнее вашей, поэтому требовалось изобрести нечто неодолимое.

Ровайо фыркнула:

– Ни хера не меняется, да?

– Извини?

– Индустрия вооружений зарабатывает денежки на человеческом страхе. Знаешь, что пару сотен лет назад вояки изобрели новый вид пуль, они считали, что обычные не возьмут черного человека с кокаином в крови.

– Черного человека?

– Да, черного. Чернокожего, вроде нас с тобой. Поначалу считалась, что кокаин – проблема исключительно расовая, и его употребляют только такие, как мы. А потом было решено, что нас надо валить более серьезными пулями, потому что все мы находимся под воздействием этого самого кокаина. – Ровайо сделала ироничный жест, пародируя ведущего презентации: – Встречайте «357-й Магнум»!

Карл нахмурился: терминология показалась ему смутно знакомой.

– Это какая-та иисуслендская история, да?

– Тогда не было никакого Иисусленда. Речь о патронах повышенной мощности, которые, как я уже сказала, придумали двести лет назад.

Он кивнул, потер глаза:

– Да, извини. Ты действительно говорила. Я забыл.

– А за двести лет до этого произошла еще одна подобная история. Тогда изобрели автоматическое оружие. – Ровайо снова отпила кофе. – Парень по имени Пакл запатентовал скорострельное ружье с барабаном, созданное, чтобы накрывать огнем наступающие турецкие полчища. Пули к нему были квадратные.

Карл откинулся на спинку стула:

– Ты меня разыгрываешь.

– Нет. Фишка в том, что христиан предполагалось убивать круглыми пулями, а нехристей – квадратными.

– Хватит тебе! Не может быть, чтобы такую штуку могли собрать уже тогда.

– Собрать-то ее собрали, только она не работала. – Голос Ровайо помрачнел: – Но с «Магнумом» сработало. И с «Хаагом».

– Оружие против монстров, да? – тихо сказал Карл. – Откуда ты все это знаешь, Ровайо?

– Я много читала по истории, – ответила чернокожая женщина. – Я считаю, если ты не знаешь ничего о прошлом, у тебя нет будущего.

В надежде, что она снова сможет дышать самостоятельно, ей откачивают жидкость из легких. Перед началом процесса, во время и после него она просто лежит, бессильно распластавшись по кровати, и испытывает примерно те же ощущения, что в середине беременности, только ее толкают изнутри не внизу живота, а выше и чаще. Будто кто-то крохотный колотит ее в припадке истеричной ярости.

Воспоминания о беременности вызывают слезы, но они проступают так медленно, что все еще текут, когда боль уже позади. В организме осталось слишком мало жидкостей.

Во рту пересохла. Кожа сухая, как бумага.

Руки и ноги отекают и немеют.

Когда действие эндорфинов, которые ей вводят, начинает ослабевать, она чувствует булавочные уколы боли внизу живота, там, где моча спускается по мочеиспускательному каналу к катетеру.

Желудок пуст и поэтому болит. Она чувствует, как ее от этого подташнивает.

Когда ей снова вводят эндорфины, это напоминает возвращение в сад или ночное путешествие на пароме через Босфор. Черная вода и веселые городские огни. Один раз у нее возникает очень реалистичная галлюцинация, будто паром причаливает в Кадыкее, а на берегу ее ждет Марсалис. Темный и тихий под горящими над головой лазерными лампами.

Он протягивает к ней руку.

Выныривая из грезы в боль, которая ржавыми крючьями тащит ее к поверхности, она испытывает внезапный болезненный страх, вспомнив, где находится и что с ней. Из тела торчат дренажные трубки, жидкости сбегают по ним в прозрачные пакеты. Несвежие простыни, медицинские аппараты, словно несущие караул у постели. И сокрушительная, всеобъемлющая, бессильная ярость от того, что она все еще привязана к этому бесполезному телу.

Он пытался работать.

Севджи подолгу колыхалась на зыби эндорфиновых волн, которые, предположительно, уносили ее куда-то, где царят мир и покой. Он обнаружил, что вполне способен покидать ее в это время, выходил из палаты и подолгу тихо беседовал с Нортоном, сидя в холлах или прохаживаясь по тихим ночным больничным коридорам.

– Я сегодня днем кое-что припомнил, – сказал он как-то функционеру КОЛИН. – Когда сижу тут, вечно всякое дерьмо в голову лезет. Когда мы с Севджи встречались с Манко Бамбареном, он узнал эту куртку.

Нортон уставился на рукав с оранжевой полосой, который Карл сунул ему под нос.

– И что? Стандартная одежда республиканской тюрьмы. Я думаю, любой преступник Западного полушария знает, как она выглядит.

– Она не совсем стандартная. – Карл повернулся, чтобы показать Нортону надпись на спине. Тот пожал плечами:

– Ну да, «Сигма». Ты знаешь, сколько тюрем Иисусленда они обслуживают? Они вторые или третьи на рынке по работе с местами заключения. Уже даже на побережье торгуют.

– Да, но Манко сказал, что какой-то его родственник сидел именно в тюрьме штата Южная Флорида. Может, нам не так просто развеять дымовую завесу вокруг Изабелы Гайосо, но уж прочесать тюремную документацию мы способны. Не исключено, что так удастся выйти на этого парня. Не исключено, что он расскажет нам что-нибудь полезное.

Нортон кивнул, потер глаза:

– Ладно, можно глянуть. Одному Богу известно, на что я готов сейчас пойти, лишь бы отвлечься. Ты знаешь, как его зовут?

– Нет. Может, его фамилия Бамбарен, но я сомневаюсь в этом. Судя по тому, как Манко о нем говорил, он не из близкой родни.

– А мы знаем, когда он сидел?

– Нет, но я думаю, недавно. «Сигма» заключила контракт с тюрьмой Флориды от силы лет пять или шесть назад. Вот за это время и нужно проверять.

– Может, Бамбарен перепутал, и его родственник мотал срок в какой-то другой республиканской тюрьме, которая тоже сотрудничает с «Сигмой».

– Не думаю, что у Манко Бамбарена могут быть неполадки с памятью. Эти ребята не склонны к забвению и прощению, особенно если дело касается семьи.

– Хорошо, предоставь это мне. – Нортон бросил взгляд назад, в тот конец коридора, где находилась палата Севджи: – Слушай, я тут со вчерашнего утра. Мне надо поспать. Ты сможешь с ней остаться?

– Конечно. Я тут для этого.

Нортон посмотрел на него напряженным взглядом:

– Ты позвонишь мне, если что-нибудь…

– Да. Я тебе позвоню. Пойди отдохни.

Что-то произошло между ними в этом слабо освещенном больничном коридоре, что-то непонятное, не поддающееся определению. Потом Нортон кивнул, стиснул зубы и направился по коридору к выходу.

Карл, сложив руки на груди, смотрел ему вслед.

Позже, когда он сидел у ее постели в сизом сумраке ночного освещения, окруженный тихо работающими машинами, ему показалось, будто Елена Агирре беззвучно проскользнула в палату и остановилась за его спиной. Он не стал оборачиваться. Так и смотрел на болезненно-желтоватое, изможденное лицо на подушке, на то, как едва заметно поднимается и опускается под простынями грудная клетка. Теперь казалось, Агирре так близко, что сможет положить ему на затылок свою прохладную руку.

– Мне было интересно, когда же ты появишься, – тихо сказал он.

Севджи очнулась от сна в одиночестве, выброшенная на берег отхлынувшей волной эндорфинов, понимая со странной ясностью, что время пришло. Прежний головокружительный ужас исчез, поглотил сам себя, потому что у нее не осталось больше сил, чтобы его поддерживать. Наконец-то усталость, злость и боль стали сильнее страха.

Это было именно то, чего она ждала.

Пора уходить.

За окном уже наступило утро и пыталось пробраться в палату. Мягкие косые лучи солнца заглядывали в зазор между старомодными занавесками, которые раздвигались и задвигались вручную. Совсем недавно между вбросами эндорфинов в кровоток она ждала, когда же ночь наконец закончится, и это ожидание, казалось, растянулось на болезненную, невыносимую вечность. Севджи полежала еще немного, глядя, как пятно теплого света ползет к изножью кровати, и размышляя, потому что ей хотелось быть уверенной в своем решении.

Когда дверь открылась и в палату вошел Карл Марсалис, решение было таким же твердым, как и в момент пробуждения.

– Привет, – мягко сказал Карл, – а я выходил душ принять.

– Да ты, блин, счастливчик, – хрипло проговорила она, ужаснувшись попутно, как сильно завидует этому простому удовольствию. По сравнению с этой завистью чувства к Ровайо показались сущим пустяком.

Пора уходить.

Карл улыбнулся, то ли не заметив ее интонаций, то ли заметив, но пропустив мимо ушей.

– Я могу что-нибудь для тебя сделать?

Он каждый раз задавал ей этот вопрос. Она встретилась с ним взглядом, собралась с силами и твердо кивнула:

– Да, можешь. Вызови, пожалуйста, отца и Тома.

Улыбка исчезла с его лица. Мгновение он стоял неподвижно, глядя на нее сверху вниз. Потом кивнул и выскользнул за дверь.

Как только он вышел, сердце Севджи будто забилось где-то в горле, пульс гремел в висках. Примерно то же она ощущала, когда она, патрульная-новичок, первую пару раз вытаскивала на улице табельное оружие: внезапная ясность, непосредственно перед тем, как ситуация резко ухудшится. Ужас последних истекающих секунд, вкус непреклонного решения.

Но когда Карл вернулся с остальными двумя мужчинами, она уже заперла эти чувства глубоко внутри.

– С меня хватит, – сказала она им, и ее голос, больше похожий на сухой шепот, был таким глухим, будто звучал только у нее в голове: – Пора.

Никто из них ничего не сказал. Похоже, это не стало неожиданностью.

– Папа, я знаю, ты сделал бы это для меня, если бы смог. И ты тоже, Том, я не сомневаюсь. Я выбрала Карла, потому что он сможет, вот и все.

Она сглотнула, почувствовав при этом боль. Подождала, пока боль стихнет. Тишину вокруг нарушало лишь пощелкивание и шипение медицинских агрегатов. За дверью, в коридоре, больничный день еще только начинался.

– Мне говорили, что меня можно поддерживать в таком состоянии, по меньшей мере, еще месяц. Папа, это правда?

Мурат опустил голову и издал какой-то сдавленный звук. Резко кивнул, и из его глаз полились слезы. Севджи неожиданно поняла, что, как ни странно, жалеет его куда больше, чем себя. Также неожиданно пришло осознание, что страх почти исчез, его вытеснили боль, и усталость, и раздражение, которое она испытывала от всего происходящего.

Пора уходить.

– Я не собираюсь жить так еще целый месяц, – прохрипела она. – Я устала, мне больно и тоскливо. Карл, я говорила тебе про свое ощущение, будто на меня надвигается стена?

Карл кивнул.

– Ну так она больше не надвигается. Так, ползет еле-еле. Я лежу тут, смотрю туда, куда должна уйти, и кажется, будто мне придется несколько километров проползти на четвереньках по скалистой херне. Не хочу. Не хочу больше играть в эту тупую игру.

– Севджи, ты… – начал Нортон.

Она улыбнулась ему:

– Да, Том, я уверена. Я довольно долго над этим думала. Я устала, Том. Устала проводить полжизни обдолбанной, а вторую половину мучиться от боли, только для того, чтобы понимать, что я, блин, еще не мертва, что я еще часть этой жизни. Пришло время с этим покончить, пора уже. – Она снова повернулась к Карлу – У тебя с собой?

Карл вытащил гладкий белый пакетик и протянул ей. Утренний свет пробрался с улицы, блеснув на глянцевитом пластике упаковки. Распрощаться со светом будет очень тяжело. По утрам, когда кто-нибудь открывал занавески, солнечные лучи танцевали по палате, и ради этого почти стоило оставаться в живых. Именно за это она цеплялась бесконечными ночами, то ныряя в сновидения, то снова возвращаясь к реальности. Потому-то и продержалась так долго. Она, может, держалась бы еще какое-то время, встретила утро еще несколько раз, если бы не была такой дьявольски усталой.

– Папа, – она говорила совсем тихо, но даже для этого ей приходилось прилагать огромные усилия, – это больно?

Мурат откашлялся. Покачал головой:

– Нет, canim[72]. Это как будто… – он на миг сжал зубы, чтобы удержать рыдание, – как будто заснуть.

– Это хорошо, – задыхаясь, прошептала она. – Как следует выспаться мне не помешает.

Она нашла глазами Карла. Кивнула и стала смотреть, как он вскрывает пакетик и готовит инъекцию. Движения его рук были точными, и, похоже, он действовал машинально, поэтому Севджи подумала, что ему, наверно, не раз доводилось проделывать это в прошлом на полях сражений. Потом она поглядела на Тома, обнаружила, что тот плачет, и мягко сказала:

– Том, подойди и возьми меня за руку. Папа, и ты тоже. Не плачь, папа. Пожалуйста, не плачьте. Вы должны радоваться, что мне больше не будет больно.

Она посмотрела на Карла и не увидела слез. Его лицо было черным камнем, он приготовил шприц и теперь держал его одной рукой в луче света, а другая рука тем временем коснулась теплыми мозолистыми пальцами ее локтевого сгиба. Глаза их встретились, он кивнул и проговорил:

– Скажешь, когда.

Она снова посмотрела на их лица. Улыбнулась каждому, сжала их руки. Потом ее взгляд снова остановился на лице Карла.

– Я готова, – шепнула она.

Карл склонился над ней. Вместе с теплом его пальцев она почувствовала короткий холодный укол: миг – и ощущение пропало. Он протер место укола тампоном, приложил что-то холодное, надавил. Вытянув шею, чтобы приблизиться к нему, она мазнула сухими, как бумага, губами по его колючей небритой щеке. Вдохнула его запах и опустила голову на подушку, а по телу, изгоняя боль, уже разбегалось восхитительное, такое желанное тепло.

Севджи ждала, что будет дальше.

Солнечный свет снаружи.

Ей хотелось отвести взгляд, но для такого усилия она была слишком сонной. Глаза словно не хотели больше вращаться в глазницах. Это напоминало выходной, который она как-то в юности провела в Квинсе, залезая воскресным утром в постель, когда солнце уже встало, усталая после ночи, проведенной в клубе за рекой. Такси до дома, девчачья суета, сменившаяся задумчивой тишиной отходняка, пока они ехали по молчаливым улицам, высаживая по дороге подруг. Попытка незаметно прокрасться домой, ключ-карта царапает замок, и, конечно, тут как тут Мурат в пижаме, он уже встал, вышел в кухню и теперь старался не выглядеть шокированным, но не преуспел. Она улыбается шаловливой улыбкой, утаскивает с его тарелки кусочки сыра и оливки, отхлебывает чая из его чашки. Его руки зарываются ей в волосы, взъерошивают их, тянут ее в объятия. Крепкие медвежьи объятия, и его запах, и щетина, царапающая щеку. Потом подъем по лестнице в свою комнату, отчаянная зевота, заплетающиеся ноги. Она останавливается наверху, смотрит вниз и видит его у подножия лестницы, а Мурат глядит на нее с такой гордостью и любовью на лице, что усталость отступает, а сердце переполняет боль, как от свежей раны.

– Тебе лучше поспать, Севджи.

Все еще ощущая эту боль, она забирается в постель, по-прежнему полуодетая. Занавески не задернуты как следует, в комнату падают косые солнечные лучи, но она чувствует, что это ни хрена не помешает ей уснуть. Ни хрена не помешает…

Солнечный свет снаружи.

Боль забыта. Начинается долгий, теплый спуск, скольжение туда, где не нужно ни о чем беспокоиться.

Палата и все, что в ней, плавно исчезают, будто Мурат прикрыл дверь ее спальни.

Когда все было сделано, когда глаза ее наконец закрылись навсегда и дыхание остановилось, когда Мурат Эртекин с безудержными рыданиями склонился над ней, проверил пульс на шее и кивнул, когда все было кончено, и от Карла больше ничего не требовалось, он вышел из палаты.

Он оставил Мурата Эртекина сидеть возле дочери. Оставил Нортона стоять у постели и дрожать, будто он – телохранитель с внезапно подскочившей температурой, который все равно продолжает выполнять свои обязанности. Он вышел и в одиночестве двинулся по коридору. Ощущение было таким, будто он брел по колено в воде. Вокруг него сновали люди, проходили мимо, сторонясь при виде его лишенного выражения лица и механической походки. Позади никто не суетился, не паниковал, не было никаких признаков лихорадочной деятельности – Мурат знал, как справиться с медицинскими аппаратами, чтобы те не подняли тревогу, когда все показатели жизнедеятельности Севджи сошли на нет.

Скоро все и так станет известно. Нортон пообещал с этим разобраться. Это его часть работы – Карл уже сделал то, что умеет лучше всего.

Он шел прочь.

За ним неотступно следовали воспоминания.

– Не знаю, что дальше, – говорит она, улыбаясь, когда наркотик начинает действовать. – Но если примерно вот так, как сейчас, то хорошо. – И потом, когда ее веки начинают тяжелеть, добавляет: – Наверно, я снова встречусь со всеми вами в саду.

– Ага, со всякими там фруктами и ручьем, который бежит за деревьями, – говорит он ей, хотя губы кажутся какими-то чужими.

Голос внезапно становится хриплым. Только он с ней сейчас и разговаривает. Рядом молчит напряженный Нортон, от него никакого толку. Мурат Эртекин стоит у кровати на коленях, прижимаясь лицом к ладони дочери, сдерживая слезы с видимым усилием, которое сотрясает все его тело, когда он дышит. Карл собирается с силами, чтобы продолжить. Сжимает ее руку.

– Помни об этом, Севджи. И еще солнечный свет, который пробивается сквозь кроны.

Она едва-едва пожимает его руку в ответ. Хихикает почти беззвучно, лишь воздух вырывается из разомкнутых губ.

– И девственницы. Не забудь про них.

Он с трудом сглатывает:

– Да, прибереги там одну для меня. Я подтянусь туда, Севджи. Догоню тебя. Мы все тебя догоним.

– Сраные девственницы, – сонно бормочет она. – Кому они нужны? Учи их всему, блин…

И потом, в конце, перед самым последним вздохом:

– Папа, он хороший человек. Он чистый.

Карл толчком распахивал двери, и люди в коридорах спешили убраться с его пути. Он нашел лестницу, сбежал вниз в поисках выхода.

Зная, что выхода нет.

Глава 48

Уже после Нортон нашел его в парке. Карл не сказал, что будет там, но чтобы об этом догадаться, не нужно быть детективом. В последние дни они часто сидели на ставших такими привычными скамьях вокруг фонтана. Сюда они шли, когда давление больницы делалось невыносимым, когда пахнущий антисептиком, нанотехнологически очищенный воздух становился слишком жестким и сухим, чтобы им дышать. Нортон шлепнулся рядом с Карлом на скамейку, как на диван в общей гостиной съемной квартиры. Уставился на залитые солнцем струи фонтана, молчал. Он явно пытался привести себя в порядок, но его лицо все еще выглядело воспаленным от слез.

– Появились проблемы? – спросил его Карл.

Нортон еле заметно покачал головой. Голос его казался механическим:

– Они там попытались поднять шум, но полномочий КОЛИН хватит, чтобы их успокоить. Эртекин с ними разбирается.

– Значит, мы свободны и можем идти.

– Свободны? – Функционер КОЛИН непонимающе нахмурился. – Ты всегда был свободен, Марсалис, и мог уйти.

– Я не это имел в виду.

Нортон сглотнул:

– Слушай, будут похороны. Поминки. Формальности. Не знаю, как ты…

– Меня не интересует, как поступят с ее телом. Я собираюсь найти Онбекенда. Ты будешь мне помогать?

– Марсалис, слушай…

– Это простой вопрос, Нортон. Ты видел, как она умерла. Как ты намерен поступить?

Нортон судорожно, прерывисто вздохнул:

– Думаешь, убийство Онбекенда улучшит ситуацию? Думаешь, оно вернет Севджи?

Карл уставился на него:

– Я буду считать это высказывание риторическим.

– Неужели тебе еще недостаточно?

– Недостаточно чего?

– Убийств! Ты убиваешь все, до чего дотягиваются твои поганые ручищи! – Нортон поднялся со скамьи, навис над Карлом. Слова вылетали из него с шипением, будто отравляющий газ: – Ты только что забрал жизнь Севджи и теперь можешь думать только о том, чтобы найти и убить еще кого-то? Это, мать твою, все, что ты умеешь?

Несколько голов повернулось в их сторону.

– Сядь, – угрюмо сказал Карл, – пока я не свернул тебе шею на хрен.

Нортон злобно осклабился. Нагнулся так, чтобы его лицо оказалось на одном уровне с лицом Карла.

– Хочешь, блядь, мне шею свернуть? – Он ткнул в шею пальцем. – Вот она, мой друг. Вперед, не стесняйся, мудак.

Он говорил серьезно. Карл закрыл глаза и вздохнул. Потом открыл их, снова посмотрел на Нортона и медленно кивнул.

– Хорошо. – Он кашлянул. – На это можно посмотреть с двух точек зрения, мой друг. Смотри, мы можем поступить цивилизованно, феминизированно, конструктивно и затеять долгое образцово-показательное расследование, которое может в конце концов снова привести, а может и не привести нас к Манко Бамбарену, Альтиплано и Онбекенду. А можем воспользоваться твоими полномочиями, прихватить кое-какое оборудование, полететь прямо к Манко и припереть его к стене.

Нортон снова выпрямился и покачал головой:

– Думаешь, он все тебе вот так возьмет и выложит?

– Онбекенд – тринадцатый. – Карл мимолетно подумал, не поднажать ли ему на Нортона, вырвать из его голоса эту замогильную интонацию, которая сейчас слышалась в каждом слове. – Может, Манко Бамбарен нанял его, а может, просто ведет дела с его нанимателями, но, что бы их ни связывало, это не узы крови, как в случае с Меррином. Для Манко мы с Онбекендом два сапога пара, монстры, которых можно для собственных нужд стравить между собой. Три года назад он выдал мне Невана, чтобы спасти свою задницу, и сдаст Онбекенда из тех же соображений. В конечном счете он бизнесмен и будет делать то, что хорошо для бизнеса. Если мы создадим для его бизнеса достаточно серьезную угрозу, он сдастся.

– Мы?

– Оговорился. Я-то в любом случае поеду. Ты можешь отправиться со мной или нет, это уж как твоя неизменная совесть тебе подскажет. Мне будет легче с тобой, но если нет, то ладно. – Карл пожал плечами. – Я пообещал Гутьерресу, что вернусь на Марс и убью его, и это было всерьез. Попасть в Альтиплано куда как легче.

– Я могу остановить тебя.

– Нет, не можешь. Стоит только попытаться мне помешать, и АГЗООН вытащит меня отсюда. Они уже пытались это проделать на прошлой неделе, чуть ли не заталкивали меня в челнок. Если я к ним обращусь, они не упустят своего шанса. А потом я просто куплю билет в Перу.

– Но КОЛИН все равно может сильно осложнить тебе жизнь.

– Ага, КОЛИН вечно этим занимается. Профессиональный риск. Это никогда прежде меня не останавливало.

– Такой крутой, да?

– Тринадцатый. – Карл спокойно посмотрел на собеседника: – Нортон, это то, что во мне заложено, то, подо что заточена вся химия моего тела. Я собираюсь создать мемориал Севджи Эртекин из крови Онбекенда, и я окорочу каждого, кто встанет на моем пути. Включая тебя, если ты меня вынудишь.

Нортон снова опустился на скамью.

– Думаешь, только у тебя так? – пробормотал он. – Думаешь, мы сейчас чувствуем что-то другое?

– Понятия не имею. Но чувствовать и делать – это совершенно разные вещи. Вообще-то на Марсе есть такой парень, Сазерленд, так вот он говорит, что люди построили всю свою цивилизацию в зазоре между этими двумя понятиями. Прав ли он? И тут я тоже не имею понятия. Но одно знаю точно: около часа назад, – Карл махнул рукой в сторону больницы, – Мурат Эртекин чувствовал, что хочет избавить дочь от мучений. Но он не смог или не захотел это сделать. Я не осуждаю его за решение, как не стану осуждать тебя, если ты не пойдешь со мной, если сделаешь другой выбор. Может, у вас, людей, такого рода штуки впаяны не слишком глубоко. Во всяком случае, именно это говорили нам в «Скопе». Нас учили, что мы особенные потому, что способны делать то, для чего у создавшего нас общества кишка тонка.

– Ну да, – горько проговорил Нортон, – давай, верь во все, что написано на плакатах для рекрутов, почему нет?

– Я не сказал, что верю, я сказал, что нам это внушали. Я не обязан верить, что так и есть. Но лозунги на плакатах определенно не срабатывают как следует ни с нами, ни с людьми. – Карл вздохнул. – Слушай, Нортон, я не знаю, может, и правильно, что у тебя кишка тонка целенаправленно кого-то убить, что ты забыл, как это делается. Может, это хорошо. Может, это делает тебя лучшей личностью, чем я, лучшим членом общества, вообще – лучшим человеком. Я не знаю и знать не хочу, для меня это не имеет значения. Я собираюсь уничтожить Онбекенда, я собираюсь уничтожить любого, кто встанет на моем пути. А теперь ответь, ты со мной или нет?

В гостинице для него нашлись будничные, мирские дела. В последние четыре дня жизни Севджи его собственное существование застыло, он не делал ничего, только сидел у ее постели и ждал. На нем была та же одежда, что и в день, когда Севджи подстрелили, а за такой срок даже ткань от «МарсТех» начинает выглядеть неопрятно. Он снял с себя все и отослал в чистку. Заказал в гостиничном каталоге нечто похожее, оделся и отправился на поиски телефона. Он предполагал, что телефон можно заказать вместе с одеждой, но привычная осторожность остановила его. К тому же ему нужно бы пройтись, то ли уходя от чего-то, то ли, наоборот, двигаясь чему-то навстречу. Что-то гнало вперед, эта потребность будто угнездилась в пустом желудке и поднималась кверху крошечными пузырьками.

– С кузеном Бамбарена ничего не вышло, – сказал Нортон, когда они возвращались в город. Он так плюхнулся на заднее сиденье такси, будто у него отказали суставы. – Так что, если ты ищешь способ к нему подобраться, забудь. Мы узнали имя, Суэрте Феррер, он известей на улицах как Maldicion[73], одно время работал по мелочи на иисуслендские familias. Потом отсидел три года в тюрьме Южной Калифорнии за связи с организованной преступностью, а сейчас след его затерялся.

– Н-джинны не смогли его найти?

– Он ушел со всех радаров где-то в Республике, а я не могу организовать там поиск, не спровоцировав серьезный дипломатический инцидент. Мы не ходим там в любимчиках, после того как вытащили тебя из флоридской тюрьмы.

– Ты не думал подключить местный полицейский департамент?

– Чей – местный? – Нортон пустым взглядом смотрел в окно. – Судя по нашим данным, Феррер может оказаться в любом из дюжины штатов. К тому же бюджет иисуслендской полиции не предполагает использование собственных н-джиннов.

– Поэтому они платят за н-джиннов Штата Кольца.

– Да, так они и делают. Но это серьезные расходы, а половине департаментов приходится напрягаться, чтобы хотя бы вовремя выплачивать зарплаты и содержать в порядке оборудование. С той стороны границы десятилетиями снижают налоги, которые идут на финансирование госслужб. В таких обстоятельствах я не могу названивать главным детективам по всей Республике и просить их купить н-джинное время, чтобы отследить мелкого бандита, о котором они никогда не слышали, при отсутствии ордера и каких-либо подозрений, – просто на том основании, что он приходится родственником кому-то, кого мы невзлюбили.

Карл кивнул. Покинув больницу, он обнаружил, что в мыслях присутствует несколько возбужденная ясность, как бывает под воздействием синдрайва. Севджи больше нет, память о ней лежит на специальной полочке, на которую можно будет залезть позже, когда ему потребуется разозлиться, а без Севджи он мог спокойно следовать к поставленной цели. Перебрав в уме цепочку взаимосвязей, которая привела к Ферреру, он вычленил нужное звено.

– Нортон?

Функционер КОЛИН отозвался невнятным звуком.

– Насколько сложно будет получить доступ к еще не прошедшим лицензирование разработкам «Марсианских технологий»?

В северной части китайского квартала Карл более или менее наугад вышел к непритязательному фасаду с зеленой неоновой надписью «Одноразовые телефоны» в витрине. Он зашел туда, приобрел упаковку одноразовых телефонов, снова вышел наружу и оказался на холодной вечерней улице в неожиданном одиночестве. За время, которое он провел в магазине, все остальные словно бы нашли неотложные поводы немедленно убраться подальше. Накатило мучительное ощущение нереальности и внезапное желание вернуться в магазин, проверить, там ли женщина, которая его обслуживала, или, быть может, она уступила место за прилавком улыбающейся Елене Агирре.

Он скривился, осмотрелся, отметил взглядом Телеграф-Хилл[74] и тупой, похожий на палец выступ Койт-Тауэр[75] на горизонте. Двинулся в ту сторону. Дымный вечерний свет начал меркнуть, над городом загорались огни. Он вышел на Коламбус-авеню, и город вокруг него взрывообразно вернулся к жизни. В обоих направлениях сновали «капли», и его ушей достигло приглушенное ворчание их двигателей. На пешеходном переходе он присоединился к другим людям, дождался вместе с ними промежутка в потоке транспорта, вместе с остальными поспешно перешел дорогу и зашагал по Вашингтон-сквер. Тут было еще больше жизни, больше живых созданий. Посреди газона только что закончился матч по софтболу, и участники брели среди деревьев, расходясь по домам. Высокий изможденный мужчина в черном рванье остановил Карла и дрожащими руками протянул ему миску для подаяний. К рубашке был приколот значок с какими-то китайскими иероглифами. Карл выстрелил в него своим фирменным взглядом пошел-на хер-с-моего-пути, но это не сработало.

– Майдификаунт, – осипшим голосом сказал человек, суя ему миску. – Майдификаунт.

Карл встретился со взглядом запавших глаз на вытянутом пергаментном лице. С усилием сдержал и без того подступавшую ярость.

– Я не понимаю вас, – нарочито размеренно сказал он и ткнул пальцем в китайские письмена: – Мне это не прочесть.

– Майдификаунт. Влоде тебя. Нузны пиастлы. – У человека были темные умные глаза, взгляд которых, однако, метался по сторонам, и поэтому казалось, будто они принадлежат птице. Миска придвинулась ближе, толкнула. – Майдификаунт. Из челных лаболатолий.

Озарение накатило на Карла, как холодная вода, как прикосновение Елены Агирре. Человек кивнул. Он увидел, что Карл понял.

– Да. Из челных лаболатолий. Майдификаунт. Влоде тебя.

Охваченный явившейся ниоткуда дрожью, чувствуя на каком-то не поддающемся определению уровне, что облажался, Карл не глядя выудил из кармана вафер. Бросил его в миску, не посмотрев на номинал. Потом, задев человека плечом, быстро двинулся прочь, в сторону вздымавшихся склонов Телеграф-Хилл. Выходя из парка, он оглянулся назад и увидел, что нищий в нелепой позе стоит прямо у него за спиной, неловко подняв одну руку кверху, словно он – пугало, которое только-только начинает оживать. Карл покачал головой, не зная даже, что он отрицает, и устремился вверх, к башне.

Достигнув своей цели, он запыхался, потому что шел быстро.

Башня была закрыта; он расположился в стороне от молодой парочки, которая, обнявшись, подпирала парапет смотровой площадки с видом на море. Некоторое время он стоял и злобно смотрел на своих соседей, подозревая, что, вероятно, тоже в некоторой степени выглядит в их глазах как ожившее пугало, вопрос только, в какой. Наконец они почувствовали себя неуютно, и девушка потащила кавалера прочь, к лестнице. Кавалер, мускулистый парень, высокий красавчик в нордическом стиле, уходить поначалу не хотел. Он тоже уставился на Карла закаменевшим взглядом, голубые глаза увлажнились от напряжения. Карл сосредоточился на том, чтобы не убить его.

Потом девушка потянулась и зашептала что-то блондинчику на ухо, тот ограничился хмыканьем, и они ушли.

Где-то внутри Карла что-то треснуло и надломилось, как лед в стакане.

Он подошел к парапету и стал смотреть на воду. На мерцание огней станции Алькатрас вдоль моста, по береговой линии со стороны стоянки яхт. Повсюду была Севджи, в тысяче воспоминаний, которые были ему не нужны, которых он не хотел. Карл бурно выдохнул через нос, вытащил из упаковки один телефон и набрал номер. Ему и в голову не приходило, что этот номер когда-нибудь пригодится.

– Общага «Сигма», – отозвался насмешливый голос. – Чтобы звонить сюда, подходящего времени не бывает, так что оставьте сообщение, и лучше, блин, поинтереснее.

– Дэнни? Мне надо поговорить с Гватемальцем.

Голос стал выше и глумливее:

– Гватемалец спит, козлина. Звони в приемные часы, понял?

– Дэнни, слушай меня очень внимательно. Если ты, сука, не пойдешь и не разбудишь Гватемальца сию же минуту, я повешу трубку. А когда он узнает, что ты охренел настолько, чтобы решать своей маленькой тупой головенкой, что он должен слышать, а что не должен, ты у него за это будешь в камере с арийцами спать, это я тебе, блин, гарантирую.

Скептическое молчание.

– Это что за хер с бугра звонит?

– Это Марсалис. Тринадцатый. Пару недель назад я носил одну из твоих заточек в часовню на стрелку с Дудеком, помнишь? А потом вышел через главные ворота.

У меня тут есть кое-что, что понравится Гватемальцу. Так что ты сейчас разбудишь его и расскажешь ему об этом.

На другом конце замолчали. Остались лишь слабые, приглушенные шумы, обычный звуковой фон покинутой им тюрьмы. Карл, прищурившись, смотрел сквозь подернувшую вечерний воздух дымку на залив. Смахнул большим пальцем слезу с уголка глаза. На том конце раздалось невнятное отдаленное ворчание, потом кто-то схватил телефон. Гватемалец обрушился на динамик, изумленный и, быть может, слегка под кайфом:

– Шваль европейская? Ты ли это?

– Да, как я и сказал Дэнни. – Карл тщательно продумал, как ему подъехать к Гватемальцу. – Дудек уже вышел из больнички?

– Да, вышел, хоть и ходит пока малость потише. Молодца, еврошваль, х’рошо сработал. Из-за Дудека, что ли, звонишь? Ностальгия замучила, хочешь о былых деньках потрещать?

– Не совсем. Я думаю, мы можем провернуть одно дельце. Мне нужна кое-какая информация. Говорят, ты в этом хорош. Может, поможешь мне ее раздобыть?

– Информация? – Его собеседник хохотнул. – Сдается мне, ты г’рил, что завязался с Колониальной Инициативой. Хочешь сказать, у меня инфа, которой нет у КОЛИН?

– Да, именно это я и хочу сказать.

Последовала долгая пауза.

– А не скажешь, еврошваль, какой мне с этого понт?

– Давай вначале выясним, что ты знаешь. Не припомнишь такого жулика, шестерку familia, сидел три года, вышел пару лет назад?

Снова смешок.

– Нигга, я помню хренову тучу этих andino[76] пареньков. Они как за резинки к тюрьме привязаны, так и мелькают туда-сюда, то на воле, то тут. И залупаются, хоть на наших братьев, хоть на ариев, хоть на любого хера, который им в глаза посмотрит. Многих тут валят. Какой именно тебе нужен?

– Феррер, Суэрте Феррер. Он еще называет себя Maldicion. Вышел на волю своими ногами, так что либо круче, либо умнее большинства. Ты должен был его запомнить.

– Ну да, Maldicion. Умнее – это вряд ли, но крут, да. Точно. Думаю, я склоняюсь к тому, чтобы припомнить этого парня.

– Хорошо. А склоняешься ли ты к тому, чтобы рассказать мне, где он сейчас?

– В смысле где он на воле!

– Да, я об этом.

На другом конце снова разлилась, будто лужа, задумчивая тишина. Карл прямо-таки ощущал вонь подозрительности, которую испускала эта лужа. Когда Гватемалец заговорил снова, он не спешил и тщательно подбирал слова:

– Я тут, шваль европейская, уже девять долгих лет. Терроризм и организованная преступность, мне обе статьи пришили. С чего ты взял, будто я могу узнать, что происходит на воле?

Карл заговорил жестче:

– Не прикидывайся дурачком, я не в том настроении. У меня сделка с КОЛИН, а не с наркоконтролем или полицией нравов. Это тебе не захолустье иисуслендское.

Я хочу, чтобы Феррера нашли и по возможности переправили через границу с Кольцом, и я намерен заплатить за это по расценкам КОЛИН. А теперь скажи, можем мы помочь друг другу или нет?

Гватемалец мгновение помолчал. Только одно мгновение.

– Я правильно услышал… по ценам КОЛИН?

– Да, правильно.

Очередная пауза, но на этот раз более осмысленная. Он почти слышал, как вращаются, ведя подсчет, шестеренки в голове Гватемальца.

– На воле дела делать г’раздо дороже, чем в тюрьме, – наконец сказал собеседник, и сказал вкрадчиво.

– Представляю себе.

– И переправка через границу тоже денег стоит. – Гватемалец втянул воздух, зашипев, как раскаленная сковородка, на которую плеснули водой. – Тут одолжение серьезное, еврошваль. Большой риск, очень высокие ставки.

– Нелицензированный «МарсТех». – Карл бросил эти слова в пропасть тишины, разверзшейся на том конце линии. – Слышишь, что я говорю?

– Не больно-то много пользы мне тут с него. – Но теперь в спокойном голосе Гватемальца пробивалось возбуждение.

– Значит, на воле используешь. Может, с законниками поделишься, чтобы они тебе срок скостили. Может, задел на будущее там-сям сделаешь. Уверен, человек вроде тебя куда лучше, чем я, знает, как инвестировать капитал. Так что, будешь искать моего парня или нет?

Снова молчание, напряженное, краткое, многообещающее. Внезапно ощутив всплеск тревоги, Карл бросил через плечо настороженный взгляд. Лишь мрак между ним и лестницей к башне. Темная живая изгородь. Никого. Он повел плечами, ощущая в теле скопившееся за последние дни напряжение. Гватемалец снова заговорил.

– Позвони мне через два дня, – прохладно сказал он. – И подумай об очень большой сумме.

И повесил трубку.

Карл сложил телефон и слушал слабое потрескивание, с которым сгорает и плавится его нутро. Испустил долгий вздох и, ссутулившись, привалился к парапету. Напряжение сдавливало шею, как чьи-то мускулистые пальцы. По другую сторону залива виднелись пологие холмы округа Марин. Он смотрел на последние оранжевые блики дневного света на их склонах, томясь каким-то смутным желанием, определить которое никак не удавалось. Телефон в кулаке нагрелся от идущих в нем процессов самоуничтожения, а воздух, напротив, неожиданно холодил.

– Не там ищешь, тринадцатый.

Голос заставил его круто обернуться и принять боевую стойку, по-прежнему сжимая телефон, словно тот мог стать оружием.

Она стояла у кромки деревьев, и Карл знал, что тревожная дрожь, которую он ощутил раньше, была вызвана ее взглядом. Она вышла вперед, вытянув руки с демонстративно развернутыми пустыми ладонями. Ему знакома была и эта поза, и этот голос. Он посмотрел на лицо и увидел, что в этот раз она не озаботилась тем, чтобы его раскрасить.

– Здравствуй, Рен.

– Добрый вечер, мистер Марсалис.

Кармен Рен остановилась, не дойдя до него по вечному бетону метров трех. Ноги врозь, ботинки с заклепками дают все основания полагать, что мыски кованы металлом. Черные брюки-пилоты с застегнутыми карманами на бедрах, простая серая куртка на молнии с воротником-стойкой, подчеркивающим линии ее бледного узкого лица, волосы убраны назад. Карл оглядел ее с ног до головы на предмет оружия, но не увидел ничего, что она могла бы быстро достать, и вышел из боевой стойки.

– Мудро, – сказала она. – Я пришла помочь.

– Так помогай. Сядь по-турецки, руки за голову и не шевелись, пока я буду звонить в ШТК-Без.

Она адресовала ему быструю улыбку.

– Боюсь, я не настроена на такую щедрость.

– А я не сказал, что у тебя есть выбор.

Что-то изменилось в ее взгляде, в дыхании. На лицо вернулась улыбка, но теперь в ней был некий адреналиновый флер, прелюдия для вечного «бей или беги». Она передала ему этот посыл со странным, беззаботным самозабвением, удивительно перекликающимся с жестом ее протянутых вперед раскрытых ладоней. Неожиданно уверенность, что он сможет ее взять, пошатнулась.

Он откашлялся, прочищая горло:

– Отлично вышло. Как ты это сделала?

– Практика. – Улыбка опять была убрана, припрятана до поры. – Будем разговаривать или дашь разыграться своей генетике?

Он вернулся мыслями к Невану. Разбитому стеклу и крови. Ночи в Стамбуле, дороге домой по улице Моды и… Он опустил шлюз от плотины воспоминаний, потуже закрутил все вентили, чтобы больше ни один образ не просочился в сознание. Скривился.

– О чем ты хочешь говорить?

– Как насчет того, чтобы я вручила тебе ключ к этому делу в красивой шкатулке?

– Я же сказал, что я не коп. И потом, зачем тебе это? В последний раз, помнится, ты играла в команде Манко Бамбарена.

Говоря, он внимательно вглядывался в ее лицо, в котором ничто не дрогнуло при звуке этого имени.

– Люди, на которых я работаю, бросили меня, – сказала она. – Не хочешь спросить себя, почему я сбежала, когда ты дрался с Меррином?

Он пожал плечами:

– Полагаю, так поступают все крысы, когда корабль идет ко дну.

– Ошибочное предположение.

– Хочешь это обосновать? Доказательно?

– Доказательства тут. – Она похлопала по карману куртки. – Мы перейдем к ним через минуту. А вначале почему бы тебе не припомнить ту драку? Не припомнить и не обдумать?

– Думаю, я бы лучше просто увидел доказательства.

Тонкая улыбка.

– Ты роняешь меня, заталкиваешь остальных обратно в док и обращаешь численное преимущество против них самих. – Она сделала вид, что сжимает оружие. – Берешь гарпунник Хуанга, стреляешь в него, в Скотти, ты его знаешь как Осборна – это тот иисуслендский мальчишка. Я все еще лежу на полу, но слышу, что их обоих уже нет, и это заставляет меня подняться, а тут вы с Меррином упражняетесь в этом марсианском дерьме, таниндо. Что, ты и вправду думаешь, что я не успевала зайти туда и помочь Меррину?

Ладно тебе, Марсалис. Подключи свое серое вещество. У меня было более чем достаточно времени, а моей работой было не дать Меррину умереть.

Тонюсенькая трещина недоумения:

– Не дать Меррину умереть?

– Да, я сказала именно это.

– Кто-то платил тебе за то, чтобы ты везде следовала за ним?

– Следовала за ним? – Она подняла безупречную бровь – Нет, только чтобы доставила его на борт «Кота». Пристроила в «Даскин Азул» и приглядывала за ним до тех пор, пока не поступят новые распоряжения.

Трещинка стала глубже и шире, недоумение превратилось в замешательство:

– Ты хочешь сказать… Ты хочешь сказать, что последние четыре месяца Меррин сиднем сидел на «Коте Булгакова»? И больше нигде не бывал?

– Конечно. Нам потребовалось около недели, чтобы доставить его туда из конторы Варда, но с тех пор? Да. Оставалось только за ним присматривать. А что?

Твердокаменный монолит того, что было ему известно, взорвался. Детонированная изнутри поверхность разлетелась на куски, поднявшись в разреженный марсианский воздух; остатки монолита покосились, накренились, сползли в щебень и пыль. И за этими руинами мелькнула новая поверхность, явило себя новое лицо.

Лицо Онбекенда.

Что-то знакомое в чертах этого тринадцатого, уверенность, что Карл уже где-то видел их раньше, а может, не их, а какие-то очень похожие черты.

В памяти всплыл голос Ровайо:

– Похоже, этот Онбекенд не пожалел защитного геля.

– Точно, не пожалел. И на волосы тоже, они охренетъ как блестели на свету, там такой толстенный слой был. Он явно не собирался оставлять криминалистам свой генетический материал.

– Ну да. Удивительно только, что Меррин не поступил так же. Нет, он оставлял свой долбаный генетический след везде, как будто нарочно, чтобы мы по нему шли.

Громада чудовищного озарения нависла над ним, как небо.

– Я видела данные, – говорила Севджи в день их знакомства, – судя по которым Меррин в один и тот же день проявил себя в горячих точках, которые разделяет километров сто, свидетельства очевидцев о том, что он получил ранения, а медкартой они не подтверждены, причем некоторые из этих ранений несовместимы с жизнью. – Севджи в тюрьме, в допросной. Он вспомнил ее запах, и горло перехватило. А голос Севджи все звучал, все не шел из головы: – Мы не можем быть полностью уверены даже насчет его деятельности в Южной Америке. Он был в Таджикистане – нет, не был, а был, наоборот, все еще в Боливии; он работал как самостоятельная боевая единица – ни черта, он руководил отрядом «Стража закона» в Эль-Кувейте.

Идиотский сценарий убийств. Смерть в Области Залива, потом – в Техасе и севернее, потом снова на территории Кольца, причем месяцы спустя. Никакого смысла в таких метаниях, разве что…

Разве что…

– Онбекенд, – с нажимом сказал он. – Ты его знаешь?

– Слышала, – уголок ее рта изумленно изогнулся. – Но это значит…

– Я знаю, что это значит. Ты работаешь с кем-то, кого так зовут?

– Нет, я работала с парнем по имени Эмиль Ночера и с Улиссом Бардом. До того как Меррин пошел на поводу у своих генов и убил обоих. После этого я использовала Скотти, чтобы подстраховаться, и задействовала еще кое-какие контакты.

– Что за контакты?

– Просто контакты, и все. Не вижу никакого смысла раскрывать их тебе. Людишки с периферии, они не в счет. Шестерки тех, на которых я работаю.

Карл вспомнил паренька с мачете и религиозный бред, который тот нес:

– Вы наплели Осборну всяких ужасов про меня?

– Отчасти. – Рен вдруг стала выглядеть усталой. – Я сказала ему, что Меррин был… как они это называют… что это второе пришествие. Христос вернулся и скрывается, потому что есть черный человек, который хочет причинить ему зло. Состряпала винегрет из известных мне кусков иисуслендской идеологии и тирад самого Осборна.

«Очень на Христа похож, – вспомнились ему собственные слова, которые он произнес, увидев фото Меррина. – Прямо как со спутникового канала для верующих».

Карл кивнул:

– Я понимаю, как это должно было сработать.

– Ну да. Иисусленд, сам понимаешь. Парень вроде в глубине души был довольно милым, но ты же знаешь, на что способна их старомодная религия. Совсем нетрудно было заставить его поверить, половина иисуслендцев всю свою сраную жизнь сидит и ждет, когда же наконец явится их Спаситель. Да они скакать готовы ради того, чтобы получить роль в этой массовке. – Она пожала безупречными плечами. – К тому же он ко мне воспылал, да еще сотрясение мозга, которое ему Меррин приделал в конторе Варда… У бедного дурачка шансов не было.

– Так я, значит, черный человек.

Она скорчила гримаску.

– Ну стоило тебе только появиться, как стало ясно, что ты хорошо подходишь на эту роль. Даже чересчур хорошо.

– Ну еще бы. – Карл снова вернулся к воспоминаниям, на этот раз – о ночной потасовке в торговом центре. – Так ты его не посылала?

– Нет, это была всецело его собственная идея. – Тон Рен стал кислым: – Он сам до этого додумался, а меня не было рядом, чтобы его остановить. Если бы не он, мы бы тихо-спокойно убрались с «Кота», пока ШТК-Без блокировали бы палубы.

– У тебя есть соображения, зачем тебя назначили телохранительницей Меррина?

– Нет. Я наемный работник, ничего более. Стало известно, что Меррин прибыл, что произошло аварийное приводнение, и Вард отправился его подобрать. Моей задачей было сохранять его живым-здоровым несколько месяцев, пока он не понадобится моим нанимателям. Предполагалось, что он будет жить в конторе Варда, но, похоже, после того, что Меррин пережил на борту «Гордости Хоркана», у него начались кое-какие проблемы с доверием.

– Ну да. Понятно. И как ты его убедила?

– Изначально? – Рен усмехнулась. – При помощи ниндзюцу.

– А потом?

Усмешка никуда не делась:

– А ты как думаешь?

– Неужели? На два фронта: и с Осборном, и с Меррином? Как тебе удалось?

Еще одно изящное движение обтянутых серой курткой плеч.

– Роль прислужницы Христа оправдывала в глазах Скотти все что угодно. Во всяком случае, он убеждал себя в этом так долго, как только мог, потому что ему хотелось, чтобы все остальное тоже было правдой. Может, потому-то он и сорвался, когда появился ты. Как знать?

– А Меррин?

– Ну я бы сказала, что Меррин так и не вернулся из полета на «Гордости Хоркана». Когда он объявился, я готовила себя к обычному заносчивому дерьму, которое свойственно тринадцатым. – Она покачала головой. – Ничего подобного. Я не сказала бы, что он был сломлен, но при этом не знала, насколько он понимает, что происходит. Я убеждена, что, погнав волну, Меррин непременно засветился бы; полагаю, он был достаточно умен, чтобы это понимать. Он учился конспиративной работе, правда?

– Да. И опыт боевых действий у него имелся.

– Ну вот. Полагаю, ему было на что опереться.

Схватка с Меррином снова эпизод за эпизодом стала возникать в сознании Карла. Смазанные приемы из арсенала таниндо, провисание по скорости, не слишком четкие движения, в которые вложено недостаточно силы. Как будто Меррин все еще наполовину находился на Марсе и жил в условиях пониженной гравитации. И как будто он никогда не дрался на Земле.

– Ну а у тебя есть опыт боевых действий? – спросил он Рен.

– Не слишком богатый.

– Не слишком, да? – Карл уставился через залив на Мэрин[77], где дневной свет уже почти угас. – Кто ты, на хрен, такая, Рен?

– Это сейчас неважно.

– А я думаю, важно.

Пару секунд она в полумраке смотрела на него, потом отмахнулась:

– Я просто та, кого наняли для этого дела.

– Просто, значит, наемница. Ну да. Которая так хорошо владеет ниндзюцу, что может справиться с бывшим «Стражем закона». Попробуй ответить иначе. Кто ты?

– Смотри, все просто. Забудь о навыках, которые я приобрела в Штатах Кольца. Меня наняли тут, в Калифорнии, чтобы нянчиться с Меррином, потому что это моя работа. И я ее делала, я разбиралась с последствиями безобразий, когда Меррин выходил из себя, и не давала ему нигде засветиться. А потом, когда стало жарко, этот подонок, мой клиент, меня бросил. И теперь я ищу способ отомстить.

– Я думал, ты пришла помочь.

– Ну да. Моя месть в том, чтобы сдать тебе людей, которые бросили меня.

– Так себе месть.

– Ну извини. Больше ничего не могу тебе сказать.

– Тогда иди и продай свои обиды кому-нибудь другому.

Карл повернулся к ней спиной и облокотился на парапет. Смотрел на огни с противоположной стороны залива, изо всех сил стараясь не думать о Стамбуле. Не вышло. Под внешними, поверхностными различиями скрывалась общая суть двух городов, Стамбула и Сан-Франциско, отрицать которую было невозможно. Оба они были воплощенной мечтой о городе на побережье, холмах, висячих мостах, с одинаково мутным солнечным светом и дневным шумом, с вечерним мерцанием воды, по которой во мраке курсируют туда-сюда паромы, с текущими навстречу друг другу потоками красных и бледно-золотых автомобильных фар по мостам и залитым светом ламп городским артериям. Атмосфера города была та же, и Карл чувствовал, как от нее перехватывает горло.

Он услышал сзади звук ее шагов. Подошвы ботинок ударяли по вечному бетону, сокращая расстояние. Он глядел на мерцание огней.

– Ты сегодня, типа, беззаботный? – Она остановилась слева от него на расстоянии метра и тоже облокотилась на парапет, копируя его позу.

Карл пожал плечами, не глядя на нее:

– Я так понимаю, если ты хочешь скормить мне какую-то информацию, то убирать меня тебе незачем. Если бы ты пришла за этим, давно уже попыталась бы.

– Неплохой анализ. Но риск все-таки остается.

– Я сейчас вполне расположен рискнуть.

– Да, но ты почему-то дико избирателен насчет того, кого слушать. Может, расскажешь мне, почему?

Он обратил на нее взгляд:

– Как тебе такая причина: я доверяю тебе не больше чем иисуслендскому священнику в обществе мальчика – хориста. То, что ты мне излагаешь, похоже, объясняет ситуацию только наполовину и не совпадает с моими данными. По мне, все это попахивает неправдой. Хочешь, чтобы я поверил, что ты готова сдать своего босса? Скажи, кто ты такая.

Молчание. Город дышал. В воде дрожал отраженный свет.

– Я – как ты, – сказала она.

– Модификантка?

Она, щурясь, смотрела на ребро собственной ладони.

– Правильно. Продукт черной лаборатории Харбина. Из числа лучших.

– Так ты какая-то бонобо?

– Нет, я не какая-то сраная бонобо. – По тому, как повысился ее голос, было ясно, что она злится. – Я спала с Меррином и Скотти ради успеха моей операции, а не потому, что не могла оставить их в покое.

– А знаешь, что? – Карл растягивал слова, не совсем понимая, чего он добивается, им руководил некий смутный интуитивный позыв, направленный на то, чтобы вывести Рен из себя. – Слыхала про самок настоящих бонобо, африканских карликовых шимпанзе? Они тоже регулярно этим занимаются. Трахаются с самцами, чтобы их утихомирить, удержать в рамках. Думаю, это тоже можно рассматривать как действия, направленные на успех операции. С социальной точки зрения.

Она оторвалась от парапета и встала к нему лицом к лицу:

– Я тринадцатая, Марсалис. Тринадцатая, в точности как ты, блин. Дошло?

– Херня. Женщин-тринадцатых никогда не создавали.

– Ага. Продолжай убеждать себя в этом, если тебе так спокойнее.

Рен стояла в метре от Карла, и тот увидел, как она справляется с гневом, пряча его где-то внутри себя и принимая более непринужденную позу. Глядя на это, он нежданно-негаданно почувствовал к ней нечто товарищеское. Она снова облокотилась на парапет, а ее голос стал ровным и убедительным:

– Тебя никогда не удивляло, Марсалис, что проект «Стражи закона» провалился так эффектно? Не приходило в голову, что, может быть, осла несколько перегрузили, навалив генетически усиленную мужскую склонность к насилию в арбу генетически усиленной мужественности?

Карл покачал головой:

– Нет, не приходило. Проект «Стражи закона» развалился у меня на глазах. Причина в том, что тринадцатые не любят делать то, что им приказывают, и перестают это делать, если нет внешних причин. Из тринадцатых не сделать хороших солдат. Все очень просто.

– Ну да, как я и сказала. Осла перегрузили.

– Или просто исходили из неправильной концепции солдата. – Он смотрел на абрис холмов Мэрин-Хедлендс[78] на фоне неба, на ровный поток красных огней-точек, сбегающий с моста и теряющийся меж темнеющих склонов. – Кстати, о солдатах. Раз уж Харбин создал тебя, дал тебе усовершенствованные гены и ниндзюцу…

Я должен предположить, что ты имеешь отношение ко Второму отделу.

Ему показалось, что она слегка поежилась.

– Уже нет.

– Может, объяснишь?

– Слушай, ты спросил, кто я такая. Ни о каком резюме речи не было.

Он обнаружил, что улыбается в полутьме.

– Просто обрисуй в общих чертах. Для убедительности. Чего я не хочу, так это оказаться в кошачьих лапах китайских спецслужб.

– Ты начинаешь бесить меня, Марсалис. Я же сказала, что больше этой херней не занимаюсь.

– Да, но я генетически запрограммирован на недоверие. Хочешь, чтобы я убил твоего босса? Утоли мое любопытство.

Он услышал, как она с шипением выдохнула сквозь зубы.

– В конце девяносто шестого я внедрилась в триаду[79] для участия в гонкгонгской операции. Это было связано с эксплуатацией секс-рабынь. Когда наконец дошло до дела, пролилась кровь. Второй отдел не слишком беспокоится о том, чтобы не пострадали невинные люди, которые случайно оказались поблизости.

– Да уж, наслышан об этом.

– Ну так я воспользовалась всей этой кровищей и воплями, чтобы незаметно пропасть. Исчезнуть в огне, переступить черту. Использовала собственные контакты, чтобы смыться в Куала-Лумпур, потом повернула на юг. – Странная усталость прокралась в ее голос. – Некоторое время была наемницей в Джакарте, участвовала в жестких войнах, которые они ведут против якудзы, создала себе репутацию, которая стала известна всей Индонезии. Снова поехала на юг. Сидней, потом – Окленд. Корпоративные клиенты. Наконец добралась до Штатов Кольца, потому что здесь настоящие деньги. Ну вот, пожалуйста. Твое любопытство удовлетворено?

Он кивнул и снова удивился ощущению родства с этой женщиной.

– Ну да, нормальное резюме. Но у меня есть еще один вопрос. Ключевой момент, который ты могла бы прояснить.

Усталый вздох:

– И что же это?

– Зачем тебе связываться со мной? Ты смертельно опасна, и у тебя отличные связи. Ты умудряешься на шаг опережать ШТК-Без, и, похоже, тебе это нетрудно. Почему бы тебе самой не разобраться с этим бесчестным ушлепком, своим боссом? Вряд ли ты не знаешь, где его искать, так?

Она немного помолчала.

– Это простой вопрос, Рен.

– Думаю, я уже достаточно тебе сказала. В конце концов, ты же охотник на жалованье у АГЗООН. Убьешь меня, и будет тебе кусок хлеба с маслом.

– Я уже знаю, кто ты такая, – жестко сказал Карл. – Ты видишь, чтобы я достал «Хааг»?

На последнее слово ему будто бы не хватило дыхания. Она склонила голову, возможно услышав, как его голос дрогнул, и снова принялась разглядывать ребро собственной ладони.

– Ты построил карьеру предавая подобных себе. С чего бы вдруг ты остановился именно сейчас?

– Рен, позволь мне кое-что тебе сказать. Я даже не знаю, действует ли до сих пор моя лицензия. – В мозгу промелькнуло воспоминание о ди Пальма, о жеманном чиновничьем превосходстве, которое тот демонстрировал как представитель Агентства. – Но даже если и действует, то первое, что я сделаю, когда вернусь домой, это прерву ее.

– Веление сердца, да? – В ее словах не было издевки.

– Что-то вроде того. А теперь ответь на вопрос. Зачем тебе я?

Снова молчание. Он впервые заметил, каким прохладным стал воздух. Его взгляд вернулся к холмам округа Мэрин, к истончившемуся потоку спешащего на север транспорта, как будто там его что-то ждало. Рен, казалось, что-то мысленно прикидывала.

– Причины две, – сказала она наконец. – Во-первых, он, вполне вероятно, будет меня ждать. А высматривать тебя у него повода нет.

– Будь я на твоем месте, этого было бы мало, чтобы я поручил это кому-то еще.

– Я знаю. Но ты – тринадцатый-мужчина. Я несколько умнее. Мне достаточно знать, что дело сделано. Мне незачем самой нюхать кровь.

– Может, я умнее, чем ты думаешь. Может, я просто не стану этого делать.

Он увидел, как она улыбается:

– Ну посмотрим.

– Ты говорила о двух причинах.

– Да, правильно. – Теперь она смотрела на воду и противоположный берег. Голос ее стал напряженным, не то от неловкости, не то от гордости: – Кажется, я беременна.

Тишина обрушилась на них, как густой туман с залива. Звуки города, и без того слабые, отступили за грань восприятия. Карл положил ладони на кладку парапета и уставился на них во мраке.

– Поздравляю.

– Да, спасибо.

– Ребенок от Меррина? Или от мальчика-мачете?

– Не знаю, и это для меня не слишком важно. Как и для твоих друзей из Агентства. Достаточно того, что мать – сертифицированная тринадцатая, так что можно не беспокоиться на тему отцовства. Они пошлют по моим следам всех своих ищеек. Мне нужно исчезнуть, Марсалис. Откланяться и удалиться в безопасное место.

– Ясно. – Он скрестил руки на груди, чтобы согреться, повернулся лицом к Рен: – С другой стороны, у тебя есть решающее преимущество в схватке с Агентством.

– Какое?

– Там даже не знают о твоем существовании.

И голос Севджи, звучащий где-то в его голове: «Он хороший человек, папа. Он чистый».

Кармен Рен внимательно посмотрела на него:

– Это так. Сейчас там даже не знают о моем существовании.

Карл снова посмотрел на залив. В горле першило. Севджи, Неван, все остальные. Казалось, вся его жизнь, пульсируя, сочится горем.

– От меня о нем не узнают, – сказал он.

Глава 49

Идти по офису фонда «Гуманитарные ценности» в реальности было странно. Воспоминания о вирт-формате сталкивались с настоящей планировкой холла и разбегающихся коридоров. Никакой Шарлин тут не было, не было вообще никого, а синий цвет стен оказался более бледным и холодным, чем ему помнилось. Картины тоже отсутствовали, их заменили крикливые плакаты партии «Земля первым делом», они казались потрепанными и неряшливыми. Джефф, который вышел навстречу посетителям, выглядел таким же потасканным.

– Во плоти, – сказал он, коротко приобнимая Нортона за плечи. – Приятный сюрприз.

Нортон обнял его в ответ:

– Да, но, боюсь, я строго по делам. Приехал, чтобы опять задействовать твой высокопрофессиональный интеллект. Это Карл Марсалис. Марсалис, это мой брат Джефф.

Джефф, не моргнув глазом, пожал руку тринадцатого:

– Ну конечно! Я должен был узнать вас по фотографиям в СМИ. Не хотите пройти?

Коридор, по которому они двинулись, был не тем, что помнился Нортону по виртуальности, и уж конечно, никуда не исчез внезапно, как там. По пути им попадались двери с дешевыми пластмассовыми табличками, намекавшими на повседневные дела фонда: «Посттравматическая консультация», «Отдел взаимодействия с береговой охраной», «Помощь пострадавшим от сексуальных домогательств», «Финансирование»… За раскрытой дверью одного из кабинетов Нортон заметил сонную тучную азиатку, которая пила что-то из кофейной чашки. Азиатка чуть приподняла руку, увидев, как они проходят мимо, но ничего не сказала. В остальном это место казалось пустынным.

– Тихое выдалось утро, – бросил Марсалис.

Джефф на ходу покосился на него через плечо:

– Ну, пока еще очень рано. Мы только что преодолели серьезный кризис финансирования, поэтому я отправил всех по домам с наказом отпраздновать это хорошенько и вернуться попозже. Сюда, пожалуйста.

Он провел их в кабинет с табличкой, на которой значилось просто «Дирекция», и тщательно закрыл дверь. Этот кабинет тоже отличался от виртуальности: убранство было насыщенных красно-серых тонов; диван был тот же, но стоял спинкой к окну так, что вокруг него можно было прохаживаться, а в центре располагался низкий кофейный столик. Безделушки стояли не на тех местах или были другими. С письменного стола исчезло фото Меган, сменившись меньшей по размеру фотографией детей. Джефф сделал жест в сторону дивана:

– Забивайте места! Как с вами обращаются в КОЛИН, мистер Марсалис?

Тринадцатый пожал плечами:

– Ну, они вытащили меня из иисуслендской тюрьмы.

– Да, думаю, это может считаться хорошим началом. – Джефф обошел диван и уселся лицом к обоим посетителям. Устало улыбнулся. – Итак, чем могу быть полезен, парни?

Нортон с видимой неловкостью поерзал на месте.

– Что ты знаешь о черных лабораториях Харбина, Джефф?

Его брат поднял брови и испустил долгий вздох.

– Ну не так чтобы очень много. Там все шито-крыто. Все лаборатории далеко на севере, далеко от моря. К тому же засекречены и всерьез охраняются. Насколько нам удается составить общее представление по деталям, продукция у них отличная.

– Вам когда-нибудь встречались модификанты из лабораторий Харбина? – спросил Марсалис. – Они проходили через «Гуманитарные ценности»?

– Боже, нет. – Джефф поглубже уселся в кресле, подпер голову рукой, вроде бы о чем-то задумался. – За то время, что мы существуем в нашем нынешнем виде, уж точно. Я имею в виду, еще до того, как мы получили государственное финансирование, задолго до моего времени, может, они тут и появлялись, могу поднять документы. Но сомневаюсь. Большинство наших беглецов – это неудавшиеся модификанты из экспериментальных лагерей. Их не то чтобы выпускают на волю, просто никому до них нет особого дела, поэтому им легко ускользнуть, украсть рыбацкую лодку или еще что-нибудь в этом духе… А вот те, что вышли из Харбина, ценятся очень высоко, и, вероятно, люди преданные. Сомневаюсь, что они заинтересованы в побеге, даже если их плохо охраняют.

– Я встретил одного такого прошлой ночью, – сказал Марсалис.

Джефф мигнул:

– Модификанта из Харбина? Где?

– Здесь. В городе.

– Здесь? Господи… – Джефф посмотрел на Нортона: – И ты тоже его видел?

Нортон отрицательно покачал головой.

– Так. – Джефф развел руками. – Это чертовски серьезно, Том. Если здесь объявились модификанты из Харбина, велики шансы, что они работают на Второй отдел.

– Нет. – Марсалис встал, подошел к окну. – У меня с ней был довольно долгий разговор. Ей удалось сбежать от Второго отдела некоторое время назад.

– Вот как! – Джефф нахмурился. – И на кого она работает сейчас?

– Она работает на вас, Джефф, – сказал черный человек.

Мгновение повисшей тишины, которое, казалось, поскрипывало и покачивалось, как висельник. Нортон вгляделся в глаза брата и увидел в них все, что требовалось. Потом Джефф резко отвел взгляд, повернулся и уставился на Марсалиса. Тринадцатый так и стоял лицом к окну. Джефф посмотрел на его неподвижную широкую спину в куртке с надписью «С(т)игма» и снова обернулся к брату:

– Том?

Нортон залез в карман и извлек телефон. Посмотрел в лицо Джеффа и большим пальцем нажал клавишу воспроизведения.

– Гуава Даймонд?

– На связи.

– Мы ничем не можем помочь, Гуава Даймонд. Повторяю, ничем не можем помочь. Предлагаю…

– Вы – что? Ты, дерьма кусок, потаскун бонобий, скажи лучше, что я ослышалась.

– У нас возникли сложности. Мы не можем вмешаться. Мне жаль, Гуава Даймонд, но вам придется действовать самостоятельно.

– Тебе, на хер, будет очень жаль, если мы выберемся из этого целыми.

– Гуава Даймонд, повторяю, мы не можем вмешаться. Предлагаю немедленно прибегнуть к «Ящеру» и покинуть «Кота Булгакова», пока это еще возможно. Вероятно, у вас еще есть время.

Пауза.

– Ты труп, Клешня-контроль, сука.

Шипение помех.

Еще несколько мгновений все они слушали белый шум, как будто это был последний сеанс связи с упавшим в океан самолетом. Нортон выключил воспроизведение.

– Это ты, Джефф, – спокойно сказал он. – Только попробуй сказать, что нет.

– Том, ты же знаешь, голос можно подделать так же легко, как…

И замолчал, когда руки Марсалиса тяжело опустились сзади ему на плечи. Тот склонился к нему и сказал:

– Не надо.

Джефф впился взглядом в Нортона:

– Том? Том, я же, блин, твой брат, ну господи боже!

Нортон кивнул:

– Да. Тебе лучше рассказать нам все, что знаешь.

– Том, не может быть, чтобы ты серьезно…

– Севджи мертва! – внезапно заорал Нортон, трясясь, горло моментально опухло от крика, в голове вихрем закружились больничные воспоминания. – Она, на хрен, мертва, Джефф, потому что ты скрыл это от меня. Она мертва!

Руки Марсалиса оставались там же, где и были. Нортон стиснул зубы, пытаясь унять дрожь, которая никак не прекращалась. Он крепко сжал губы, тяжело дыша.

– Дерьма кусок, потаскун бонобий, – наконец выпалил он. – Правильно она тебя назвала, а, Джефф? Она хорошо тебя знает.

– Том, ты не понимаешь…

– Да, мы пока не понимаем, – сказал Марсалис. – Он поднял одну руку и ободряюще хлопнул Джеффа по плечу: – Но ты нам сейчас все объяснишь.

– Я… – Джефф помотал головой. – Вы не понимаете, я не могу.

Марсалис поднял голову и посмотрел прямо на Нортона. Тому показалось, что кто-то пнул его в живот, от чего он ощутил тошноту, но и – каким-то образом – освобождение. Он кивнул.

Впившись скрюченными пальцами одной руки в горло Джеффа Нортона, черный человек отволок его к дивану. Другая рука Марсалиса обвилась вокруг грудной клетки старшего из братьев, блокировав одну руку. Джефф издал потрясенный, булькающий звук и попытался избавиться от хватки Марсалиса, молотя его единственной свободной рукой. Марсалис перехватил ее за запястье, увел в сторону. Джефф трепыхался, пытаясь освободиться, но безрезультатно.

– Нет, это ты не понимаешь, – холодно сказал Марсалис. Таким же голосом, только на кечуа, он говорил, обращаясь к Гутьерресу, вспомнил Нортон. – Кто-то должен ответить за Севджи Эртекин своей кровью. Кто-то должен умереть. Сию минуту у нас есть ты. Если ты не сдашь нам кого-то еще, тебе и умирать. Если ты попытаешься утаить от меня то, что знаешь, ШТК-Без найдет тебя в заливе с переломанными костями и выколотыми глазами.

Нортон смотрел. Заставлял себя смотреть. Джефф лихорадочно цеплялся за брата взглядом, его лицо посинело. Но в голове крутились картины угасания Севджи, заставляя Тома оставаться на месте и смотреть.

– Ты убил ее, Джефф, – сказал он тем тихим, рассудительным голосом, который порой бывает у людей на грани безумия. – Кто-то должен заплатить.

– Онбекенд! – раздался придушенный, почти невнятный хрип.

Марсалис понял смысл сказанного, когда Нортон еще пытался сложить из отдельных слогов целое слово. Он ослабил хватку и вывернул Джеффу руку, заставив того распластаться на диване. Потом сильно прижал его щекой к обивке, давя костяшками пальцев на висок. Джефф, кашляя и задыхаясь, шумно втягивал воздух, глаза его наполнились слезами.

– Что Онбекенд? – спросил Нортон.

Ощущение безумия, от которого голова шла кругом, не проходило, подступало, как уличная банда. Из глубин ужаса от всего происходящего Нортон мимолетно подумал: может быть, тринадцатые ощущают мир именно так? И, чтобы жить, как Марсалис и Меррин, это нужно принять? Интересно, легко ли это сделать, и удастся ли потом вернуть все назад и стать прежним?

Джефф издал несколько задыхающихся звуков.

– Что Онбекенд?

– Хорошо, я расскажу вам, я, на хер, все вам расскажу. – Голос Джеффа звучал надтреснуто. Он прекратил попытки освободиться. Лежал на диване, хватал ртом воздух, орошал медленными слезами обивку. – Только дайте мне сесть. Пожалуйста.

Марсалис снова бросил быстрый взгляд на Нортона. Тот кивнул. «Мой брат не солдат и не бандит, – накануне ночью сказал он тринадцатому. – Он недостаточно крут психологически, он не выстоит. Делай, как я скажу, и мы узнаем от него все, что нужно».

Марсалис вздернул Джеффа в сидячее положение. Отошел к столу и скрестил руки на груди:

– Ну что ж, послушаем.

Взгляд Джеффа переместился от тринадцатого к брату. Их глаза встретились.

– Том…

– Ты его слышал, Джефф. Теперь мы хотим тебя услышать.

Оборона Джеффа, казалось, рухнула. Он задрожал. Марсалис и Нортон переглянулись. Нортон поднял руку с колена, подожди мол. Джефф потер лицо обеими руками, провел по волосам ото лба к затылку. Громко всхлипнул, промокнул глаза. «Да, Джефф, плачь. – Нортон поймал себя на этих мыслях и был до глубины души потрясен их жестокостью. – Плачь, на хер, так же, как и все мы плакали. Как Севджи, и я, и Марсалис, и Меган, и Нюинг за всех, кого я, на хер, знаю, и еще многих-многих других. Хотел быть альфа-самцом, старший брат? Милости просим!»

Руки Джеффа упали. Он изобразил на лице жалкую улыбку. Итак, снова дешевое представление.

– Слушай, Том, ты же понятия не имеешь, как это серьезно. Онбекенд не какой-то там случайный тринадцатый…

– Да, он – близнец Меррина, – ровно проговорил Марсалис. – До этого мы уже докопались. Кармен Рен должна была охранять Меррина, пока Онбекенд разгуливает по Иисусленду и Кольцу, оставляя генетические следы на местах преступления. Наступает нужное время, Меррин весьма кстати умирает, и все жертвы вешают на него. Вопрос – зачем? И кто все эти люди?

Джефф закрыл глаза. Вздохнул.

– Можно мне выпить?

– Нет, нельзя, на хер, – сказал Марсалис. – Мы только что сошлись на том, чтобы оставить тебя в живых. Осознай, как тебе, на хер, повезло, и рассказывай давай.

Джефф с усталым выражением лица посмотрел на брата. Нортон сообразил, что к чему: Джефф нуждался в реквизите. Представления без реквизита не бывает.

– Конечно, я налью тебе, Джефф, – мягко сказал он. Встретился с недоверчивым взглядом тринадцатого, снова чуть заметно отмахнулся. – Где ты держишь выпивку?

– В стенном шкафу бутылка «Мартеля» и стаканы. Угощайтесь. – Джефф Нортон перевел взгляд на Марсалиса: – А он неплохо держит тебя в узде, учитывая, что ты тринадцатый, правда?

Марсалис посмотрел на него сверху вниз. Слегка нахмурил переносицу:

– Сейчас увидишь, неплохо или нет.

– Это как?

Нортон открыл бар в шкафу и обернулся как раз вовремя, чтобы увидеть, как кулак черного человека коротко, жестко и в полную силу бьет в нос Джеффа. Он услышал треск сломанной переносицы. Джефф отшатнулся и вскрикнул. Его руки снова метнулись к лицу, и кровь потекла между пальцами.

– А вот так, – невозмутимо произнес Марсалис.

Нортон заметил на письменном столе упаковку бумажных салфеток. Прихватил ее тоже и отнес к дивану вместе с бутылкой коньяка и одним стаканом. Поставил все это на кофейный столик, вытащил одну салфетку и вручил брату.

– Не выебывайся, Джефф, – сказал он тихо. – Он хочет твоей смерти достаточно сильно, чтобы убить тебя, да и я в этом недалеко ушел. На, вытрись.

Джефф взял салфетку, потом выудил из пачки еще несколько штук. Пока он останавливал кровь, Нортон наполнил единственный стакан и толкнул его брату по столешнице.

– Вот тебе выпивка, – процедил он. – Рассказывай.

– «Ответ Скорпиона», – сказал им Джефф.

Карл кивнул:

– Клешня-контроль. Верно. Ты все еще используешь свой старый позывной, мудила грешный. В чем была твоя роль, Джефф, закулисная поддержка? Ясен хрен, быть боевиком даже такой мерзкой команды, как «Скорпионы», ты не мог.

– Ты что-то о них слышал? – спросил Нортон.

– Да, ходили слухи. Призрачный отряд, действовал на территории нынешних Штатов Тихоокеанского Кольца, предполагается, что это одно из последних тайных формирований, созданных перед Расколом. – Карл изучающе уставился на Джеффа Нортона. – Ну, давай послушаем, Джефф. Что ты делал?

– Отвечал за логистику, – недовольно сказал директор «Гуманитарных ценностей». – Я был координатором операций.

– Ясно.

– И что это за херня? – уставился на брата Нортон. – Ты переехал сюда только в девяносто четвертом. А до того жил в Нью-Йорке.

Джефф Нортон устало покачал головой:

– Я с самого начала в этом участвовал, Том. Мотался туда-сюда, из Союза в Кольцо, из Кольца в Юго-Восточную Азию. У нас везде были офисы. Половину того времени я проводил дома от силы одни выходные из пяти. – Он вытащил из ноздрей окровавленные салфетки, бросил их на кофейный столик и поморщился. – К тому же откуда бы тебе что-то обо мне знать? Как часто мы с тобой виделись, раз в месяц?

– Я был занят, – холодно проговорил Нортон.

– Я слышал, – сказал Карл, – что после Раскола «Ответ Скорпиона» должны были распустить. Предполагалось, что его ликвидируют, как все эти грязные маленькие спецформирования, сообщать о которых американской общественности считалось излишним. Это официальная версия. Но это было в семидесятые, задолго до твоего предположительного найма, Джефф. Так что же произошло? Они стали частной лавочкой?

Джефф удивленно глянул на него:

– Ты слышал об этом?

– Нет. Но это не первая история, когда банда отморозков-оперативников не может смириться с досрочной отставкой и начинает предлагать себя на рынке труда. Так что же случилось?

– «Ответ Скорпиона» наняли. – Джефф был по-прежнему понур.

Еще несколько салфеток покинули лежавшую на столе упаковку. Карл нетерпеливо посмотрел на него:

– Кто?

У Нортона уже был готов ответ:

– Штаты Кольца. Больше некому. Они только что получили независимость, Тихий океан – их площадка и будущее. Все, что можно там задействовать, следовало прибрать крукам, верно?

– Верно, братишка. – Джефф вытащил из ноздрей салфетки на время достаточно долгое, чтобы отпить из стакана. – Теперь вы начинаете видеть картину в целом?

– Тони Монтес, – сказал Карл, – Джаспер Уитлок, Улисс Вард, Эдди Танака. И остальные. Все они – личный состав «Скорпионов»?

– Да. Имена у них были другие, но вообще – да.

– И Онбекенд.

– Да. – В голосе Джеффа Нортона появились какие-то новые интонации. Карл подумал, что это может быть страх. – И он тоже. Время от времени. Он появлялся и исчезал, знаете ли. Все по командировкам.

– Но не Меррин.

Директор «Гуманитарных ценностей» усмехнулся:

– Для нас Меррином был Онбекенд. О другом мы не знали. Никто и понятия не имел, что их двое. – Он заглянул в свой стакан. – До самого недавнего времени.

Карл зашагал через кабинет к бару. Уставился на ряды бутылок и стаканов. Перед внутренним взором возникла стойка занюханного бара в Бейвью, где они с Севджи Эртекин пили краденый виски, а в воздухе еще висел запах порохового дыма. Внутри всколыхнулась ярость, захотелось разнести содержимое шкафа, взять за горлышко разбитую бутылку, вернуться с ней к Джеффу Нортону и…

– Н-джинн, проверявший жертвы, не нашел между ними никакой связи, – без всяких интонаций произнес он. – А это значит, вы должны были использовать какой-то очень мощный н-джинн из арсенала Кольца, чтобы спрятать прошлое этих людей и создать для них новые биографии. Я вижу только одну причину, по которой кто-то мог настолько этим озадачиться.

– Вас хотели закрыть. – Когда Том Нортон это понял, в его голосе зазвучало удивление. – Вы должны были свернуть лавочку и затеряться.

Карл повернулся к дивану. В руках у него ничего не было.

– Когда, Джефф? Когда и почему?

Джефф Нортон покосился на брата:

– Я думал, ты сможешь понять это сам, Том.

Функционер КОЛИН кивнул:

– Ты получил эту работу и переехал сюда в девяносто четвертом. Тебя тогда тоже спрятали. Примерно в то время.

Джефф вытащил из носа очередную порцию окровавленных салфеток и потянулся за следующей. Он слабо улыбался. Струйка крови стекла ему на губы, прежде чем он успел ее промакнуть.

– На самом деле чуть раньше, – сказал он. – У таких проектов высокая инерция, и, чтобы ее погасить, требуется время. Скажем так, решение было принято в девяносто втором, а в начале девяносто третьего все операции были свернуты. И в течение года у всех началась новая жизнь.

Карл подошел ближе:

– Я спросил, почему?

Директор фонда тоже посмотрел на него, промакая под носом. Казалось, он все еще улыбается.

– Не можете догадаться?

– Джейкобсен.

Это имя сорвалось с его губ и прозвучало в стенах кабинета, будто призыв или заклинание. В голове замелькали обрывочные кадры той эпохи, с восемьдесят девятого по девяносто четвертый год. Бунты, беснующиеся толпы и ряды полиции в бронежилетах, объятые пламенем автомобили. Проповеди святых мужей и разглагольствования политологов, коммюнике и воззвания АГЗООН, а за всем этим – мирная фигура лысеющего уполномоченного от Швеции, читающего свой доклад с выверенными интонациями профессионального дипломата. Он казался человеком, который пытается раскрыть зонтик во время урагана. Его слова сметает этим ураганом, их обобщают, безбожно перевирают, цитируют, цитируют искаженно, вырывают из контекста, их используют, ими злоупотребляют ради создания политического капитала. И подкрадывается ужасное ощущение, что все это имеет какое-то отношение к нему, Карлу Марсалису, лучшему из проекта «Скопа»; что, каким бы невозможным ни казалось это раньше, у пасущихся губожевов есть свое идиотское мнение, оно вздымается, как волна, и в конце концов повлияет на его жизнь.

Джейкобсен.

О да, повлияло, и еще как.

Меньше чем за пять лет из таинственных героев сделали монстров. Мрачные декларации, мрачная альтернатива: поселения либо долгий сон и ссылка на бескрайние просторы Марса; толпа идиотов толкает каждого тринадцатого к одному из этих вариантов, и кажется, будто ты осужденный, которому предложили выбрать одну из виселиц.

И криокапсула, холодная и тесная, медленно наполняющаяся гелем, пока успокоительные препараты, которыми его напичкали, отшвыривают прочь панический позыв; так отшвырнули во время демобилизации его боевое оружие. Долгий сон накрывает, как тень тысячеэтажного здания, застящего солнце.

Джейкобсен.

Джефф Нортон снова потянулся за стаканом:

– Правильно, Джейкобсен. В девяносто втором мы еще не знали, как именно будут выглядеть Соглашения, они их только разрабатывали. Но недобрые предзнаменования были, мать их, вполне ясными. Не нужно быть гением, чтобы понять, как все обернется.

– Но, – покачал головой Том Нортон, – какое к вам-то это имело отношение? Ну допустим, у вас был Онбекенд. Но другие люди – Монтес, Танака, остальные… Не модификанты, обычные человеческие существа. Где они, а где Джейкобсен?

Карл возвышался над директором «Гуманитарных ценностей». Он уже представлял, хоть и смутно, что будет дальше.

– Это связано, – размеренно проговорил он, – с тем, чем вы занимались. Верно, Джефф? Это имело отношение не к штату, а к тому, что делал «Ответ скорпиона». Какой была сфера деятельности, Джефф? И не предлагай мне угадывать, потому что тогда я тебя ударю.

Джефф Нортон пожал плечами и допил коньяк:

– Селекция, – сказал он.

Его брат моргнул:

– Что за селекция?

– Ну копать-колотить, Том, а сам-то как думаешь? – Джефф яростно взмахнул рукой, едва не опрокинув бутылку. Похоже, коньяк ударил ему в голову. – Селекция модификантов, блядь. Вроде этого твоего дружка, вроде Нюинг. И всех, до кого мы только могли дотянуться и вытащить оттуда.

– Оттуда? – спросил Карл из-под толщи обрушившегося на него необъятного спокойствия. – Ты говоришь о материковом Китае?

– Да. – Неплотно прижимая салфетку к носу, Джефф другой рукой открыл бутылку с коньяком и налил себе полный стакан. – «Ответ Скорпиона» проводил секретные операции в Юго-Восточной Азии и в Китае с середины прошлого века. Его сотрудники чувствовали себя там как дома, знай мелькали туда-сюда, как смазанный хер. Требовалось всего лишь вторгнуться туда и прихватить с собой то, что выглядело как многообещающий материал. До Джейкобсена казалось, что научные разработки по модификации имеют будущее. Китайцы занимались ими на всю катушку, у них не было никаких протестов насчет прав человека, поэтому они вырвались вперед. А мы стремились сравнять счет.

Карл заметил, как смотрит на брата Том Нортон. Оторопевший, он не хотел верить, но уже все понимал.

– «Гуманитарные ценности». Многообещающий материал. Это ты говоришь о людях? Господи Иисусе, Джефф, ты говоришь, блин, о людях!

Джефф пожал плечами и выпил:

– Конечно. О людях, культурах живых тканей, криокэппированных эмбрионах, лабораторных пробах и так далее. Ассортимент небольшой, но мы брались за все. Мы были большой фирмой, Том. У нас было хорошее обеспечение, хорошие ресурсы.

– Это невозможно. – Нортон будто обеими руками отодвинул от себя что-то. – Ты говоришь нам, что «Гуманитарные ценности» были… Что ты руководишь фондом, который на самом деле является какой-то пиратской лавочкой по генетическому тестированию?

– Нет, не совсем так. «Гуманитарные ценности» были последним звеном, которое здесь, в Кольце, прикрывало наши операции щитом благотворительности. До того как нам дали государственное финансирование и я получил официальное назначение, фонд был намного меньше. Чистой воды партизанщина. Парочка перевалочных пунктов тут и там, несколько прибрежных промышленных установок в Сан-Диего. «Ответ Скорпиона» был острием, наконечником, добывал данные, вторгался на территории, доставлял грузы. – Джефф словно смотрел сквозь брата на что-то иное. – Организовывал лаборатории и лагеря.

– Лагеря, – с болью проговорил Нортон. – И черные лаборатории тут, в Штатах Кольца? Я тебе не верю. Где?

– А как ты думаешь, братишка? Куда ШТК запихивает все, чей запах им не по нутру?

– В Иисусленд, – кивнул сам себе Карл. – Конечно, а почему нет? В конце концов, это просто предшественники Симаррона и Тананы. И где же? В Неваде? Хорошее место и к побережью близко. Или, может, в Юте?

Джефф покачал головой:

– В Вайоминге. Места много, народу мало. Никто не видит, что там творится, никому до этого нет дела, а властям этой части света только денег предложи за пользование землей, они сразу руку по локоть отхватят. Мы сообщили им, что у нас проект, связанный с получением урожая генетически модифицированных культур. – Очередной остекленевший, направленный сквозь реальность взгляд. – Если посмотреть под определенным углом, мы не соврали, верно? Ну так вот, нам выделили пару сотен квадратных километров, мы обнесли их оградой, пустили ток. Минные поля, сканеры, предупредительные знаки. – Его голос упал до шепота: – Я видел все это однажды. Система работала, работала просто прекрасно, и никто снаружи ничего не знал, да и дела никому не было.

– И что произошло со всем этим, когда вас прикрыли? – тихо спросил Карл.

– Можешь догадаться?

Марсалис пнул Джеффа Нортона ногой в голень, чуть ниже колена. Тот вскрикнул и скрючился. Карл схватил его за волосы и ткнул лицом в кофейный столик. Раз, другой…

Перед ним возник Том Нортон. Уперся руками ему в плечи, оттолкнул, сказал:

– Хватит уже!

Карл пронзил его взглядом:

– Убери руки!

– Я сказал, хватит уже. Нам нужно, чтобы он был в сознании.

Джефф скорчился от ударов на полу и лежал теперь в позе эмбриона между кофейным столиком и диваном. Карл еще миг пристально смотрел на Нортона, потом резко кивнул. Он рывком поднял директора фонда и взгромоздил обратно на диван. Нагнулся, чтобы их глаза оказались на одном уровне.

– Я предупреждал, не надо тут со мной в угадайку играть, – ровно сказал он. – Так что же случилось с лагерем в Вайоминге, когда «Скорпионов» свернули?

– Ну ладно. – Слова полились из Джеффа Нортона, как будто дамбу прорвало. Из носа у него снова пошла кровь, закапала на ладони. – Мы подожгли его, взяли и подожгли на хрен, ясно? «Скорпионы» вошли в лагерь, убили всех – и подопытных, и наемный персонал. Потом заминировали территорию, взорвали и спалили все дотла. Ничего не осталось, только пепел.

Карл представил, как, должно быть, все это было: беспорядочная стрельба из ручного оружия, паника, плач, короткие обрывающиеся вопли, а потом тишина и треск пламени. Череда глухих трескучих взрывов по периметру, там, где заложены заряды. А потом – стена огня на фоне темного горизонта, это уже вид издалека, если, уходя, оглянуться назад. Так было в Ахвазе, в Ташкенте, так было в отелях Дубая. Извечный посыл. Хищник на воле.

– И никто ничего не сказал? – недоверчиво спросил Нортон.

– Господи, Том, ты, блин, вообще меня слушал? – Смешок Джеффа был похож на рыдание, он чуть не захлебнулся в соплях. – Речь идет о Республике. Слыхал про синдром Гуантанамо? На то, что происходит далеко, всем насрать!

Карл вернулся к столу, прислонился к его краю. При допросе так не полагается: ему следовало бы находиться поблизости, чтобы давление на допрашиваемого не ослабевало. Но Карл не доверял себе и не хотел стоять там, откуда можно дотянуться до Джеффа Нортона.

– Хорошо, – сказал он угрюмо, – «Ответ скорпиона» связывает всех этих людей между собой грязной тайной, и «Ответ скорпиона» подчищает их биографии, чтобы связь между ними невозможно было отследить. Но все это произошло четырнадцать-пятнадцать лет назад, и никак не объясняет нынешние убийства. Кому-то опять понадобилось сделать зачистку. Так почему сейчас?

Директор «Гуманитарных ценностей» поднял окровавленное лицо и осклабился, обнажив зубы, на которых тоже виднелись кровавые пятна. Он трясся, и казалось, что его разрывает изнутри что-то, подозрительно напоминающее смех.

– Из-за карьерного роста, мать его налево, – горько сказал он. – Дело в Ортисе.

Глава 50

Следующим утром они успели на рейс авиакомпании «Кэфэй[80] Пасифик», ни свет ни заря вылетавший в Нью-Йорк. Карл предпочел бы не ждать, но ему понадобилось время, чтобы сделать несколько звонков и все спланировать. К тому же ему хотелось, чтобы Том Нортон переспал со своим выбором – если он, конечно, вообще сможет уснуть – и пересмотрел все в холодном свете нового дня. Учитывая обстоятельства, карты на руках у Карла были лучше, чем он ожидал, но Нортон по-прежнему оставался неизвестной величиной, тем более что в конце концов все свелось к фонду «Гуманитарные ценности».

В аэропорту колиновские полномочия Нортона помогли быстро преодолеть формальности и раньше всех оказаться на борту. Карл сидел на любимом месте у окна, ожидая, когда шаттл наполнится пассажирами, и тупо глядя на вечный бетон взлетной площадки, который хлестал подгоняемый ветром дождь. Над очертаниями терминала сквозь толстые свинцовые тучи просачивался бледный, унылый свет. Погода испортилась ночью и, похоже, улучшаться не собиралась.

Устаревшее английское название Китая.

Судя по прогнозу, в Нью-Йорке было холодно, сухо и ясно. В точности под стать его мыслям.

Суборб слегка сдвинулся на шасси, потом начал пятиться. Карл размял правую руку, сгибая и разгибая пальцы, сложил ее лодочкой. Вспомнил вес гладкой стеклянной безделушки на письменном столе директора «Гуманитарных ценностей». Покосился на Тома Нортона в соседнем кресле. Функционер КОЛИН перехватил этот взгляд; лицо его осунулось из-за демонов, что терзали его всю ночь, не давая уснуть.

– Что?

Карл покачал головой:

– Ничего. Рад, что ты со мной.

– Марсалис, сука, оставь меня в покое. Я дал слово, и я его сдержу. И я не нуждаюсь в твоих боевых сближающих ритуалах.

– Сближение тут ни при чем. – Карл снова отвернулся к окну. – Я рад, что ты тут, потому что сделать все без тебя было бы в сто раз сложнее.

Короткая пауза. Шаттл развернулся, и терминал пропал из виду. Карл чувствовал, как колеблется Нортон, который в конце концов сказал:

– Однако это не остановило бы тебя, да?

Карл повернул голову и смотрел вперед, откинувшись на подголовник сиденья. Он тоже не слишком хорошо выспался. Всю ночь Елена Агирре появлялась в темных углах его номера, сидела там, а потом снова исчезала. Она пыталась притвориться Севджи Эртекин, но это не вполне ей удавалось.

– Нет, в конце концов не остановило бы.

– Вот, значит, каково это? – спросил его Нортон.

– Каково что?

– Быть тринадцатым. Это значит не позволять себя остановить?

Карл бросил на него удивленный взгляд:

– Нет. Это значит, что тебя генетически запрограммировали. А что, чувствуешь себя не при делах?

– Нет, – Нортон тоже откинулся в своем кресле, – пытаюсь понять.

Шаттл уверенно устремился к взлетной полосе. Иллюминатор секли косые струи дождя. Мягкий перезвон – над головами на лазерной панели засветился значок, сигнализирующий о том, что нужно пристегнуться, и появились анимированные инструкции. Пассажиры принялись возиться с широкими, плотными ремнями. Карл всегда испытывал сложности с тем, чтобы отдаться хватке сети безопасности (так же, как и с колыбельной, звучащей в прелюдии к вирт-формату), – тело инстинктивно пыталось освободиться, и приходилось с натренированным в «Скопе» хладнокровием сознательно подавлять непроизвольные порывы. Но на этот раз он закончил крест-накрест пристегивать ремни, глубоко вздохнул и потрясенно обнаружил (как нога, уже занесенная над ступенькой, вдруг обнаруживает отсутствие последней), что совсем ничего не чувствует. Лишь холодное понимание, что эта мера необходима, наполнило его, как пробудившийся меш.

– Мне жаль, – сказал он сидящему рядом мужчине, – что так получилось с твоим братом. Жаль, что это произошло.

Нортон ничего не ответил.

С другой стороны прохода, сзади, раздался мягкий, но настойчивый перезвон, сигнализировавший о том, что какой-то идиот не смог правильно пристегнуть сеть. Появилась стюардесса и поспешила ему на помощь. Звук двигателей шаттла изменился, они набирали скорость. На лазерной панели появилась бледно-фиолетовая надпись на китайском, потом – на английском, испанском, арабском. Надписи выплывали вперед и исчезали, смысл был один: «Готов к взлету».

Карл посмотрел на молчащего сотрудника КОЛИН.

– Это одна из причин, по которой ты здесь, да?

– Севджи – причина, по которой я здесь. – Голос Нортона прозвучал напряженно.

Визг двигателей снаружи достиг пика: шаттл тронулся с места и оторвался от взлетной полосы. Карл ощутил, как его снова вдавило в кресло, на этот раз причиной была внешняя, неподвластная ему сила.

Он закрыл глаза и покорился.

Они поднимались в небо в реве турбин. Суборбитальное топливо, сгорая, толкало их вокруг планеты, сеть обнимала крепче, плотнее.

– Ебаный Ортис, – громко сказал в соседнем кресле Нортон.

Суборб дрожал, гудел, и поэтому неясно было, обращается ли он к соседу или к себе самому. Интонация его слов казалась какой-то непонятной, но Карлу подумалось, что в ней звучат близкие к отчаянию нотки.

Нортон не был особенно удивлен, когда Джефф выплюнул эту фамилию, но не потому, что ожидал чего-то подобного. Для удивления не осталось сил: железы внутренней секреции и нервная система были перегружены еще накануне вечером, когда Марсалис поставил ему запись телефонного разговора Джеффа и рассказал о Рен. Конечно, известие об Ортисе не должно было значить для него больше, чем то, что родной брат оказался предателем.

Но почему-то значило.

Он хорошо помнил перемены, произошедшие, когда Ортис окончательно обосновался в Джефферсон-парк, когда худощавый, стремительный государственный деятель Штатов Кольца перешел с должности консультанта по политическим вопросам на пост директора по политике КОЛИН на Американском континенте. Он помнил внезапное чувство легкости, возникшее, когда бюрократия оказалась вдруг на подхвате у целесообразности, а количество работников, перекладывающих бумажки, свелось к минимуму. Он помнил, как внезапно сдулись и примолкли мелкие феодальные князьки вроде Николсона и Зикомо. Помнил новых сотрудников и повышения, которые получили Андреа Рот, Лена Ойейми, Самсон Чанг. И он сам. Помнил волну перемен и чистого воздуха, который они принесли с собой, будто кто-то внезапно открыл все выходящие на Ист-Ривер окна.

Еще совсем недавно, несколько дней назад, он назвал бы лжецом любого, кто принесет подобную весть и отказался бы ему верить.

Но с тех пор произошло еще слишком много всего. Земля, какой он привык ее видеть, горела под ногами. Он сам, Севджи, Джефф, последствия дела Меррина – все было в огне, все было слишком горячим, чтобы можно было безболезненно дотронуться.

– Эта сраная идея с самого начала принадлежала Танаке, – излагал Джефф. Кровотечение снова остановилось, на этот раз благодаря тампонам, свернутым из салфеток и засунутым в каждую ноздрю. Джефф освежился стаканом коньяка, и его язык слегка заплетался: – Он явился ко мне два или два с половиной года назад с этой своей тупой схемой. Из Ортиса можно было вытрясти серьезные деньги, если пригрозить ему обнародовать деятельность «Ответа скорпиона».

– А почему к тебе? – спросил Марсалис.

Джефф пожал плечами:

– У него был выход только на меня. Когда в девяносто четвертом нас распустили, не осталось никаких связей, вообще ничего. Если не считать Ортиса, только я сохранил свою прежнюю личность и худо-бедно остался публичной фигурой. В общем, Танака – раньше его звали Асана, Макс Асана, – видит меня по визору во время трансляции с конференции в Бангкоке, посвященной проблемам беженцев в Штатах Тихоокеанского Кольца. Он тайком перебирается через границу, следит за мной, выясняет, где я живу, и заявляется ко мне со своими идеями. Он все продумал: безопасные счета для отмывания денег на Гавайях, поддельные документы на источники дохода – вообще все. Только руку протяни.

– Ортис? – Это по-прежнему не укладывалось у Нортона в голове. – «Ответом скорпиона» руководил Альваро Ортис? Какого черта ему понадобилось в это ввязываться?

Джефф бросил на него усталый взгляд:

– Том, да повзрослей уже, наконец. Он же политикан долбаный, брокер от власти, ему важна лишь собственная выгода. Всегда был таким. Раньше, сразу после Раскола, он был обычным мелким аппаратчиком из администрации Кольца и ждал удачного случая. А возглавив «Ответ скорпиона», использовал его на полную катушку, в основном для того, чтобы подняться по карьерной лестнице. После доклада Джейкобсена, когда протоколы надзора стали слишком жесткими, чтобы рисковать, он заблаговременно свернул «Скорпионов» и сосредоточился на выборах в законодательное собрание. Вот так это делается, Том. Играй на опережение, успей вовремя прикрыть лавочку и держи глаза открытыми, чтобы не упускать возможности.

– А новой возможностью оказалась КОЛИН.

– Да, братишка, именно так. – Выражение лица Джеффа стало замкнутым и обиженным. – Долбаный Ортис сидит семь лет на выборной должности в Штатах Кольца и попутно вписывается консультировать Колониальную Инициативу. Еще шесть лет – и он забирается на самую верхушку этого дерева, а вокруг начинают поговаривать, что впереди его ждет ООН.

– Вполне созрел как объект шантажа, – сказал Марсалис.

– Да-да, именно так и думал Танака. – Джефф проглотил коньяк, передернулся. – Смотрите, как он рассуждал. По всей Северной Америке разбросано двадцать или тридцать бывших «Скорпионов» с новыми документами и биографиями, поэтому Ортис не сможет узнать, кто именно его шантажирует, а отыскать и поубивать всех будет проблематично. К тому же у него теперь есть доступ к финансам КОЛИН, и ему, чтобы откупиться, ничего не стоит вытащить миллион оттуда, миллион отсюда. Это путь наименьшего сопротивления.

– Но Ортис бы так не стал, – автоматически выпалил Нортон и сам удивился этому.

– Да. Это Танака упустил.

– И ты тоже, – отметил Марсалис. – Зачем ты вообще понадобился Танаке? Почему он не захотел самостоятельно заняться вымогательством?

Снова пожатие плеч:

– Он сказал, что ему нужен буфер. Не знаю, может, на самом деле ему просто хотелось, чтобы с ним был друг, с которым можно вместе работать. Это же кошмар, наверно, а? Жить с фальшивой биографией до конца своих дней. И не иметь возможности ни с кем поговорить о собственном прошлом.

Марсалис уставился на Джеффа, словно хотел его разорвать.

– Ох, да ты мне сердце, на хер, разбиваешь. А почему этому Асано-Танаке-как-бишь-его понадобилось десятилетие, чтобы дойти до идеи шантажа?

– Не знаю, – утомленно проговорил Джефф. – «Скорпионам» заплатили за исчезновение, это входило в сделку. На первое время были подъемные. Но не каждый может по-умному распорядиться финансами. Может, за эти десять лет Танака просрал все денежки. А может, пару лет назад ему не повезло, и он потерял все, что успел нажить. В Республике, если поскользнешься, финансовой помощи ждать неоткуда.

– Это точно. Значит, этот никому не нужный бывший оперативник тайной службы, мелкий махинатор, приходит к тебе с безумным планом, как надавить на одного из самых влиятельных в политической и корпоративной жизни Америки людей. А ты вот так просто берешь и соглашаешься?

Джефф снова осушил свой стакан и теперь сидел нависнув над ним.

– Конечно. Почему нет? Это могло сработать.

– Охереть, что я слышу! И как же?

Джефф потянулся за бутылкой:

– Идея Танаки заключалась в том, что он пришлет мне письмо с требованием денег, а я отнесу его Ортису и притворюсь напуганным. А потом буду подталкивать его откупиться, убеждать, что это самое умное, и вызовусь в качестве посредника, чтобы он, в случае чего, остался чистеньким.

Нортон покачал с головой:

– Но это не сработало бы с Ортисом. Он бы просто не… Боже, тебе следовало бы это знать, Джефф! Как ты этого не понял?

Джефф бросил на него затравленный взгляд и открыл коньяк.

– А как ты думаешь, братишка? Я хотел денег.

– Да, но ты должен был…

– Просто, бля, не надо об этом, Том. Лады? – Бутылка резко наклонилась, коньяк, расплескиваясь, так и брызнул из горлышка. Джефф, защищаясь, повысил голос, и в нем звучала горькая ярость: – Что ты вообще знаешь о моей жизни? У тебя-то все хорошо, с этим твоим бейджем КОЛИН, с повышением, которое я для тебя организовал, с твоей охуительной квартирой в лофте на Канал-стрит и с твоей жизнью без особых привязанностей и особых затрат, но при деньгах. Ты знаешь, сколько я зарабатываю в «Гуманитарных ценностях»? Работая по четырнадцать часов шесть, а иногда и семь дней в неделю? Знаешь, сколько, блядь? У меня двое детей, Том, жена, которая любит сорить деньгами, и до сих пор нет пенсионного плана. Что ты знаешь обо всем этом, Том? Ты плывешь, ты, сука, плывешь по жизни. Так что не надо приходить ко мне и говорить, что я должен, а чего не должен. Я хотел этих денег, вот и все. И я вписался вдело.

Нортон смотрел на него, слишком ошеломленный, чтобы свести воедино все услышанное. Слишком многое было сказано, слишком, и мир Нортона пошатнулся.

– Я не живу на Канал-стрит, – тупо проговорил он, – и никогда не жил. Я живу на Лиспенрад. Ты должен это знать.

– Не говори мне, на хер, что я должен знать!

– Почему бы тебе не рассказать нам, что у вас не заладилось? – предложил Марсалис. – Ортис не сдался?

– Нет. – Джефф опять потянулся к бутылке. – То есть вначале вроде бы да. Он перевел на себя кое-какие средства, велел мне сделать частичный платеж и потянуть время. А потом, когда Танака прислал следующее письмо с требованиями, он просто усадил меня напротив и сказал, что нам надо сделать.

– Уничтожить всех, кто может за этим стоять, – кивнул Марсалис.

– Он… – беспомощный жест, – он следил за каждым из нас. Не знаю, как, но ему было известно, где находятся бывшие члены команды. Ну, во всяком случае, с чего начиналась их новая жизнь. Некоторые переезжали, так он сказал, поэтому потребуется некоторое время, чтобы их вычислить. Но так или иначе, все они должны были погибнуть. Я сидел там, Том, и не мог, блин, поверить своим ушам. – Голос Джеффа стал почти жалобным: – Нам не следовало столько просить!

– Дело не в деньгах, – отсутствующе проговорил Нортон.

Марсалис подался вперед и забрал бутылку из трясущихся рук Джеффа. Наполнил стакан.

– До должности в ООН рукой подать, и тут вы с вашим наездом. Очень не вовремя.

– Да. – Джефф сидел и смотрел на выпивку, которую налил ему тринадцатый. – Вот что он сказал: «На кону слишком многое, Джефф. Мы не можем сейчас допустить разоблачений. Придется действовать жестко». Я попытался отговорить его, сказал, что, в общем, деньги не такие уж большие, но он не слушал. Я сказал, что его поймают, что невозможно безнаказанно убить столько людей, да еще бывших оперативников. Для этого понадобится целый отряд, который с тем же успехом сможет потом шантажировать своего нанимателя.

– Или, – сказал Марсалис, – всего один из членов этой самой старой команды, которому можно доверить подобное дело. Человек, который тоже не может допустить, чтобы правда всплыла наружу, и который способен сделать эту работу, потому что ему не помешают ни ностальгия, ни дружеские чувства. Человек, который генетически запрограммирован на подобное. Тринадцатый.

Пока черный человек говорил, Джефф лишь кивал. Он был опустошен.

– Все думают, что Меррин отбыл на Марс, – продолжал Марсалис, тоже кивая в подтверждение своих слов. – Тринадцатый по фамилии Меррин действительно отбыл на Марс, и это делает другого Меррина, Онбекенда, практически невидимкой тут, на Земле. Он тоже исчезает, находит в Альтиплано суррогатного брата и безопасное пристанище. Периодически, когда тамошним плохишам нужно кого-нибудь напугать, изображает по просьбе брата пиштако, но, по большей части, совершенно свободен. И так до тех пор, пока в его дверь не стучится бывший начальник и не говорит, что, оказывается, ничего еще не закончилось. Что какой-то неблагодарный мудила из старой команды угрожает разоблачить всех, и единственный способ убедиться, что этого не произойдет, – перебить бывших сотрудников, которые еще живы. Хочет ли Онбекенд браться за эту работу? – Марсалис развел руками – Возможно, нет, но разве у него есть выбор? Если Ортис не станет платить, шантажисты разозлятся, и правда об «Ответе Скорпиона» выйдет на свет божий. И никто не знает, как далеко может потянуться эта ниточка. Теплое гнездышко, которое Онбекенд свил себе при помощи Манко Бамбарена, под угрозой. Очень вероятно, что ему придется отправиться в поселение, потому что если его найдут – то либо поселение, либо пуля. Джефф, тебе есть что добавить? Может, я в чем-то ошибся?

– Нет, ты кругом прав. – Джефф отхлебнул коньяк, обеими руками держа стакан перед собой и глядя в пространство. – Когда Ортис пришел с этим к Онбекенду, тот сразу понял, что должно случиться.

Марсалис усмехнулся. Выглядело это не слишком приятно.

– Полная зачистка, да? Как в Вайоминге.

– Это был единственный путь, – сказал Джефф.

– Допустим, но Онбекенд не дурак. Он знает, что не сможет убить тридцать с чем-то бывших сотрудников и нигде не оставить генетического материала. Хоть в паре мест, да оставит. А как только его след попадет в систему, сам он окажется в такой же жопе, как если бы всплыла история со «Скорпионом». Потому что единственный живой тринадцатый, который, предположительно, может оставить такой след, находится на Марсе. И если этот след обнаружится возле жертвы серийного убийцы в Кольце или Республике, то начнется реальная шумиха, настоящее светопреставление. И Онбекенд указывает Ортису на слабое место в его плане.

– А Ортис работает в КОЛИН, – озадаченно сказал Нортон.

– Вот именно. И он обеспечивает Онбекенду идеальное алиби. Решено вернуть с Марса Меррина в качестве козла отпущения и списать на него все генетические следы. Спрятать его, пока Онбекенд совершает убийства, а потом как-нибудь убедительно ликвидировать и дать ШТК-Без возможность обнаружить тело. Возможно, даже исхитриться так, чтобы копы сами выследили и убили его. Все получают награды, и никто больше особенно не вникает в дело, потому что все чертовски аккуратно подстроено. Как-никак, против генетических следов не попрешь, а ваш монстр – вот он, валяется в грязи, поверженный и мертвый.

Нортон смотрел на брата и не мог подобрать названия обуревавшему его чувству. Он надеялся, что это жалость.

– Неудивительно, что вначале Ортис заплатил, Джефф, – сказал он. – Ему требовалось время, чтобы все подготовить. Чтобы Онбекенд мог начать свою работу, Меррину нужно было вернуться на Землю.

– А Онбекенд пересек границу Техаса и начал с Танаки, – кивнул Марсалис. – На нем можно было бы и закончить, если бы он знал, кто шантажист. Но он не знал, у него не было шанса получить у Танаки эту информацию. А даже если Танака что-то сказал, Онбекенд не мог позволить себе роскошь доверять, поэтому продолжал действовать. Вначале он совершает убийства в Республике, это проще всего: там плохо финансируют полицию, нет современных технологий, самый высокий на планете уровень убийств и множество бедноты, среди которой легко затеряться. Он возвращается в Кольцо, когда самая легкая часть работы уже сделана, и тут все замедляется, потому что теперь он имеет дело с ШТК-Без. Тем не менее он убивает Джаспера Уитлока и Тони Монтес, ему остается, возможно, всего ничего, и тут…

Оба они, и Марсалис, и Нортон, повернулись к директору фонда.

– И что же произошло? – мягко спросил его Марсалис. – Ты потерял самообладание, играя за обе команды? Подумал, что Ортис, может быть, узнает о твоей роли и прикажет убрать и тебя тоже? Ты стал думать, что последняя пуля Онбекенда предназначена тебе?

– Нет!

– Не ври мне, козел.

– Тогда что же произошло в Нью-Йорке? – Нортон пристально смотрел в лицо брату. – Кто-то устроил покушение на Ортиса. Ясно, черт возьми, что это не Танака, он к тому времени уже лежал в могиле. Остаешься только ты, Джефф.

Джефф глядел в сторону.

– Это были парни Танаки, – пробормотал он. – Месть из могилы, страховка такая. Танака дал мне хьюстонский номер телефона на случай, если что-то не заладится, а он сам не успеет позвонить, прежде чем сбежать. Или если он… не сможет сбежать. Контракт был уже оплачен, мне нужно было только сделать звонок, чтобы запустить процесс.

– Долго же ты ждал, – хохотнул Марсалис. – Или этой банде гениев понадобилось четыре месяца, чтобы добраться в Союз из Техаса?

Нортон прищелкнул пальцами:

– Уитлок.

Он увидел, как брат вздрогнул при звуке этого имени. «О, Господи, Джефф!» Дальше он говорил вслух, чтобы, услышав произнесенные слова, убедить себя, что это правда:

– Онбекенд перешел границу Штатов Кольца и убил Уитлока второго октября. А ты, должно быть, увидел это по визору и узнал Уитлока в лицо.

– Ну да, убийство прямо у тебя под носом, в Области Залива. – Марсалис насмешливо присвистнул, изображая озабоченность. – Слишком близко, чтобы чувствовать себя в безопасности, верно, Джефф?

– И ты позвонил, – ровно проговорил Нортон.

– Да, хорошо, я позвонил, мать его!

Марсалис крякнул:

– И тут все замирает. Онбекенд ничего не предпринимает, во всяком случае, до тех пор, пока непонятно, выживет Ортис или нет.

– Ты позвонил мне сразу после убийства Уитлока, – вдруг осенило Нортона, – и предложил вытащить Марсалиса из Иисусленда и привлечь к делу. Что это было? Способ дополнительного давления на Онбекенда, чтобы он у тебя на цыпочках ходил?

На лице Марсалиса появилось изумленное выражение.

– Так это ты, Джефф, вытащил меня из тюрьмы Южной Флориды? Я обязан этим тебе? – Он не смог сдержать смешок. – Вот, блин, ты, наверно, шутишь, на хрен.

– Мне надоело ждать, – отрезал Джефф напряженным, полным какой-то жалкой ярости голосом. – Прошла неделя, как я позвонил ребятам из Хьюстона, и – глухо. Я ничего о них не знал, не знал, насколько они хороши, и…

– Они оказались не слишком хороши, – угрюмо заметил Марсалис.

– Да, но я думал, может, их задержали на границе при попытке проникнуть в Союз. А может, они просто присвоили денежки, и тю-тю. Я, блин, никак не мог узнать, что происходит, Том. Я был напуган. Я знал, что вы не привлекаете к делу АГЗООН, и пытался убедить тебя это сделать, думал, может, это заставит Ортиса все отменить. Но ты не согласился. – Джефф покосился на Марсалиса. – Я подумал, может, Ортис его испугается.

Нортон увидел, как тринадцатый подошел к письменному столу, взял пресс-папье – Джефф привез из Англии, куда они с Меган ездили в свадебное путешествие, – и взвесил его в руке.

– Я хотел бы узнать еще пару вещей, Джефф, – отсутствующе сказал он, – а потом мы закончим.

– Да? – Джефф потянулся к выпивке. – Что именно ты хочешь знать?

– Рен. Она ничего не знала об Онбекенде. Откуда она взялась?

– Она сама по себе. Мы работали с ней раньше и наняли ее снова, потому что нам нужен был человек, который знаком со структурами Штатов Кольца. Ортис хотел, чтобы Меррин находился в стороне от происходящего.

– А «Даскин Азул»? Это твои люди?

Пожатие плеч.

– Они связаны с фондом. Знаете, как это бывает: «Гуманитарные ценности» оказали им в прошлом кое-какую услугу, а долг платежом красен.

– Кто послал их искать тело среди сетей? Ты?

Джефф покачал головой:

– Онбекенд. До него дошли слухи, что ты и эта дама-коп разнюхиваете, что и как в Альтиплано, и он велел с этим поторопиться.

Марсалис вернулся к дивану, держа в руке пресс-папье. Он хмурился.

– Вопреки приказу Ортиса?

– Ортис был в больнице. – Джефф слабо махнул рукой. – Никто не знал, как все повернется дальше. Вы когда-нибудь встречались с Онбекендом?

– Мельком.

– Так вот, когда он требует сделать что-нибудь, спорить неохота.

Марсалис продолжал хмуриться.

– А солдаты?

– Какие солдаты?

– Обычные, в форме. Кто-то послал за мной и Эртекин целый отряд. Они напали на нас между Куско и Арекипой.

– Я ничего об этом не знаю. Может, кто-то местный запаниковал.

– Бамбарен, – негромко сказал тринадцатый. Он чуть согнулся, чтобы его глаза оказались на одном уровне с глазами Джеффа. – Как ты думаешь, Манко Бамбарен знал о существовании Меррина? Второго Меррина.

– Я ни хера не знаю Манко Бамбарена, блин. – Джефф скорбно уставился на Марсалиса. Теперь он казался совершенно пьяным. – Как, мать твою налево, я могу знать, что он знает, а чего не знает?

– Как неудачно, – глухо произнес черный человек. – А скажи мне, Джефф, это ты натравил на меня Онбекенда, когда я вернулся с «Кота Булгакова»?

– Нет! Я тут ни при чем, клянусь! Онбекенд хотел убрать тебя, думаю, он мог поговорить с Ортисом, хотя был взбешен и без того. Я говорил ему, что лучше позволить всему идти своим чередом, но он меня не слушал. Ты не понимаешь, какой он. Раз он что-то решил, то уже не слушает никого, кто пытается, блин, ему слово поперек сказать.

– Хорошо. И ты, наверно, не знаешь, где его можно найти?

Джефф допил то, что осталось в стакане. Пожал плечами.

– Верно предполагаешь. В последний раз я слышал о нем, когда он возвращался в Альтиплано, а в плече у него было полно дырок от МарсТеховской пушки.

– Ты его тут подлечил?

– Да, в клинике «Гуманитарных ценностей», где принимают без записи. В Кармел.

Марсалис плавно выпрямился. Нортон увидел, как пальцы тринадцатого сжались на тяжелом пресс-папье, и быстро шагнул вперед, встав между братом и Марсалисом, глядя последнему прямо в глаза.

– Нет, – сказал он очень тихо. – Пожалуйста.

Марсалис походил на змею перед броском. Когда он заговорил, его голос был чуть громче шепота:

– Не становись на моем пути, Нортон.

– Он не убивал Севджи. – Нортон оглянулся на Джеффа, который, сгорбившись, сидел в углу дивана, равнодушно глядя в пустой стакан. Казалось, он едва осознает, что в кабинете присутствуют еще двое. – Смотри, ты собираешься охотиться на Онбекенда, и я иду с тобой. И на Ортиса я тоже с тобой пойду, если тебе этого хочется. Но это мой брат, Марсалис.

– Его песенка все равно спета, Нортон. Его посадят за это лет на тридцать. Я ему только одолжение сделаю.

Однако поза тринадцатого вроде бы стала менее напряженной. Нортон поднял руку, развернув ее ладонью наружу. «Хватит», говорил этот жест.

– Марсалис, пожалуйста. Я прошу тебя. Он же мой брат.

Еще мгновение лицо Марсалиса было полностью непроницаемым. Смотреть на него было все равно, что смотреть в стену.

– Ортис и Онбекенд, – сказал он наконец, будто сверяя список с Нортоном.

Тот кивнул:

– Можешь целиком и полностью на меня рассчитывать.

И мгновение закончилось. Марсалис расслабился; Нортон видел, как напряжение уходит из него, утекает, как темная вода утекает в сток. Тринадцатый пожал плечами и бросил пресс-папье на колени Джеффа. Тот подскочил от неожиданности, выпустил пустой бокал и схватил пресс-папье обеими руками, прежде чем оно скатилось на пол.

– На хера ты это сделал? – буркнул он.

– Ты этого не узнаешь, – ответил ему Марсалис. Потом повернулся к двери со словами: – Не выпускай его, Нортон. Телефоны не трогай и ему не давай. Нужно, чтобы все оставалось как есть. Я выйду на улицу и позвоню Ровайо с одноразового телефона, чтобы сюда прислали криминалистов ШТК-Без. Это должно ее порадовать – тут хватит материала, чтобы возобновить расследование на «Коте Булгакова».

– Хорошо.

Тринадцатый помешкал в дверях, оглянулся:

– И не забудь, теперь у нас договор.

Нортон слышал, как удаляются по коридору его шаги. Потом повернулся к брату. Джефф безучастно смотрел на него:

– И что дальше?

Пульсирующая ярость внезапно пронзила Тома, взметнувшись от ступней к глазницам. Он, как смог, загнал ее обратно и почти обыденным тоном бросил:

– Знаешь, я рассказал Меган про Нюинг.

Джефф уставился на него непонимающими, затуманенными коньяком глазами.

– Может, это все упростит. Пожалуй, можно сказать, что она вытащила из меня эту информацию. А может, нет, может, мы оба хотели, чтобы это было сказано, и просто помогали друг другу, пока истина не вышла наружу. Честно говоря, я думаю, она догадывалась, что что-то неладно.

Брат начал неуклюже подниматься на ноги.

– Ты предатель, сука, – пробормотал он заплетающимся языком.

– Сиди, где сидел, Джефф. – Ярость снова всколыхнулась в Нортоне, и теперь он не смог ее сдержать – Встанешь, я тебя, на хрен, сам порешу.

Наконец-то, сейчас. Это мгновение зрело в нем, будто гнойник, целых два года. Брат смотрел на него и моргал, как олень в свете фар.

Нортон глубоко вздохнул. Да, он на самом деле намеревался это сказать:

– Тебе интересно, что сделала Меган, когда обо всем узнала? – Еще один глубокий вдох. – Она отдалась мне, Джефф. Мы отправились с ней в какой-то мотель возле Новато и по полной программе потрахались. Весь день и всю ночь. Лучший секс в моей жизни.

На этот раз Джефф все-таки подорвался с дивана, рыча и размахивая кулаками. Нортон блокировал удары, изогнулся и двинул брату в скулу. Он впервые больше чем за год использовал навыки, полученные на тренировках по самообороне. Удар вышел неловким, но на удивление удачным. Джефф упал, оказался частично на диване, частично на полу. Нортон сгреб его за воротник, снова сжал кулак, замахнулся…

И остановился.

Нет. Ты – не Карл Марсалис.

Кулак медленно разжался, рука опустилась. Он оставил ворот брата в покое и ощутил почти непреодолимое желание встряхнуться, как это делают мокрые собаки, но вместо этого отступил и привалился к краю письменного стола.

– Ей будет тяжело, – сказал он, все еще неровно дыша. – И Меган, и детям. Но ты не беспокойся. Когда тебя за твои художества отправят в «Квентин-2», я прослежу, чтобы с ней было все в порядке. Я о ней позабочусь.

Приподнявшись на диване, брат испустил низкий, горловой, мученический стон, как будто наглотался битого стекла, а Нортон почувствовал своеобразное умиротворяющее спокойствие. Его плечи расслабились, дышать стало легко.

– Нам хорошо вместе, Джефф. Она смеется, когда я рядом. Мы с ней что-нибудь придумаем.

– Пошел в жопу на хрен! – Джефф выплюнул эти слова, как выплевывают кровавые сгустки.

В дверь робко застучали. Нортон удивленно поднял взгляд:

– Да?

Дверь открылась, и в кабинет заглянула тучная азиатка:

– Мистер Нортон, вы… – и замерла с широко распахнутыми глазами.

– Все в порядке, – поспешно заявил Нортон. – Я – брат Джеффа, Том. Джеффу в последнее время приходилось тяжело. Уверен, вы это заметили. Ну и… э-э… это плохо кончилось.

– Но я…

– Сейчас ему совершенно необходимо побыть в кругу семьи. Без посторонних. Ну вы понимаете. Нам нужно сделать кое-какие звонки. Не могли бы вы…

– Да, конечно, но… – Она посмотрела на Джеффа, который сидел теперь на полу, прислонившись спиной к дивану. Кровавые тампоны в носу, мокрое от слез и гнева лицо, на столе – незакрытая бутылка коньяка. – Мистер Нортон, прошу прощения, если я могу что-то для вас сделать…

Джефф Нортон встретился с ней взглядом.

– Все в порядке, Лиза, – тускло сказал он. – Все будет хорошо. Не могла бы ты показать моему брату, где мы храним медицинские документы из клиники Кармель?

– Да, конечно. – Лиза прониклась конкретной целью, прямо на глазах становясь от этого сильнее. – Но вы совершенно уверены, что…

Джефф изобразил улыбку:

– Да, Лиза, совершенно. – Он повернулся к брату, и в его голосе вдруг зазвучала нотка какого-то дикого, эксцентричного торжества: – Вперед, младший братец. Хочешь увидеть кое-что, что я утаил от твоего дружка-тринадцатого?

Лиза мялась в дверном проеме. Нортон уставился на Джеффа:

– Это насчет Онбекенда?

– Просто пойди и взгляни, Том. – Джефф увидел, что брат колеблется, и захихикал: – Что я, по-твоему, рвану в аэропорт, только ты за порог? Серьезно, сходи, взгляни. Я приберег кое-что исключительно для тебя. Тебе понравится.

– Э-э, прошу вас, – Лиза махнула рукой вдоль по коридору, – сюда.

– Джефф, если ты что-то еще знаешь про Онбекенда, ты должен был…

– Да звездуй уже, на хер, и посмотри!

Нортон оставил дверь приоткрытой и вышел вслед за Лизой в коридор. Остановился в дверном проеме, обернулся и, тяжело посмотрев на брата, ткнул в него пальцем:

– Ты останешься здесь.

Джефф хмыкнул, округлил глаза и потянулся к бутылке.

Он шел за вяло плетущейся по коридору Лизой, пытаясь освоиться с тем, что они узнали. Интересно, смутно подумалось ему, только ли для того, чтобы позвонить в ШТК-Без, вышел на улицу Марсалис? Может, ему нужно было вдобавок проветрить мозги?

Они почти добрались до двери с табличкой «Клиника Кармель», когда позади грохнул одиночный выстрел, так сухо и обыденно, что Нортон вначале перепутал его с хлопком двери, которую он не потрудился прикрыть.

Глава 51

Альваро Ортис лежал в особой, находящейся под наблюдением палате для выздоравливающих в новом, выстроенном при помощи нанотехнологий здании медицинского центра Вэйл Корнелл, на одном из верхних этажей. Ему под кожу вживили микроскопические датчики, которые в случае изменения жизненно важных показателей транслируют сигнал тревоги на наблюдательные приборы. Так объяснила им сотрудница регистратуры, с лица которой не сходила полная энтузиазма улыбка, добавив, что в ванной, возле кровати и в инвалидной коляске Ортиса имеются тревожные кнопки. К тому же к услугам пациентов верхних этажей круглосуточно дежурит бригада экстренной реанимации во главе с врачом-реаниматологом. Нортон поблагодарил сотрудницу, и они с Марсалисом поднялись наверх. Перед палатой несли караул охранники КОЛИН – два мужика с суровыми лицами и женщина, встретившие их у лифта с профессиональной бдительностью, которая, впрочем, испарилась, стоило им узнать Нортона. Карла все равно обыскали, но он не понял, является это данью статусу тринадцатого или просто стандартной процедурой. Чем сильнее они расслабятся, тем лучше. Нортон сказал главному охраннику, что провожать их незачем, все и так будет в порядке. Мистер Ортис оповещен об их визите.

Двери в палату с гудением разъехались, и они вошли. Ортис сидел в инвалидной коляске возле панорамных окон гостиной. На нем была свободная пижама из серого шелка, в руках он держал книжку, определенно позабытую ради вида на лежащий за парком город. Он выглядел худым и уязвимым, загорелое лицо посерело, щеки впали, голова кое-где совсем побелела. Кажется, он не услышал, как открылась дверь, и не обернулся, когда Марсалис с Нортоном вошли. Карл подумал, уж не догадался ли он, зачем они явились.

– Ортис! – резко окликнул Нортон, делая шаг вперед.

Ортис ткнул в кнопку ручного управления и бесшумно развернулся лицом к вошедшим. Он натянуто улыбался.

– Том Нортон, – провозгласил Ортис, словно отвечая на давно уже мучивший его философский вопрос, – мне так жаль было услышать о вашем брате, Том. Я собирался непременно вам позвонить. И конечно же, Карл Марсалис. У меня до сих пор не было возможности поблагодарить вас за спасение моей жизни.

– Не надо пока меня благодарить.

– A-а. – В его изнуренном лице что-то переменилось. – Ну я и не предполагал, что вы ко мне с визитом вежливости.

– Джефф заговорил. – В голосе Нортона дрожала сила, которую он пронес через весь континент. – Рассказал про «Ответ скорпиона». Про Вайоминг. Вообще обо всем. Так что не говори мне, что сожалеешь о нем, ты, дерьма кусок. Это все сделал ты, и только ты. Ты – причина гибели Джеффа.

– Я? – Казалось, Ортис не собирается это оспаривать. Он сложил руки на коленях, стиснул ладони, возможно, чтобы справиться со страхом. – А ты, значит, привел с собой ангела мщения. Что ж, резонно, полагаю, но я должен предупредить, что у этого кресла есть…

– Мы знаем, – без выражения сказал Карл. – И я тут не из-за Нортона. Я пришел из-за Севджи Эртекин.

– Эртекин? – Лоб Ортиса пересекла морщинка, которая, однако, тут же разгладилась. – Ах да, дама-офицер, с которой вы были в Гарлеме, когда мы только что вас освободили. Что ж, она тоже умерла, не так ли? Несколько дней назад. Боюсь, я не слишком пристально следил за…

– Она не умерла. – Карл привычно, давно натренированным рефлексом подавил гнев. Голос его был тихим и холодным, как слабо покусывающий, морозный воздух Нью-Йорка снаружи. – Севджи Эртекин была убита. Вашим ангелом мщения, Ортис. Онбекендом. Или Меррином. Как хотите, так и называйте. Она погибла, спасая мне жизнь.

– Я… я очень сожалею и о ней тоже.

– Этого недостаточно.

– Для вас? Что же, я и не ожидал, что вы этим удовлетворитесь. Полагаю, у вас… – Ортис нахмурился, – были какие-то особые отношения.

Карл ничего не сказал. Слова были ни к чему.

– Да, должно быть, так все и было. В конце концов, таких, как вы, мало что волнует, им мало что по-настоящему необходимо, будь то вещи или другие люди. Но если уж вы выбираете что-то или кого-то, чтобы сделать своим, то…

– Да, – сказал Карл, – то все остальное неважно.

Он посмотрел в глаза директора КОЛИН и увидел, как их взгляд метнулся в сторону.

– Боюсь, – неуверенно сказал Ортис, – события несколько вышли из-под контроля, пока… пока меня не было у штурвала. К делу привлекли вас, Онбекенда, есть и другие обстоятельства. Если бы я не оказался так внезапно отстранен от командования операцией, возможно, все не осложнилось бы до такой степени. Я действительно сожалею о случившемся, вы должны мне поверить.

– Ты все равно в ответе за убийства более двадцати мужчин и женщин, – яростно бросил Нортон. – Ты убил их, подонок, просто чтобы спасти свою политическую карьеру!

Ортис покачал головой:

– Нет, Том, это не…

– Не называй меня по имени, мразь! Я тебе не друг, ты, говна кусок!

Карл коснулся руки Нортона:

– Том, давай потише. Мы же не хотим, чтобы сюда ворвалась охрана.

Функционер КОЛИН шарахнулся в сторону и посмотрел на Карла так, будто тот заразен. Ортис снова заговорил:

– …это не было сделано ради меня лично. Ты должен это понять. Я – человек состоятельный, и у меня в случае чего есть доступ к еще большим состояниям. Я мог позволить себе платить твоему брату и его подельнику…

Нортон уставился на него:

– Так ты знал? Ты знал, что он в этом участвует?

– Я подозревал. – Ортис слегка закашлялся, сгорбившись в кресле. Прочистил горло. – Его история показалась мне неубедительной, я подумал, что он, скорее всего, вовлечен в шантаж, но… Когда-то мы с ним были тесно связаны, Том. Больше того, мы дружили. Ты должен знать, что я повысил тебя по его просьбе. Точно так же, как двадцать лет назад повысил его.

Нортон процедил сквозь зубы:

– И что, предполагается, что я буду тебе до усрачки благодарен по гроб жизни?

– Нет, конечно же. Я вообще не об этом. Пожалуйста, послушай меня. Я подозревал Джеффа, хоть и не был уверен в своей правоте. Но я точно знал: если я спущу на остальных Онбекенда, кем бы эти остальные ни были, Джефф – если и был вовлечен в это дело – спасует и не доставит мне новых неприятностей. Даже в прежние дни, даже в составе «Ответа скорпиона» он занимался организацией и посредничеством. Он не оперативник, не убийца. Для этого у него всегда кишка была тонка.

Нортон, глядя на него сверху вниз, свирепо усмехнулся:

– Много ты знаешь. Это мой брат послал за тобой тех роллеров. Это мой брат посоветовал мне вытащить Марсалиса из тюрьмы и нанять его, чтобы прищучить тебя и Онбекенда. Он играл тобою так же, как ты играл им.

– Неужели? – На миг на лице директора КОЛИН появилась улыбка. – В этом есть какая-то ирония, ведь он одновременно втянул в игру и убийц, и того, кто спас меня от них. Ирония есть и в том, что вы, мистер Марсалис, вначале спасли мне жизнь, а потом разрушили все мои планы. Впрочем, такие как вы всегда протягивали человечеству обоюдоострый меч, с самого начала. Модификация тринадцать, воплощенное насилие в чистом виде, наши спасители и заклятые враги.

Карл слушал напевную, образную речь Ортиса и вдруг вспомнил Манко Бамбарена с его цветистыми высказываниями о пиштако и человеческой истории. Он праздно призадумался, нет ли у этих двоих общих предков.

– Где Онбекенд? – спросил Карл без обиняков.

– Боюсь, я этого не знаю. – Возможно, тринадцатый подался вперед, потому что голос Ортиса стал несколько напряженным: – Действительно не знаю. Поверьте, если бы я знал…

– Джефф Нортон сказал, что он вернулся на Альти-плано. К Бамбарену. Оттуда вы его и выдернули с самого начала, чтобы все это устроить, так?

– Да, но я действовал через организацию Бамбарена. Все что я мог – оставлять для него послания. В конце концов он сам однажды ночью пришел ко мне в Нью-Йорке. Явился, как призрак, прямо в дом, незамеченный охранными системами. – Ортис, глядя в окно, слегка передернулся. – Я как будто духа вызвал. Мне еще тогда следовало знать то, что снова и снова твердят нам легенды и мифы: никогда не призывай то, что не сможешь контролировать.

– После этого у вас с ним должен был установиться прямой контакт, – прагматично заметил Карл. – Иначе после арестов на «Коте Булгакова» вы не смогли бы натравить его на меня в Сан-Франциско.

Ортис снова попытался изобразить улыбку, но та моментально угасла.

– Поверьте, мистер Марсалис, я изо всех сил старался это предотвратить. Вы даже представить себе не можете, как я старался. Я не страдаю неблагодарностью, а вы спасли мне жизнь. Но противостоять Онбекенду, который что-то решил, все равно, что противостоять стихии. Вы уже угрожали объекту его воздыханий в Арекипе, и после этого его могла удовлетворить только ваша смерть. Я попытался вывести вас из-под удара и даже обратился в АГЗООН, чтобы они вас отозвали, но, похоже, вы такой же упрямец, как и все остальные тринадцатые. Вы отказались уехать. А Онбекенд так на вас зациклился и действовал настолько быстро, что я не успел ничего предпринять сверх того.

Карл был потрясен:

– Так это вы попросили ди Пальму меня отозвать?

– Да, мистер Марсалис, – вздохнул Ортис, – и не только это. С самого начала Джанфранко ди Пальма получил инструкции как можно быстрее вас забрать. Никто не ожидал, что вы станете так упорно биться на чужой войне.

Карл вспомнил клинику АГЗООН в Стамбуле. Мехмета Тузку с его дипломатичной попыткой увезти Карла. Отказ уехать и причины этого отказа, совершенно неубедительные, которые он, словно песок, бросил самому себе в глаза, чтобы запорошить их и обмануть себя. Единственной настоящей причиной его отказа была Севджи Эртекин. Он знал это даже тогда.

– Зазноба Онбекенда – Грета Юргенс? – рассеянно спросил он.

– Похоже на то. Забавная парочка, правда? Но, во всяком случае, у них есть что-то общее: оба они являются объектами гормональной ненависти всего остального человечества, которое, похоже, постоянно нуждается в таких объектах.

Нортон смотрел на Ортиса и явно думал о чем-то другом.

– Так ты уже и с АГЗООН обмениваешься услугами? Вот, значит, как далеко ты раскинул свои сети?

– Том, я номинирован на пост Генерального секретаря. Никаких диспутов на эту тему не ожидается, решение согласовано на всех уровнях. В будущем году в это время я уже займу этот пост, если ты оставишь меня в живых. – Сжатые ладони приподнялись вверх почти как в молитве. – Неужели вы оба не понимаете, что я пытался защитить? Вы думаете, все затеяно ради меня лично? Пожалуйста, поверьте, это не так. Я потратил последние шесть лет жизни, пытаясь склонить Колониальную Инициативу к сотрудничеству с ООН. Добивался соглашений по марсианскому законодательству и сотрудничества с властями колонии. Стремился обуздать жадность корпораций и внедрить повсеместно европейскую социальную модель. Пытался снести барьеры, отделяющие от нас Китай, вместо того чтобы возводить новые стены. Я делал все это в надежде, что мы сможем не тащить безумие наших изолированных национальных государств в первый новый мир, который мы создаем сами. Что нам незачем возводить там туже идиотскую, полную ненависти структуру.

Лицо Ортиса порозовело и оживилось, даже стало казаться здоровее благодаря воодушевлению. Карл смотрел на директора КОЛИН, как если бы тот был каким-то насекомым за стеклом вивария. «Спешите видеть людей! Смотрите, как самец-патриарх оправдывает свои действия в собственных глазах и в глазах себе подобных».

– Еще год, – страстно сказал Ортис. – Это все, что мне нужно, и я смогу продолжить работу с другой стороны забора. Смогу реструктурировать Генеральную Ассамблею, избавить ее от идиотской риторики, форсировать реформы, давать обещания, делать все, что уже проделано здесь, в КОЛИН. Все это оказалось под угрозой из-за моего прошлого – и дело не в деньгах, которые я мог бы быстренько слить со счетов КОЛИН, потому что шантажисты требовали меньше, чем стоимость лифта для одной-единственной стыковочной башни. Я сделал это не из-за денег. Я сделал это ради будущего, ради надежды на будущее. Разве оно не стоит жертв? На одной чаше весов горстка отработанных, живущих фальшивыми жизнями, уставших, отживших свое мужчин и женщин, совершивших в прошлом много насилия, а на другой – надежда на лучшее будущее для всех нас.

Карл мельком вспомнил о Тони Монтес, вообразил, как она использует полузабытые навыки боя и сражается с Онбекендом, а потом сдается и позволяет тринадцатому убить себя, лишь бы он не тронул ее мужа и детей. Интересно, спросил он себя, вспоминала ли она о дымящихся руинах Вайоминга, стоя под дулом пистолета в ожидании пули, или думала лишь о детях, о том, что никогда больше не увидит, как они войдут в эту дверь?

Он задался вопросом, что встанет перед его внутренним взором, когда придет его время.

Елена Агирре, шепчущая что-то за спиной.

Тишина, наполняющая его доверху…

– Сколько же в тебе дерьма, Ортис. – Резкий голос Нортона выдернул его из своих мыслей. – Пока ты командовал «Ответом Скорпиона», тебя не смущало, что эти мужчины и женщины регулярно совершают насилие.

– Да, так и есть, Том. Но то были другие времена. – Ортис повысил голос, но умеренно. Он добросовестно обосновывал свою точку зрения: – Вы должны это помнить. И в те времена эти самые мужчины и женщины охотно отдали бы свои жизни за дело, о котором идет речь. Потому что они тоже верили в лучшее будущее.

Нортон дернулся вперед с искаженным от ярости лицом. Схватил инвалидную коляску за подлокотники, толкнул так, что она откатилась на полметра назад, прежде чем сработали автоматические тормоза. Он заорал, брызжа слюной в лицо своего босса:

– В лучшее будущее, сука? И какое же оно, это твое лучезарное будущее, мудила? Тайные операции в других странах? Коррупция? Концлагерь для генетически модифицированных лиц в Вайоминге?

Карл оттащил его назад:

– Держи себя в руках, Том. Мы тут не для этого.

Но воодушевление уже исчезло с лица Ортиса, его, будто пламя свечи, задула ярость Нортона. В инвалидном кресле сидел теперь старый больной человек, утомленно качающий головой:

– Я… был… молод. Глуп. Мне нет оправдания. Но тогда я верил, что мы делаем правильные вещи. Вы должны понять, как это было. Запад потерял преимущество, пришел в ужас от генетических исследований, которые необходимо было вести; нас остановили нравственная паника и невежество. А в Китае делали то, чем следовало бы продолжать заниматься нашим университетам и технологическим институтам. И они делают это по сей день. – Ортис повернулся, чтобы посмотреть на Карла, и снова воодушевился: – Будущее за Марсом, мистер Марсалис, но не то будущее человечества, каким оно видится Джейкобсену и АГЗООН. Вы там были и знаете, каково это. Нам понадобятся модификанты, нам придется в каком-то смысле стать модификантами, если мы планируем удержаться на этой планете. Китайцы понимают это и поэтому не сворачивают свои программы. Я только пытаюсь уравнять давление, чтобы, когда произойдет взрыв – то есть когда наконец-то придет понимание, – наше общество не разорвало от перепада.

Карл кивнул:

– Да. Давайте вернемся к Онбекенду.

– Вы мне не верите?

– Какая разница, верю я или нет? От этого то, что вы сделали, не изменится. Как Онбекенд узнал, что приходится Манко Бамбарену полубратом?

Ортис вздохнул:

– Я на самом деле не помню деталей. Это было давно. Да, возможно, мы задействовали время и ресурсы «Ответа Скорпиона», чтобы отследить донора генетического материала, выяснить, кто она такая, и прикинуть, что это нам дает. Возможно, работа, которую мы делали в Вайоминге, пробудила интерес Онбекенда. По каналам «Скорпиона» он узнал о существовании своего близнеца, это мне точно известно, поэтому вполне возможно, что на Изабелу Гайосо он вышел так же. А еще мне известно, что до того, как его к нам прикомандировали, он в качестве «Стража закона» был задействовал в Боливии, уж один-то раз точно, и, возможно, сумел тогда найти мать. Могу сказать только, что, когда для «Скорпионов» пришло время исчезнуть, Онбекенд уже приготовил себе местечко под солнцем. Он знал, что его близнец выбрал переселение на Марс и что н-джинн скроет из общего потока данных всю информацию о его собственном участии в «Ответе Скорпиона». А Бамбарен пристроил его у себя в организации. Это было идеальное исчезновение.

«Да, до тех пор, пока не возник Стефан Неван с предложением использовать тринадцатых в качестве пиштако, хотя у Бамбарена уже имелся один такой, связанный с ним кровными узами, и не привлек к группировке совершенно ненужное ей внимание. Бедный старина Стефан попал в десятку, даже не подозревая, как отменно сработала его интуиция. Ничего удивительного, что Бамбарен так чертовски поспешно его сдал. Потому что Неван мог привести отряд АГЗООН прямо к дверям сводного брата босса familia.

Ничего удивительного нет и в том, что Бамбарен взбеленился, когда явились мы и снова стали копаться в этом деле. Наверно, я задел его, заговорив о показательной экзекуции на площади какой-нибудь деревни. Вероятно, Онбекенд сделал для него нечто подобное, и мое предположение оказалось слишком близко к истине, чтобы он взволновался.

Он думал, что я с ним играю. Что на самом деле я пришел за его братом».

Карлу вспомнилась Севджи Эртекин, прислонившаяся к джипу КОЛИН, руки в карманах, куртка распахнута. Вот она делает небрежное движение, дав Бамбарену заметить кобуру с МарсТеховским пистолетом и явно предупреждая главу familia, чтобы тот не лез на рожон.

«Севджи, тебе следовало бы все это услышать. Мы с тобой были чертовски близки к цели.

Но ты велела мне не злорадствовать, потому что это непривлекательно».

Он с трудом сосредоточился на человеке в инвалидной коляске.

– Изабелла Гайосо жива?

– Нет, она умерла несколько лет назад. Онбекенд вскользь упоминал об этом, когда мы с ним встретились в Нью-Йорке. Похоже, она выросла в крайней нищете, а такие вещи впоследствии, конечно, дают о себе знать. Насколько мне известно, сам Бамбарен выжил в детстве только по счастливой случайности. Все его братья и сестры умерли.

– Бамбарен знает, что у него был еще один сводный брат?

– Нет, второго мы не задействовали. Для того чтобы наладить нужные связи с Брэдбери и Уэльсом и быть при этом достаточно убедительными, хватило и Онбекенда. Это потребовало времени, но он уверил familia на Марсе, что между кланами в Лиме и на Альтиплано пробежала черная кошка. – Исхудавшие плечи под серым шелком пижамы поднялись и опустились. – Насколько я понимаю, это недалеко от истины.

– И Меррин не знал, кто его нанял?

– Для начала Меррин не знал, что у него есть близнец. Как я уже сказал, Онбекенд обнаружил этот факт только благодаря «Ответу скорпиона». У Меррина доступа к этим данным не было. Вы видели Онбекенда; он сделал пластическую операцию, когда в девяносто четвертом ушел в подполье. Между близнецами больше не было сходства.

Карл вспомнил, как почуял что-то знакомое в чертах другого тринадцатого в ту ночь, когда подстрелили Севджи.

– Нет, сходство осталось. Если искать его, то найдешь.

– Ну, насколько я понимаю, наём Меррина шел по каналам марсианской familia. Сомневаюсь, что Меррин и Онбекенд видели друг друга на экранах. Обе familia знали только, что там какое-то личное дело, и что тут, на Земле, для него понадобился определенный исполнитель, а именно – Меррин, и если его не удастся задействовать, то сделки не будет.

– А Меррин? – заинтересовался Нортон. – Что ему сказали?

Еще одно пожатие хрупких плеч.

– Что на Земле у него остались друзья, которые хотят его возвращения и обеспечат новыми документами и возможностью исчезнуть без всяких хлопот. Мы придумали очень привлекательную упаковку.

Нортон ошеломленно покачал головой:

– Так Онбекенд просто продал собственного брата? Близнеца?

– Да, Онбекенд им пожертвовал. Ну и что? – Ортис махнул рукой. – Они никогда не были знакомы и даже не встречались ни разу. Какая связь могла между ними возникнуть?

– Не в этом суть! – Но теперь Нортон смотрел на Карла: – Христа ради, ведь это был его брат!

– Суть именно в том, – тихо сказал ему Карл, – что тринадцатые не способны на абстрактную преданность, Том. Такими уж нас создали.

– Но… Бамбарен! – вскинул руки Нортон. – Совершенно абстрактные узы родства.

Ортис издал сухой смешок:

– Да, Онбекенд эксплуатировал их с большой выгодой для себя.

– Бамбарена использовали, – глядя сверху вниз на Ортиса, сказал Карл, – так же, как и всех остальных. Как «Ответ скорпиона», как «Гуманитарные ценности». Как Онбекенда и Меррина. Все плясали под вашу дудку.

– Мистер Марсалис, поймите, пожалуйста…

«Достаточно».

Карл схватил Ортиса под мышки и одним резким рывком вытащил из инвалидной коляски. Казалось, тот совершенно ничего не весит, а может, это подключился меш… или гнев. Ортис трепыхался и пинался, но вяло. Карл мгновение словно держал директора КОЛИН в объятиях, успев отступить от тревожной кнопки на подлокотнике, а потом аккуратно положил его на полированный деревянный пол.

– Погодите, вы же не можете…

Но голос Ортиса был таким же слабым, как его сопротивление. Карл опустился на колени и прижал руку к груди директора КОЛИН, чтобы тот лежал спокойно. Склонился к нему и с бесстрастным лицом сказал:

– Я вас знаю, Ортис. Повидал таких, как вы, вещающих с каждого экрана и каждой трибуны на двух планетах, и вы, на хер, никогда не меняетесь. Вы лжете губожевам и лжете себе, чтобы губожевам проще было вам поверить, а когда начинаются смерти, выражаете сожаление и придумываете оправдания. Но в конечном итоге вы делаете все, что делаете, потому что считаете, будто имеете на это право, а на остальное вам плевать. Если вы действительно подозревали Джеффа Нортона, если вы знали, что он за человек, то могли бы прижать его, узнать имена тех, кто в этом участвует…

– Это был Танака, – сказал Нортон, становясь над Ортисом. – Только Танака, и все.

Карл кивнул.

– Вы могли прекратить шантаж, как только он начался. Но раз Танака и Джефф Нортон смогли вас шантажировать, значит, рано или поздно на это осмелился бы кто-нибудь еще. Кто-то из тех, кто знал о Вайоминге, и это могло произойти в любой момент. Какой бы пост вы ни занимали, «Ответ скорпиона» висел бы над вами, как дамоклов меч, до самой смерти. Вы никогда не были бы в безопасности. А тут вы увидели шанс устроить генеральную уборку и воспользовались им. И неважно, какова цена.

И тут Карл неожиданно понял еще одну вещь:

– А знаете, Ортис, из вас вышел бы отличный тринадцатый. Вам не хватало для этого только физической силы, мощи… Но, думаю, вы всегда могли найти кучу губожевов, которые обеспечили бы их вам.

– Хорошо. – Ортис перестал сопротивляться. В его голос вернулась сила. Он заговорил, ясно и с нажимом: – Послушайте меня, пожалуйста. Если вы меня сейчас убьете… У меня в тело вживлены датчики жизненных показателей. Они под кожей, внутри меня, вам ни за что их не найти. Тут за считаные секунды будет реанимационная бригада.

– Мне не потребуется так много времени, – сказал ему Карл.

Ортис сломался. Его лицо пошло морщинами, глаза закрылись. Когда он открыл их, там стояли слезы.

– Но я хочу жить, – прошептал он. – Хочу идти дальше. У меня много дел, которые я должен сделать.

Холодная, леденящая, пульсирующая ярость. Карл почувствовал, как она исказила его лицо.

– Как и Севджи Эртекин.

– Пожалуйста, поверьте мне, мистер Марсалис, я глубоко сожалею…

Карл наклонился ниже:

– Мне не нужны ваши сожаления.

Ортис сглотнул и каким-то образом сумел собраться.

– Тогда у меня есть к вам просьба, – хрипло проговорил он. – Пожалуйста, разрешите мне, по крайней мере, позвонить родным. Поговорить с ними, попрощаться.

– Нет. – Карл втянул Ортиса себе на колени, одной рукой обвил его шею, другой придержал голову. – Я здесь не для того, чтобы облегчить вашу кончину, Ортис. Я пришел забрать должок.

– Пожалуйста…

Карл сделал резкое движение, и шея Ортиса сломалась, как трухлявая ветка.

В каждом углу палаты зазвучал однообразный тревожный перезвон, этакое рыдание горюющего сообщества губожевов. «Не стало могущественного и состоятельного человека!» Поднимайтесь, собирайтесь, сбивайтесь в кучу.

На воле хищник.

Глава 52

Реанимационная бригада примчалась быстро – не прошло и двух минут, как сработали микродатчики под кожей Ортиса и включился сигнал тревоги. Но охранники КОЛИН ворвались в двери еще раньше, стоило только сигналу зазвучать. Они обнаружили Ортиса, завалившегося набок в инвалидной коляске, и Нортона с Марсалисом, которые стояли рядом и глядели на него.

– Сэр? – Командир охранников посмотрела на Нортона.

– Перекройте этаж, – отсутствующе сказал ей Нортон. – Вызовите подкрепление, чтобы это сделать. Я хочу, чтобы никто не входил сюда без моего разрешения. Даже полиция.

– Но…

– Выполняйте. – Он повернулся к Карлу: – Тебе лучше поспешить.

Карл кивнул, бросил еще одни взгляд на Ортиса и шагнул за пределы кольца, которое охранники неосознанно стягивали вокруг мертвого тела. Не оглядываясь, покинул палату, двинулся по коридору, встретившись со спешащей в противоположном направлении реанимационной бригадой: специальное снаряжение, носилки, белые халаты, озабоченный врач-реаниматолог и все такое.

Он посторонился, пропуская их.

Покинув больницу, он быстро пошел прочь, два квартала к западу и четыре к югу, затерявшись в залитом солнцем, бранящемся, суматошном городе. Вытащив из куртки «С(т)игма» упаковку телефонов, он снял ее, смял и бросил в первый попавшийся мусорный бачок. Холод покусывал Карла сквозь ткань рубашки, но в карманах лежали кредитки КОЛИН, и у него было время.

Он остановился на углу, посмотрел на часы и вычислил, сколько нужно времени, чтобы добраться до терминала суборба аэропорта Кеннеди, надеясь, что Нортон сможет справиться со своей частью работы.

Потом он достал из упаковки новый телефон, активировал его и подождал, пока тот поймает сеть. Другой рукой порылся в кармане брюк, вытащил фотографию и список нацарапанных от руки номеров, которые Мэтью раздобыл для него прошлой ночью.

– Итак, Сев, – пробормотал он себе под нос, – давай это сделаем.

Она шагнула в сумрак бара неуверенно, но в то же время решительно. В конце концов, это Нижний Манхэттен, ее территория, Уолл-стрит и инфоотдел полиции Нью-Йорка всего в паре кварталов к северу отсюда. Идти пришлось недалеко.

Два маленьких шажка, дверь за спиной закрылась, и она осмотрела помещение. Вдоль стены напротив стойки тянулись кабинки со столиками, и от одного из них ей помахал мужчина. Она не стала отвечать тем же, но направилась нему. Некий отупевший от пьянства тип в костюме сидел в конце стойки бара на высоком табурете в обществе неизвестно какого по счету мартини. Он невежливо окинул ее взглядом. Карл полагал, она стоит того, чтобы на нее посмотреть. Длинноногая, хорошо сложенная, пусть и в будничной одежде, – и как воображает, как вышагивает, как себя держит! Единственная электрическая лампочка в старинном стиле в центре потолка вызолотила волосы женщины, когда та прошла под ней, ненадолго выхватив из потемок миловидную чирлидерскую внешность. С тех пор как была сделана фотография, она почти не изменилась.

– Эми Вестхофф?

Когда она подошла, Карл поднялся со своего места и протянул руку. Она протянула свою в ответ, изучающе посмотрела на него:

– Да. Агент… ди Пальма, не так ли?

– Совершенно верно. – Он махнул своим удостоверением АГЗООН, держа его так, чтобы она могла видеть фотографию, но не имя. Убирая бейджик в карман, нахмурился, изображая озабоченность, чтобы ее отвлечь. – Я смотрю, вы пришли одна?

Она пренебрежительно отмахнулась, усаживаясь за столик напротив него, и поспешила солгать:

– Ну да, мой напарник сейчас очень занят другими делами. Он не смог прийти. Вы сказали, что хотите побеседовать о деле Итана Конрада, закрытом четыре года назад. Я, признаться, не понимаю, как оно связано со мной или с инфоотделом.

– Это всего лишь предположения. Но… могу я вас угостить?

– Нет, спасибо. Я должна буду вернуться на работу. Мы быстро управимся?

– Конечно. – Карл пригубил виски. – Строго говоря, мои полномочия в этом деле, я бы сказал, не слишком велики. Очевидно, мы не на территории ООН.

– Но и не слишком далеко от нее.

– Да, верно. – Карл поставил стакан, опустил руки на колени. – Ну что ж, полагаю, вы знакомы с этим делом. Насколько мне известно, у вас были некие отношения с Итаном Конрадом еще до того, как стало известно, что он собой представляет.

– Да, были, – напряженно произнесла она. – Задолго до того, как кто-либо узнал, кто он такой.

– Ну да, конечно. Я просто получил эту информацию от офицера полиции. Бывшего офицера, на самом деле. От Севджи Эртекин, вы о ней слышали?

Официантка не спеша двинулась к ним, бровки подняты, блокнот пока еще в кармане передника. Для бара это раннее время. Не считая одинокого брокера, кроме них, в заведении никого не было.

– Не хотите сделать заказ…

– Нет, спасибо, – отрезала Эми Вестхофф.

Официантка пожала плечами и отошла. Карл посмотрел на нее, извините, мол. Вестхофф подождала, пока девушка вернется за стойку, и лишь тогда заговорила:

– Я знаю Эртекин, правда, неблизко. Что она сказала?

– Она сказала, что вы настучали в АГЗООН, что Конрад – тринадцатый, и сделали это из ревности, потому что он вас бросил. А потом, в последнюю минуту, позвонили ему и попытались предупредить. Но, конечно, было уже слишком поздно. А теперь…

– Вот сучка драная!

Но даже в приглушенном свете Карл видел, как посерело ее лицо.

– Значит, вы это отрицаете?

Вестхофф подняла дрожащий указательный палец:

– Возвращайтесь к этой муслимской сучке и передайте ей от меня, что…

– Боюсь, это невозможно. Севджи Эртекин мертва. Но она поручила мне кое-что. Она хотела сделать это сама, но не смогла.

Глаза блондинки сузились:

– Что за поручение? – Потом она вздрогнула, вскрикнула, отодвинулась назад и уставилась на свою скрытую штаниной ногу. – Что это за херня?

– Это стрелка, обработанная генетически модифицированным ядом кураре, – холодно сообщил Карл. – Он парализует мышечную систему, и человек не может ни дышать, ни позвать на помощь.

Вестхофф уставилась на него. Попыталась встать из-за стола, но вместо этого лишь издала приглушенный хрюкающий звук и рухнула обратно, по-прежнему не сводя с него глаз.

– Это существенно улучшенная версия природного яда кураре, – продолжал Карл. – Можно сказать, это тринадцатый мира ядов. Я думаю, на все про все уйдет около семи или восьми минут. Наслаждайтесь.

Он сдвинул стакан с виски так, чтобы тот стоял напротив нее. Рот Вестхофф скривился, сама она прислонилась к стене. Карл встал, собираясь уйти. Склонился к ней.

– Севджи Эртекин хотела, чтобы ты умерла, – тихо сказал он. – Теперь ты мертва.

Потом он выбрался из-за стола и направился к двери. По пути посмотрел на стойку бара, за которой официантка возилась со своим телефоном, сидя на высокой табуретке. Стоило ей поднять голову, как Карл выразительно закатил глаза, мол, как же она мне надоела. Девушка сделала сочувственное лицо, улыбнулась и вернулась к своему телефону. Карл толкнул входную дверь и вышел на предвечерний холодок.

Он выбросил пистолет-игольник в забранный решеткой люк на Уолл-стрит, немного расстроившись, ведь Мэтью пришлось потрудиться, чтобы найти подходящего дилера с сомнительной репутацией, а потом этот дилер подтвердил свою репутацию, когда понял, что Карл спешит, и содрал с него астрономическую сумму.

Но все же дело было сделано.

«Надеюсь, это то, него ты хотела, Севджи».

Он позвонил Нортону из такси по дороге в аэропорт.

– Можешь говорить?

– Да, я на Джефферсон-парк. А ты где?

– На мосту Квинсборо. Еду в аэропорт.

– Ты еще тут, в городе? – Телефон задрожал от крика Нортона. – Что за херню ты творишь, Марсалис?

– Мне нужно было сделать пару дел. Я еще могу улететь?

Нортон глубоко вздохнул:

– Должно быть, можешь. В мою дверь ломится полиция, Вейл Корнелл вопит о судебных исках, но мандат КОЛИН пока что их удерживает. Всегда знал, что я не зря там работаю.

– Старая добрая власть корпораций, да? – Карл посерьезнел. – Думаешь, они поднапрягутся и арестуют тебя?

– Ну, пока что я тут за главного, так что со мной все в порядке. К тому же я был в туалете, помнишь? И понятия не имел, что происходит, пока ты не позвал меня, и я не увидел мертвого Ортиса в инвалидной коляске.

– Звучит не слишком убедительно.

– А оно и есть не слишком убедительно. Но мы говорим о самой могущественной неправительственной организации на планете, и сейчас она прикрывает мне спину. Хватит волноваться обо мне, Марсалис. Если хочешь помочь, немедленно уноси ноги с территории Союза.

– Я как раз этим занят.

Он прервал вызов и посмотрел в окно. Такси ехало вперед, свет полосами прорывался сквозь стальные решетки конструкции моста, ложился ему на лицо, воздух в салоне поочередно становился то полным сияющих пылинок, то тусклым. За спиной, на берегу Ист-Ривер, на фоне холодного, идеально синего неба громоздились графичные кварталы Манхэттена. Сверху светило похожее на желток солнце, дробясь на крышах и стенах построенных при помощи нанотехнологий новых черных башен. Скорое расставание будто набрасывало туманный флер на эти места.

То же самое смутное влечение, которое он испытывал два дня назад, глядя через залив на береговую линию и Марин, вернулось и, будто ножом, ударило в сердце. Он не мог толком понять, что это за чувство, мог лишь дать ему имя.

Севджи.

Кода

Пиштако

Глава 53

Грязно-белая тропа вниз к Колке была утоптанной, но местами почти терялась среди каменистых осыпей и кустарника. Изначально тропа вилась и петляла вдоль края каньона, как недавно раскрученная бухта кабеля, который никак не желал окончательно выпрямиться. От деревни она тянулась условно по прямой, следуя более или менее линии обрыва, порой приближаясь к нему так, что взгляд вниз вызывал головокружение, а потом вновь шарахаясь в сторону, будто испугавшись падения. В паре километров от города тропа огибала пустырь, по краям которого стояли заржавевшие остовы футбольных ворот, изгибалась еще раз-другой, а потом спускалась в широкую чашеобразную впадину в стене каньона, сбегая вниз, описывая концентрические круги, будто шар рулетки, движение которого все замедляется, прежде чем он остановится перед счастливым номером. После этого она переваливалась через край каньона и, заложив несколько резких виражей на крутом спуске, в конце концов в пыли и гальке достигала древнего деревянного подвесного моста через зеленоватые воды реки.

Мост был ненамного удобнее, чем тропа, которая к нему привела. Похоже, его доски не обновляли десятилетиями, и местные жители положили перед дырами и зазорами камни, чтобы мулы, по-прежнему остававшиеся здесь единственным доступным видом большегрузного транспорта, не увидели внизу воду и не испугались. Пренебрежение инфраструктурами было отличительной чертой этой местности – до ближайших подготовительных лагерей было далеко, а это значит, что отдачи с вложенных сюда корпоративных средств не будет; основной статьей дохода в этом районе был туризм, а туристам нравилась живописная нищета, – но тут все зашло дальше, чем где бы то ни было. В этих местах не одобрялись туристы, за исключением тех, что водили знакомство с кем-то из местных жителей, и туроператоры настоятельно советовали своим клиентам прокладывать маршрут по другим частям каньона. Тут за каждым, кто двигался по тропе, наблюдали мужчины с оружием, черный металл которого поблескивал на безжалостном солнце Альтиплано. Тут, по слухам, жила ведьма, которой не хватало обыкновенной человеческой способности бодрствовать в засуху, и она в конце каждого года впадала в зачарованный сон, пробуждаясь лишь с приходом дождей и только благодаря зову и мольбе своего возлюбленного-пиштако.

– Ты не можешь всерьез планировать поездку туда сейчас! – Нортон мотал головой, но в его голосе звучало не столько недоверие, сколько усталая покорность. Казалось, за последние несколько дней он утратил всякую способность поражаться.

– Лучше сейчас, чем потом, – угрюмо сказал ему Карл. – Чем сильнее оседает пыль, тем больше у Бамбарена и Онбекенда шансов критически оценить свое положение, а я для них – здоровенная черная галочка в графе убытков. Они не знают о Севджи, но им известно, что я работаю на АГЗООН и что я в курсе про Онбекенда. И оба они – мужики осторожные. Если все отложить на достаточно долгий срок, они начнут задаваться вопросом, где я и чем занят. Но сейчас они полагают, что я, как и все остальные, залег на дно.

– Да, тебе бы следовало.

– Что, тяжело становится держать оборону?

– Нет, и я вообще не об этом. Я просто хочу сказать, тебе не помешает подумать, что ты будешь делать, когда все закончится.

Карл смотрел на медленно ползущую в ночи к КПП вереницу машин, намеревающихся пересечь границу.

– Об этом я буду волноваться, когда все закончится. А пока – ты дал мне обещание.

– И я примчался сюда, разве нет? – Нортон обвел жестом лишенное излишеств, сугубо утилитарное помещение, в котором они находились. – И сижу тут, правильно? И не то чтобы у меня нет других дел или более привлекательных мест, куда я мог бы податься.

В его словах был смысл. Иммиграционный отдел ШТК-Без был известен как самая говнистая организация под юрисдикцией ШТК, а убогий интерьер наблюдательного пункта был лишним тому подтверждением. Серые шкафчики из прессованного карбона выстроились в ряд вдоль дальней стены, на одной половине теснились друг к другу разнообразные дешевые столы и стулья, а вторую оккупировал бильярдный стол, обитый кричащим оранжевым сукном. Кривые и пошарпанные кии торчали из прикрепленной к стене пластиковой подставки, рядом стояла пара торговых автоматов, чьи слабо светящиеся витрины заполняло нечто, похожее скорее на токсичные материалы в изоляционных капсулах, чем на продукты и напитки. Тусклые лазерные панели в потолке, длинное смотровое окно, на три метра выше потока машин. Неприметная задняя дверь, ведущая к камерам.

Они сидели здесь еще с тех пор, как было светло.

Карл поднялся и в пятнадцатый раз принялся рыскать по комнате. Он начинал думать, что с каждым вдохом все сильнее ощущает душу этого места, и это отнюдь не способствовало улучшению настроения. Покрашенные желтой краской стены, испещренные со стороны бильярдного стола сотнями царапин – те напоминали о чрезмерной раздражительности игроков, которую нередко здесь проявляют после неудачных ударов, – выглядели неряшливо. Тут и там однообразие стен пытались нарушить жалкие разрозненные плакаты, начиная от информационных листков ШТК-Без и ориентировок и кончая распечатками полупорнографического содержания, афишами концертов и местных ночных клубов, что на дороге в Блайт. Ни один из них не казался привлекательным, особенно если смотреть на них по пятнадцатому разу.

Нелучшее место, чтобы распрощаться с Нортоном.

– Нью-йоркская полиция все еще тебя донимает? – спросил Карл.

Нортон сделал неопределенный жест:

– Конечно, они на меня наседают. Им, безусловно, хочется знать, где ты, черт тебя побери. И как ты ушел. Я сказал им, что ты официально помогал КОЛИН во внутреннем расследовании, и частью сделки была последующая защита твоей частной жизни. Они на это не купились, но, блин, они же всего-навсего копы и не станут бодаться с нами в такой ситуации.

– Они спрашивают о чем-то еще?

Функционер КОЛИН отвел взгляд. Он ни разу не поинтересовался, что Карл делал в Манхэттене после того, как вышел из больницы.

– Нет, не спрашивают. А что, есть еще что-то, о чем мне нужно узнать?

Карл минуту честно обдумывал этот вопрос.

– Что-то, о чем еще тебе нужно знать? Нет. Ничего такого.

Ему было известно, что смерть сержанта полиции Нью-Йорка Эми Вестхофф наделала в Союзе шуму, но вряд ли у Нортона были силы или время на то, чтобы как-то связать это событие с Севджи Эртекин. Четыре года – долгий срок, к тому же Карл был уверен, что хорошо замел следы, когда звонил Вестхофф, причем ее чувство вины изрядно помогло в этом.

– Если честно, – устало сказал Нортон, – меня больше тревожит Вейл Корнелл, чем полиция. Туда вложены большие деньги, там есть люди, способные много чего нашептать в высокопоставленные уши, и всерьез преданные своему делу медики, которые не любят терять пациентов при загадочных обстоятельствах. И это не говоря уже о личном враче семьи Ортис, который ведет там прием.

– Тебе пришлось заплатить бригаде реанимации?

– Нет, с ними обошлось без проблем. Там сплошь молодежь, настроенная делать карьеру, и она прекрасно понимает, что может сделать с резюме иск о преступной халатности, пусть даже о соучастии. Я сделал так, чтобы они констатировали смерть на месте, а потом выпроводил их, сказал, что дело больше не в их компетенции. Видел бы ты их лица! Они с таким облегчением вышли…

Карл остановился, изучая постеры на стенах. «ТОЛСТЯКОВ СЛОЖНЕЕ ПОХИТИТЬ – БЛАЙТ, МАРСИАНСКИЙ МЕМОРИАЛЬНЫЙ ЗАЛ, 25 НОЯБРЯ». Концерт примерно через три недели. Интересно, подумал он, где я буду, когда «Толстяки» выйдут на сцену, и почти сразу прогнал эту мысль.

– Объяснение смерти Ортиса уже подготовлено?

Нортон таращился в кофейную гущу, остывшую еще два часа назад.

– Вариации на тему. Неожиданно проявившееся на поздней стадии вирусное заражение от пуль, которые оказались биологически активными. Или несовместимость организма с введенным Ортису нановосстановительным комплексом и шок, который он не смог пережить, потому что был слишком слаб. В любом случае, ты можешь быть чертовски уверен, что вскрытия не стоит опасаться. Альваро Ортиса похоронят как государственного деятеля, ему обеспечены надгробные речи о трагически безвременной кончине и большая табличка с его поганым именем, которую непременно где-нибудь повесят. Правда никогда не всплывет наружу. Так мы купили молчание его семьи.

Карл изумленно посмотрел на собеседника через всю комнату. С тех пор как они виделись в последний раз, с Нортоном что-то случилось, что-то помимо оставившей его способности удивляться. Определить эту перемену было сложно, но он вроде бы принял на себя новую роль устроителя сомнительных делишек КОЛИН с горьким мазохистским удовольствием. Казалось, он учился находить во власти, которой его обличили, некое мрачное наслаждение, будто терзаемый болью, но целеустремленный спортсмен. В порожденном вихрем вакууме, возникшем после смерти его брата и Ортиса, Том Нортон стал героем дня, приняв эту роль, как поднимающийся при звуке гонга боксер, как призванный к оружию герой поневоле. Как будто все это было всего лишь частью того, для чего он был создан, наряду с манерами юного патриция и отработанным спокойствием для пресс-конференций.

– А СМИ? – спросил его Карл. – И пресса?

Нортон хмыкнул:

– Ах, пресса! Не смеши ты мои тапочки.

Карл вернулся к столу и остановился, глядя в смотровое окно. Вдоль вереницы автомобилей бодро сновали туда-сюда одетые в форму сотрудники иммиграционной службы, и от их дыхания в холодном воздухе ночной пустыни поднимался пар; они выборочно проверяли автомобили, наклоняясь и заглядывая в салоны, светя длинными стальными цилиндрическими фонарями, которые держали поднятыми на плечо, будто крохотные базуки. Очереди тянулись до самого моста, где федеральная автострада номер десять, покидая Аризону, пересекала реку Колорадо в неистовом свете лазерных панелей и блуждающих узких лучей прожекторов. При таком освещении резкие линии сгрудившихся вокруг моста фортификаций выглядели черными силуэтами.

– Ну же, Суэрте, – пробормотал он, – где ты, мать твою?

На дальней стороне висячего моста околачивались два экипированных охранника, оба – позевывающие, замерзшие, с оружием наперевес – до смерти скучали. Один, что помоложе, едва перешедший двадцатилетний рубеж и звавшийся Лучо Акоста, сидел на камне, там, где тропа снова начиналась, и лениво швырял в реку камни-голыши. Его старший (впрочем, ненамного) напарник пока еще оставался на ногах, он стоял, небрежно откинувшись на канат моста, покуривая самокрутку и периодически задирая голову, чтобы посмотреть в небо над каньоном. Мигеля Кафферату тошнило от этой работы, тошнило от того, что приходилось торчать в этой глуши, которую отделял от огней Арекипы и его семьи целый день езды по сложной дороге, тошнило от неуклюжего, натиравшего тело бронежилета из веблара, даром что более легких бронежилетов пока не придумали, а еще его тошнило от Лучо, в жизни которого, судя по всему, не было других интересов, кроме футбола и порнухи. Когда Мигель проводил время с этим парнем, им владело удручающее предчувствие, что он общается с собственным сыном, подросшим на десять лет, и это делало его раздражительным. Когда Лучо приподнялся и показал на тропу, Мигель едва посмотрел в ту сторону.

– Мулы идут.

– Да, вижу.

Разговор утомил обоих. Они дежурили тут последние две или три недели, их вахта всегда приходилась на время от рассвета до середины дня. Босс весь издергался, он требовал, чтобы этот участок охранялся постоянно, а караул сменялся как можно реже. Оба охранника молча смотрели, как одинокая фигура и два мула спускаются в лучах утреннего солнца по нарезающей концентрические круги тропе. Это было довольно обыденное зрелище, и, в любом случае, при свете дня тут не приходилось ждать неприятных сюрпризов, за исключением разве что снайперов или, дери ее налево, атаки с воздуха.

Даже когда мулы и их погонщик достигли последнего поворота перед мостом, Мигель не чувствовал напряжения, однако на его обветренном лице мелькнул интерес. Он услышал, как Лучо встал с камня.

– Это не мул Сумаривы впереди, нет?

Мигель козырьком приставил ладонь ко лбу, защищая глаза от слепящего света.

– Похоже на то. Но, конечно, это не сам Сумарива, здоровый больно. И посмотри, как идет.

Замечание было справедливым. Высокий человек явно не привык спускаться по горным тропам. Каждые пару шагов подскакивал и оступался, вздымая вокруг себя клубы белой, похожей на пудру пыли. К тому же он, казалось, прихрамывал и не имел ни малейшего понятия, как управляться с мулами. Пока он неуклюже спускался, его большие новомодные сапоги и длинный плащ запылились, как и потрепанный кожаный стетсон, под широкими полями которого мелькало бледное лицо. Мигель хмыкнул.

– Да это ж долбаный гринго, – удивленно сказал он.

– Думаешь…

– Не знаю. Мы вроде как должны высматривать чернокожего мужика, а не гринго с парой мулов. Может, это кто-то из университета. Там много парней с севера, которые проводят эксперименты для Марса, оборудование испытывают.

Теперь он увидел, что мулы нагружены небольшими контейнерами, металлически поблескивающими на солнце.

– Ну, тут он, на хер, ничего испытывать не будет, – сказал Лучо, глядя по-юношески сердито и снимая с плеча ружье. Он шагнул на мост и дослал патрон в патронник. Мигель поморщился, услышав этот звук.

– Просто дай ему подойти к нам, хорошо? Незачем спешить к нему навстречу, и места на той стороне моста тоже нет. Вот он перейдет сюда, посмотрим, кто это, развернем назад, и пусть идет своей дорогой.

Но гринго, добравшись до моста, не сразу ступил на дощатый настил. Вместо этого он остановился и пустил вперед одного мула. Тот с привычной покорностью двинулся по мосту, а гринго в шляпе в это время озабоченно и вдумчиво шарил по карманам и подтягивал ремни на спине второго мула.

– Это мул Сумаривы, – сказал Лучо, а животное между тем печально процокало копытами через мост, вышло на твердую землю и остановилось, поджидая, пока человек его нагонит. – Думаешь, он мог вот так дать его напрокат?

– За нормальные деньги – вполне. А ты разве не дал бы? – Мигель перешел на испанский язык и повысил голос: – Эй, вы, сюда нельзя. Тут частные владения.

Человек на другой стороне моста помахал рукой. До них донесся его ответ на языке кечуа:

– Мне нужна всего минутка, не возражаете?

И он повел второго мула на мост. Его шляпа была надвинута на самые глаза.

– Так, оставайся тут, – сказал младшему напарнику Мигель. Он был сражен, потому что никогда раньше не встречал гринго, знающего кечуа. – Пойду гляну, что там такое.

– Мне позвонить, сообщить о нем?

Мигель бросил взгляд на мула, стоящего неподалеку от них, будто это самое обычное в мире дело. Тот в ответ моргнул ему большими влажными глазами. Мигель нетерпеливо крякнул:

– Не, не стоит себя утруждать. Если нам придется его пристрелить, они и так услышат.

Но он снял с плеча ружье и двинулся навстречу прибывшему со смутной тревогой. Когда стремительно сокращавшееся расстояние между ним и незнакомцем уменьшилось до нескольких метров, он сбавил скорость, а потом и вовсе остановился где-то в середине моста. И тоже дослал патрон.

Услышав сухой щелчок затвора, незнакомец остановился.

– Ну хватит уже, – сказал Мигель на кечуа, – ты меня что, не слышал? Это, блин, частные владения.

– Да, я знаю.

– Тогда какого хера ты сюда приперся, гринго?

– Увидеть ведьму.

Незнакомец наконец поднял голову, и Мигель смог как следует разглядеть его лицо. Он сразу понял, что ошибался. То белое, что мелькало под полями стетсона, когда незнакомец спускался по тропе, выглядело тестообразным и ненатуральным, оно было нанесено на лицо неравномерно и неаккуратно, напоминая небрежный клоунский грим или полурастаявший леденцовый череп – угощение для мексиканского дня поминовения. Глаза на распадающемся белом лице незнакомца выглядели темными, как два дула пистолета, и столь же бесстрастными.

Пиштако.

У Мигеля хватило времени на эту единственную паническую мысль, а потом у него за спиной раздалась череда яростных взрывов. Он застыл, не зная, куда дернуться, длинный пыльный плащ незнакомца распахнулся, и Мигель увидел в руках пиштако какое-то уродливое тупорылое оружие.

Густой кашель, словно кто-то прочищает горло, злобный, сокрушительный вой.

А потом единственный толчок, ощущение, что его яростно отшвырнули назад, промелькнувшее небо, склоны каньона завертелись, и все исчезло.

Карл Марсалис промчался мимо останков первого бойца familia и преодолел расстояние до второго, пока тот поднимал оружие и стрелял от бедра в белый свет. Этот уже запаниковал, несмотря на то что – вероятно – прошел боевую подготовку, и причиной тому были петарды в контейнерах на спине мула, которые Карл дистанционно активировал, и внезапная смерть товарища. Тринадцатый стрелял на бегу, и расстояние было слишком велико, чтобы акулий гарпунник мог причинить молодому бойцу серьезный вред, но тот передернулся и зашатался, когда его все-таки несколько раз задело.

В нынешних условиях гарпунник не был идеальным оружием, к тому же, вытащенный из воды, он оказался просто чертовски тяжелым. Карлу пришлось перекинуть вокруг шеи длинную эластичную перевязь и прикрепить ее хвосты к правому бедру, чтобы удерживать эту проклятую штуковину под плащом. Ноги ныли от дополнительных усилий, которых требовала прогулка с подобным весом. Но у патентованного гарпунного ружья фирмы «Кресси» имелось важное преимущество: оно относилось к спортивному инвентарю для подводной охоты, а значит, на багаж Карла никто толком и не взглянул, а ему только того и надо было. К тому же оружие с бритвенно-острыми гарпунами из твердого сплава, способными сквозь толщу воды пронзить большую белую акулу, на воздухе тоже много на что годилось, пусть точность у него и неважная. По липу молодого охранника бежала кровь, он возился с затвором своей винтовки, его, вероятно, повело от звуков взрыва, и он совершенно точно был в ужасе.

Карл преодолел разделявшее их расстояние и снова нажал на спусковой крючок гарпунника. Парнишка отлетел на канаты висячего моста, кровавые куски мяса попадали в реку, а сам он рухнул на внезапно ставший окровавленным настил.

Кончено.

Мул с грузом петард запаниковал ничуть не меньше остальных, что было вовсе не удивительно, и устремился по тропе вдоль реки, хрипя и взбрыкивая. Никакого смысла прохлаждаться на мосту не было, и Карл поспешил вслед за животным, прислушиваясь, не будет ли поблизости звуков, указывающих на человеческое присутствие.

Третий охранник встретился ему в нескольких сотнях метров от моста, на берегу реки. Он бежал на звуки пальбы, матово-серый автомат «Штайр» подпрыгивал в такт бегу. Увидев мула, охранник попытался убраться с его пути, Карл метнулся вперед, чтобы укрыться за широким боком животного, и более или менее вслепую выстрелил. Охранник рухнул, будто разорванный невидимыми руками. Карл поизучал тропу, но ничего не увидел (и не услышал) и остановился у тела только что убитого им человека. Присел на корточки, левой рукой вытащил из кровавого месива автомат и тут же со стоном разочарования отшвырнул его в сторону. Оружие разнесло гарпунами, оно не подлежало восстановлению.

– Сука!

Нацелив лежащий на коленях гарпунник в сторону тропы, он продолжил изучать изувеченные останки и наконец обнаружил пропитанную кровью кобуру с сияющим новеньким полуавтоматическим пистолетом. Извлеченный на свет божий, он оказался «глоком» сотой серии – пушка вполне неплохая. Слишком дорогое и статусное оружие для рядового захолустного бандита, но Карл предположил, что даже тут, в глубинке, реклама решает все.

Усмешка, несколько натянутая от бесновавшегося в крови адреналина. Оставив ненадолго гарпунник, Карл проверил механизм «глока». Пистолет выглядел неповрежденным и вроде бы идеально подходил для его целей, но…

Приличного дальнобойного оружия у него так и не было. Дробовики, которыми были вооружены двое у речки, имели такой же радиус действия, как гарпунник, а Карл до сих пор не имел понятия, сколько еще молодчиков Бамбарена находится между ним и зимним логовом Греты Юргенс. Во всем, что не касалось точного местоположения ее берлоги, информация Суэрте Феррера была безнадежно расплывчатой.

Карл пожал плечами и встал на ноги. Сунул «глок» за ремень, снова поднял гарпунник и продолжил свой путь, оставив тело на земле. Дальше тропа вроде бы плавно подымалась вверх, выбираясь из каменной ложбинки, тянувшейся вдоль реки. Мул несся вперед, он, кажется, увидел справа более открытую местность.

Карл поудобнее пристроил на голове кожаную шляпу и последовал за ним. В нем пульсировало боевое упоение, подхваченное и подпитываемое мешем. На лице появилась ухмылка, которая, казалось, останется там навсегда.

– Представление о здешней географии у тебя так себе, Суэрте.

Суэрте Феррер, пристегнутый сотрудником иммиграционной службы к стулу в обезьяннике, злобно зыркнул на Карла, которых расхаживал вокруг него.

– Не нуждаюсь в сраных уроках географии от ниггера.

Оскорбление задело в Карле какую-то внутреннюю струну, всколыхнуло воспоминания о флоридской тюрьме. В последний раз он слышал это слово от Дудека.

Но, конечно, слово «мутант» ему с тех пор доводилось слышать неоднократно.

– Я смотрю, ты неплохо освоился с культурой Иисусленда. – Карл замкнул круг и облокотился на стол, так, что его лицо оказалось на одном уровне с лицом их пленника, чумазым и усталым после пересечения границы в контейнере со вторым дном, в котором якобы не было ничего, кроме генетически модифицированного рапсового масла. Суэрте отшатнулся. – Может, тебе хочется туда вернуться, Суэрте? Ты этого хочешь…

– Кирос сказал…

Карл стукнул кулаком по столу:

– Я этого сраного Кироса не знаю и знать не желаю. Думаешь, мы нечаянно выдернули из колонны твой автовоз? Тебя продали! Мне продал тебя человек, который находится куда выше в пищевой цепочке, чем твой приятель Кирос. Так что если ты думаешь, будто сюда явится какой-нибудь подмазанный адвокат из Сиэтла и вытащит тебя, то ошибаешься.

Он обошел стол и снова уселся рядом с Нортоном, который ничего не делал, только сидел, вытянув ноги, и мрачно смотрел в пространство. Карл ткнул большим пальцем в сторону двери в обезьянник, которую они, войдя, оставили заманчиво приоткрытой.

– Там, снаружи, Суэрте, тебя ждет автострада, которая ведет в двух направлениях. На запад в Вольную Гавань и назад в Иисусленд, где тебя посадят за нелегальное пересечение границы. Выбор за тобой.

– Да кто вы, на хер, такие? – спросил Феррер.

Нортон переглянулся с Карлом. Подался вперед, откашлялся:

– Мы – ваши феи-крестные, Феррер. Странно, что вы нас не узнали.

– Ага, мы хотим исполнить все твои желания.

– Смотрите, эти документы на имя Карлтона Гарсии, – Нортон показал на изъятые у Феррера документы, которые были теперь разложены на столе, – засвечены. У всех полицейских от Сан-Диего до Ванкувера имеется ордер на ваш арест, выписанный именно на это имя. Даже если бы мы не перехватили вас тут, в Штатах Кольца у вас было бы около трех дней, а потом вы бы вляпались во что-нибудь и опалились либо оказались бы в рабстве у какого-нибудь преступного босса, который заставляет работать по пятнадцать часов в сутки и вдобавок ждет, что ему будут отсасывать в благодарность за такую возможность.

Карл осклабился:

– О такой жизни в Кольце ты мечтал, Суэрте?

– Отправляйтесь на запад, молодой человек, на запад, – чопорно сказал Нортон, – но с некоторой суммой наличных денег и достойными фальшивыми документами.

– Мы дадим тебе и то и другое, – продолжил Карл, – вместе с автобусным билетом до Вольной Гавани. От тебя требуется всего лишь ответить на пару вопросов насчет твоего кузена Манко Бамбарена.

– Да ну! – Суэрте Феррер откинулся на стуле и вскинул перед собой скрещенные руки. – Я ничего не знаю о делах Манко, мне ни хрена о них не рассказывали. Я и прожил-то там от силы пару лет, причем постоянно мотался туда-сюда.

Карл и Нортон снова переглянулись. Карл вздохнул и произнес:

– Какая жалость!

– Да, – начав подниматься из-за стола, сказал Нортон. – Что ж, мы попросим парней из мигра-службы не прессовать вас слишком жестко перед отправкой обратно.

– Надеюсь, ты остался доволен своим кратким визитом в Страну Возможностей.

– Погодите!

Грета Юргенс удалялась на зимнюю спячку в гармонирующий с окрестностями двухэтажный дом, будто вырастающий прямо из скалы метрах в двадцати от берега реки. Выбравшаяся из расщелины тропа бежала по поросшей кустарником площадке, огибала выветренный утес и сходила на нет, теряясь в чахлой растительности в нескольких шагах от входной двери.

Окна второго этажа закрывали защитные жалюзи из карбонового волокна, но внизу наблюдались признаки жизни. Сквозь панорамное окно была видна комната, вооруженные люди входили в нее и выходили прочь. Прежде чем скользнуть в укрытие, Карл насчитал пятерых; ни на одном из них пока не было вебларовых жилетов, как у тех троих, что несли караул у реки. Один, постарше, скорее всего, командир, уже звонил по телефону, чтобы получить новые указания. Карл пригнулся за тянувшейся вдоль тропы каменной стеной, там, где она достигала метра в высоту, и послушал, что командир докладывает о его появлении:

– …похоже, там целый, чтоб его, отряд! – Несмотря на то что фоном к разговору был отдаленный шум реки, в голосе командира ясно слышалась паника. – Я не могу связаться с Лучо и Мигелем, а тут еще какой-то сраный мул с коробками, которые как будто взорвались на хер, или что-то такое. Не знаю, что… – Пауза. – Хорошо, но лучше бы вам поторопиться. – Крик в адрес подчиненных: – Долбоебы, надевайте бронежилеты!

«Черт.

Похоже, тебя тут ждали».

Карл на полусогнутых ногах стремительно обогнул стену из скалы, которая тут стала значительно ниже, чем прежде. Гарпунник снова висел у него на шее, упираясь в бедро, а «глок» он держал перед собой на уровне головы, как особо почитаемую икону.

Его заметили, когда он пробежал первые три метра. Еще через два метра людям в доме стало ясно, что он – не один из своих. До тех пор, пока они этого не поняли, Карл не стрелял – не хотел зря тратить пули. Но когда начались вопли, а руки потянулись к оружию, он нажал на спусковой крючок, и пистолет в его руках стал тявкать, как невоспитанный пес. Карл по-прежнему быстрым шагом шел вперед. Считай патроны.

Тот, что постарше, с телефоном, метался перед автоматами своих собственных бойцов, мешая им вести огонь. Он вытащил откуда-то пистолет, и Карл уложил его третьим и четвертым выстрелом. Человек с телефоном привалился спиной к дверному косяку, попытался за него ухватиться и быстро сполз на землю. Один есть. Снова крики, общее замешательство. Кто-то открыл ответный огонь (Господи боже, мать твою, Манко, где ты только набрал этих ребят), но пули улетели в никуда, и меш дал сигнал их игнорировать. Нет времени, нет времени, нужно продолжать стрелять, размеренные, ровные выстрелы «глока», панорамное окно пошло похожими на звезды трещинами и кратерами, не иначе как оно сделано из пулезащитного стекла. Боец со «Штайром» палит от бедра, взять прицел правее – и он валится, будто земля ушла у него из-под ног. Второй готов. Теперь в игре все остальные, какофония одиночных выстрелов, автоматных очередей, глухое аханье дробовиков. Фонтанчики белой сухой пыли взметнулись из-под ног справа и впереди, Карл дернулся влево и потерял третью цель: парень, который был у него на очереди, бросился в дом, и уверенности в том, что удастся его снять, не было. Двое оставшихся снаружи тоже жались к дверям, высоко подняв оружие: похоже, они уже пристрелялись. Выстрел из дробовика задел Карла краем, он почувствовал, как несколько дробинок ужалило ноги, и бросился вперед, ведя непрерывный огонь. Куда-то в нижнюю часть грудной клетки пришла пуля: его будто ударили молотом, он споткнулся и чуть не упал. Шляпа слетела с головы, и его лицо оказалось на виду у всего белого света, в том числе и у оставшихся снаружи противников. Карл увидел, что они потрясены. Он зарычал и поднял «глок», продолжая давить на спусковой крючок. Один боец дернулся, качнулся назад, раненый, но не убитый, беспорядочно паля с одной руки. Патроны в «глоке» кончились, и Карл отшвырнул его. Теперь до цели оставалось меньше шести метров, он схватил гарпунник, направил его на двоих своих врагов и выстрелил.

Панорамное окно разлетелось, неожиданно превратившись в подобие оскаленной острозубой пасти. Обоих бойцов отбросило назад, и то, что осталось от стекла, внезапно окрасилось в красный, покрывшись кровавыми сгустками: тела разорвало в клочья. До дверей оставалась пара метров, Карл еще раз выстрелил для верности и остановился.

«Слушай».

Внутри, где-то справа раздавались слабые скребущие звуки. Он ворвался в дом, упал на пол, перекатился, увидел неясное движение возле высокого столика для завтраков и обстрелял его. Одновременно раздался другой выстрел, и Карл снова почувствовал, как что-то ткнулось в ребра. Однако от столика отлетели куски, и какую-то темную фигуру, скрывавшуюся за ним в кухонном блоке, отбросило назад. Влажный звук вроде тех, что наводят на мысли о сыром мясе, вопль. Карл повалился на пол, больно ударившись о деревянную часть кресла.

И все снова остановилось.

На этот раз по-настоящему.

– Это довольно просто, – сказал он Нортону после допроса, когда они неуклюже гоняли шары по ярко-оранжевому сукну. – Теперь мне незачем искать Онбекенда. Он сам ко мне придет.

– Да, если только не перехватит тебя в каком-нибудь аэропорту.

– Это понятно, но я же сказал, сейчас они все вроде как заняты. И я собираюсь отправиться туда под чужим именем. Без удостоверения КОЛИН, без аккредитации АГЗООН, без оружия. Не будет ничего, что заставит их насторожиться.

Нортон помедлил с кием под подбородком:

– Без оружия?

– Оружия как такового у меня не будет. Я намерен сойти за туриста.

– А как насчет фальшивых документов? – Функционер КОЛИН благополучно послал шар в лузу. – Полагаю, тут ты рассчитываешь на меня?

– Нет, мне поможет один друг из Лондона, он мне их за день пришлет. А на тебя я рассчитываю в смысле денег. Мне нужны чистые ваферы, которые невозможно связать с КОЛИН. Ты мне доверяешь в этом деле?

– Ты знаешь, что доверяю.

– Хорошо.

– А ты сможешь убедить ШТК-Без не выпускать Феррера где-нибудь до конца следующей недели? Просто для уверенности, что он не передумает и не настучит Бамбарену?

– Думаю, да. – Нортон безрезультатно поискал выгодную позицию, попытался ударить дуплетом, но поспешил и промазал. – Но послушай, ты не знаешь, будет ли там эта Юргенс. Что, если она уже вышла из спячки?

– Сейчас ноябрь, Нортон. – Карл натер кий мелом. – Когда я беседовал с Юргенс три недели назад, она разве что не похрапывала. Сейчас должна спать без задних ног.

– Я думал, существуют какие-то преператы, чтобы выводить из спячки.

– Ну да. – Карл прикинул свой следующий удар, отвел кий, помня об исцарапанной желтой стене за спиной. Резкий удар – и прицельный шар исчез в угловой лузе, будто его затянуло туда пылесосом. Биток же остался, где был. – Я знал одного гиберноида на Марсе, мы вместе на тренировки по таниндо ходили. Он был частным детективом, мог и телохранителем подработать, и наоборот, пугануть кого-нибудь. Очень крутой мужик, постоянно во всякие передряги попадал. Наверняка у него постоянно бывали какие-то травмы, ранения… Так вот, он сказал мне, что ни одна боль не сравнится с той, которую он испытывал, когда ему приходилось вводить себе это дерьмо против спячки.

– Да, но если они беспокоятся о…

– Нортон, они не знают, что у меня есть причина к ним явиться. Они не знают, что Эртекин что-то для меня значила. И если они ожидают сейчас каких-то действий со стороны КОЛИН, то лучшее, что Онбекенд может сделать для своей подружки, – это спрятать ее на ближайшие несколько месяцев в каком-нибудь безопасном и уютном местечке. Поверь мне, она там. Задача в том, чтобы добраться до убежища, окопаться там и ждать, когда примчится Онбекенд. А потом убить ублюдка.

Он нанес следующий удар и промазал.

Карл содрал с себя плащ, снял гарпунник и сгрузил его на кухонный стол. Осмотрел себя – есть ли раны. МарсТеховская защитная куртка, которую охрана аэропорта сочла частью водолазного снаряжения, задержала пули, поэтому все обошлось синяками и, может быть, парой сломанных ребер. Карл, морщась, ощупал больные места. Он легко отделался.

Пока что.

Карл собрал оружие убитых и свалил его на подпорченный выстрелом столик для завтраков. Потом выволок наружу большую часть того, что осталось от мужика в кухоньке, и положил его вместе с другими телами. Если останется время, он довершит остальное при помощи ведра и швабры.

Он поднялся на галерею второго этажа и обнаружил там заднюю комнату, уходящую вглубь скалы, к которой лепился дом. В дверях был сверхпрочный замок, но Карл прострелил его одним из новоприобретенных пистолетов. Дверь тяжело качнулась внутрь подобного утробе пространства, залитого приглушенным светом вделанных в стены на высоте человеческих коленей оранжевых лазерных панелей. Он нашел возле дверей выключатель и жал на него, пока свет не стал ярко-белым. Предположение подтвердилось – он нашел Грету Юргенс.

Она лежала, как жена какого-нибудь знатного викинга, на широком резном деревянном помосте, отдаленно напоминавшем очертаниями лодку. Ее окутывала со всех сторон и поддерживала густая сетчатая масса серо-зеленой синтетической пены. Карл ощутил запах этой пены, когда шагнул к ложу, – характерную нанотехнологическую вонь специального карбонового пластика. Он сам неоднократно использовал такие сети на Марсе, ночуя в горах Уэльса во время экспедиций.

…Мгновенное воспоминание: они сидят в теплом излучении электрообогревателя, а вокруг, во всей красе разреженной атмосферы царит марсианская ночь с крупными звездами, разбросанными по небу густым слоем, и крохотными, время от времени возникающими ажурными следами выгоревших затравочных частиц, которые продолжают падать спустя десятилетия после встречи с модифицированной атмосферой. Сазерленд смотрит на это с довольной улыбкой на покрытом шрамами эбонитовом лице, словно все вокруг: и небо, и остальное – существует лишь ради него. Созерцательно-задумчиво кивает на все жалобы и протесты молодого Карла Марсалиса. Ловит их, впитывает в себя, а потом выворачивает наизнанку, так, что Карл видит все в совершенно новом свете, под таким углом, о котором никогда прежде не задумывался. «А ты не задумывался раньше, ловец, что это означает всего лишь…»

Когда свет стал ярче, Юргенс лишь чуть шевельнулась, но, находясь в нижней точке своего цикла, спала слишком глубоко, чтобы хоть как-то отреагировать. Она лежала в пене нагая, из-за жировых накоплений ее кожа натянулась и приобрела сальный блеск, сомкнутые веки отекли, посинели и склеились от секреторных выделений, свойственных гиберноидному сну. Карл долго молча смотрел на нее, сжимая в руке пистолет, словно это был молот. События последнего месяца мелькали перед глазами, как языки пламени, как будто что-то горело и никак не сгорало.

Тюрьма Южной Флориды. Нанопричал в Пересе. Севджи Эртекин на пляже рядом с ним. Нью-Йорк, диван, который она для него разложила. Стрельба на улице и впервые испытанное сокрушительное, теплое чувство, когда он повалил ее на тротуар, прикрыв своим телом.

Стамбул, прогулка по улице Моды. И чувство побега от реальности, похожее на сияющие в темноте улыбки.

Его губы дрогнули от воспоминаний.

Ветер среди камней Саксайуамана. Севджи стоит позади него, прислонившись к джипу, и он чувствует себя защищенным, потому что его спина прикрыта.

Дорога на Арекипу, ее лицо в мягком свете приборной панели.

Сан-Франциско и «Кот Булгакова», предрассветный вид на море с загрузочной площадки правого борта. «Не злорадствуй, Марсалис. Это непривлекательно».

Севджи мертва.

Улыбка исчезла с его лица. Он уставился на спящую женщину.

– Зазноба Онбекенда – Грета Юргенс?

– Похоже на то. Забавная парочка, правда? Но, во всяком случае, у них есть кое-что общее: оба они являются объектами гормональной ненависти всего остального человечества, которое, похоже, постоянно нуждается в таких объектах.

Меш слегка приподнялся где-то в животе, может, это был отголосок перестрелки, а может, причина в чем-то другом. Карл думал о том, как закрылись в больнице глаза Севджи. Он смотрел на Юргенс, словно та была задачей, которую непременно надо решить.

«Можно только жить с тем, что ты совершил, и стараться в будущем делать лишь то, с чем ты будешь жить счастливо. Так уж все устроено, ловец, смирись с этим».

Он потянулся к гиберноиду левой рукой. Поровнее распределил пену на теле женщины, прикрыл ею оголившееся бледное плечо.

Потом быстро вернулся к дверям, убавил свет, потому что что-то случилось с его зрением, и он будто ослеп. Постоял мгновение в теплом оранжевом полумраке, нервно огляделся по сторонам, словно рядом мог оказаться кто-то посторонний, потом выскользнул из комнаты и закрыл за собою дверь.

Он шел по галерее, проверяя каждую дверь, пока не наткнулся на темную комнату без окон, где стояли запахи женской ванной. Карл шагнул внутрь, коснулся выключателя, и облицованное пастельным кафелем помещение резко наполнилось все тем же ярким белым светом. Из большого круглого стенного зеркала на него уставилась собственная физиономия – от струек пота белый грим потек, обнажив черные полоски его собственной кожи, и на фоне этого бледного психоделического пейзажа глаза казались темной водой на дне двух колодцев. «Блин, ничего удивительного, что ребята на мосту так охренели». Пожалуй, он должен быть благодарен Кармен Рен за идею.

Где бы она сейчас ни была.

Он мельком подумал о том, что с ней теперь, работает ли она по-прежнему на губожевов и на Агентство? Сможет ли благополучно произвести на свет дитя, которое в ней растет, и что случится потом? Что ей придется делать, чтобы защитить сына или дочь?

Карл вспомнил ее взгляд, которого оказалось достаточно, чтобы заставить его отступить, ее позу, волю к жизни, почти осязаемо исходившую от нее, когда они вдвоем стояли возле башни. С такими картами вполне можно играть. Он подумал, что, вероятно, у Рен больше шансов на удачу, чем у большинства мужчин-тринадцатых.

Но в основном он был просто рад тому, что ему не придется на нее охотиться.

В комоде возле раковины он обнаружил знакомые капсулы – быстроусвояемое сочетание кодеина и кофеина, как раз то, что надо для его ребер. Пустил из инфракрасных кранов воду в широкую неглубокую мраморную ванну напротив зеркала, намылился и стал смывать с лица белую дрянь. Это потребовало времени. Он более или менее справился, сунул под кран голову, потом вымыл шею. Взял одно из пастельных полотенец Греты Юргенс с поручней возле ванны, вытерся досуха, снова посмотрелся в зеркало и на этот раз испугался себя уже не так сильно.

«А теперь поглядим, сможешь ли ты испугать Онбекенда».

Он бросил в рот капсулу кодеина, разгрыз ее, пару раз сглотнул, провел языком по зубам, подбирая крошки, и запил водой из-под крана. Еще раз глянул в зеркало, словно его отражение могло дать какой-то полезный совет, потом пожал плечами и погасил свет.

Спустился на первый этаж и стал ждать.

– Ты не обязан делать это, – сказал ему Нортон.

Карл прошел мимо него, обходя стол в поисках удачной позиции.

– Обязан.

– Этим ее не вернешь.

Карл нацелился на длинный удар под узким углом к борту.

– Я думал, мы об этом уже спорили.

– Да ради бога, Марсалис, я с тобой не спорю. Я пытаюсь образумить тебя, может даже, помешать расстаться с жизнью. Смотри, похороны Севджи в субботу. Мне не составит труда переправить тебя через границу Союза и защитить от полиции, пока ее будут хоронить. Почему бы тебе не поехать туда?

– Потому что, насколько я понимаю, этим ее тоже не вернешь.

Нортон вздохнул:

– Это не то, чего она хотела бы, Марсалис.

– Нортон, ты, на хрен, никакого понятия не имеешь, чего хотела бы Севджи. – Он ударил по шару, но не рассчитал угол и смотрел теперь, как шар ударился о борт и покатился прочь от лузы. – И я тоже не имею.

– Тогда зачем ты туда собрался?

– Потому что кое-кто однажды дал мне ключ к жизни: делай только то, с чем ты сможешь жить. А я не могу жить с тем, что Севджи мертва, а Онбекенд все еще ходит по земле. – Карл уперся в край стола широко расставленными руками и кивнул на беспорядочно разбросанные по сукну шары. – Твой удар, – сказал он. – Посмотрим, что ты сумеешь с этим сделать.

Глава 54

Болеутоляющее подействовало быстро и оставило ему в подарок легкую тошноту и смутное ощущение общего благополучия, без которого он, пожалуй, предпочел бы обойтись. Карл рыскал по первому этажу, прикидывал огневые позиции, лениво обдумывал оборону. Возился с наваленным на столике для завтрака оружием, но тоже без особого энтузиазма. Ему будто что-то мешало.

Он нашел место, где можно было сидеть и смотреть на каньон и вздымающиеся вокруг него горы. Солнечный свет скользил по хребтам, делая все вокруг сияющим и слегка нереальным. И Севджи Эртекин тут же вошла в его мысли, как будто только того и ждала.

Это было то же самое чувство ее присутствия, которое он испытывал, когда смотрел, как гаснет день над округом Марин и когда уезжал из Манхэттена по мосту Квинсборо. Карл сидел, позволив чувству расти в нем, одновременно проникаясь тем, как подкрадывается понимание, как оно настигает его также бесповоротно, как сам он настиг Грея. Может, дело было в кодеине, повернувшем внутри какой-то синаптический переключатель, впустившем осознание в его разум и в его душу. Севджи ушла, окончательно и бесповоротно постиг его мозг. Но она не то чтобы мертва. Древние гены, доставшиеся ему от предка из Центральной Африки, просто отказывались рассматривать это. Люди не прекращают существование просто так, не исчезают в небытие, чтоб ему пусто было. «Когда люди уходят, – настаивала какая-то глубинно запрограммированная часть его сознания, – это значит, что они уходят куда-то еще, разве нет? А Севджи ушла. Ладно. Так куда именно она ушла? Вот что надо выяснить, потому что тогда можно будет тоже пойти туда, блин, и найти ее, быть с ней и в конце концов избавиться от этой поганой боли».

Вот так.

«Холмы, что погружались во тьму на противоположной стороне залива, – наверно, она может оказаться там? Или, возможно, среди всего этого стекла и стали, на другой стороне моста? Хорошо, может быть, она где-то в этом долбаном каньоне или за хребтами этих гор. А может, она здесь. За этим нереальным сияющим светом, за этим разреженным воздухом, стоит и ждет тебя».

Он впервые в жизни понял, почему губожевам так трудно не верить в жизнь после жизни, в некое другое место, куда ты отправляешься, уйдя отсюда.

А потом, когда Карл победил в себе то, на что был запрограммирован, когда осознание, к которому он пришел, растаяло внутри, на его месте не осталось ничего, кроме саднящей боли в груди и жгучей ненависти.

И тут, будто в ответ на все вопросы, откуда ни возьмись явились вертолеты.

Их было два. Два неприметных воздушных судна осторожно летели через сияющий воздух каньона, будто неуклюжие комары-долгоножки. Немного снизившись, они некоторое время с шумом сновали туда-сюда, и их быстро вращающиеся, размытые пропеллеры сверкали на солнце. Потом вертолеты заняли позицию над рекой напротив дома. Карл мрачно наблюдал за этим через разбитое панорамное окно. Грузоподъемности вертолетов хватало на по меньшей мере дюжину человек. Карл стоял так, чтобы его было не видно и чтобы валявшиеся перед входной дверью трупы создали у вновь прибывших соответствующее впечатление. Вертолеты стали снижаться. Тогда Карл схватил один из автоматов «Штайр» и пальнул примерно в их направлении. Реакция последовала незамедлительно – обе машины подорвались с места и устремились вниз по реке, возможно в поисках безопасного места для посадки.

Карл знал, что там тропа по расщелине спускается к воде, и со стороны берега ее прикрывает другая каменная стена. Его враги вполне смогут вернуться этим путем, вдоль реки, оставаясь невидимыми до тех самых пор, пока не окажутся на поляне перед домом, зеркально повторяя путь, который он сам проделал пару часов назад. Карл слегка нахмурился, прижал к плечу приклад-рамку «Штайра», прищурился в оптический прицел и поводил стволом туда-сюда, приспосабливаясь. Он был почти уверен, что сможет снять всякого, кто попытается приблизиться к дому, прежде чем тот преодолеет хотя бы пару метров по открытой местности. Конечно, его враги могут пойти на приступ, но это маловероятно – они ведь не знают, сколько народу в доме и что могло за это время случиться с Гретой Юргенс, жива она или мертва, в безопасности ли в своей похожей на утробу берлоге или ее стащили вниз, чтобы в любой момент использовать в роли живого щита с беспомощно свисающими, как у тряпичной куклы, руками и ногами.

Да и дом был крепким орешком, разгрызть который нелегко. На эту тему Феррер высказался предельно ясно и многословно: «Мужик, да у этой сучки там прямо-таки крепость долбаная. Прямо в долбаной скале, и сверху туда не попасть, там гладкие склоны, хрен подкрадешься. Я серьезно. – Тут он откинулся назад, руки в карманах новых чистых чиносов[81], ухмыляющийся, уверенный, – таким он стал, заключив сделку. – Мужик, она что, на целую херову армию там рассчитывает, что ли? И все потому, что она, на хер, спать легла? Мужик, я не знаю, чем эта сучка держит Манко за яйца, но, наверно, там что-то охренеть какое серьезное, раз он все это для нее сделал. Должно быть, она сосет божественно или еще что-то в таком духе».

Так же, как до него Стефан Неван, Суэрте сделал из того, что видел, совершенно неправильные выводы. Онбекенд остался в тени. Тот, кто не знал о нем, искал других, более правдоподобных объяснений.

Вроде появления монстров-нелюдей родом с Марса.

Именно это было движущей силой и прикрытием всего, что делал Ортис. «К нам подкрадывается монстр! Всем взять колья и факелы!» И не спрашивайте, даже не спрашивайте, кто на самом деле всему виной.

У реки, там, где стена понижалась, высунулась голова. Карл дал ее обладателю возможность хорошенько осмотреться, а потом выстрелил. В воздух взлетело каменное крошево и пыль, а голова, дернувшись, исчезла за стеной.

Ну, теперь ситуация им ясна.

– Марсалис?

Голос Манко Бамбарена. Карл встал спиной к стене у разбитого окна, держась в тени, и осмотрелся вокруг. Неправдоподобно яркий послеполуденный солнечный свет заливал каньон. Пригнувшись и посмотрев вверх, можно увидеть, как его лучи переваливаются через край каньона, а внизу лежит умиротворяющий синий сумрак лощины. Теперь, когда вертолеты улетели, тут было очень тихо – лишь стрекотали сверчки да жужжали над телами у дверей мухи.

– Черный человек, это ты?

– Хорошая догадка, – крикнул он в ответ, в отличие от Бамбарена не по-испански, а на кечуа. – Чего ты хочешь?

Короткое замешательство. Карл задался вопросом, а может ли Онбекенд следить за разговором на кечуа? Ведь нет никаких гарантий, что он выучил его, пока тайно жил на Альтиплано. Он легко мог обходиться испанским и английским. В качестве ручного пиштако Бамбарена ему не нужно было интегрироваться в местную общину. Такая изоляция – просто воплощенная мечта тринадцатого.

И, разумеется, Бамбарен ответил по-испански:

– Сейчас важнее, чего ты хочешь, Марсалис. Мы можем поговорить?

– Конечно. Заходи.

– Ты гарантируешь, что не пристрелишь меня, пока не услышишь все, что я собираюсь тебе сказать?

Карл усмехнулся:

– Уж не знаю, готов ли ты положиться в этом на слово мутанта?

– Да. Я готов.

– Тогда давай сюда. Без оружия, без бронежилета, руки держи на виду. – Карл выдержал паузу: – Да, и прихвати с собой своего братца.

Долгое-долгое молчание. Раскаленный воздух снаружи наполняло лишь стрекотание сверчков.

– В чем дело, Манко? Ты что, новости не смотришь? Твое дело труба, знаешь ли. Ортис помер, в КОЛИН навели порядок. Мы знаем про Онбекенда. Так что я хочу видеть вас обоих.

Прошла пара минут, но все же две фигуры появились из-за прикрывающей тропу стены и твердо направились в сторону дома, сложив руки за головой. Карл смотрел на них сквозь прицел «Штайра». Одна рука Онбекенда скособочилась, словно ему тяжело было держать ее поднятой. Карл вспомнил слова Севджи в том занюханном баре:

– Я его пару раз зацепила, но этого оказалось недостаточно. Тринадцатый, фиг ли.

– Да, мы те еще подонки. Крепкие.

Он прицелился в лицо Онбекенду, пару раз напряг палец на спусковом крючке. Потом оставил крючок в покое и с досадой отложил ружье в сторону. Взял из кучи на полу пистолет, очередной «глок», проверил заряд и передернул затвор. Когда Бамбарен и Онбекенд достигли дверного проема, Карл отступил назад, не забывая о возможных снайперах за окном, и направил на своих гостей пистолет:

– Заходите.

Онбекенд, не сводя с него глаз, сказал по-английски, как выплюнул:

– Где она, Марсалис?

– Не так быстро. Отошли к столу в нише, оба. Руки все время держать на голове. Я не собираюсь возиться с обыском, поэтому, если кто-то из вас шевельнет рукой без моего разрешения, я сочту это агрессией и убью того, кто это сделал. Ясно?

Бамбарен слегка повернулся в одну сторону, в другую, осматривая помещение. Он кое-что понял, и его глаза округлились:

– Ты пришел один?

– Идите к столу и сядьте в кресла, которые я выдвинул. Пока будете садиться, держите руки на голове, а потом положите их перед собой на стол. Никаких резких движений. Резкое движение означает смерть.

Он потянул входную дверь, закрывая ее. Замок защелкнулся.

– Марсалис, со мной пятнадцать человек. – Бам-барен направился к столу, его голос звучал негромко и буднично. Он тоже перешел на английский: – Ты в ловушке. Давай поговорим об этом.

– Мы поговорим об этом, да. Но сперва вы должны будете сесть. Держите руки так, чтобы я их видел, а потом положите их перед собой ладонями на стол.

Мужчины уселись – неуклюже, оттого что им приходилось держать руки поднятыми. Бамбарен занял место во главе стола, Онбекенд опустился рядом. Эта часть помещения была углублена в скалу, тут было прохладно и сумрачно, так что гости выглядели участниками какого-то таинственного спиритического сеанса: спины чопорно выпрямлены, ладони на столе, лица напряжены. Карл выдвинул кресло и расположился напротив Онбекенда, на изрядном расстоянии от стола, уперся рукой с «глоком» в колено.

– И что теперь? – спокойно спросил его другой тринадцатый.

– А теперь мы обсудим, почему бы мне не убить вас обоих. Есть идеи?

– Тебе так не терпится умереть, черный человек? – спросил Бамбарен.

Карл чуть улыбнулся ему:

– Ну да, пятнадцать против одного – нелучший расклад, согласен. Но с другой стороны, восемь против одного вроде как немногим лучше, но теперь эти восемь лежат перед дверью, мухам на радость.

– Ты так ничему и не научился? – Онбекенд смотрел на него с тем же презрением, что и в баре в Бейвью. – Ты по-прежнему всего лишь солдат на службе у губожевов?

Бамбарен будто одеревенел. Карл снова изобразил на лице легкую улыбку.

– Полегче с этим словом, братан. Манко не виноват в том, что он просто унаследовал от Изабеллы свою лимбическую систему и половину хромосомного набора, которые остались без усовершенствований и модифицикаций.

Онбекенд едва удостоил Бамбарена беглым взглядом:

– Я не имею в виду Манко, и он это знает. Я о тех людях в ООН, которым ты душу продал.

– Они меня сюда не посылали.

Глаза Онбекенда сузились:

– Тогда почему ты здесь?

– Потому что ты убил моего друга.

– Если у тебя есть друзья, наемник, то я их не знаю. Кого я убил?

– Ты ранил женщину по имени Севджи Эртекин, офицера полиции, когда она преследовала тебя на улице в Бейвью. Ты стрелял из «Хаага», поэтому она умерла.

– Ты ее трахал?

– Да, мы с ней трахались. Как вы с Юргенс.

Лицо Онбекенда побледнело, когда он сделал выводы из этих слов. Он откашлялся и тихо сказал:

– Это была перестрелка. Никаких личных мотивов. На моем месте ты сделал бы то же самое.

Карл подумал о лагере «Гаррод Хоркан» и Габи, которую убила пуля из «Хаага».

– Суть не в этом.

– А в чем тогда?

Карл пристально посмотрел на другого тринадцатого:

– В расплате.

– Послушай меня, Марсалис, – Манко Бамбарен неправильно понял услышанное, – если мы, по-твоему, что-то тебе задолжали, всегда можно договориться.

– Заткнись, Манко. – Tayta посмотрел на Онбекенда так, будто тот влепил ему пощечину. Онбекенд не обратил на это никакого внимания, возможно, даже не заметил его реакции, он не сводил глаз с лица Карла. – Ты хочешь, чтобы я выкупил жизнь Греты ценой своей жизни?

– Почему бы и нет? Ты ведь предложил подобную сделку Тони Монтес в Вольной Гавани, так? Ее жизнь за жизнь ее детей.

Онбекенд посмотрел на свои руки:

– Если бы ты знал, что Тони Монтес делала со своей жизнью, прежде чем обзавелась этим именем, и что она делала с чужими детьми, прежде чем обзавелась своими, ты, возможно, не судил бы меня так строго.

– Я вообще тебя не сужу и не осуждаю. Я просто хочу, чтобы ты сдох.

– Если ты убьешь его, черный человек, тебе придется убить и меня тоже. – В голосе Бамбарена звучала спокойная решимость. – И тогда мои люди уничтожат тебя, как бешеного пса.

Карл бросил на него взгляд. Улыбнулся, слегка покачал головой:

– Ты действительно очень рад тому, что у тебя снова есть младший брат, правда же, Манко? Что ж, не могу винить тебя за это. Но, может, ты хочешь кое-что узнать об этом своем братце? – Он кивнул на Онбекенда. – Он – один из близнецов. На самом деле у тебя два младших брата, которые появились на свет в итоге отчаянных попыток твоей матери остаться на плаву в новом корпоративном Перу, в этой стране-мечте. Второго звали Аллен Меррин, но он, к сожалению, мертв. Хочешь знать, почему?

Бамбарен переводил взгляд с одного тринадцатого на другого.

– Он мертв, потому что ты убил его, Марсалис, – буднично сообщил Онбекенд. – Так я слышал.

– Он мертв, потому что его близнец, вот этот самый Онбекенд, вытащил его с Марса в качестве жертвенного набора генов. Продал своим работодателям. Использовал, чтобы объяснить…

– Но убил-то его ты, так?

Tayta уставился на Онбекенда:

– О чем он вообще? Что произошло?

– Ничего.

– Не говори мне, что ничего не случилось, Онби. – Голос Бамбарена стал напряженным, а на его лице появилось то же выражение, которое Карл видел, когда Онбекенд использовал словечко «губожевы». – О чем он говорит?

– Я говорю об еще одном сыне Изабеллы. – Все это время Карл целился из пистолета в Онбекенда. – Проданная гринго яйцеклетка твоей матери через несколько дней после оплодотворения разделилась надвое, и проект «Страж закона» получил двух идентичных тринадцатых по цене одного. Это очень удобно, когда дело доходит до генетического следа на месте преступления. Пока твой братец расправлялся с людьми из своего прошлого, которые вдруг стали ему мешать, он заодно устроил так, чтобы вину за это возложили на его близнеца.

– Не слушай его, Манко. Это…

– Он лжет? – По выражению лица tayta было ясно, что это риторический вопрос. Голос Бамбарена упал почти до шепота: – Ты сделал это? Использовал своего кровного родственника для прикрытия?

– Манко, мне не из чего было выбирать. Я рассказал тебе о положении, в которое поставил меня Ортис, я рассказал тебе, насколько оно опасно…

– Но об этом ты мне не говорил!

Теперь Бамбарен весь трясся, по-прежнему глядя на тринадцатого, с которым у него были общие гены. Его голос исказился от сдерживаемой ярости:

– Брат? – спросил он хрипло. – Близнец? Ты продал своего близнеца? После того как пришел ко мне, и я дал тебе…

– Это неважно, Манко! Я не был с ним знаком, мы даже никогда не встречались…

– Он был твоей крови! – Бамбарен начал вставать. Карл пригрозил ему «глоком», и Бамбарен осел обратно, напряженный, будто сжатая пружина. – Он был крови твоей матери! Когда ты явился ко мне, я говорил тебе, что кровь – это все. Корпорации украли наши души, они расшатывают связи, которые дают нам силу, превращают нас в одинаковых и чужих друг другу людей, заставляют жить в одиночку в полимерных ящиках. Семья – это все, что у нас есть.

– На тринадцатых это не распространяется, – мрачно сказал ему Карл.

Наступила долгая пауза.

– Манко, послушай меня, – начал Онбекенд, – я сделал это, чтобы защитить…

– Ты хоть раз говорил нашей матери о нем? – Лицо Бамбарена стало холодным и жестким, как камни Саксайуамана, а голос постепенно нарастал, подобно ветру – Ты сказал Изабелле, что у нее где-то есть еще один сын?

Терпение Онбекенда лопнуло:

– Да ну на хер, Манко, в этом не было никакого смысла!

– Нет?

– Нет! Он был на Марсе!

Тишина, наступившая после этих слов, была как прилив, как дыхание, задувшее свечу. Они сидели молча в полумраке ниши.

– Думаю, Манко, тебе не захочется узнать, как другого твоего брата убедили вернуться с Марса, правда?

Онбекенд весь напрягся, его голос стал скрипучим:

– Марсалис, предупреждаю тебя…

– Даже не думай об этом, – сказал ему Карл. – Я уложу тебя еще до того, как ты жопу от кресла оторвешь.

По-прежнему держа пистолет направленным на тринадцатого, он покосился на Бамбарена. Tayta тоже посмотрел на него.

– Видишь, Манко, этот твой непредсказуемый братец заключил сделку с Марсом. Думаю, ты ничего о ней не знал.

– Это была не сделка, – взревел Онбекенд. – Это была стратегия, обман.

– Хорошо, он организовал обман, причем от твоего имени. Предполагалось, что другой твой брат прибудет сюда в качестве наемного убийцы марсианской familia. Была состряпана целая история о том, что в familia Лимы готовится чистка, которая положит конец afrenta Marciana[82], чтобы вы снова смогли вести дела с Марсом. Я верно излагаю, Онбекенд?

– Ты сделал это? – прошептал Манко Бамбарен. – Даже это?

– Ладно тебе, Манко, мы же довольно часто об этом говорили, – нетерпеливо отмахнулся Онбекенд. – Правда, не всерьез, но…

– Ты использовал мое имя?

– Да, косвенно. Марсалис, урод, слушай меня…

Бамбарен бросился через стол на Онбекенда. Потрясенный тринадцатый вскочил, готовясь дать отпор. Карл поднял «глок».

– Джентльмены! – предостерегающе произнес он.

Бамбарен, казалось, не услышал его. Он уперся руками в стол, по-прежнему глядя в лицо мужчины, которого принял как брата. Он все так же говорил по-английски, и от гнева его акцент усилился:

– Ты, мразь, использовал мое имя?

– Сядь, Манко, – сказал ему Карл. – Я повторять не стану.

Но босс familia не сел. Вместо этого он демонстративно повернулся лицом к Карлу и его «Блоку». Глубоко вздохнул.

– Сейчас я хотел бы уйти, – холодно сказал он. – Это дело меня больше не интересует. И я снимаю защиту с Греты Юргенс.

– Но, Манко, чтоб тебя, ты не можешь…

– Не говори мне, что я могу и чего не могу, мутант. – И Манко оттолкнулся руками от стола. Посмотрел на Карла: – Ну? На этом наши дела закончены, черный человек?

– Конечно. – Карл и не надеялся, что все это так здорово сработает, но не собирался упускать неожиданную удачу. – Иди к выходу, руки за головой. Выйдешь и закроешь за собой дверь. И хорошо бы мне в течение десяти минут услышать, как взлетают твои вертолеты.

Бамбарен встал и заложил руки за голову. Один долгий миг они с Онбекендом смотрели друг на друга.

– Не делай этого, – проговорил Онбекенд натянутым голосом. – Я твой брат, Манко. Уже четырнадцать сраных лет, как я твой брат.

– Нет, – голос Бамбарена казался таким же холодным, как скала, в алькове которой все они находились, – ты не мой брат, ты ошибка. Моя ошибка, ошибка моей матери, ошибка бездушных гринго. Ты, сука, жертва мутации, тварь, которая проникла в мою семью и использовала меня, тварь, которая готова жировать за мой счет и глодать мои кости, лишь бы прокормиться. Мне следовало послушать остальных, когда ты ко мне явился.

– Ты тоже использовал меня, козел!

– Да. Я использовал тебя в качестве того, кто ты и есть по своей сути. – И Бамбарен плюнул на стол перед тринадцатым. – Мутант! Пиштако! Ты мне никто.

Онбекенд уставился на плевок. А потом неожиданно вскочил.

– Хорош, Онбекенд. – Карл стукнул по столешнице, качнул пистолетом. – Сядь, мудила.

На губах Онбекенда появилась мрачная улыбка.

– Вот уж вряд ли.

Карл резко поднялся. Его стул отлетел назад, а «глок» смотрел теперь прямо в лицо Онбекенду.

– Я сказал…

И тут Бамбарен бросился на него, будто оперпес.

Карл потом так и не смог понять, почему tayta напал на него. Может быть, виной тому был гнев, гнев на Онбекенда, который распространился на всех тринадцатых, а то и на всех модификантов или хотя бы на тех, кто находился в пределах его досягаемости. Или, может, гнев вызвала непривычная беспомощность, которую он ощущал, сидя под прицелом пистолета. А может – Карл ненавидел даже саму мысль об этом – дело было вовсе не в гневе, может, два непохожих друг на друга брата, Бамбарен и Онбекенд, все это время играли с Карлом, импровизировали, старались использовать ситуацию, и у них получилось.

Бамбарен вывернул руку Карла с «глоком», огибая угол стола и крича. Пистолет выстрелил один раз, не причинив никому вреда. Карл извернулся, воспользовался инерцией движения противника и перебросил того через бедро, изо всех сил пытаясь понять, куда делся Онбекенд. Бамбарен атаковал его свирепыми приемами уличных драк, давя пальцами на глаза, ударив коленом в пах. Карл выронил пистолет. Оба они упали на пол, и теперь каждый норовил оказаться сверху.

Таниндо и меш победили. На стороне Бамбарена была древняя, отточенная жестокость уличных потасовок, но ее притупили возраст и долгие годы высокого положения. Карл вырвался из его хватки. Хотя на тринадцатом была вебларовая куртка, зубы сами сжались, когда боль от удара по поврежденным ребрам проникла сквозь кодеиновую вуаль. В пах пришло колено противника, дыхание перехватило, он зарычал, а потом впечатал локоть в лицо tayta. Тот содрогнулся. Карл костяшками пальцев двинул ему под подбородок. Бамбарен поперхнулся и…

За спиной раздался знакомый сухой щелчок автомата «Штайр».

Карл оставил в покое Бамбарена и перекатился под защиту стола и кресел. Tayta выкрикнул что-то, а потом его крик захлебнулся в коротком шквале автоматной очереди. Пули пробивали столешницу, будто это был картон. Карл слышал, как они молотят по служившей стеной скале позади него. Что-то ударило в спину. Рикошет, пронеслось в сознании. «Тлок», где же хренов «Глок»…

…все прекратилось. Со своего места на полу Карл видел согнутые в коленях ноги Онбекенда, который осторожно двигался вперед, выбирая позицию для безупречного выстрела. Карл сделал единственное, что ему оставалось: стремительно вскочил на ноги (спасибо мешу и бурлящей энергии), схватил за две ножки изрешеченный стол и, будто щитом, ткнул им вперед. Онбекенд огрызнулся короткой очередью, стол упал, как брошенная игральная карта, только невероятно медленно, а Карл метнулся в сторону. «Штайр» затарахтел, Карла настигло несколько пуль, вебларовая куртка вдавливалась и нагревалась, выстрелы отшвырнули его к стене ниши.

Потом стрельба прекратилась.

Это было почти комично. Онбекенд стоял с внезапно замолчавшим оружием в руках. В тишине раздался негромкий металлический стук, наводящий на мысли о подтекающем кране, – датчик оповещал, что автомат разряжен. Взгляд Онбекенда метнулся от лица Карла к «Штайру», на котором подмигивал красный огонек. Правильно, ведь времени проверить магазины у Онбекенда не было, он просто схватил на столике первый попавшийся ствол, а тот оказался почти разряженным.

Карл с криком оторвался от стены.

Онбекенд швырнул в него бесполезную винтовку. Карл увернулся. Онбекенд попытался вцепиться в него, Карл не дал противнику возможности, ударил его кулаком, отшвырнув назад, и обрушил на него шквал приемов таниндо. Онбекенд ставил блоки и прикрывался, пытался атаковать в ответ, но Карл видел, как мешают ему раны от пуль Севджи, и чувствовал, как сквозь оскал зубов наружу рвется рык свирепого удовлетворения, а сердце наполняет предвкушение. Он закрылся, прорвал оборону противника и врезал ему кулаком в челюсть. Онбекенд отпрянул, налетев спиной на разбитое панорамное окно. Карл краем глаза заметил, как торчащие из рамы острые прозрачные осколки, похожие на зубья пилы, блестевшие в свете солнца, тускнеют от красных кровавых потеков. Он шагнул к Онбекенду…

И увидел снаружи притаившегося человека на полусогнутых.

Карл успел заметить потрясенное, перепуганное лицо и поднятый дробовик. К тому времени его уже несло вперед, и он мог лишь качнуться в сторону, надеясь убраться с линии огня. Дробовик выстрелил, в воздух брызнули новые осколки стекла, и Онбекенд взревел. Карл дотянулся до столика и повалился на пол, зацепив по дороге клацнувшее оружие. Он схватил первый попавшийся ствол, оказалось – еще один автомат, снял его с предохранителя и опустил палец на спусковой крючок, стоило только двери рывком открыться.

За ней оказалось двое людей Бамбарена. Они снесли замок выстрелом и ворвались внутрь, один стоял в полный рост, другой пригибался. Карл сидел на полу, спиной к столику для завтраков, совершенно не там, где они ожидали. Он нажал на спусковой крючок, дав очередь. Мужчин отбросило назад, оба они колотили руками воздух, будто пытались отмахнуться от пуль. Одного вышвырнуло из дома, и он упал перед дверью, подняв клубы пыли; нога второго зацепилась за дверной косяк, заставив его рухнуть на месте. Карл вскочил, встал так, чтобы его не видно было из окна, изогнулся и очередью снял того, что стрелял из дробовика.

Прерывистая пальба издалека. Новых бойцов нет. Во внезапно наступившей тишине настойчиво задребезжал, требуя дозарядки, «Штайр». Его предыдущий владелец скотчем примотал к основному магазину другой, перевернутый вверх ногами. Карл поставил автомат на предохранитель и поменял магазины местами.

Где-то на полу застонал Онбекенд.

Карл бросил взгляд в сторону окна и увидел снаружи пригнувшиеся, поспешно отступающие в укрытие на тропе фигуры. Он шмальнул им вдогонку короткой очередью, глубоко вздохнул, вернулся к дверному проему и пнул ботинком лежащего на пороге человека, выпихивая его из дома, чтобы можно было закрыть дверь, но вдруг понял, что тот еще жив, что он часто дышит, закрыв глаза. Карл прострелил ему голову, выпинал наружу и закрыл дверь. Потом подтащил валявшееся на полу кресло и подпер им дверную ручку. Проделывая это, он ощутил смутную боль, остановился, осмотрел защитную куртку и обнаружил лоснящиеся выпуклости там, где генномодифицированный веблар остановил пули и, расплавившись, сомкнулся вокруг них. Однако из-под нижнего края куртки сочилась кровь. Карл отогнул его и увидел уродливую рану в верхней части бедра. Кто-то зацепил его в последние минуты полторы, когда он прыгал, или выгибался, или падал. Может, Онбекенд, может, ребята, которые ворвались в двери, а может даже, шальная пуля, прилетевшая откуда-то снаружи.

Стоило только увидеть рану, как боль накатила с новой силой. Карл осел, облокотившись о ручку подпиравшего дверь кресла.

– Какая, мать ее, ирония, – влажно кашлянул с пола Онбекенд, – я был так близок к тому, чтобы тебя прикончить, и тут один из долбаных мордоворотов Манко выводит меня из строя.

Карл бросил на него усталый взгляд:

– Ничего ты не был близок.

– Да? Ну и пошел ты, – приподнялся с пола Онбекенд. – Манко?

Нет ответа.

– Манко?

Карл удивленно посмотрел через всю комнату в лицо другого тринадцатого. Черты лица Онбекенда исказились от усилия, когда он попытался сесть. Его раскуроченная выстрелом дробовика грудь была в крови. Сквозь сжатые зубы Онбекенда вырвался стон, когда он уперся обеими руками в пол, чтобы сесть, но из этого ничего не вышло, и тринадцатый снова упал.

– Я схожу посмотрю, – сказал ему Карл.

Манко Бамбарен лежал на спине на полу в луже собственной крови и слепо глядел в потолок. Похоже, все произошло мгновенно, пули Онбекенда угодили ему в грудь, когда он попытался встать. Карл несколько секунд смотрел сверху вниз на босса familia, потом двинулся обратно.

– Он мертв, – невнятно из-за пузырящейся в горле крови сказал Онбекенд, – так?

– Да, он мертв. Удачный выстрел.

Булькающий смех:

– Я целился в тебя.

– Да? В следующий раз целься лучше.

Карл почувствовал, как по ноге расползается влажное тепло, глянул вниз и увидел, что кровь пропитала пояс брюк и штанину на бедре. Даже несмотря на действие обезболивающего грудь болела, точно сдавленная тисками. Он подумал, что, может быть, веблар не сработал и пропустил пулю, такое иногда случается при одновременном массированном воздействии на один участок защитной куртки, ему прежде доводилось такое видеть. А может быть, кто-то снаружи, какой-нибудь оружейный фетишист, обстрелял его бронебойными пулями, просто чтобы порисоваться перед остальными. Они достаточно мощные, чтобы сразить обдолбанного чернокожего, точь-в-точь как в учебниках истории Ровайо. Достаточно мощные, чтобы сразить тринадцатого. Чтобы остановить вышедшего на охоту хищника.

– Ага. Все-таки я не зря старался.

Онбекенд тоже увидел кровь.

Карл сполз на пол, прислонился спиной креслу, блокировавшему дверь, и согнул ноги в коленях. Проверил заряд «Штайра». Косые лучи солнца падали на пол в полуметре от его плеча, и, неизвестно почему, от их вида сидящего в тени Карла пробрал озноб.

– Сколько их там на самом деле? – спросил он Онбекенда.

Другой тринадцатый, отделенный от Карла всего несколькими каменными плитками пола, повернул голову и осклабился. Его зубы были в крови.

– Пожалуй, их слишком много, чтобы ты мог с ними справиться. – Он сглотнул. – Скажи мне кое-что, Марсалис. Скажи мне правду. Ты ничего не сделал Грете, так?

Карл некоторое время смотрел на него.

– Так, – ответил он наконец, – с ней все в порядке, она спит. Я пришел сюда не по ее душу.

– Это хорошо. – Лицо Онбекенда исказил спазм боли. – Ты, значит, пришел по мою душу, да? Прости, что я тебя опередил, брат.

– Ни хера я тебе не брат.

Стало тихо, если не считать булькающего влажного дыхания Онбекенда. Свет снаружи как-то переменился. Карл и Онбекенд были в тени, но яркие солнечные лучи падали между ними на темные плитки, словно поджигая их и затягивая воздух дымкой, полной пляшущих пылинок. Карл с усилием дернулся вперед и погрузил руку в это сияние, коснувшись кончиками пальцев нагретых плиток.

Итак, это точно, под вебларовой курткой по груди стекала кровь. Он запрокинул голову и вздохнул.

Итак.

Он внезапно задался вопросом, как будет звучать группа «Толстяков сложнее похитить», которая на следующей неделе выйдет на сцену Марсианского мемориального зала в Блайте. И хороша ли она вообще или так, ерунда какая-то.

– Пятнадцать.

Он уставился на Онбекенда.

– Что?

– Пятнадцать человек. Манко сказал тебе правду. Плюс два пилота, но она за бойцов не считаются.

– Пятнадцать, значит?

– Ага. Но ты же парочку только что положил перед дверью, так?

– Троих. – Карл взглянул на перила галереи, и его глаза расширились. На мгновение ему показалось, что там стоит Елена Агирре, прислонилась, смотрит вниз. – Считая того парня, который в тебя попал. Остается ровно дюжина. Как они, по-твоему, ничего?

Онбекенд рассмеялся и закашлялся, выплевывая кровь.

– Они довольно-таки херовенькие. В смысле по гангстерским меркам они хороши. Но против того, кто прошел школу «Скопы»? Против тринадцатого? Дюжина обосравшихся со страху губожевов? Несерьезно.

Карл скривился:

– Ты просто хочешь, чтобы я убрался отсюда и оставил тебя вдвоем с Гретой. Так?

– Нет, побудь еще. Давай поговорим.

Карл удивленно посмотрел на другого тринадцатого.

– А нам есть о чем говорить?

– Конечно, есть. – Онбекенд еще мгновение смотрел на Карла, потом снова запрокинул голову и уставился в потолок. Вздохнул, булькая кровью. – Ты ведь так этого и не понял. Даже сейчас, когда тут только мы с тобой, а они все снаружи. Ты так этого и не увидел.

– Чего?

– Того, кто мы есть по сути. – Второй тринадцатый с трудом сглотнул, и его голос стал менее булькающим: – Смотри, эти долбаные губожевы поднимают столько шума вокруг равенства, демократической саморегуляции общества, свободы слова. Но что получается в результате? Ортис. Нортон. Рот. Внушающие доверие, жадные до власти мужчины и женщины, ходят, улыбаются избирателям, руки жмут, всех так понимают, но цели у них все те же, ничего не изменилось с тех пор, как нас истребили в первый раз. И каждый губожев, каждый из этих кретинов берет под козырек и встает в строй ради этого дерьма.

Последние слова почти потонули в хриплом дыхании. Карл кивнул и уставился на гладкую матовую поверхность оружия, которое он держал в руках.

– Но не мы, так?

– В точку, сука, не мы. – Онбекенд закашлялся. Карл увидел на полу возле него освещенные солнцем кровавые пятна. Пришлось подождать, пока приступ кашля пройдет, и дыхание другого тринадцатого восстановится. – Не мы. Знаешь, как превратить тринадцатого в современного человека? Его надо приручить. Сделать то же самое, что сделали с волками, когда превратили их в собак. Что делали на лисьих фермах в Сибири в двадцатом веке. Тебя выбрали для одомашнивания, Марсалис. За отсутствие агрессии и уступчивость. И знаешь, как они этого добились?

Карл ничего не ответил. Он читал об этом много лет назад. Давным-давно, еще в начале девяностых, когда проект «Скопа» был законсервирован и все они сидели сиднем, ожидая, чем обернется для них доклад Джейкобсена. Читал, но прочитанное не задержалось в памяти, и теперь он мало что мог вспомнить. Но он не забыл, как пытался заговорить с Сазерлендом о происхождении мифологии, и не забыл, как этот здоровяк с ворчанием уклонился от темы. «Живи здесь и сейчас, ловец, – буркнул он. – А сейчас ты на Марсе».

Что ж, пусть Онбекенд выскажется до конца.

– Я расскажу тебе, как, – отрывисто проговорил умирающий тринадцатый. – Каким образом сформировался современный человек. Его вывели путем отбора незрелых индивидов, обладающих свойствами хилых щенков. Тринадцатое поле[83], мужик. В человеческом мозге оно появилось и развилось одним из последних, на финальных стадиях эволюции. А потом его на протяжении двадцати тысяч лет искореняли, не давая тем, у кого оно было развито сильнее, оставлять потомство, потому что эта часть мозга слишком опасна для, блядь, севооборота. Мы не модификанты, Марсалис, мы – последние настоящие люди. Это губожевы – мутанты. – Очередной приступ кашля – и голос Онбекенда опять стал глухим и булькающим – Современные люди – ебаные подростки, инфантилы недоделанные. Стоит ли удивляться, что они делают то, что им говорят?

– Ага, мы тоже так поступаем, – угрюмо сказал Карл, – как ты помнишь.

– Они пытаются обуздать нас. – Онбекенд повернулся к Карлу и отчаянно посмотрел на него. Он снова сплюнул кровью и стал откашливаться. Казалось, это длилось целую вечность. – Но мы отобьемся. Непременно отобьемся, мы генетически запрограммированы отбиться. Мы – их последняя надежда, Марсалис. Только мы спасем их от Ортисов, Нортонов и Рот. Только нас эти гады и боятся, потому что нас не подчинить, из нас не сделать удобных детишек, которые будут паиньками в их убогом пластиковом мире.

– Ну, раз ты на этом настаиваешь… – Марсалис смотрел, как солнце медленно перемещается по плиткам пола. Казалось, оно ползет к Онбекенду: так языки пламени ползут по краю горящего бумажного листа, продвигаясь все глубже.

– Да, сука, настаиваю. – Второй тринадцатый слабо улыбнулся ему за лучами света, поникнув головой. Пошевелил рукой, прижал ладонь к освещенной солнцем плитке и попытался приподняться, но ладонь соскользнула, и рука безжизненно упала. – Мы – долгий путь назад, к равенству времен охоты и собирательства, Марсалис. Мы покажем этим гондонам, что такое свобода на самом деле.

– Ты-то уже ничего не покажешь, – отметил Карл.

Онбекенд скривил рот, показались окровавленные зубы:

– Да, но ты можешь.

– Я ранен, Онбекенд. А снаружи двенадцать бойцов.

– Эй, но ты же выиграл в лотерею! – Онбекенд задыхался. – Разве ты не из везунчиков?

– Лотерея была надувательством. Я подделал результат.

Смех. Словно чьи-то крошечные руки отбивают по бочке из тонкой жести медленный ритм долгого-долгого, далекого пути.

– Ну вот, пожалуйста. Поступок настоящего тринадцатого, брат. Не играть в игры этих людишек, а находить способы их обставить. Марсалис, ты тринадцатый. Ты сможешь.

Онбекенд снова перевернулся на спину. Уставился в потолок. Подкравшееся солнце лизнуло его руку.

– Ты им покажешь, – выдавил он.

К нему подобралось солнце, укутывая тело все тем же ярким, пыльным сиянием. Он не сказал больше ни слова.

Карл слышал, как снаружи разговаривают, стараясь приободрить друг друга, люди Бамбарена.

«Наверно, я снова встречусь со всеми вами в саду».

Казалось, она тут, рядом, шепчет ему прямо на ухо. А может, это снова Елена Агирре. Он вспомнил, как сжимал в больнице руку Севджи, сухую, невесомую. Как говорил ей о солнечном свете, который пробивается сквозь кроны.

Он вытащил из «Штайра» полный магазин и посмотрел на мягко поблескивающий верхний патрон, потом вставил магазин на место.

«Я подтянусь туда, Севджи. Догоню тебя.

Мы все тебя догоним».

Онбекенд перестал дышать. Теперь он был весь освещен солнцем. Карл поежился в тени со своей стороны окна. Ему показалось, что снаружи слышны какие-то звуки, что там кто-то крадется, стараясь не шуметь.

Он вздохнул и толчком поднялся на ноги. Это оказалось сложнее, чем он думал. Не спеша потянулся к оружию, которое было свалено возле столика, взял «глок» и сунул его за ремень – потом пригодится. Поднял еще один «Штайр», проверил магазины и повесил автомат на шею, старательно поправив ремень. Он воспользуется этим автоматом, когда разрядится первый, тот, который сейчас у него в руках. Конечно, это дополнительный вес, но даже так это всяко легче, чем переть на себе гарпунник.

«Дюжина обосравшихся со страху губожевов». Неплохой расклад для парня, который выиграл в лотерею.

«Ты им покажешь».

– Черта с два, – пробормотал он.

Отодвинул в сторону кресло, приоткрыл дверь, выглянул наружу. Он никого не увидел, да, впрочем, и не ожидал увидеть. Но они придут, рано или поздно, проверить, как там человек, который отдавал им приказы, говорил, что надо делать, кормил их.

Увидимся в саду.

Призрачный шепот снова раздался у самого его уха, откуда-то из тени за спиной. На этот раз Карл действительно слышал его. Волосы на загривке встали дыбом. Он кивнул, потянулся назад левой рукой и положил ладонь на шею, туда, где ее коснулся этот голос. Еще раз посмотрел на сияющий труп Онбекенда, снова проверил оружие и опять кивнул сам себе.

Глубоко вздохнул.

А потом вышел из дома на солнце.

Примечания

1

Джон Николас Грей – британский политический философ.

2

Ричард Рэнгем – британский ученый, приматолог, исследователь эволюции человечества.

3

Мэтт Ридли – британский журналист и автор научно-популярных книг.

4

Грегори Сток – американский биофизик, предприниматель и автор бестселлеров.

5

Стивен Пинкер – канадско-американский ученый, работающий в области психологии, когнитивной науки и психолингвистики, автор научно-популярных книг.

6

Марк Бьюкенен – американский физик и научный обозреватель.

7

Тарик Али – британско-пакистанский общественный деятель левого толка, писатель и публицист.

8

Карен Армстронг – британская писательница, философ и религиовед.

9

Иршад Манджи – канадская феминистка, общественная деятельница, писательница, ученый.

10

Ты марсианин? (исп.)

11

Я специалист по учету. Специалист по учету в области биотехнологии (исп.).

12

Хорошо говоришь по-испански (исп.).

13

Тупак Амару – последний правитель инков.

14

«Сендеро Луминосо» (иначе «Сияющий путь» или Коммунистическая партия Перу) – перуанская террористическая организация маоистского толка, основанная в 1960 году. С 1980 года ведет партизанскую деятельность.

15

Андские семьи (исп.).

16

Хуано – перуанский музыкальный жанр.

17

Антикучос – блюдо перуанской кухни, аналогичное шашлыку.

18

Креолки (исп.).

19

Туземка (исп.).

20

Соль – перуанская валюта.

21

Америнд – коренной обитатель американского материка: алеут, эскимос или индеец.

22

Пачамама – женское божество в пантеоне кечуа, прародительница человечества.

23

Японское выражение, означающее, что тот, кто выделяется, становится объектом нападок. Дословно: «Торчащий гвоздь забивают».

24

Хабитат – местообитание.

25

Азан – в исламе призыв к молитве, который муэдзин возвещает с минарета.

26

Бонобо – человекообразные обезьяны, известные, главным образом, благодаря своей активной и разнообразной половой жизни.

27

Восточная часть залива Сан-Франциско вместе с расположенными на ее побережье населенными пунктами.

28

Lockheed Martin Corporation – американская компания, занимающаяся, в числе прочего, автоматизацией авиакосмической техники.

29

Шлюхин сын (исп.).

30

Сокращенное французское выражение ««Plus ça change, plus c’est la même chose», означающее: «Сколько ни меняй – все одно и то же будет».

31

Город в Калифорнии.

32

Национальный заповедник в Калифорнии.

33

Одна из самых почитаемых святынь Латинской Америки.

34

Грека (исп).

35

В мусульманстве – свидетельство о вере в Аллаха, произносимое при принятии ислама.

36

Мечи Господни (лат.).

37

Сверхчеловек (нем.).

38

Общественный парк на юге Манхэттена.

39

Судоходный пролив в Нью-Йорке.

40

Национальный автономный университет Мексики, в котором учится больше всего студентов на всем Американском материке.

41

Научно-исследовательский биомедицинский центр и медицинский факультет Корнеллского университета.

42

Кевин Бэйкон – современный американский актер. В наше время существует игра «Шесть шагов до Бэйкона», основанная на теории шести рукопожатий. Суть игры в том, чтобы найти связь между Бэйконом и любым другим представителем Голливуда не более чем за шесть ходов. Бретт Тьяден и Гленн Вассон, специалисты в области информатики, которые были упомянуты раньше, создали для определения этих связей сетевой «Оракул Бэйкона», с ним можно ознакомиться, пройдя по ссылке http:// oracleofbacon.org//movielinks.php.

43

Наемных убийц (исп.).

44

Штаговый огонь – белый огонь, который зажигают над носом корабля во время стоянки на якоре.

45

Район Нью-Йорка.

46

Бублик с кунжутом, распространенное в Турции лакомство.

47

Закуски, подаваемые к алкоголю.

48

Традиционный турецкий горячий напиток на основе клубней ятрышника.

49

Город в Иране.

50

Независимая исламская религиозная школа в Великобритании.

51

Вероятно, речь об Абу Абдуллах Мухаммад ибн Идрис аш-Шафи’и (767–820), исламском богослове и правоведе, оказавшем большое влияние на становление мусульманской правовой доктрины.

52

Рабиа аль-Адавия аль-Басри (717–801) – женщина-суфий, аскет, мусульманская святая, героиня исламских притч.

53

Хадис – предание о том, что говорил и делал пророк Мухаммед.

54

Отец (кечуа).

55

Креол (исп.).

56

Коренной американец (исп.).

57

В данном случае имеется в виду второе название района Кадыкой.

58

Мустафа Кемаль Ататюрк (1881–1938) – первый президент Турции.

59

Традиционный перуанский чай. Состав соответствует названию.

60

Саксайуаман – памятник архитектуры древних инков, включающий в себя крепость с цитаделью и храмовым комплексом.

61

Долг крови (исп.).

62

Марсианский позор (исп.).

63

В оригинале «Cuban wank» – доведение мужчины до эякуляции при помощи молочных желез.

64

Придурок (исп.).

65

Писко – перуанский бренди из мускатного винограда.

66

Место для медитации и тренировок в японских единоборствах.

67

Аллюзия на Библию (Книга пророка Даниила, гл. 5).

68

Евангелие от Матфея, 10:34.

69

Висячий мост между Оклендом и Сан-Франциско.

70

Поднятие змей – религиозный обряд, принятый в некоторых пятидесятнических церквях на юге США, во время которого верующие действительно поднимают ядовитых змей.

71

Наемный убийца (исп.).

72

Милая (тур.).

73

Проклятие (исп.).

74

Телеграфный холм, район Сан-Франциско.

75

Башня-мемориал, достопримечательность Телеграф-Хилл.

76

Андский (исп.).

77

Округ штата Калифорния.

78

Marin Headlands – холмистый полуостров на юго-востоке округа Марин.

79

Китайская преступная организация.

80

Устаревшее английское название Китая.

81

Хлопчатобумажные или льняные брюки.

82

Оскорблению Марса (исп.).

83

В соответствии с теорией Корбиниана Бродмана кора больших полушарий головного мозга подразделяется на пятьдесят два поля, каждое из которых отвечает за определенный функциональный центр. Тринадцатое поле обнаружено у некоторых видов приматов, а у человека оно, судя по всему, то ли выполняет роль моста между латеральной и медиальной поверхностью мозга, то ли вообще отсутствует.

Content

Ричард Морган
Черный человек

Благодарности

Пролог: возвращение домой

Часть I Сквозь пламя вниз

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Часть II Сорваться с цепи

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Часть III Прочь от всего этого

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Часть IV В море

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Часть V На родной насест

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Глава 49

Глава 50

Глава 51

Глава 52

Кода Пиштако

Глава 53

Глава 54

Примечания