Мария Кондратова

Сигнальные пути

Посвящается моей семье, моим родным,

сохранившим любовь и единство

в темные времена всеобщего разъединения

Оформление серии А. Дурасова

Сигнальный путь – это последовательность молекулярных событий, преобразующих химический или физический сигнал, приходящий извне в собственную активность живой клетки.

Выдержка из инструкции по молекулярному аннотированию.

У личности нет прав – во всяком случае, тех, о которых кричат при постройке новых взаимоотношений. У личности есть обязанность – понимать. Прежде всего понимать своего ближнего. Разбирать по камушку ту толщу, которая разделяет нас, каждого с каждым. Это работа трудная, долгая и – что горше всего – никогда не достигающая конца.

Гаспаров М. Л. Обязанность понимать // Гаспаров М. Л. Записи и выписки. М., 2001. С. 95–98.

«Хаотичная мультиэтническая держава, так называемая Австро-Венгерская империя, исчезла после Первой мировой заодно со своим османским соседом и соперником (и по большому счету родственником – но я вам ничего не говорил), а на их месте образовались новенькие, с иголочки, национальные государства. Османская империя со множеством народов – точнее, тем, что от них осталось, – стала Турцией, сформированной по швейцарской модели, причем никто не увидел в этом никакого противоречия. Вена сделалась пленницей Австрии, с которой у нее не было почти ничего общего, кроме разве что языка. Вообразите, что Нью-Йорк переехал в Центральный Техас и по-прежнему называется Нью-Йорком. Стефан Цвейг, еврейский писатель из Вены, считавшийся в ту эпоху самым влиятельным автором в мире, излил боль по этому поводу в грустных мемуарах под названием «Вчерашний мир». Вену, входившую в число мультикультурных городов наряду с Александрией, Смирной, Алеппо, Прагой, Фессалониками, Константинополем (ныне Стамбул) и Триестом, уложили в прокрустово ложе национального государства, и ее граждане оказались зажаты в тисках межпоколенческой ностальгии. Не в силах перенести потерю и прижиться где-либо еще, Цвейг позднее покончил с собой в Бразилии. Я впервые прочел его книгу, когда сам оказался в такой же физической и культурной ссылке – мой левантийский христианский мир был разрушен войной в Ливане, и я спрашивал себя, мог ли Цвейг остаться в живых, если бы отправился в Нью-Йорк».

Талеб Нассим. «Антихрупкость»

Предисловие

В феврале 2014 года в Барселоне я вела тренинг по системной биологии для новых сотрудников R&D-отдела[1] одной международной корпорации, в которой тогда работала и которую вскоре собиралась покинуть, чтобы вернуться в науку. Тренинг был одним из условий нашего полюбовного расставания. Окна гостиничного номера, в котором я провела месяц, выходили на неизбежную Саграда-Фамилиа. На нее же с другой стороны смотрел фасад корпоративного офиса, но тренинг шел в комнате без окон, так что бо́льшую часть рабочего дня я была избавлена от созерцания величайшего долгостроя двадцатого века и от доступа свежего воздуха заодно.

Я приходила на работу к девяти часам утра и рассказывала своим студентам то немногое, что знала о цепочках и сетях молекулярных взаимодействий, существующих в живых клетках, и учила их выискивать информацию в научных статьях и проверять выводы фактами – то, что хотел показать автор, тем, что он действительно показал. А по вечерам, когда я возвращалась в отель и включала компьютер, на меня обрушивалась реальность, в которой между выводами и фактами отсутствовала не то что причинно-следственная связь, но даже слабое подобие корреляции. Я проверяла задания учеников и готовилась к следующему дню, бегло пробегая глазами ленты новостей и френд-ленты, где одна половина моих украинских друзей призывала проклятия, смерть, позор на головы другой половины (надо ли уточнять, что обоюдные проклятия обе стороны – «за Майдан» и «против Майдана» – посылали исключительно на русском?..). Войны еще не было, ничто из происходившего на Украине (если вынести за скобки самоопределяющийся/аннексированный Крым) еще не выплеснулось за рамки «массовых беспорядков», как это обозначает выхолощенный язык корпоративных СМИ. Но ненависть, раскаленное взаимное напряжение уже повисли в украинском секторе интернета и понемногу электризовало интернет российский, так что всякий неопределившийся, не принявший безоговорочно одну из сторон, чувствовал себя всеобщим врагом. Люди, выходившие на площадь за европейскую «свободу слова» и «против произвола властей», уже начинали банить друзей за малейшее несогласие и соглашаться, что произвол в некоторых случаях может быть и необходим, а другие, пассивно-лояльные, вероятно, даже слишком пассивные и слишком лояльные к ошибкам прошлой власти, новой не желали спустить ни малейшей оплошности и живо усваивали главный (с их точки зрения) киевский урок – добрым словом и вооруженным сопротивлением от верхов можно добиться гораздо большего, чем одним только добрым словом… Собеседников штормило. Истерическую радость мгновенно сменяла истерическая злость и обратно, – невыносимые эмоциональные качели, на которых человеку со стороны было невозможно удержаться дольше двадцати-тридцати минут в день, да и то… Я закрывала компьютер трясущимися руками, падала на кровать и снова, и снова прокручивала в голове планы срочной эвакуации родителей. В ночном окне над крышами соседних домов вырисовывался силуэт последнего творения Гауди, и я задергивала окно темной шторой, чтобы его не видеть. Чтобы ничего не видеть.

И возвращалась к своим молекулам. Я пыталась отрешиться от хаоса людских страстей, редактируя инструкции по молекулярному аннотированию, но это не помогало. Лиганды конкурировали за рецепторы, словно идеи за головы граждан. Единственной мутации, единственной ошибки в пути передачи сигнала было достаточно, чтобы превратить нормально делящуюся клетку в раковую. Самозащита и самоуничтожение in vitro [2] выглядели неразличимо и требовали дополнительных, уточняющих экспериментов. Одна и та же молекула, в зависимости от контекста, могла нести жизнь и смерть. Вопрос «вы что же, против Майдана?» / «вы что же, за Майдан?» звучал бессмысленно, как предложение определиться в своем отношении к апоптозису [3]: скажите наконец – вы за или против Bax? [4] Как будто митохондриальный ответ изменится от того, что я буду за или против. Как будто я могла быть «за» или «против», имея на одной стороне брата, а на другой – любимых друзей… Как мне, рожденной на Луганщине, учившейся в Харькове, но выбравшей для аспирантуры городок «научного» Подмосковья, а после болтающейся на веревочке временных контрактов – из Москвы на Урал из Гейдельберга в Монпелье и снова в Москву, Барселону, Париж, было из всего этого выбирать? Никак, говорила я себе, но сердце не успокаивал этот благоразумный ответ, и снова приходил ко мне в ночи проклятый вопрос: кто я на этой земле и на этой войне?..

Там, в отрезвляющем отчаянии, настигнувшем меня на исходе теплой каталонской зимы, родился замысел этого романа. Романа о молекулах и людях. О путях, которые мы выбираем, и развилках, которые проскакиваем, не замечая. И о том, куда приводят эти пути.

Эта книга опирается на мой жизненный опыт, потому что другого опыта у меня нет, и, разумеется, я не могу запретить немногим читателям из числа близких и далеких знакомых выискивать в персонажах романа черты реальных людей, но должна заметить, что подобные изыскания не имеют ничего общего с авторским замыслом. Эта книга – не автобиография, а нечто прямо противоположное. Она – попытка вышить по известной канве характера и пристрастий иной возможный рисунок судьбы, задействовать резервные, сигнальные пути и посмотреть, что же получится. Все совпадения с реальными обстоятельствами моей жизни заведомо второстепенны, значение имеют только различия.

Впрочем, довольно оправдываться, объясняться и забегать вперед. История завершена и должна говорить с читателем сама подобно византийской мозаике или хрупким и многословным витражам Сан-Шапели.

Затакт

Город стоял на песках и был зыбок. Когда-то на этом месте плескалось древнее безымянное море, и нынешнее перешептывание песков казалось бледным отзвуком доисторического прибоя. Ветер и время размывали нестрогие очертания холмов. Город был молод и некрасив, пески придавали ему значительность. Серые бетонные коробки, обрамленные золотистой пылью, выглядели руинами древней цивилизации. Терриконы [5] на горизонте были величественны, как пирамиды. Город был молод, но казался вечным. Безбрежной далью колыхалось над ним белесое от жары небо. Город был неспокоен, ограничен, провинциален. Южен, многолюден, говорлив. Зачатый в лоне немецкого химического концерна конца девятнадцатого столетия, взращенный ударными темпами послевоенной индустриализации, он вырос посреди Дикой Степи на радость мировому потребителю анилиновых красителей. Город был – Вавилон, с поправкой на время, место и отсутствие обязательной башни. Пески вокруг – пустынны, безвидны, безлюдны. Неодушевленная, безгласная материя, перетерпевшая, перемоловшая миллионолетия в мелкую однородную зыбь.

Исподволь, поодиночке, на свой страх и риск в пески десантировались неприхотливые быстрые сорняки и постепенно замедляли бесконечное колыхание-перетекание. Длинные жесткие корни сплетались под землей в крепкую рыбацкую сеть. Текучая земная стихия медленно и лениво оседала в тенетах. Корни росли все глубже и гуще – растения тянулись к животворящим водоносным глубинам. Неудачники засыхали, удобряя своими останками голый голодный песок. Формировалась почва – легкий невесомый коричневатый налет на серо-желтых валах. Древняя стихия покорялась жизнеутверждающей наглости зеленых выскочек. Пески отступали, превращаясь в свалки и пустыри. Город становился похож на прочие города, но что-то зыбкое, тревожное, неуловимое продолжало висеть над ним невидимой, но осязаемой пеленой. Прах? Пыль? Пески засыпали, чтобы проснуться в следующем столетии или миллионолетии. Для мертвой стихии время не значило почти ничего. Только живое нетерпеливо. Город назывался Край.

Внутри городского автовокзала медленно сохли в кадках четыре высокие пальмы, изредка роняя откуда-то сверху острозаточенные лопасти лакированных листьев. Здесь было тихо и жарко, как в старом пустом аквариуме, оставленном на солнцепеке. Дважды в день громкоговоритель зачарованным женским голосом будил немногих разомлевших от духоты пассажиров: «…автобус на Счастье [6] отправляется со второй платформы… Повторяю… Автобус на Счастье…»

«…Жили книжные дети, не знавшие битв,

Изнывая от мелких своих катастроф…»

Владимир Высоцкий

Построить дом, посадить дерево,

вырастить сына…

Народная мудрость.

Часть первая

«Дом»

Любая ересь – это вывеска изгнанничества. Поскреби любую ересь, и увидишь проказу. Любая борьба с ересью предполагает именно эту цель: заставить прокаженных оставаться прокаженными. А с прокаженных что ты будешь спрашивать? Разъяснения тринитарного догмата? Научного обоснования евхаристии? Хочешь, чтоб они тебе доподлинно объяснили, что верно, а что ошибочно? Ох, Адсон, Адсон. Это игры для таких, как мы, для ученых. У простецов свои проблемы. И примечательно, что решают их они всегда неправильно. Так и попадают в еретики».

«Да, но зачем ученые их поддерживают?»

«Затем, что используют в своих играх, которых очень мало общего имеют с верой и чрезвычайно много общего – с захватом власти».

Умберто. Эко «Имя розы».

Париж. Март 2014. Первое письмо

…Ездила в гости к коллеге родом из Лангедока. Пытаюсь представить, каково это: расти в доме, построенном четыреста лет назад, играть под деревом, которое посадил твой прапрадед. Иметь корни, уходящие вглубь, в века… Не получается. Под стенами Безье неизбежно вспоминается: «Убивайте всех, Господь распознает своих» [7]. Кажется, к этому workflow [8] рано или поздно естественным образом приходит всякий, ввязавшийся в борьбу с инакомыслием. Хотя и катары тоже были не ангелы, конечно, но именно удачной формулировке папского легата «посчастливилось» войти в историю.

Глаза у Филиппа потемнели, и он начал гневно рассказывать о грубости и жестокости парижан, разоривших и заливших кровью благословенный край. Для меня все это была «только история», для него и сейчас, восемьсот лет спустя, рана братоубийства еще кровоточила.

…Моя работа похожа на собирание мозаики. Каждый отдельный кусочек смальты почти ничего не значит, но, собранные в нужном порядке, они ложатся на стены собора сценами Страшного суда и райских блаженств, наполняют статичный, немного тяжеловесный рисунок движением света и текучим золотым переливом.

Конечно, результаты моего труда на экране монитора выглядят не так впечатляюще – квадратики и прямоугольники с непонятными аббревиатурами, беспорядочная россыпь стрелочек, соединяющая геометрические фигуры в произвольном порядке… Но поверь, для знающего взгляда в этой схеме заключено не меньше очарования и сложности, чем в византийских панно Торчелло. Впрочем, этот образ сколь прекрасен, столь и неточен. Но все-таки оставлю его тут. Не ради системной биологии, но ради сладостных и золотистых венецианских воспоминаний.

Попробую зайти с другого конца.

Представь себе город, населенный людьми. Не мегаполис, нет, небольшой европейский городок, где все друг с другом знакомы буквально через пару рукопожатий. Пусть это будет живая клетка. В городе есть управляющий центр – мэрия, городской совет, определяющий, как жить горожанам. Здесь ближайшим (хотя и не очень точным) аналогом будет клеточное ядро, содержащее бо́льшую часть генетической информации, определяющей строение и образ жизни клетки. Город этот похож на другие города – везде одни и те же булочные, соборы, рыночная площадь – так и живые клетки имеют общий план строения: плазматическая мембрана – «городская стена», органеллы – «мастерские», внутриклеточный скелет и система транспорта – хитрое переплетение микротрубочек, похожее на путаницу узеньких старинных улочек. Все это очень приблизительно, ты понимаешь. Но при общем сходстве строения у каждой клетки и каждого городка есть какая-то «фишка» – достопримечательность или ремесло, отличающие его от других. Ученые используют для описания этой особости умное слово «специализация».

Город существует в окружении других городов и должен считаться с ними. Кроме того, все населенные пункты подчиняются общим – принятым в данном государстве – законам. Дело происходит в доинтернетную и даже дотелефонную эпоху, и для обеспечения необходимой согласованности действий из города в город ездят гонцы, доставляя новости и разнося слухи. Узнав о засухе в соседних областях, совет принимает решение увеличить запасы зерна, прослышав о наступлении врагов, кидает клич ополчению, узнав об эпидемии, объявляет карантин, зачастую, к сожалению, слишком поздно.

Такие же «молекулярные вестники» циркулируют и между живыми клетками, регулируя общую работу миллионов частиц многоклеточного государства – организма. Это сигнальные молекулы: гормоны, медиаторы, цитокины… У каждого из них свое уникальное «послание», своя благая или ужасная весть.

Давай проследим за гонцом, принесшем в город новости, например об окончании эпидемии. Вот он подъезжает к запертым воротам на жадно хватающем воздух загнанном жеребце. Внутрь его, понятное дело, никто не пускает – карантин! Вестник с камнем забрасывает письмо на стену, и скучающий стражник берется доставить послание по назначению.

Для начала он показывает его своему непосредственному начальству, чтобы то решило, как быть дальше. Начальник стражи решает, что письмо необходимо передать в городской совет, и поручает своему слуге отнести свиток. Слуга бежит в ратушу и оставляет письмо у секретаря. Секретарь зачитывает послание мэру. Мэр поручает секретарю собрать совет и, раз уж дело касается медицины, то позвать на него еще и городского врача. Расторопный служащий полдня бегает по городу, но в конце концов собирает кворум. Совет препирается несколько часов (мнение приглашенного врача никто не слушает). В конце концов решают, что въезд в город будет ограничен еще несколько дней, но ярмарку у городских стен можно разрешить уже с завтрашнего утра. Подмастерья разносят новость по своим гильдиям. Мэр отправляет гонца в ближайшую деревню сообщить о возобновлении торговли. К вечеру радостным возбуждением охвачен уже весь город и окрестности. Женщины готовят наряды, ремесленники доводят до ума товар на продажу, кабатчик на радостях выкатывает бочку с подкисшим вином и угощает горожан. В сумерках подвыпившие мастеровые затевают потасовку стенка на стенку, сжигают трактир и пару окрестных улиц. Полночи город тушит пожар и ищет виновных, дело чудом не доходит до новой, еще более масштабной драки…

Примерно по той же схеме (за вычетом разве что бочки с брагой и пьяной ночной гульбы) разворачивается и клеточный ответ на тот или иной приходящий извне сигнал.

Сигнальная молекула связывается с белком-рецептором на поверхности мембраны, рецептор активирует молекулы-посредники внутри клетки. Запускается каскад биохимических реакций, похожий на спортивную эстафету – первая киназа фосфорилирует вторую киназу, вторая фосфорилирует третью, третья четвертую. В конце концов сигнал достигает клеточного ядра. В игру вступают транскрипционные факторы – белки, способные «разбудить» или, напротив, «усыпить» те или иные гены. Каждый такой фактор управляет, как правило, целой группой генов, так что в ответ на единичный сигнал синтезируется множество новых белков, которые меняют правила клеточной игры в ту или иную сторону.

В нашей науке есть два изумительных оборота, не переводимых толком на русский язык из-за отсутствия точного эквивалента: upstream и downstream – вверх и вниз по течению соответственно. Мне нравится динамичность этого образа. Каждый сигнальный путь – это поток информации, протекающий через клетку. Он начинается с «ручейка» – единичной молекулы, севшей на рецептор, и разливается могучим потоком, вовлекающим в себя все новые и новые белки. Этот поток (раз уж я вцепилась в этот образ, придется его развить) крутит колесо мельницы Жизни, ну а я сижу ниже по течению (downstream!) и пытаюсь ловить мелкую научную рыбешку в мутной и глубокой воде.

Зачем это нужно? Этот вопрос заслуживает отдельного письма. Но если коротко, то иногда эти пути заводят клетку не туда… Неправильно понятое послание, запивший бургомистр, ошибка/опечатка в старом законе – и город объявляет войну, вместо того чтобы искать мира, производит никому не нужный товар и не может его продать, вырубает леса и начинает страдать от засух и суховеев. Бальзак (он ничего не знал о системной биологии, но, как положено гению, смотрел в корень) назвал заключительную часть одного из лучших своих романов: «Куда приводят дурные пути». Дурные сигнальные пути приводят к болезни, приводят к смерти. Мы понемногу учимся их исправлять. Но чтобы исправлять, надо понимать.

Я нарочно подбираю простые, «детские» примеры и аналогии, но, чтобы не переборщить с простотой, держи, пожалуйста, в голове, что все эти «потоки» и «пути» сосуществуют, пересекаются, усиливают и ослабляют друг друга. Так же как в городе, один и тот же человек в течение каждого дня выступает в десятках ролей (мужа, наемного работника, гражданина, соседа) и успевает совершить множество не связанных на первый взгляд действий: ремонтирует дом, производит товары, готовится к войне, ссорится с родней, болеет, меняет место жительства… Так и в клетке один и тот же белок в разных молекулярных контекстах может действовать по-разному.

Описать такую сложную и многомерную систему можно лишь приблизительно. Впрочем, то же самое справедливо и по отношению к городу, и даже по отношению к отдельному человеку, и дальше, и глубже, «электрон так же неисчерпаем, как и атом» – помним, читали… Но когда и кого это останавливало?! Мы все равно рвемся описать, не в стихах, так в прозе, не в прозе, так с помощью формул, не записать, так зарисовать… Биологи – не исключение в своем посягательстве на «неописуемое», вся человеческая жизнь так и балансирует между «никому не интересным» и «непознаваемым».

Хорошая карта молекулярных взаимодействий похожа на классический роман со сложным переплетением множества судеб, характеров и сюжетных линий. (Я стараюсь рисовать хорошие карты.) Но даже самый талантливый роман – лишь отражение жизни, а не сама жизнь. К сожалению или к счастью, я лишена главной привилегии романиста – своеволия. В моем романе Анна Каренина бросится под поезд не потому, что «я так вижу» или хочу, но лишь в случае, если ее самоубийство было доказано достоверными экспериментальными методами и желательно в нескольких независимых лабораториях. И даже когда я фиксирую предположения (в науке они имеют не меньшее значение, чем факты), это не мои предположения – каждое имеет автора, ссылку, цитату. Нет, не роман. Скорее, все-таки летопись, но без пафоса, с которым мы привыкли относиться к этому слову. Кто такой, в сущности, летописец – обыкновенный сплетник, трудолюбиво и некритично записывающий, что говорят люди вокруг. Отличное определение моей деятельности, кстати, вот наконец… – я собираю молекулярные сплетни. Да, именно так!

Москва. Декабрь 2011

…выслушал все, что я, истеря, задыхаясь, сбиваясь и комкая слова, пыталась втиснуть в эти последние, утекающие мгновения, дождался паузы, закинул на плечо дорожную сумку и шагнул к двери.

– Давай считать, что мне не нравится, как ты воспитываешь наших детей, – сказал ты, и это прозвучало как точка. Точка, в которую я никак не могла поверить.

– При чем здесь это, при чем здесь дети, ты же никогда ими не занимался… – возражала я, размазывая слезы по пылающему, зареванному лицу.

Дмитрий не стал ни оправдываться, ни возражать. Он просто стоял и смотрел на меня с естественным превосходством уходящего мужчины над растрепанной оставленной женщиной. Он даже улыбался немного, словно предлагал не принимать невольную жестокость своих слов слишком уж всерьез, или это только показалось мне сквозь застилающую мир соленую пелену?.. Он смотрел в мою сторону, но не на меня, а сквозь, в то светлое и, вероятно, недалекое будущее, в котором у него все будет как надо: достойная женщина, жена, мать достойных его детей. Даже в такой момент тобою трудно было не залюбоваться, и я замерла, в последний раз вбирая глазами сероглазую нестеровскую прелесть любимого лица, насмешливую и гордую линию губ, тоненький шрам над бровью, уверенный, мужской разворот плеч. Статный. Тебе шло это старомодное слово, так же как шли костюмы иных, давно прошедших веков. На что я вообще рассчитывала…

– А новая идеальная женщина, конечно, родит тебе новых идеальных детей, да?!

Он широко улыбнулся и развел руками:

– У меня все такие!

Ответ был нелепый, словно и не на мой, а на какой-то свой собственный вопрос, но я сразу поняла, что ты хотел сказать: «У меня все женщины – идеальные, и ты когда-то была идеальной для меня». Услышав, как легко, не задумываясь, ты поместил меня ко всем своим прошлым женщинам, освобождая место для новой, я закрыла лицо руками, легла на кровать и закричала. Так кричат, катаясь на родильном столе. Когда становится все равно, что скажут, что подумают, как посмотрят. Тогда кричат за все прожитые в молчании годы.

Муж мой, возлюбленный мой, плоть от плоти… Ты уходил, исторгался из меня для полного, уже окончательного отделения, и я кричала в полный голос, не таясь, не сдерживая себя, кричала иступленным криком роженицы, выталкивающей мертворожденного ребенка и заранее знающей, что за этой болью не последует ни облегчения, ни утешения. Я не видела твоего лица в этот момент. Мне было все равно. Я кричала.

От этого крика я и проснулась в оглушительной ночной тишине.

Справа из красного угла на меня глядел Николай Угодник ласкового южнорусского письма. А прямо перед лицом, в аквариуме, стоящем на низком журнальном столе, за зеленоватым, обросшим водорослями стеклом беспокойно ходила красно-черная рыба.

«Какие дети, почему дети, – думала я, сгребая сползшее одеяло. – У нас никогда не было детей…»

Был выкидыш десять лет назад, и все. Я иногда вспоминала об этом недоношенном комочке, но ты, кажется, нет. Неужели я все эти годы чувствовала себя виноватой? Как глупо… Как больно еще и этой, давно выплаканной, болью.

Я легла на живот, повторяя позу той женщины из сна, и попыталась закричать, надеясь вернуть миг испытанного освобождения. Но вместо глубокого, нерассуждающего крика вышло жалкое придушенное кряхтенье, сбившееся одеяло давило на диафрагму. Тогда я перекатилась на спину и уставилась в серый цементный потолок, подсвеченный голубоватым светом фонарей из окна. Теперь мешала запрокинутая голова. Под нее, конечно, можно подложить подушку, но эта возня в постели и без того выглядела смешно. Дело было не в положении тела. Просто у женщины из моего сна был голос. А у меня нет.

Из комнаты Севы доносились воинственные рыки и звяканье клинков, там прокачивали очередной уровень сетевой игры. В гостиной включилась заставка ночных теленовостей. В ванной на втором этаже кто-то плескался. «Пыльная квартира» жила своей собственной жизнью, а точнее, жизнями множества практически неизвестных мне людей. Звуки гуляли здесь привольно, словно в традиционном японском доме, разгороженном лишь невесомыми бумажными стенами. Плакал ли кто или смеялся, опорожнял кишечник или занимался любовью – это было слышно, и мы давно научились отрешаться от влажных и настойчивых звуков чужой жизнедеятельности, и, если бы я закричала, никто бы, скорее всего, не стал любопытствовать – почему.

Я запахнула халат поверх измочаленной ночными метаниями ночнушки и побрела на кухню. Горло першило так и не рожденным криком. На подоконнике рядом с плитой мощно кустились помидоры, оставленные чьей-то подругой-режиссеркой, снимавшей у нас короткометражку о «понаехавших». Я бездумно сорвала маленький оранжевый шарик. У помидора был нежный сладковатый вкус воспоминаний с мелкими косточками обид.

Мы сняли эту квартиру почти два года назад. Хозяин, похожий на доброго деловитого гнома, не то получил ее от правительства Москвы за многодетность, не то купил на свои последние перед кризисом 2008-го, а после уже не имел возможности вложиться в ремонт. Квартира – двухуровневый памятник столичному градостроительному безумию и амбициям – так и стояла пустая, а местами и не оштукатуренная. Единственным ярким пятном в серых пространствах был нежно-розовый унитаз, расцветавший в одном из углов на мясистом ржавеющем отростке канализационной трубы. В помещении было восемь комнат, огромная, в два этажа, гостиная с семиметровыми потолками и несколько помещений без окон. В гостиной около шифоньера стояла металлическая стремянка. По ней забирались на второй этаж те, кому лень было ходить в обход – через лестничную клетку. И от каждого шага в воздух поднималась легкая и едкая цементная взвесь, сушившая губы и вызывавшая кашель.

Хозяин, очарованный твоими обещаниями, сдал нам эту квартиру за символическую по московским меркам плату при условии, что здесь будет сделан ремонт. Но прошло два года, а ремонт так и не был завершен. Он не был даже начат. Почему? В планах и идеях недостатка не было. Иногда бывали и деньги. Деньги редко появлялись одновременно с идеями, это правда. Но главное все-таки было не в этом. Просто казалось невозможным остановиться на какой-нибудь одной, пусть даже удачной мысли, вдруг завтра придёт лучшая? Ради этого так и не наступившего завтра мы месяцами глотали бетонную пыль. Твои реконструкторские [9] мундиры посерели и выглядели теперь настоящими, боевыми. Ржавые потеки от непокрашенных труб на них было легко принять за неотстиравшиеся следы боевых ран. Я привыкла и к этой жизни, по жанру представлявшей собой что-то среднее между пост-апокалиптической сагой и хроникой из жизни ночлежки, и только удивление случайных, неподготовленных гостей порой сеяло мимолетное непроговариваемое сомнение в нашей… в твоей… правоте.

Монархист, со слезами в голосе говоривший о последнем императоре-мученике, и последовательный антикоммунист – ты сходился со своими противниками только в одном – отвергал сегодняшнее бытие ради завтрашнего дня. Существуют ли еще люди, способные одновременно жить светлым прошлым и светлым будущим? Ты был таким человеком. Мы оба были. Все, что мы сделали за это время, – поставили ванну и раковину на кухне да повесили занавески в некоторых дверных проемах. И купили аквариум с огромной рыбиной, которая бессмысленно пялилась теперь на мои ночные метания. Потом стараниями друзей и соседей у нас появилась и другая более-менее случайная мебель: пара плетеных кресел, деревянная кровать из Икеи, рассыпающиеся кухонные шкафчики. Но сердцем дома все равно оставался внушительный стеклянный параллелепипед.

Аквариум стал краеугольным камнем грядущего уюта. Весомый знак того, что это жилище надолго, что мы наконец перестанем жить бессмысленой кочевой жизнью. Остановимся, осядем, сделаем ремонт, посадим дерево и, может быть, родим сына. Краеугольный камень так и остался единственным, и понемногу превратился в камень на шее… Но я заметила это, лишь когда ты ушел. Исчез, отключив телефон и не оставив мне даже тех неубедительных объяснений, что были в сегодняшнем сне. Поразительно, но, кажется, никто из наших жильцов не удивился подобному повороту, хотя еще накануне мы всей квартирой обсуждали на кухне планы на Новый год. Видимо, все двенадцать лет, что мы прожили рядом (рядом – не вместе), я знала, что рано или поздно ты исчезнешь из моей жизни так же стремительно и необъяснимо, как когда-то в ней появился.

Ничего не предвещало. Все предвещало. У этой осени было безумное и надорванное женское лицо с черными пятнами вместо глаз и смазанным розовым пятном губ в дырке малиновой балаклавы. Я вспомнила, как месяц назад, высадившись на Боровицкой, угодила в вихрь белых птичьих перьев, которые разбрасывали девушки в разноцветных колготках с лицами, спрятаными под вязаными масками. У одной в руках, кажется, была гитара, две другие пытались что-то петь, но слов было не разобрать, и в памяти осталось только движение руки, запускающей искуственный снег по перрону. И запрокинутое лицо одной из участниц, когда с нее сорвали маску.

Две недели спустя эта необъяснимая сцена срифмовалась у меня с первой ноябрьской метелью, бросавшей сырые неряшливые хлопья в пеструю многочасовую очередь к храму Христа Спасителя на поклон поясу Богородицы [10], вдоль которой я бежала по набережной, пока не оказалась на мосту. И там внизу, под мостом, одно немолодое запрокинутое женское лицо в вязаном платке, на котором таяли снежные перья, напомнило мне о девушке из метро.

В воздухе висело исступленное желание чуда, желание перемен, и разве я сама не желала того же? Кто же виноват, что мое желание исполнилось так скоро и так буквально.

Третье женское лицо, случайно нанизавшееся на ту же нить, возникло из увиденного на днях документального фильма про убитую журналистку. Там было несколько старых архивных кадров, снятых любительской видеокамерой, – молодая женщина в кругу коллег на редакционном застолье. В начале своего пути эта женщина была красива. Красива, но не отличима от сотен и тысяч других молодых, стриженых, темноглазых. Пожилая женщина в конце фильма красива не была и, вероятно, даже не была «хороша» расхожим бытовым представлением о «хороших» и «нехороших» людях, но у нее было собственное лицо, не похожее ни на какое другое.

А кто я? Есть ли у меня лицо? Какое оно? Я смотрела в темное окно, видела глаза, губы, контур подбородка, прерывистую волну рыжих волос, каждая черта по отдельности была не уродлива, но складывались ли они вместе? После всего пережитого я не была уверена, что человеческое лицо это что-то, что можно увидеть в зеркало.

На торопливое бульканье чайника на кухню пришла Кристина. Она куталась в шаль и улыбалась слабой виноватой улыбкой, какая обычно бывает у верующих девушек «за тридцать» с неустроенной личной жизнью. Кристина чахла над византийскими рукописями в архиве, была тихо и безобидно влюблена в моего мужа и думала, что об этом никто не знает. У нее единственной в комнате были поклеены недорогие обои, и даже за это она извинялась – книгам вредна пыль, понимаете… Но если бы Дмитрий сказал ей, что обои необходимо убрать, она тут же кинулась их сдирать. Но ты не отдавал такого приказа. Ты был добр к Кристине. Ты часто бывал добр к другим и редко ко мне.

– Это просто черт знает что, – сказала Кристина, глядя в пространство.

Я удивилась такой неожиданной экспрессии, но оказалось, что Кристину возмущает не исчезновение моего мужа и даже не то, что нас того гляди выгонят из неоплаченной квартиры. В те дни, что я провела в бессильном вневременном беспамятстве, выискивая все возможные свои вины и казня себя за них, в России прошли очередные выборы. Прошли, как водится, криво, нечестно, фальшиво, и теперь мыслящие люди выражали возмущение их результатами. А кто у нас в России не мыслящий? Нет таких… Даже Кристина и та негодовала и собиралась завтра идти на Болотную площадь требовать справедливости. Потому что – ну нельзя же так! Сколько можно терпеть?

Терпеть Кристине, как девушке православной, полагалось пожизненно, а потом, вероятно, еще и посмертно. Но об этом я ей напоминать не стала.

– Коммунисты бузят? – поинтересовалась я, доставая коробку с рафинадом – единственное, что оставалось дома «из сладкого».

Красные, ну или какие там они были сейчас, дежурно возмущались действующей властью с девяносто первого года. Странно, что двадцать лет спустя это унылое, «без огонька» сопротивление сложившемуся порядку вещей вдруг взволновало передовых православных девушек.

– При чем здесь коммунисты? – спросила Кристина

Настал мой черед удивляться. Представления о российской политической жизни у меня были довольно смутные, но партий, могущих претендовать на большинство в Думе, традиционно было всего две.

Кристина назвала имена нескольких деятелей, числившихся в отечественном паноптикуме «либеральными». (Политические семена западной мысли в отечественной почве мутировали до неузнаваемости, порождая удивительные химеры вроде ЛДПР.) Партии, к которым они примыкали, стабильно набирали на выборах по полтора-два процента. Даже если предположить, что законная власть портила половину поданных бюллетеней, им в лучшем случае удалось бы подтянуться процентов до пяти, то есть выцарапать себе одно-два ничего не решающих места в Думе. Претендовать на большинство они не могли ни при каком раскладе. Единственной политической силой, которая действительно имела шанс перехватить влияние на парламент, были коммунисты. Я попыталась, как могла, объяснить это соседке.

Кристина выслушала меня, по-птичьи наклонив голову. Она не спорила. Но она определенно была уверена, что митинг не за коммунистов. Просто за честные выборы. За честность. Хорошие люди против плохих.

«Хорошие люди»… По моим ощущениям таковых в Москве едва ли хватило бы на вечеринку, не то что на многолюдный марш протеста.

– Ты пойдешь? – спросила она меня.

– Нет, – ответила я, наверное, слишком резко. – В понедельник хозяин приходит. Надо хотя бы балкон разгрести.

– Хочешь, я помогу?

– Не надо. – Я не хотела ее помощи.

– От Дмитрия Сергеевича никаких новостей…

Это был не вопрос, и я отвечать не стала.

– Надеюсь, у него все хорошо…

– Можешь даже не сомневаться.

Меня выводил из себя ее тоненький благоговейный голосок. Мне захотелось ее стукнуть. Сдернуть этот чертов платок и закричать: «Твой… мой Дмитрий Сергеевич бросил меня, предал всех вас! Почему ты продолжаешь беспокоиться не обо мне, не о себе, а о нем?!»

Кристина опустила голову и сильнее закуталась в шаль. Мне на секунду стало жалко ее. Мы были словно две горлицы, бьющиеся в одном силке и напрасно ранящие друг друга. Но злая темная обида давила на грудь, не давала дышать.

– И кстати, Дмитрий Сергеевич никогда не был сторонником выборов.

Кристина подняла руку, защищаясь:

– Конечно, я тоже за помазанника, за царя – сказала она, и было так мучительно увидеть на бледненьком некрасивом лице отблеск того огня, что когда-то опалил и меня. – Но если уж у нас нет помазанника, то пусть будут хотя бы честные выборы… – А вот это было уже что-то новое. Этого бы ты определенно не одобрил. Вот хорошо!

– Конечно, Кристина, тебе обязательно надо туда пойти, – сказала я.

Она чуть не расплакалась и стала взахлеб рассказывать, как ходила по Чистопрудному бульвару на прошлой неделе, какие там были замечательные люди, какие умные, живые, чувствующие лица… В ее глазах мелькало что-то похожее на счастье, бледное хрупкое счастье пичужки, прибившейся к новой стае…

– А я не могу, мне надо хотя бы балкон расчистить, – повторилась я.

На балконе много лет жили, гадили и умирали голуби, в результате чего там образовались апокалиптические наслоения из перьев, гуано и костей. «Культурный слой» сантиметров в семь, не меньше. Материализовавшаяся история – то, что остается от нее, когда кровь впитывается в землю, а черви выедают мозги. Пух и гуано – добрых и злых дел, слипшихся, перемешавшихся так, что не разобрать и не разделить, да острые белые кости.

Пока люди в центре Москвы шагали вперед за светлым будущим, я разбиралась с кромешным прошлым. Шли студенты и офисная молодежь, ласково названная одним из лидеров движения «крольчатами», как бы намекая на то, чьи косточки, если дело пойдет вразнос, хрустнут под каблуком истории, и чьи именно белые окровавленные шубки будут явлены миру, как пример беспримерной бесчеловечности и зверства режима, шли прелестные жены, дочери и невесты олигархов девяностых, недовольные тем, что их мужей, отцов, женихов оттирают от жирного пирога борзые государственные олигархи двухтысячных. Шли жены государственных режиссеров (без мужей), мудро реализуя национальную гибкость творческой интеллигенции – куда бы ни завернула, куда бы ни вывезла кривая, пьяная колея отечественной истории, в семье должен оказаться хоть кто-нибудь, колебавшийся синхронно с генеральной линией. С профессиональным азартом шли журналисты, писатели, юмористы, актеры, телеведущие и иные охотники за живой человеческой эмоцией, искатели искренности и подлинности. Шли ученые и аспиранты в предпоследней отчаянной надежде, что, может быть, все-таки не придется после защиты лихорадочно искать позицию в далеком Мельбурне или Вайоминге, или учить немецкий для грантов DAAD, может быть, все-таки удастся возродить науку в России. Присутствие в колонне олигархов и гламурных красавиц как бы намекало, что не в науке счастье, но, вероятно, ученые и олигархи шли в разных частях колонны и оттого не ощущали взаимного противоречия. Шли политики девяностых, мало отличимые от олигархов девяностых, коррумпированные борцы с коррупцией и самовластные борцы с самовластьем.

Было много улыбок, веселья, искреннего смеха, братских объятий и дружеских рукопожатий. Наверное, и мне стоило оказаться там, в теплой и единодушной людской суете, но я была там, где была – на холодном, продуваемом ветрами балконе. Я разбивала корки подмерзшего припорошенного снегом голубиного помета красным пластиковым совком и им же потом поддевала пласты голубиных останков. Гуано фасовалось в мусорные пакеты, и, наполнив очередной, я заносила его в комнату и останавливалась около батареи погреться.

В центре Москвы люди чувствовали себя частью истории, они желали изменений и знали, что могут изменить. Хотя едва ли взялись бы объяснить, как именно преобразится наша жизнь от того, что в Думе большинство перейдет к коммунистам, а либеральные депутаты получат вместо нуля три, а может быть, даже целых пять мест. От их мнения, от их голоса зависело так много. И только у меня голоса не было. Во сне или наяву я могла кричать или шептать слова ненависти или любви. Но ничего не могла изменить. Мой выбор был моим собственным выбором, никто не фальсифицировал его, никто не подделывал бюллетени… Но разве от этого боль становилась меньше? Прошлое больше не зависело от меня, настоящее разлетелось в прах, будущее было неизвестно. Все, что я могла, – это убрать с балкона голубиное дерьмо или оставить как есть. Я выбрала первое. Не думаю, что это был лучший выбор. Скорее всего, хозяин квартиры вообще не обратит внимания на такую ерунду, как балкон. Упустив, растратив, не заметив сотни возможностей превратить эту квартиру в нормальное человеческое жилье, я сегодня, в последний оставшийся день, делала то немногое и, вероятно, бессмысленное, что могла.

Со сцены на Болотной говорили о выборе, достоинстве и свободе. Впрочем, полноценно внимать благим призывам могли лишь немногие счастливцы, оказавшиеся рядом с маломощными динамиками. Остальные митингующие болтали о своем, разбившись на небольшие группы по интересам, но общее настроение «Хватит, довольно!», витавшее над толпой, придавало видимость единства разнородной людской массе. Выступали старые лидеры и новые лидеры.

Я устала, пальцы потеряли чувствительность, поясница болела от сгибаний и разгибаний, а балкон был расчищен едва ли на треть. В углах орудовать совком стало неудобно, и я выгребала оттуда голубиное дерьмо голыми руками. В отяжелевшей голове запоздало царапнулась мысль, что в смеси экскрементов и разложившихся птичьих трупов может оказатся какая угодно дрянь, а острые кости легко могли проколоть палец до крови. Надо было остановиться, вымыть руки, надеть перчатки, но я ничего этого не сделала. Вместе с усталостью и отуплением пришло неожиданное, целительное бесчувствие. Мне было все равно, жив ты или мертв, мне было все равно, буду я жить или умру. Мне не хотелось умирать, но и жить – не особенно. Мне хотелось очистить балкон от мертвых голубей и выбросить наконец в мусор ранящие кости.

Я закончила, когда уже стемнело. Народ на Болотной начал расходиться примерно в это же время. С темно-серого неба срывались редкие снежинки, похожие на…

Край. Декабрь 2011

…птичьи перья, падали на памятники, укрывали мохнатые сосновые лапы, создавая невесомый фон для легкой, недавящей тишины, какая бывает зимой в лесу. Кладбище было со всех сторон окружено сосняком, когда-то молодым и плотным, а теперь основательно прореженным временем. В просветах между деревьями виднелись горки, по которым вверх и вниз сновали человеческие фигурки с санками и лыжами, но звуки кутерьмы рассеивались, гасли в разделяющих нас сугробах, мы ничего не слышали. За горками в ясные дни голубели трубы комбината, а сегодня висела непрозрачная белесая пелена. Руслан осторожно стукнул лопатой по оградке, от лопасти отвалился снежный пласт.

– Так, конечно, лучше, – был вынужден признать он, оглядев расчищенную нами тропинку. – Только ведь все равно никакого смысла.

Каждую пару недель зимой мы приезжали сюда прибрать папину могилу. Обычно я ездила с мамой, но сегодня она осталась дома.

– Ни малейшего, – согласилась я, глядя в тяжелое набухшее новыми снегами небо, – завтра опять засыпет. Жизнь бессмысленна и беспощадна. Это такой дзен. Деяние, не предполагающее вознаграждение.

Руслан кивнул, про дзен он понимал, сам когда-то тусовался с луганскими буддистами, а я опять почувствовала себя плохо прописанным персонажем из старого пелевинского романа, изрекающим бессмысленные чужие истины. Почему я должна что-то объяснять? Не хочет – пусть не помогает. Но он рвался помочь. Никогда не думала, что стремление мужчины быть опорой и каменной стеной может так утомлять.

Я метелкой обмахнула могилу. Памятник был самый простой, как у многих вокруг, – металлический, крашеный серебрянкой. Ползучие песчаные почвы плохо держали монументы. Почти все надгробия на кладбище стояли «кто в лес, кто по дрова» – заваливаясь на тот или другой бок, хотя здесь не было старых могил. Это кладбище открыли, кажется, только в восьмидесятые, оно было чуть-чуть моложе меня. Руслану этот смертный разнобой был неприятен.

– Давай поставим наконец твоему папе нормальный памятник, – в третий раз за сегодня предложил он. – Если вопрос в деньгах… Просто больно смотреть на это убожество.

Я в третий раз сказала: «Посмотрим», чтобы не говорить: «Нет». Я видела эти новые памятники: полированный гранит, черная графика, они выглядели основательно и современно. Но это все не имело никакого отношения к папе, папа не был современен, он остался в том времени, когда весь город выходил на демонстрации Первого мая и Седьмого ноября, в профсоюзе комбината давали путевки на море, а по домам слушали тайком «вражеские голоса» и травили анекдоты с легким и веселым диссидентским душком. Там, давным-давно, девочка с ямочкой на обмороженном подбородке плакала, возвращаясь из детского сада, что ее не берут играть в похороны Брежнева вместе с остальными, и большой мужчина в коротком и слишком тесном для его рослой фигуры пальто беспомощно топтался вокруг нее, угововаривая вполголоса: «Ну что ты, Пузырик… Ну не плачь, пожалуйста… Все будет хорошо». Папа был советский человек из неуклюжего времени, крашенного серебрянкой, и это несуразное надгробие подходило ему как нельзя лучше.

Мы молча закончили расчищать снег. В этой согласованной тишине не было ни напряжения, ни скрытого конфликта, каждый занимался своим делом, но мне подумалось, что паузы в наших нечастых диалогах за последний год стали занимать гораздо больше места, чем слова, и мы все чаще предпочитаем промолчать, а не спорить, и вообще молчать, а не говорить друг с другом. Десять лет назад мы спорили, не переставая. Кажется, даже в постели, в паузах между снами и любовными судорогами, мы умудрялись выяснять отношения по каким-то отвлеченным вопросам. Помню, однажды ты скатился с меня, мокрый, задыхающийся, горячий, на мгновение зарылся лицом в подушку, а потом приподнялся на руках и, как ни в чем не бывало, заявил, глядя на меня сверху вниз: «А все-таки ты ни черта не поняла в Форресте Гампе». Это было забавное воспоминание. Но от него сделалось совсем грустно.

И внезапно я поняла, что больше тебя не люблю. Совсем не люблю. Это не было ярким озарением или случайной догадкой – спокойная оглушительная мысль, пришедшая со стороны. Я тихонько охнула. Руслан обернулся.

– Устала? Уже немного осталось.

Я покачала головой и снова взялась за веник. В голове образовалась звонкая пустота. Множество вещей одновременно встали наконец на свои места, а в освободившемся пространстве гулял холодный, трезвый ветер осознания. Просто я давно уже тебя не люблю…

Так же молча мы шли потом на автобус через быстро темнеющий лес с его мягким потусторонним покоем, сквозь который Руслан нес свой медальный, точно и выразительно очерченный профиль и шапку античных песочно-русых кудрей с нежными завитками, падающими на лоб, на которые больше невозможно было смотреть без боли. Снег с сосновых веток падал за воротник на голую шею, и я думала о том, что человеку, внезапно оказавшемуся «по ту сторону любви», не таким уж невозможным видится холодное, безотрадное существование по ту сторону смерти.

Я и представить себе не могла, каким беспомощным делает человека внезапно осознанное бесчувствие. Ты не изменился. Мне не в чем было тебя упрекнуть, ты не опустился, не обрюзг, не поглупел, напротив. Неловкий мальчик, не знавший, куда девать слишком длинные руки с острыми, подвижными локтями, стал лучшим хирургом своего выпуска, врачом, к которому ехали со всей области. Снова и снова я смотрела на тебя. Каждая черта была знакома, но единый, возлюбленный образ, все то, что пятнадцать лет я вкладывала в короткое слово «ты», больше не собирался, не складывался из этих драгоценных кусочков. Рядом со мной шел красивый, умный, образованный мужчина, но я его больше не видела и не любила.

Единственное, что я хотела бы, но не могла узнать, перешагнули ли мы эту черту вместе или поодиночке? Было ли для тебя так же мучительно осознание исподволь подступившей слепоты или ты по-прежнему видел во мне меня? Древнее несокрушимое чувство вины подступило к сердцу. Вечной вины нелюбящих перед нелюбимыми.

Подошел автобус, старенький оранжевый «ЛиАЗ». Руслан помог мне подняться по ступенькам, стряхнул набившийся за воротник снег. Автобус был пуст, лишь несколько припозднившихся лыжников да пара судачащих старух в толстых вязаных платках. Руслан отдал усталой и румяной контролерше деньги за билеты, и мы прошли в конец салона.

– Молчаливая сегодня, – заметил ты. – Замерзла?

– Не знаю.

Он достал из варежек мои руки и тихонько на них подул. Я посмотрела на него и заплакала.

Руслан перепугался: это было совсем на меня не похоже – разреветься вот так на пустом месте.

– Ну ты чего, малыш, что случилось?

– Ничего, ничего, – качала я головой и пыталась заставить себя перестать, а слезы все равно лились, не поддаваясь на мои уговоры.

На нас поглядывали, но без удивления или любопытства, все понятно – с кладбища люди едут, стало быть, есть повод. В конце концов и ты, видимо, объяснил себе эту истерику каким-то не вовремя нахлынувшим воспоминанием и дальше уже ни о чем не расспрашивал меня, а только гладил по волосам. А я смотрела в окно, в котором невозможно было ничего разглядеть за наледью, и плакала о том теплом, живом, несокрушимом, столько лет соединявшем, сплавлявшем нас с тобою в одно, что внезапно сделалось таким холодным, мертвым и хрупким. Как будто в той оградке, которую мы освободили от снежных заносов, осталась не только папина могила, но и часть меня, моей юности, моей жизни.

На остановке около «Голубки» в автобус зашла Алена, жившая через два дома от нас. В частном секторе соседей все еще знали по именам. В микрорайонах, с их девятиэтажками, такого давно уже не водилось. Мы поздоровались. Лицо соседки, обычно замкнутое и сухое, распахнулось нам навстречу с нежданной улыбкой.

– Нам опека рекомендацию дает, будем брать ребенка. Хорошо, если бы мальчик! – делилась она сокровенной радостью, от которой у меня резко заболело за грудиной.

Только в наших двух дворах на улице не бегали дети. Теперь, значит, детей не будет только в одном дворе. Конечно, я была рада за Алену. Конечно…

Дома мама сидела в кресле перед маленьким телевизором на кухне и, тихонько шевеля губами, разговаривала о чем-то сама с собой, потухшим взглядом глядя сквозь выключенный экран в серую, безрадостную реальность, видимую ей одной. Под ногами у нее лежала Пальма и прерывисто дышала, приоткрывая пасть. Руслан прошел к раковине и долго, с хирургической тщательностью, мыл руки после улицы. Я включила телевизор, плеснула в миску Пальме мясной каши, поставила чайник, достала из шкафчика чашки и нарезной батон, сунула теплую мятую газету в подмокшие сапоги – чтобы быстрее сохли. Мамин взгляд ожил, сфокусировался на бегающих по экрану человечках. Пальма поднялась, посмотрела на нас красными слезящимися глазами и, тяжело переваливаясь, побрела к миске, поела, вылизала капли с пола и подошла ко мне, радостно виляя хвостом. Я обхватила руками старую любимую голову. Вспомнила, как везла в корзинке лопоухого щенка – каждые пятнадцать минут смачивала водой рыжую шерстку и предлагала бутылочку с соской – очень жарко было в общем вагоне, и окно, как на грех, заело, не откроешь. И как смешно маленькая Пальма вылизывала мои соленые от пота пальцы и подставляла почесать мягонький бархатистый животик, пахнущий чем-то детским, песочным… Словно вчера все это было.

– Пальмочка моя… – Двенадцать лет, разве же это срок? Собака лизнула мне руку, из пасти у нее пахло, но этот запах не казался мне отвратительным, как матери не кажется отвратительным запах родного ребенка. Пальма и была единственным чадом нашей многолетней горячечной и бесплодной страсти, она состарилась и теперь умирала с нею вместе. Я зарылась лицом в собачью шерсть и заплакала от безысходной жалости. – Девочка моя, куда же ты… куда же мы все…

Руслан постучал пальцами по столу.

– Послушай, это же негигиенично в конце концов…

– А мне все равно, – коротко отозвалась я и продолжала причитать-ворковать над седеющей лобастою головой. – Маленькая моя, любименькая моя…

Собака тыкалась носом в мою грудь, словно младенец, ищущий молока. Руслан замолчал и отвернулся. Так мы сидели на кухне вчетвером, пока не пришло время ложиться спать. К чаю никто так и не притронулся. Под булькающей кастрюлей с собачьей кашей моргало…

Харьков. Декабрь 2011

…голубоватое газовое пламя дрожало под закипающим чайником. Говорили вполголоса.

– Поздно расходились, никто не хотел уходить. Я сам до последнего топтался, хоть и продрог до чертиков, – рассказывал Лекс, жадно поедая разогретый борщ, – горчицу передай, пожалуйста…

– А как же твой гастрит?..

– К черту гастрит! Знаешь, такие люди, такие лица… Не люблю Москву. Но это было что-то волшебное. Девки какие-то гламурные, и тут же ребята, у каждого на физиономии написано по два-три иностранных языка и куче международных сертификатов. И все так легко, хорошо, без напряга, без натуги этой фальшивой, как у комуняк. Просто нормальные люди. Нормальные прозревшие люди.

Я с завистью смотрела на мужа. Лекс клял свои командировки, говеные гостиницы, тупых эйчаров, менеджеров-задротов, но возвращался из них всегда фонтанирующий жизнью, энергией, идеями. Подчас это бывала довольно-таки злобная энергия, густо замешанная на сарказме и презрении к «подопечным», как Лекс называл заказчиков тренингов. Но это было лучше, чем чувствовать себя снулой рыбой, как я.

– Может быть, и у нас…

– Не может, – одним энергичным жестом разделался он с моим невысказанным предположением. – Для этого необходим средний класс. В Москве (заметь, я не говорю «в России» – я говорю «в Москве») он уже присутствует в заметном количестве, а у нас? Харьковский средний класс – это люди, которые только-только сменили Барабашку на магазины – с тем же примерно ассортиментом шмоток, но теплыми кабинками для примерки. Да и тот процентов на семьдесят пашет на ту же Москву…

– Но ведь был же Майдан… – сказала я и сразу же пожалела об этом. Лекс не любил вспоминать 2004-й, он перессорился тогда с половиной друзей из-за Юща, а тот все сдал.

– Был да вышел, – отрезал Лекс, – и уверяю тебя, физиономии на площади Ленина даже в лучшие дни и в подметки не годились тем, что на Болотной. Просто другой уровень человеческого материала.

И он увлеченно продолжил рассказывать о плакатах и лозунгах, о выступавших, о том, как чуть не налетел на Акунина и что Дима Быков в жизни еще круглее и красноречивей, чем на экране, так что под конец у меня стало ломить виски от этого перечня политических примет далекой, недоступной, да и не очень интересной мне жизни.

Я сказала разошедшемуся Лексу:

– Не шуми, Машку разбудишь!

Он хмыкнул:

– Прости, увлекся. – И молча стал доедать буряк и розовую капустную гущу.

«Мог бы хотя бы спросить, как мы тут…» – раздраженная теперь уже его молчанием, подумала я.

Лекс поднял глаза от тарелки и спросил:

– Ну как вы тут?

Я засмеялась, он заулыбался своей прекрасной волчьей улыбкой.

– Добавки насыпешь?

Во втором часу, когда мы в постели уже прижимались, прилаживались друг к другу после недельной разлуки, проснулась Машка. Притопала и улеглась между нами, заплаканная. Остаток ночи я провела, уворачиваясь от ее пинков – дочь спала беспокойно, крутясь и охая во сне. Встала я с головной болью, раздраженная и злая, Лекс тоже бурчал, от его вечернего боевого настроя ничего не осталось. Мы ходили по маленькой комнате, натыкаясь друг на друга, распаленные незавершенностью наших прикосновений. Лекс наступил на куклу, я смела со стола чашку и заварочный чайник и уронила тремпель [11] с чистой одеждой. Машка, чувствуя наше настроение, заперлась в туалете с книжкой и отказывалась выходить, несмотря на окрики отца, который нетерпеливо приплясывал под дверью.

Муж-добытчик, дочка-умница, дом – полная чаша… ну, не чаша – компактная малосемейка – так, чашечка, но все-таки… На окне висела занавеска в бабочках, я долго выбирала ткань. На полке стояли керамические вазочки из Севастополя. В этом доме все было так, как я хотела. А я все равно была недовольна. Вот ведь несносный характер.

Скоро весна, сошью себе новое платье, поедем на игру… Будем изображать Ирландию. Мне идет зеленый… Из Машки получится чудный маленький эльф. Ну а Лекс, конечно, лучником, как всегда. Разве мы плохо живем? Мы хорошо живем… Неужели и у меня теперь будет «кризис среднего возраста», как у всех? Какая скука.

– Твоя мама звонит! – крикнул Лекс из комнаты. Господи, еще и мама, одно к одному…

– Скажи ей, что я в ванной. Скажи, что я потом перезвоню…

Прояви понимание, говорила я себе, она не виновата – болезнь в последние годы удалось скомпенсировать подбором более современных препаратов, но характер, деформированный многолетним одиночеством, исправить было непросто. Когда мы перевозили маму в Харьков, Лекс настоял, чтобы ее квартира была подальше от нашей. И это было мудрым решением. Я пыталась быть терпеливой. Машка любила бабушку. Но в такие дни, как сегодняшний, не было никаких сил еще и от нее выслушивать, как неправильно я живу.

Намешала себе и Машке двести граммов творога с орехами и изюмом, почистила корень сельдерея, скормила соковыжималке два яблока, апельсин и морковь. Консервированные соки мы не признавали. Сварила кофе для Лекса – мне так и не удалось приучить его завтракать по-человечески. Поймала за руку дочь, которая пыталась утащить пряник из хлебницы.

– Машка, кончай хомячить! Сначала завтрак.

Погожий денек за окном, можно прогуляться до источника…

– Почему бы вам не взять пару баклажек [12] и не сходить к источнику? – предложил Лекс. – Посуду я помою.

– Ты не с нами?..

– Я подойду позже, надо на пару писем ответить.

Ну разве мы не идеальная семья? Откуда тогда это непреходящее раздражение, это чувство вязкости, тесноты и бессилья…

На площадке в парке дети бодро пытались игнорировать отсутствие снега, лепя снеговика из мокрого песка, смешанного с грязью. Машку в игру не приняли, она посмотрела по сторонам, обнаружила еще одну такую же отверженную – в красном комбинезоне – и потащила ее в другой конец песочницы: «А мы будем строить замок!»

Я выбрала себе скамейку посуше и достала из сумки книжку с недочитанным Вудхаузом.

– На-а-астя! Иди сюда! И подружку зови! – вывел меня из приятного староанглийского забытья высокий напевный голос. – Смотрите, что у меня есть! – Полная женщина в коричневом пуховике подзывала к себе девочку в красном комбинезоне, размахивая плиткой шоколада.

Я напряглась. Никуда не деться от этого совка. Ну почему у нас все еще считается хорошим тоном поучать и кормить чужих детей? К счастью, моя умная и вежливая дочь оказалась на высоте: она посмотрела на меня и громко с выражением сказала:

– Большое спасибо, но я не ем шоколад.

– Бедная девочка, – тут же заохала непрошеная благодетельница, шелестя блестящей оберткой и отламывая кусок коричневой плитки для своей дочери, – ты, наверное, болеешь, тебе нельзя?..

Машка покачала головой и сказала нравоучительно:

– Шоколад – это нездоровая пища. Зачем вы кормите своего ребенка нездоровой пищей?

Пришлось срочно уводить ее с площадки, пытаясь удержать покаянное выражение лица перед налившейся праведным гневом женщиной и несчастной девочкой, что так и застыла с куском непрожеванной шоколадки во рту, в то время как внутренности мне раздирал глубокий истерический смех: «Ну и дочь, сказанула так сказанула…»

– А что тут такого? – негодовала Машка, которую я тащила за собой по аллее от греха подальше. – Я правду сказала! Шоколад вредный!

– Маша, – терпеливо повторила я в четвертый раз, – тетя взрослая, она сама разберется, что вредно, а что полезно. Она у тебя совета не просила. А с непрошеными советами лучше не лезть. Ни к детям, ни особенно к взрослым. Хотят есть вредную еду, пусть едят. Это их жизнь и их дело. Твое дело – это твоя жизнь. Наша жизнь.

– Но мы-то правильно живем? – спросила Машка

– Ну конечно, мы правильно живем, золотко.

Лекс шел нам навстречу и махал рукой.

– Неужели нагулялись?

– Сбежали…

Он подхватил на руки хохочущую Машку и покружил ее в воздухе. В аскетичных декорациях бесснежного зимнего парка жизнь казалась простой, ясной, просторной. Не было у нас никакого, прости господи, кризиса. Что за ерунда пришла мне в голову с утра? Нам просто нужна другая квартира. Вот и все. Нам давно уже было физически тесно на этих восемнадцати метрах. Мы любили друг друга, но мы мешали друг другу. Даже крысы – умнейшие социальные животные – звереют, если посадить их в слишком тесную клетку. Сколько уже можно выбирать и откладывать?!

И, словно услышав эти бессвязные, яростные мысли, Лекс опустил Машку на землю и повернулся ко мне:

– Я позвонил насчет той хаты на Отакара Яроша, агент подъедет к пяти.

– А как же… – Мне не хотелось просить маму о помощи, она не откажется, конечно, но…

– Нина Ивановна присмотрит за Машкой, я договорился.

Идеальный муж. Идеальный менеджер.

– Цена, конечно, сильно завышена… – сказал Лекс, и я поняла, что квартира ему нравится.

Дом был старый, с высокими потолками и окнами на солнечную сторону. Свет и простор – остальное меня не особенно интересовало. Шесть минут до метро, четыре до источника в Саржином яру – родной, любимый еще со студенчества, обжитой район. Общежитие биофака стояло (и продолжает стоять) на другом конце этой же самой улицы. И пускай из дыры в кухонном потолке там порой сыпались крысы, в туалете вечно не было света, а в душевой горячей воды, годы, проведенные в этих нищих, ободранных стенах, до сих пор помнились как счастливейшие.

Через дорогу был школьный сад с цветущими яблонями, под ними, разложив атлас Синельникова на траве, мы готовились к сдаче экзамена по анатомии. В киоске на Клочковской принимали стеклотару, когда становилось совсем невмоготу, можно было пройтись по студгородку, насобирать бутылок и купить себе шоколадку или пару бананов, или замороженного минтая, на котором наледи было больше, чем рыбы.

Странное дело, я никогда не думала о своей юности как о «голодной». А как начну вспоминать, обязательно получается «про еду».

Лекс кашлянул, возвращая меня в реальность. Я опомнилась. Подошла к окну.

– Летом здесь пекло наверняка… – протянула я, трогая оконную раму, с которой сыпалась старая краска.

Лекс улыбнулся:

– Вот видите, жена не в восторге.

Агентесса – усталая особа с безрадостной линией тонких, неаккуратно накрашенных губ – вяло возразила. Лекс переспросил, наклонился к ней, что-то сказал. Женщина улыбнулась. Я отвернулась и ушла в кухню. Когда я вернулась, они звонили хозяйке. Лекс уже сбил цену на три тысячи и теперь обсуждал условия рассрочки. У хозяйки не было никаких шансов. Мы ушли со словами «надо подумать», но женшина с папкой выглядела обнадеженной. Лекс спорил, как человек, всерьез заинтересованный в приобретении. Только я одна знала, что это ровным счетом ничего не значит. Лекс торговался везде и всегда, он называл это «держать себя в хорошей профессиональной форме». «Если мои тренинги по продажам перестанут пользоваться успехом, я всегда смогу организовать тренинги по покупкам», – любил говорить он. Я слышала эту шутку столько раз, что перестала улыбаться. Но он действительно умел уболтать.

– Берем? – шепнул он, когда мы спускались по лестнице. Словно его действительно интересовало мое мнение и согласие. Впрочем, деньги частично были и мои, отложенные из прежних гонораров, так что, может, и интересовало.

От идеи найти работу по специальности после университета пришлось отказаться сразу – зарплаты в науке были даже не смешные – позорные. Призвание на хлеб не намажешь – в этом я была вполне солидарна с Лексом, оставившим лазеры и прочую сверхтекучесть для того, чтобы сделаться бизнес-тренером. Я же несколько лет довольно лихо копирайтила для разных женских изданий и детских энциклопедий, пока окончательно не засела дома с Машкой. Писала на русском для Москвы, на украинском – для Киева. Лишь бы платили.

– Берем, – быстро ответила я. Вот теперь и маме позвонить не страшно.

Когда мы вышли на улицу, вдруг повалил снег, и сразу все стало светло, очевидно, прозрачно. Новый год, новая квартира, новая долгожданная жизнь. Не сговариваясь, мы сбежали вниз к источнику, а там со смехом прятались за деревьями, пили ледяную колючую воду и целовались заиндивевшими, почти бесчувственными губами, согревая их дыханием друг друга. Город мгновенно помолодел, похорошел под легким белым покровом, и я впервые за долгое время ощутила в сердце что-то похожее на надежду. Мы попросили санки у какого-то малыша и лихо скатились с горки прямо навстречу густеющему на глазах…

Москва. Март 2012

…снегопад закончился под утро. Выглянуло солнышко. По случаю Восьмого марта работать решили до обеда. Клеили обои в маленькой комнате на втором этаже. Светлана показала мне, как аккуратно разглаживать бумажные полотнища от центра к краю, чтобы не было морщин, и подгонять стыки. Несколько часов работы, шесть рулонов обоев, ведерко мутного клея, похожего на молочный кисель, и безрадостный бетонный бункер с окном, глядевшим в пустое серое небо, превратился в аккуратную светлую комнатку пастельных тонов. В коридоре ждали своего часа листы коричневого линолеума, в проеме весело скрипела новенькая желтая дверь. Рулила процессом маленькая длинноносая блондинка с темпераментом электровеника. Закончив прилаживать последний кусок обоев, она соскочила со стремянки, вытерла руки о рабочие штаны и объявила: «Баста! Девочки хотят праздновать!»

Светлана была шумной, нахальной, энергичной. Такие, как она, приходят в этот мир, чтобы исправить ошибки, сделанные такими, как я. Именно так выразился хозяин, позвонивший мне сразу после Рождества: «Кажется, я нашел решение проблемы». Я была проблемой. Света – решением.

Я была благодарна ей за шум, движение, жизнь, за быстрое и неотвратимое расколдовывание пыльной зачарованной квартиры в обыкновенное человеческое жилье без причуд. За то, что я снова двигалась, поднимала и опускала руки, а не лежала сутками напролет, отвернувшись лицом к стене, а спиною – к требовательному рыбьему рылу. К красно-черной палачевской голове, смотревшей на меня из аквариума твоими глазами.

Звонила мама, звала к себе на Новый год. Я отказалась. Не знала, будет ли мне куда возвращаться. Я боялась объяснений, неизбежных при личной встрече, по телефону удалось отделаться дежурным «все хорошо». Мама хохотала, рассказывая о проделках племянников и перебирая хозяйственные заботы, и мне не хотелось лезть в ее наконец-то наладившуюся жизнь со своими невнятными и неразрешимыми проблемами. Честно говоря, я просто не представляла, как и о чем мне теперь говорить с этой бодрой, полной сил женщиной. Общее горе нас связывало, счастье – разъединило. Восемь лет назад она перебралась из Украины к родне на Урал и разом обрубила этим отъездом всю свою прежнюю жизнь, включая меня. В тот момент я восприняла это почти с облегчением, у меня не было тогда другой жизни, кроме тебя, совесть укоряла, но сердце не вмещало двоих. А теперь… Как бы ни хотелось порой выплакаться в теплые мамины колени, как в детстве, было, видимо, уже поздно что-то менять в установившихся отношениях – хороших, но не близких.

Наши милые нахлебники-квартиранты разбежались за несколько дней, стоило заговорить о деньгах. Последней с виноватой улыбкой съехала Кристина – подруга из архива предложила ей пожить пока у нее, а мне деваться было некуда, и я оказалась одна в пустой квартире, по которой ночами бродили дикие, необъяснимые звуки, словно эхо другой, так и не прожитой мною жизни.

Пятнадцать лет назад я лежала точно так же, отходя от предательства и разрыва. Другая страна, другой мужчина, но та же самая боль, не оставляющая места ни для чего более. Жизнь удивительно однообразна, если смотреть на нее из разоренной постели. Меня удивляло собственное состояние – мы не особенно хорошо жили последние годы, и я могла бы чувствовать облегчение, но ощущала только отчаяние, словно потеряла счастье, которого давно не было.

Общие друзья, оказавшиеся на проверку только твоими друзьями, встречали меня недоверчиво, в рассказе о твоем исчезновении им чудилась какая-то темная недосказанность. Никто и ни в чем не обвинял меня прямо, упаси бог, но нехитрая мысль «от хороших жен так не уходят» легко прочитывалась в паузах между вежливыми и сочувственными словами.

Как ни странно, никому из нас не приходило в голову самое страшное и очевидное объяснение. Хотя я добросовестно отнесла заявление об исчезновении мужа в милицию и провела несколько незабываемых часов, перелистывая альбом с фотографиями последних «подснежников», обнаруженных в Москве, но поверить в возможность подобного исхода всерьез так и не смогла. Смерть – это было не про тебя. Несколько месяцев потом мне перезванивали из бюро судебной медицины, обнаружив труп подходящих кондиций, «русоволосый мужчина, славянский тип внешности, рост – метр девяносто», но я ни разу не ездила на опознание. Мне было бы легче, знай я наверняка, что ты умер, но я была уверена: ты жив. Это не было истерическим отрицанием реальности доведенной до отчаяния женщины, я видела, что, так или иначе, эту уверенность разделяли со мною все знавшие тебя. Возможно, кто-то из них даже догадывался, где ты скрываешься, но ни один не захотел поделиться своими догадками со мною. Ты умел очаровывать людей, я – только разочаровывать.

Светлана появилась, когда между мною и безумием оставалось буквально несколько завитков неаккуратно положенной штукатурки, в которых я каждый день открывала все новые и новые узоры. Она жила с таких огромных «недоделанных» квартир, их много было в отходящей от кризиса Москве. Светлана договаривалась с хозяевами, заканчивала ремонт, а потом сдавала помещение покомнатно. Наша «пыльная квартира» была для нее уже третьей. Затеянное переустройство подняло меня с постели. Отдаваться тихому неподвижному отчаянью под визг электродрелей и стук молотков – ремонт было решено начать с установки межккомнатных дверей – стало невозможно, и я сбежала из дома.

В ту зиму вся Москва ходила на митинги, и я тоже. Меня мало интересовала политическая повестка, поэтому я невольно отмечала общие черты в городе размежевавшихся людей. Между толпой, собиравшейся под красными знаменами неиствующего Кургиняна, людьми, шедшими по проспекту Сахарова, и бюджетниками, размахивавшими шариками в Лужниках, было куда меньше различий, чем они думали. Везде были физиономии посложней и попроще, в любой толпе встречались откровенные фрики и неадекваты, но преобладали добрые и вдумчивые лица обычных людей, царила атмосфера братства, приподнятости, единства, такая же, как на первомайских демонстрациях моего детства. И меня не оставляло ощущение, что все эти люди, вероятно, сами того не осознавая, ищут в политическом действе того же, что и я, – избавления от жуткого, разъединяющего отчуждения и одиночества, повисшего над столицей и над страной последние десятилетия, после того как официальный советский коллективизм был высмеян и выкинут на свалку истории.

На задворках крупных «официальных» акций промышляли агитацией мелкие непредсказуемые организации – от уфологов до членов движения «Евреи за Иисуса», – ловко пристроившиеся раздавать свои красные листовки среди агитаторов-леваков. Они привносили в звериную серьезность происходящего легкий оттенок здорового безумия и пофигизма. Впрочем, в самовыражении московскому креативу было далеко до питерского. Там один из протестующих с поистине гоголевским размахом провозгласил всех участников митинга без различия по возрасту и полу сперматозоидами новой жизни.

Биолог во мне саркастически улыбался, наблюдая за социальными играми приматов, которым два с половиной десятка лет промывали мозги культом индивидуального успеха, приматов, возомнивших себя кошачьими – гордыми, автономными одиночками в джунглях большого города, – и с изумлением открывающих (но не осознающих) собственную стайную природу; так во времена Бальзака молодые женщины, выданные замуж прямиком из монастырской школы, открывали для себя мир чувственности и влечения. Для женщин это заканчивалось адюльтером, сладкой и позорной зависимостью от первого попавшегося соблазнителя. Для толпы это, вероятно, должно было окончиться так же. Но слаб человек… и я не меньше остальных желала обмануться, очароваться, забыться, влиться в общее поле радости и надежды, но мне не удавалось.

Мешал дух взаимного презрения и взаимного отрицания, разлитый в воздухе. Невозможно было присоединиться к одной толпе, не начав жалостливо или гневливо презирать ее оппонентов. Обвинения были симметричны – жадность, глупость, продажность (Путину или Госдепу), что лишний раз подчеркивало их ритуальный характер. Одни провозглашали революцию «ватников», другие – революцию «норок», хотя в реальности и в той и в другой толпе преобладали недорогие и практичные черные куртки и полупальто. Шла азартная «война чисел»: «свой» митинг каждый тщился подать как «марш миллионов», а шествие противоположной стороны представить жалкою кучкой маргиналов. В интернете упоенно считали людей «по головам», сравнивая фото, сделанные с разных ракурсов, и уличая друг друга в подлоге. Ответ на вопрос «сколько» казался важнее ответа на вопрос «за что». В какой-то момент эта разъединяющая нота сделалась невыносимой, как скрип ломающегося пенопласта. Энергия взаимного отталкивания грозила превзойти силу всемирного тяготения, и у меня появилось физическое ощущение, что еще немного ненависти и обид – и город просто взорвется и рассыпется на белые упругие гранулы. Мне сделалось страшно, и в следующий раз, вместо того чтобы пойти на митинг, я неожиданно для себя самой предложила Светлане помочь с ремонтом.

С каждым днем, приближающим президентские выборы, напряжение нарастало. Уже мерещились танки на улицах, баррикады, пролитая кровь. Простые вещи сохраняли рассудок. Прошпаклевать, прогрунтовать, сравнить цены на обои, заказать новые ключи, постелить линолеум. Поддавшись общему психозу, я купила несколько банок консервов, сгущенки, чая, сахара и круп на случай, если в городе начнутся беспорядки. Светлана посмеивалась над моей панической предусмотрительностью. Она свято верила в Путина и с удовольствием повторяла все последние дни, когда волна, поднятая к выборам, пошла на спад сразу же после их завершения: «Ну я же тебе говорила, что ничего не будет!»

Наши отношения сложились просто. Она показывала. Я делала. Она знала, как лучше, а я понятия не имела и испытывала благодарность за то, что хоть кто-то понимает, как мне дальше жить. Наблюдать процесс преображения квартиры было одновременно приятно и унизительно. Мне не предъявляли претензий. Мне предъявляли то, что могла и должна была сделать я. Могла. Должна. Не сделала. Ремонт расставлял вещи по местам. Мне было радостно быть частью этого преображения. За месяц работы плечом к плечу мы стали близки. Я помогала Свете красить корни отрастающих волос, она бегала за таблетками в аптеку, когда меня скрутило во время месячных. Мы заходили друг к другу в комнаты без стука, хихикали, столк-нувшись у ванной в небрежном утреннем неглиже, и мыли кости бывшим мужьям за чаем. Светланин перед тем, как уйти, повесил на нее долгов на пятьсот тысяч, которые она и отрабатывала сейчас в Москве. На таком фоне твое исчезновение выглядело почти благородно.

Хотелось выпить сладенького в честь праздника, кагора какого-нибудь или портвейна. Но соседка приволокла литровую бутыль темного пива и пакет соленых закусок. Мы чокнулись чайными чашками – «За нас, красивых!» Странное выходило Восьмое марта: ни тортика, ни цветочка. Девочка с девочкой. Но так давно уже не было никакого праздника, никакого просвета, что я радовалась и этому – неказистому. Света налегала на сыр и колбасу, я целомудренно клевала чипсы – пост. Уже и церковь, какой я ее знала, раскололась вслед за остальными на тех, кто просил Богородицу прогнать Путина, и тех, кто умолял Ее Путина оставить [13]. Вечный русский вопрос «казнить нельзя помиловать – где запятая?» уже повторяли на все лады: «А если бы они сделали это в мечети?» И сотни милых богобоязненных людей состязались в сожалениях о том, что во имя Распятого больше не распинают или, на худой конец, не отрезают голов, не побивают камнями богохульников, осмелившихся усомниться в том, что Он есть Любовь. Неверующие чувствовали себя оскорбленными едва ли не сильнее верующих, и щекочущий ноздри запах античного цирка, запах человеческой крови и зрелищ, отчетливо ощущался в актуальных дискуссиях о сакральности солеи, но среди этого шабаша и срама рука по-прежнему не поднималась взять кусок колбасы. Страх оскоромиться оказался крепче страха расчеловечиться. Ужасная, благословенная сила привычки.

За пивом сам собой потек бабский разговор, бессвязный и теплый. И было чудно после сотен заумных почвеннических дискуссий, которые слышали эти серые стены и некстати гудящий холодильник, сидеть у стенки и говорить о простом. О том, что штаны надоели уже, но колготок не напасешься, в голову для роста волос надо втирать луковый сок, а на улице у нас три зоомагазина и ни одного хозяйственного и за смесителем приходится на метро ехать.

У Светланы была мечта – сдать нашу квартиру и на месяц уехать во Вьетнам заниматься серфингом. За окном падал сброшенный с крыши снег, дуло из щелей, трескучий женский голос рассказывал о теплом восточном море, и на меня накатывало дремотное ощущение, что я попала в сон и не могу проснуться, но впервые за последние месяцы это был счастливое сновидение, и меня охватило сентиментальное, немного слезливое чувство признательности. Захотелось сделать что-то хорошее для Светланы. Пиво заканчивалось, а ощущение праздника хотелось продлить.

– Может, поедем в город, погуляем? – Из нашего глубокого замкадья все прочие районы Москвы назывались «город».

– Днем?

– Так ведь праздник же, смотри, как солнышко светит! Поехали в Коломенское.

– А чего там?

– Красиво… Блинов поедим. С горки скатимся. – Ох, как помнила я эту горку, сбегающую от церкви Вознесения – белой на белом.

Но Светлане уже наскучило отдыхать.

– Я лучше в прихожей обои поклею. Раньше встанем, раньше выйдем! Мне эту хату в марте кровь из носу закончить надо. – Но ты езжай, конечно, если хочешь. Ты не обязана… – добавила она после маленькой паузы с отчетливым осуждением.

И я вдруг очень испугалась этого легкого мгновенного холодка.

– Ну куда я без тебя. Вместе так вместе.

– Вот это дело, – тут же снова оживилась боевая подруга. – Для начала надо акриловой грунтовкой пройтись…

Грунтовать – не клеить, но после обеда почему-то и эта несложная работа шла у меня с трудом. Начала болеть поясница, руки не слушались, все валилось. Тело стало непослушным, тяжелым, вялым. Пока ты был со мною, я ни на мгновенье не сомневалась, что хороша – Настоящая русская красавица, – суриковская, кустодиевская, серебряковская… кровь с молоком, – так говорил ты, и я видела себя такой. А теперь из зеркала на меня смотрела полная неловкая женщина; тело, ставшее ненужным тебе, казалось перезрелым, тучным, громоздким, и рыжие волосы теперь отливали ржавчиной, а не медью. Ты ушел, и силы ушли. Еле-еле я закончила комнату до темноты и уже ничего не хотела, ничего не чувствовала, кроме усталости и боли в спине. А Светлана, наоборот, разошлась, порозовела. От работы она становилась только веселее и, глядя на ее бьющую через край энергию, я особенно остро ощущала собственную слабость и злилась на себя и на нее за то, что так и не выбралась сегодня из дома. Ничего такого срочного не было в этой грунтовке. Можно было бы и завтра доделать.

– А вот теперь можно и погулять! – с удовольствием подытожила соседка, обозревая реультаты наших дневных трудов.

Я отказалась. Она потормошила меня немного:

– Давай, поедем, проветримся! Сколько можно дома сидеть! Скиснешь. – Но увидев, как тяжело я опускаюсь на стул, переменила мнение. – Иди ложись, выспись как следует. Я знаю, что тебе нужно – горячий душ и баиньки.

Я не спорила. Душ так душ.

Но прежде чем лечь спать, мне все-таки пришлось собраться с силами и выжать из себя рецензию в две тысячи слов на новую книжку о женском призвании в Церкви. Вера, к которой ты когда-то привел меня, перестала быть источником надежды, утешения, но все еще оставалась источником эпизодических заработков.

Светлана позвонила мне среди ночи и стала уговаривать приехать к ней, упирая на то, что у нее тут двое клевых мальчиков, и одного она закадрила специально для меня.

– Слушай, – говорила она с бесцеремонной пьяной интимностью человека, собирающегося сделать доброе дело. – У тебя сколько уже мужика не было, четыре месяца или пять?! Так нельзя… Это я тебе как доктор говорю! Отличный парень! Саша! То есть, Валера!..

– Какой парень, я сплю уже. Какой Саша…

– Не спи, замерзнешь! – пьяно хохотала Света. – Ну хорошо, тогда я их к нам везу! Будет тебе Валера с доставкой на дом! От нашего стола к вашему… столу.

Я перепугалась не на шутку и сказала так твердо, как только могла:

– Не смей. Я не хочу. Не надо мне никакого Саши!

– Надо, надо! – не унималась Светлана. – Я знаю, что тебе надо. Не боись, все будет первый сорт.

– Не надо! – Но я сама уже столько раз соглашалась с тем, что Света знает, как лучше, что это прозвучало неубедительно.

– Надо, Федя, надо!

– Я хозяину позвоню!

В трубке замолчали. Потом Светлана сказала тихим, заметно протрезвевшим голосом:

– Ну и сука же ты!

– Я не…

Она не слушала:

– Стараешься для нее, думаешь, как помочь… Да пошла ты!

И отключилась. Меня трясло. Несмотря на состоявшийся разговор, не было уверенности, что Света удержится от желания облагодетельствовать меня каким-нибудь мужиком. Не этим, так другим. Воображение живо рисовало картины пьяного похотливого зверья, одним ударом вышибающего хлипкую дверь. На всякий случай я оттащила стол к дверному проему и перекрыла им вход. С трудом удержалась от желания нырнуть под столешницу, как делала в детстве, и укрыться за бахромчатой малиновой скатертью сразу ото всех проблем. Прошел час. Панику сменила усталость и острый голод. Ругаясь на себя, Светлану и всю нашу никчемную жизнь, я отодвинула стол от двери и протиснулась в коридор. Я не помню, как оказалась на кухне и о какой именно угол приложилась плечом по дороге, но двадцать минут спустя я поймала себя на том, что доедаю второй пакет сырных колечек и тянусь рукою за колбасой. Я ожидала, что испытаю чувство вины, но чувствовала только теплую животную сытость. Опустошив холодильник, я вернулась в комнату, заперла дверь и заснула мертвым, абсолюто звуконепроницаемым сном. Когда вернулась Светлана и скольких мужиков она в итоге привела с собой, я не слышала.

Утром в дверь поскреблись.

– Кто там? – крикнула я. Нервы после вчерашнего были еще на взводе.

– Это я, чаю хочешь?..

Света пришла мириться. Она выглядела чуть помятой, припухшей, но довольной, как мартовская кошка. Извинялась искренне:

– Знаешь, я бухая всегда такая дурная-дурная… Ты не обижайся. Шоколадку хочешь? С орехами, – говорила она, шурша фольгою и ловя мой взгляд. – Ты же меня знаешь. Ну, говори, что не обижаешься… Не скажешь – сама съем…

В конце концов я рассмеялась, и мы раскрошили шоколадку прямо у меня в постели, предварительно уронив ее на пол, и у состоявшегося примирения остался отчетливый привкус бетонной…

Край. Март 2012

…летела из-за отодвинутого шифоньера. Скрипнула окрашенная дверь, Пальма заглянула в комнату, оглядела устроенный мною беспорядок и ушла греться на веранду. Я закончила шпаклевать несколько наиболее выдающихся щелей, подклеила отставший кусок обоев и слезла со стремянки. Каждую весну я понемногу латала наш домик, но никак не могла заставить себя заняться им всерьез. Чем-то мне была мила эта ненадежная осыпающаяся жизнь, хотя я понимала, как убого наше жилище выглядит со стороны. Уже и самые небогатые знакомые успели сделать по одному, а то и по два «евроремонта»: выровнять стены, натянуть белоснежные потолки с блестящими «точечными» светильниками, оклеить стены рельефными обоями, уходящими под белоснежные пластиковые плинтуса, покрыть холодные полы шершавым турецким ковролином от стены до стены и повесить раскидистые люстры с хрустальными висюльками, а мы по-прежнему жили в комнатках, оклеенных бело-зелеными обоями конца восьмидесятых, с геометрическим узором, похожим на грустные ослиные мордочки, и дээспэшной «стенкой», купленой папой на премию в год, когда я перешла во второй класс.

В гостиной мама разговаривала с телевизором, поздравлявшим дорогих женщин. Я отнесла ей таблетки и воду, она выпила их, не отводя взгляда от экрана, где шел один бесконечный концерт.

– С праздником, мамочка. С Восьмым марта, – сказала я, вспоминая, как в детстве к этому дню мы рисовали в школе открытки с кривыми цветами и разучивали глупые, трогательные стишки, и поцеловала ее в лоб.

Она только отмахнулась. Я поставила еду на стол. Проследила, чтобы мама съела суп, котлету с рисом и выпила компот, стряхнула крошки. Рутина. Привычная и оттого уже почти не тягостная ноша. За все это время она даже ни разу не взглянула в мою сторону. Это хорошо. Значит, сегодня у нее спокойный день и ее можно оставить одну. Я помыла посуду и пошла переодеваться. Была моя очередь ехать к Руслану. Мы жили на два дома: то у меня, то у него. Когда-то это казалось радикальным вызовом провинциальным нравам, но за десять лет утряслось в образ жизни, не более и не менее волнующий, чем любая семейная привычка. Я бросила в рюкзак несколько чистых трусов, джинсы на каждый день, платье, если мы надумаем куда-нибудь выйти, и пару банок консервации. Полила огуречную рассаду на окне. Отсыпала корма курам, выпустила Пальму побегать во двор. Готова. Добавила в сумку ноутбук, не хотелось лишний раз таскать старичка с собой, но пора было сочинять темы для рефератов студентам-экологам, вот в автобусе и подумаю…

В окно, выходящее на улицу, постучали, я выглянула. Под домом, задрав голову, стояла Алена.

– У тебя покрывалки есть? – спросила она неожиданно высоким голосом.

– Какие покрывалки? – опешила я.

– Обычные! Для кроватей! – прокричала она. – Из опеки приходили, проверяли условия. Можно ли доверить нам приемных детей. Говорят – нельзя. Говорят – у вас покрывалок на кроватях нет, чему вы можете детей научить!

– Подожди, подожди! – испуганно закричала я в ответ, угадывая и перебивая начинающуюся истерику. – Я посмотрю, кажется, у нас было!

В кладовке нашлось мое старое детсадовское еще одеяло с розовыми зайцами. Я вывалила его Алене прямо в окно.

– Спасибо, – сказала она, – мы купим и отдадим.

– Забирай, забирай. Подарок. Восьмое марта все-таки.

Алена слабо улыбнулась.

– Да, и правда ведь, совсем меня эта тетка сбила. Поздравляю, соседка!

Забежала Лидочка, принесла фиалку в горшке и мимолетное ощущение праздничного гулянья – нежное шуршанье цветастого платья, оживленный блеск подведенных глаз и вкусный ванильный запах духов. Я подарила ей давно припасенную свечку с отдушкой. Лида любила все такое ароматическое. Она всплеснула маленькими розовыми ручками: «Кофейная! Обожаю! Все-таки, Алечка, только девочки знают, что девочкам подарить, мне мальчики на работе вечно какую-то ерунду притаскивают, и не откажешься ведь!» У Лиды был легкий счастливый характер и ладное округлое тело, даже странно, что она так ни разу не была замужем, не имела своих детей, вся ее теплота, нежность, женская тяга ушли в работу, в чужое нелегкое материнство. О каждой из своих «беремчиков» она пеклась, как о родной, каждому младенчику радовалась, как своему собственному. Я ей немного завидовала. У меня была только Пальма… Чокнулись вишневым ликером – «За нас, красивых!» Потом подружка убежала к себе в отделение, а я убрала недопитую пузатую бутылку в сервант до следующего праздника.

В Луганске было солнечно, ветрено, просторно. Заснеженные улицы и скверы казались шире, праздничное многолюдье бодрило, и я в который уж раз за эти десять лет удивилась – почему я до сих пор сюда не перебралась? Руслан предлагал мне это регулярно, хотя последнее время менее настойчиво – кому угодно надоест повторять одно и то же из года в год. Я отговаривалась то работой, то мамой, но мы оба знали, что это несерьезно. И все-таки – деловой, активный, почти столичный Луганск был чужим, а жалкий, заброшенный Край – родным. Вероятно, я могла бы прижиться и здесь, но так же, как и с ремонтом, боялась рисковать. Точка равновесия, с трудом достигнутая двенадцать лет назад, дорого мне стоила, я опасалась сделать даже шаг в сторону… Хотя… Если я больше не любила тебя… Перемен в любом случае не избежать. Может быть, зря я пряталась от них так долго.

Руслан подарил мне цветы и флакон туалетной воды Lanvin с запахом дикой розы, как я любила. Мы поужинали в кафе, вернулись домой и легли в постель – это был тот самый диван, на котором двое несуразных школьников когда-то пытались разобраться в тонкостях С3-С4 фотосинтеза. Ты до сих пор сентиментально таскал его за собой, хотя он трещал и скрипел в ответ на наши любовные усилия. И кстати, об усилиях… Я прислушивалась к ощущениям, пытаясь уловить произошедшую во мне перемену, но все происходившее между нами было по-прежнему приятно, привычно и совершено нормально… Отчего-то набежало тихое, похожее на судорогу отчаяние при мысли, что так теперь будет всегда. Пристойная жизнь, качественный секс, приличный человек рядом – грех жаловаться. Живут же люди. Чем я лучше? В мире столько вещей, которыми можно заниматься вместе, заниматься рядом, лишь бы только не заниматься друг другом… Может быть, купим новую кровать? Поменяем окна? Сделаем наконец ремонт?

Наверное, от моих волос все еще пахло краской и обойным клеем, или просто Руслан успел изучить мой ежегодный распорядок, потому что он спросил:

– Как обычно, капитальный?

– Как обычно, косметический, ты же знаешь мою точку зрения – мало что на этом свете стоит капитального ремонта, проще уж сначала начать.

Как ни странно, он со мной согласился:

– Наверное, ты права.

Я промолчала, слишком удивленная, чтобы что-то ответить.

– Есть своя прелесть в том, чтобы жить «налегке»…

Библиотека в пару сотен томов – это было не то чтобы совсем «налегке», но я понимала, что он хотел сказать. За вычетом книг у Руслана было так же мало личных вещей, как и у меня, и его аскетичному жилью эпитет «уютный» соответствовал примерно в той же степени, что и моей развалюхе. Нам были одинаково безразличны окружающие предметы, за исключением немногих, сохранивших дорогие нам воспоминания – книг, кассет, репродукций. Я до сих пор помнила голос Фредди Меркьюри, взлетавший под крышу твоей комнаты, где мы готовились к республиканской олимпиаде по биологии шестнадцать лет назад. Высокий звук неистовой «Барселоны», звонкий зов иной, так и не испытанной жизни.

Неожиданно Русик сел на кровати, подпихнул подушку под спину и посмотрел на меня:

– Мне предлагают работу в Киеве, в республиканском центре, – сказал он, – я хочу уехать. Я должен ехать. Мне тесно здесь. Это не мой уровень. Ты должна понимать.

Ну еще бы, конечно, я понимала и помнила, как два последних школьных года чувствовала себя цыпленком, стиснутым скорлупой, в таком родном и таком невыносимо тесном городке. Как цеплялась за единственную, спасительную мысль – я уеду. Еще год, еще полгода, несколько месяцев еще, и уеду.

Но помнила и другое – как я уговаривала тебя бежать со мною, в Киев, в Харьков, в Донецк, куда угодно! Нам, олимпиадникам, в тот год были открыты любые пути. И как спокойно и ясно ты доказывал мне, что должен остаться:

– Там в мединститутах везде физика главным экзаменом. Я не пройду.

У тебя было призвание. У меня был только ты. Только ты и желание бежать, которое безжалостно рвало мне душу напополам.

– Ну что ты мне предлагаешь? – бесилась я. – Ехать с тобой в Луганск?! Поступать в Ворошиловградский пед? (Мы оба помнили, что совсем недавно город назывался «Ворошиловградом» – и временами перескакивали с одного названия на другое.)

Я бы хотела, чтобы ты ответил «да» и освободил меня от необходимости выбирать. Но ты говорил – «нет», – ты должна уехать, ты должна получить хорошее образование… Ты слишком хорошо меня понимал, хотя в то лето мы то и дело зло и мучительно обвиняли друг друга: «Ты не любишь меня, ты меня не любишь!»

И все-таки я уехала… Потому что никакая любовь не спасает от неотступного давления окаменевающей над головой скорлупы и от ужаса перед перспективой так никогда и не узнать, каков же он, мир за пределами родного яйца.

История повторялась, отзеркаливая саму себя. Сегодня тесно было уже тебе, и уже ты не готов был оставаться там, где родился и пригодился. А я?.. Я больше не видела смысла в том, чтобы биться головой об стену для того, чтобы с боем пробиться в новую скорлупу. И еще я больше не любила тебя.

– Мы должны поехать вместе. Я хочу, чтобы мы поехали вместе.

Я не знаю, было ли что-то не так в этих словах или в тоне, которым ты их произнес. Но только мне вдруг стало совершенно ясно. Что ты, как и я, всего лишь играешь роль. Ты звал меня с собой «как порядочный человек», «как настоящий мужчина», но не так, не так ты звал меня десять лет назад, когда нескольких слов, внезапно раздавшихся из телефонной трубки после многолетнего разрыва, оказалось довольно, чтобы перевернуть всю мою только начавшую устаканиваться жизнь.

Нет, конечно, ты не обманывал меня, и действительно хотел, чтобы я поехала с тобой. Ты был хороший, верный человек, я всегда могла на тебя положиться. Просто ты больше не любил меня. Какое облегчение. «У нас была хорошая жизнь», – спокойно подумала я о нас, как о достойных покойниках или достойных стариках. Но она закончилась. Спасибо Богу за все.

Я улыбнулась Руслану.

Он расслабился, притянул меня к себе.

– Поедешь со мной?

И я улыбнулась снова, счастливая, что все завершается именно так. Как хорошо, что мы не расписаны. Не нужно будет тратить дни и месяцы на формальности. Все закончится там же, где начиналось когда-то – на старом диване, под книжной полкой.

Ты что-то почувствовал, нахмурился, потянул одеяло на себя и прикрыл живот.

– Послушай, это серьезно… Я должен ехать.

Ну конечно же, серьезно, о Господи! Как же хорошо, что можно ничего не объяснять. Что можно сказать: «Я не поеду», вместо того чтобы произносить мучительное: «Я не люблю». Я улыбнулась в третий раз, глядя в такие чужие, такие родные когда-то глаза, сказала ласково, как только могла:

– Ты обязательно должен ехать, – и добавила тут же, практически без пауз: – Я никуда не поеду.

Мы лежали, обнявшись два в одно, и цветы на подоконнике…

Харьков. Март 2012

…стояли восьмимартовские тюльпаны от Лекса и самодельная открытка с кривыми цветочками от Машки, похожая на те, что когда-то я рисовала для мамы. Я сгрызла вторую морковку и отодвинула вазу в сторону, чтобы лучше видеть отражение в ночном окне. После того как месяц назад Лекс, ухватив меня за бока, шутливо посетовал на «новогодние отложения», я исключила из рациона все источники быстрых углеводов, оставила «на сладкое» только морковь и апельсины и вдвое увеличила число ежедневных приседаний и махов. Первую неделю, конечно, было сложно «переломаться» без сладенького. Но сегодня я отчетливо видела – оно того стоило. Лекс молодец, держит меня в тонусе. Только идиоты обижаются на конструктивную критику, живым системам нужна «обратная связь». Мы оба это понимали. Мужчине, чьей осанке и стати в сорок могли позавидовать многие двадцатилетние, не нужна бесформенная туша рядом. Гордишься, что муж у тебя красавчик (а я до сих пор засматривалась на Лекса, точно девочка-студентка, впервые попавшая на игру) – изволь соответствовать. Мне нравилось, что он говорил о своем недовольстве прямо, не то что мужья, заливающие своих женушек сиропом, – «ты у меня самая красивая», а сами годами брезгуют прикоснуться к оплывшим телесам.

Конечно, удерживать себя «в форме» столько лет было непросто, давала знать о себе мамина «широкая кость», ну а кому легко? Семья – такая же работа, как и любая другая. Дело надо делать, а не жаловаться на наследственость и судьбу. Много ли толку от жалоб? Глаза боятся – руки делают. К сожалению, Машка и сложением, и аппетитом пошла в меня, а не в Лекса. Бог знает как разъелся бы наш звонкий ребенок, если бы я не следила за рационом. Бросила морковный огрызок в ведро. Не попала. Пришлось нагибаться за ним и бросать еще раз.

– Куда ты там подевалась? – крикнул из коридора любимый муж.

– Иду, иду…

Март начинался морозно, снежно, светло, и у меня настроение было подстать, радостное и бережное. Я красила стены нашего нового дома в розовый цвет, и нежный тон краски окрашивал действительность в цвета несмелой надежды. Лекс еще пару раз сгонял в Москву, привез ворох впечатлений, денег на обои и рамочки из ИКЕИ. В Москве на улицы выходили уже какие-то невообразимые толпы, состязаясь в том, кто сильнее любит/не любит Путина, Лекс ядовито комментировал это перетягивание каната. Я кивала, улыбалась и думала о том, какие цветочные горшки поставить на кухне. Я вила свое гнездо спокойно и терпеливо, как птица, и, перекладывая старые Машкины вещи, все чаще задумывалась о втором ребенке. Вспоминались первые сонные солнечные месяцы с дочкой. Толчки новой жизни, словно второе сердце, блаженное пухнущее тело, полуденная сонливость. Легкое приятное отупление вплоть до невозможности связать пару мыслей и пару слов, и одновременно осознание того, что есть на свете вещи поважнее, чем складывать слова одно к одному. Внезапно снова захотелось всего этого. Маленькие мокрые губы, требовательно теребящие сосок, ощущение распирающей полноты, готовой от любого прикосновения излиться сладкими молочными струями. Молочная влажность плотного детского тельца – кожа к коже. Я клеила обои в спальне, но думала о ней, как о детской.

Квартира обретала форму, жизнь – содержание. Вернувшийся из очередного бизнес-набега Лекс ошарашенно покрутил головой, увидев стены в мечтательных разводах, и назвал выбранный мною цвет цветом раздражающей невинности, но возражать не стал и активно включился в процесс.

Постоянно возникали и разрешались какие-то проблемы, создавая пьянящее ощущение череды триумфов. Я долго не могла отыскать красивые обои для Машкиной комнаты, а потом нашла сразу три штуки. Мучилась с выбором, кончилось тем, что купила все, и теперь на одной стене комнаты резвились в джунглях веселые мартышки, на другой плавали в океане разноцветные коралловые рыбы, а на третьей персонажи Алисы рассаживались для безумного чаепития под присмотром тающего Чеширского кота. По углам, вдоль плинтусов и под потолком, мы пустили полосы темного цвета «под дерево», и несочетаемые сюжеты оказались заключены в подобия рам. Дочь оценила идею.

– Сегодня я буду жить как в океане, – сказала она, – а завтра – как в лесу. Здорово!

Двери в комнатах решили пока не менять, лишних денег не было. Лекс сдирал старую краску, слегка проходился шлифовальной машинкой по оставшимся неровностям и покрывал их белым акрилом. Боже, благослови технический прогресс! Во времена моего детства деревянные части дома красили масляной краской, и в квартире после этого несколько дней было не продохнуть, а нежный кисловатый запах акрила мне даже нравился.

Лекс заканчивал обрабатывать внутреннюю сторону двери, ведущей в нашу спальню.

Машка бегала вокруг отца кругами и просила:

– Папа, хочу покрасить! Хочу красить!

Лекс не поддавался:

– Ты не стараешься.

– Я буду стараться, ну пожалуйста!

– Да дай ты ей уже попробовать, пусть успокоится, – попросила я, обмакивая валик в ведро с грунтовкой.

Лекс подозвал Машку и вручил ей кисть, банку с краской и табурет. «Чур не халтурить, – строго предупредил он. – Вернусь – проверю». Машка принялась старательно водить кистью. Лекс посмотрел на нее несколько минут, поправил ошибки, убедился, что дочь все поняла, и ушел на кухню, обдирать краску со следующей двери. Машкиного запала хватило минут на десять, хотя дверь была окрашена едва ли наполовину. Она слезла с табуретки, положила кисточку на банку и ушла к себе. Наверное, надо было окликнуть ее, сказать, что так не пойдет, но мне в нынешнем мечтательном настроении не хотелось препирательств и споров. Не хочет – пусть идет.

Несколько минут спустя в коридор зачем-то снова выглянул Лекс.

Увидев брошенные инструменты, он нахмурился.

– Я докрашу… – миролюбиво предложила я, – сейчас, только стенку закончу.

Лекс еще больше помрачнел.

– Тебе не стоило это так оставлять! – упрекнул он меня. – Она должна доделать то, что обещала. Это вопрос принципа.

Он ушел в комнату и что-то сказал. Через секунду оттуда выкатилась недовольная Машка.

Она снова взялась за краску, но теперь вымещала свою досаду, нанося ее как попало, брызги летели через весь коридор. Одна капля попала на штаны Лекса, который как раз вышел из детской. Тогда он на нее наорал.

Он заставил ее взять тряпку и стереть все это безобразие. Безжалостно плеснул растворителем на коряво замалеванную дверь, смахнул слой краски, которая еще не успела схватиться, и заставил Машку красить заново.

За следующие полчаса не было сказано ни слова. Лекс стоял, прислонившись к стене, и смотрел на дочь. Машка топталась на табурете, сжав зубы, и бросала на отца взгляды, полные исступленной обиды. Глаза у нее наполнялись слезами, но она не плакала, а только сопела и сглатывала чаще обычного. Как и Лекс, она предпочитала бешенство и гнев признанию слабости. Медленно и аккуратно она водила кисточкой по двери, время от времени поглядывая на отца и ожидая, что тот уйдет. Но Лекс был нерушим.

Под его каменным взглядом Машка закончила красить. Весь ее вид говорил о том, что дверь эта, вместе с нами, теперь ее злейший враг.

– Второй слой, – спокойно сказал муж. – Краску следует положить в два слоя.

– Может быть, завтра… – попыталась возразить я.

– Сегодня, – ответил Лекс, а Машка в ответ посмотрела свирепым взглядом, в котором ко мне было едва ли не больше ненависти, чем к отцу.

Я ушла на кухню, сделала себе сладкого чая. В квартире царила гробовая тишина, нарушаемая лишь тихим шуршанием кисти. Каждое ее прикосновение к двери отзывалось в нервах, мне хотелось выйти и крикнуть – перестаньте! Но у меня не было голоса в этом споре. Конечно, Лекс был прав. Большинству мужчин плевать на детей, особенно на девочек, но Лекс не такой, он действительно любит дочь. Я даже ревновала его к ней иногда. Он хочет как лучше, и он прав.

Сколько времени прошло? Полчаса, час? Недопитый чай в моей кружке успел остыть. Наконец глухой голос дочери произнес:

– Я закончила.

– Очень хорошо, можешь идти, – отозвался муж.

Я услышала, как захлопнулась дверь в ванную. Удар прозвучал словно ругательство: «К черту!»

Через несколько секунд в кухню зашел Лекс и, подойдя к раковине, принялся отмывать руки.

– Машка заперлась в ванной…

– Пускай, здесь раздельный санузел, – на прошлой квартире привычка дочери прятаться от жестокости мира среди белых кафельных стен доставляла нам немало проблем.

– Она должна научиться доводить дело до конца.

Я промолчала, к чему в сотый раз проговаривать очевидное? Все так. Разве я сама не сетовала на Машкину недисциплинированность в том, что касалось лишнего куска?.. Мне не всегда хватало силы воли и последовательности, но, слава Богу, у нас есть Лекс… Я была с ним совершенно согласна, но он продолжал настаивать, словно я ему возражала.

– Она должна понимать, что жизнь – это борьба. И либо ты борешься до конца, либо проигрываешь. Я не хочу, чтобы она проигрывала.

И снова мне нечего было возразить, разве я желала плохого своему ребенку? Конечно, наша дочь должна добиться успеха. Лекс был прав, мы оба были правы, но настроение испортилось. Легкость этого дома была иллюзией, сказкой, которую я придумала для себя. Тот мир за порогом, мир, в котором нужно было бороться и побеждать, жить, стиснув зубы, для того чтобы вырваться вперед, этот мир никуда не делся и никуда не денется, заклей я пастельными обоями хоть все стены. Теплое невнятное томление последних дней отхлынуло так же внезапно, как и пришло. Какие еще дети… Одну бы выучить и поднять. Английский два раза в неделю, бассейн, массаж…

Головная боль навалилась внезапно и зло, и стало все равно, кто и почему прав. Цвет светлых и ярких стен резал глаза, захотелось спрятаться от них в темное и тихое место. Что за идиотская идея пришла мне в голову с этим розовым, почему я не взяла синие или коричневые… Плеск воды, доносившийся из ванной, ритмично ударял в больные виски. В правый и в левый, в правый и в левый…

– Она тебя возненавидит, – обреченно сказала я.

– Ничего подобного, она будет меня уважать. Что с тобой? – спросил Лекс, заметив, как оцепенело я сижу, привалившись к стене, опасаясь допустить малейшее движение.

– Голова…

И снова он оказался прав. Машка вышла из ванны спокойная, розовая, умытая, все еще немного дующаяся на отца, но в целом вполне довольная жизнью. Чмокнула в щечку сначала меня, потом его, пожелала нам спокойной ночи и ушла спать.

– Вот видишь, – сказал Лекс.

Я ничего не сказала, надбровные дуги ломило уже так, что боль отдавала в зубы. Перехватив мой измученный взгляд, Лекс за ручку, как маленькую, отвел меня в постель, принес стакан воды, таблетку пенталгина и зашторил окна, чтобы свет фонаря не бил по больным глазам. Я чуть не расплакалась, тронутая заботой. Все-таки он был самый лучший на свете муж. Я чувствовала себя виноватой за то, что так некстати расклеилась.

Ночью мне приснился Лекс. Но это был не он. И я знала это. И он знал, что я знаю. И в то же время это был в точности он – мой муж, и я могла сделать вид, что не вижу, не замечаю, не узнаю в нем «другого», могла позволить ему ласкать меня, отдаться новизне и остроте новых ощущений и не чувствовать себя виноватой, ведь это же муж, мой муж… Почему-то меня невероятно заводила двусмысленность этой ситуации. Еще ничего и не было между нами. Он только легонько притянул меня к себя за плечо и легонько поцеловал в уголок моих все еще сомневающихся, сомкнутых губ, а кончик моего правого соска сквозь одежду коснулся его груди в той части, где она переходила в подмышку, но этого случайного секундного прикосновения оказалось достаточно, чтобы темная и хмельная волна возбуждения поволокла, потащила меня наверх и выбросила прочь из забытья, я проснулась, задыхаясь от неотданного поцелуя и хватая губами ночной, оказавшийся неожиданно холодным, воздух. Лекс, отозвавшись на мое движение, притянул меня к себе. Я, не думая, впилась в него губами, чтобы сбросить исступленное напряжение. Он проснулся, перекатился, навалился на меня, а я закрыла глаза и провалилась назад в тот самый сон. И руки мои, обнимавшие Лекса, одновременно обнимали того, другого, и была какая-то особенная обморочная сладость в этой двойственной текучести сна и яви.

Москва. Август 2012

Мокрое белье валялось на сером балконном полу среди плевков, окурков и крошек.

– Ну, извини, – сказала Светлана, лениво подбирая пару наволочек. – Я не хотела.

В каждой фазе ее расчитанного неторопливого движения читалась издевка: «А что ты мне сделаешь? А ничего!»

А у меня при мысли, что все это добро снова придется прополаскивать и отжимать вручную, чуть не брызнули слезы.

– Зачем ты так?! Что я тебе сделала? Почему ты так со мной поступаешь?!

Не надо было кричать, Света мгновенно огрызнулась в ответ:

– Что я делаю?! Ничего я не делаю! Говорю тебе, случайно задела.

Я трясущимися руками принялась собирать простыни. Светлана с удовольствием смотрела, как я ползаю по грязному бетону.

– Нервная ты какая-то, – сказала она. – На людей бросаешься. Неудивительно, что мужик твой сбежал. Ты бы таблеточек попила, что ли, или травок… – добавила она и вернулась на кухню.

А меня буквально вдавило в пол этим унижением. Наверное, что-то похожее в мае испытывали люди, которые всю зиму и весну провели на площадях, борясь с режимом, а в конце концов были вынуждены наблюдать крушение всех своих надежд.

По контрасту с человеческим морем на митинге накануне, президентская инаугурация седьмого мая оставила странное впечатление сюжета из города мертвых. Бесконечный проезд через город, похожий на древнеегипетский некрополь, бесконечный проход через пустые залы. И наконец, толпы официальных лиц, неразличимых, как ожившие мертвецы.

Было ощущение, что дверь истории, на мгновение отворившись, снова захлопнулась с сокрушительным грохотом. Тени, на мгновение мелькнувшие в этой метафизической «щели времени», кому-то показались страшными харями, сатанинским оскалом мирового гегемона, дьявольскими образинами, кому-то – вестниками новой жизни.

Настроения в обществе колебались от облегчения – «Не допустили Ливии в России», до отчаяния – «Упустили последний шанс», с промежуточной остановкой в виде надежды – «Но значит, все-таки это возможно – раскачать, навалиться, приотворить… Может быть, не прямо сейчас, но в следующий раз?»

Летний воздух был полон волнений и упований. Не вышло так, попробуем иначе, попробуем снова… Все куда-то ходили, собирались, перемещались, жизнь кипела в этом бесконечном броуновском движении. Отчаяние – «Давят! Душат! Сажают!» – сочеталось с легкостью и подвижностью общего бытия. А меня выживали из квартиры, и я снова сбегала из дома и не знала, как быть дальше. Квартира больше не пустовала: каждую неделю в ту или иную комнату заезжали новые жильцы. Трое парней из Дагестана, молодая семейная пара из Воронежа, абитуриентка с мамой из Иркутска. У каждого были свои заботы, свои претензии и привычки. Дагестанцы вставали на работу в пять. Абитуриентка до полуночи терзала скрипку, воронежцы провоняли кухню жареным луком. Необходимость притираться и приспосабливаться к незнакомым людям ожидаемо была чревата конфликтами. Я была к этому готова, как мне казалось. Спустя время выяснилось, что нет.

Все началось с мелочи, с какого-то бытового замечания, кажется, я просила не брать без спроса мою посуду, которое Светлана восприняла как нестерпимое покушение на свой суверенитет. Странное подобие близости, зародившееся у нас во время ремонта, схлынуло, обнажив извечный бабский вопрос – «кто в доме хозяин?». Собственно, я и не оспаривала, что хозяин теперь она, с чего бы мне было спорить об очевидном, но следы прежнего быта, остатки прежних привычек давали о себе знать помимо моей воли. Я единственная из жильцов помнила эту квартиру иной, единственная имела выход на владельца и могла возразить против каких-то идей, казавшихся мне самодурством. Света решила, что подобному непослушанию в ее хозяйстве не место.

Она не облекала свое недовольство в мысль или слова. Просто улыбки в мой адрес сменились саркастичными гримасками и мелкими подковырками, перемежаемыми репликами: «Ой, ну я надеюсь, ты не обиделась?», «Я ведь хочу как лучше»… Светлана по-прежнему без стука входила ко мне в комнату, но теперь это выглядело как вторжение, несмотря на ритуальное – «Ой, не помешала?» – или просто стучалась в неподходящее время – «Ой, ты не спишь, надеюсь?», переставляла и «случайно» роняла мои вещи. Поразительно, какое разнообразие мелких, но действенных средств превратить совместную жизнь в ад имеется в распоряжении женщины.

Я чувствовала себя совершенно беспомощной перед ее нападками, словно больной, который только-только начал выкарабкиваться после мучительной болезни и тут же узнал о новом диагнозе. Только-только проглянуло солнышко и отступило серое зимнее чувство тоски. Только-только я смирилась с тем, что ты никогда не вернешься, что все эти двенадцать лет были одним лишь затянувшимся сном, а тут это… У меня снова начала дергаться левая бровь и дрожать губы, как в тот день, когда я собирала с пыльного пола брошенные тобой рубашки. Красная рыба ходила кругами в зеленой воде. Куда девать это все, думала я, с ужасом оглядывая книжные завалы, груды игровых костюмов, оружия, разобранных компьютеров. Жизни не было, откуда же взялось столько вещей? И еще аквариум, господи, куда мне девать аквариум…

И опять я уходила из дома, не как Маргарита, ищущая Мастера, а скорее как глупая, заблудившаяся Каштанка в поисках случайного циркача. Я останавливалась у бронзового Абая послушать лекции по истории Натальи Эйдельман или бродила вокруг Чистых прудов, с толпой, собравшейся поглазеть на литераторов. Этим летом все думали о будущем России, я тоже думала о будущем и не видела впереди просвета. Деньги за рецензии и статьи капали редко и нерегулярно, и чем дальше, тем реже, с такими пунктирными доходами нечего было и думать об отдельном жилье, а больше я ничего не умела. Привыкнув быть частью твоих замыслов и проектов, я в тридцать с лишним лет понятия не имела о том, чего стою сама по себе.

Однажды вечером, когда я кормила собою комаров на берегу пруда, вместо того чтобы идти домой и терпеть мелкие и ядовитые укусы Светланы, ко мне подсел мальчик-узбек из местного автосервиса. Совсем молоденький, наверное, лет на десять-двенадцать младше меня. Летние сумерки милосердно скрадывали нашу разницу в возрасте. Он пытался познакомиться, но не знал с чего начать и поэтому стал рассказывать о себе: это была длинная история, с бесконечными повторами, о холодной немилой жизни в чужой и далекой стране. Знакомые слова из-за акцента звучали непривычно, как ноты, и история складывалась в печальную мелодию человека без дома и семьи, совсем не похожую на мою, но близкую мне. Так мы сидели над серой водой, окутанные общим одиночеством, сначала говорили, потом молчали. Он вспомнил, зачем подсел, сказал что-то о том, что я добрая и красивая. Но это было уже совсем некстати. Тогда он вежливо попрощался и ушел назад в свой автосервис, к своей койке в углу и мечтам о том, что когда-нибудь он разбогатеет настолько, что сможет жениться. А я осталась сидеть на берегу, хлопать комаров на голых ногах и с тоской думать о том непонятном чустве – не любви, не нежности, но тоски, что по-прежнему заставляло меня хранить верность тебе. Почему бы не этот мальчик в конце концов? Вежливый, красивый, может даже нежный?

Сквозь жаркие дни белой лентой тянулся протест, и пестрые пятна вязаных шапочек, закрывающих лицо, отмечали очередные вехи процесса девушек, затеявших перфоманс в храме Христа Спасителя. В конце концов даже Мадонна вышла на московскую сцену в балаклаве, и крепкий мускулистый парень из подтанцовки медленно и эротично стащил ее с белокурой головы извивающейся певицы. Вся эта история от начала и до конца выглядела безумным нагромождением событий дурного вкуса, но мысль о том, что дурной вкус может стать поводом для реального срока, все-таки не укладывалась в голове. Казалось, что те, кто все это начал, уже и сами не рады тому, что затеяли. Почему-то судили только трёх из шести или восьми участниц, что выглядело скорее как растерянное «мы схватили их, и теперь не знаем, что с ними делать», чем на последовательное преследование инакомыслящих. Адвокаты использовали все возможные и невозможные поводы, но не для защиты узниц, а исключительно для саморекламы. Муж девушки с глазами итальянской мадонны и губами итальянской блудницы давал интервью и расцветал от внимания зарубежных журналистов. С другой стороны лезли какие-то казаки, Энтео, кропильщики святой водой и ревнители устоев, и прочие верещащие о своих оскорбленных чувствах, вызывая сильное желание взять их за шкирку и ткнуть носом сначала в Писание с его недвусмысленным «Мне отмщение и аз воздам», а потом в Предание, советующее уподобиться мертвым в их равнодушии к хуле и похвале.

Девочкам хотелось сочувствовать, но в голову настойчиво лезли с юности запомнившиеся Ахматовские слова «какую биографию делают нашему рыжему!», сказанные по поводу ареста Бродского. Девочки выглядели «рыжими», которые сознательно хотели для себя именно такой биографии. И как-то глупо выходило жалеть тех, кто получал именно то, чего хотел, даже если за это полагалась достаточно высокая по среднечеловеческим меркам плата. В иные минуты я думала, что, пожалуй, предпочла бы сидеть в клетке с ними, чем возвращаться домой.

Мелкие придирки выводили из себя вернее, чем один яркий скандал с выяснением отношений. Светлана говорила мне гадости и выжидательно смотрела. Промолчу? Отвечу? Не думаю, что она специально кого-то настраивала против меня, но ее отношение постепенно передалось и остальным соседям. Со мной перестали здороваться, мои вещи бесцеремонно скидывали с общей сушилки, купленный мною хлеб внезапно оказывался «общим», но, может быть, мне просто это казалось, может быть, я сама накручивала себя, видя травлю в обычной человеческой небрежности и лени. Я была как взведенная пружина: срывалась невпопад на взгляд, на слово и слышала потом за спиной: «Психическая…»

Я уходила и возвращалась. Мне некуда было идти. И снова рыба смотрела на меня из зацветшей воды, а в комнате пахло болотом и тленом. Я чувствовала, что еще один день, и я не выдержу… Твои костюмы так и пылились в углу, горы сыгранных и упущенных ролей. Чего я ждала, на что надеялась? Книги стопками выстроились вдоль стены, в них было собрано множество умных мыслей, но все они были бесполезны для меня сейчас. Я поставила таз с грязными простынями в углу, легла на кровать и прижала подушку к лицу, стала жевать ее за угол, чтобы заглушить рыданья. Я плакала слезами немощи и бессилья и просила, чтобы кто-нибудь сделал уже что-нибудь со мной, потому что сама я не в состоянии сдвинуться с места и уйти из этого дома, где меня ожидает безумие или смерть. Это не было похоже на молитву. Это вообще ни на что не было похоже, как и вся моя мокрая, грязная, растерзанная жизнь…

Я проснулась ночью от звуков капающей воды, вторгнувшихся в долгий, бессмысленно-жестокий сон, в котором ты набивал мне рот гречневой кашей, а я боялась выплюнуть и не могла проглотить разваренную крупу. Довольно долго не удавалось понять, откуда взялась эта капель, но, встав с кровати, обнаружила, что стою на мокром. Опорное стекло аквариума треснуло, и сто пятьдесят литров воды медленно просачивались в трещину и с тяжелым стуком падали на пол. Следующий час я провела, мечась по комнате и пытаясь устранить последствия потопа. Подставила тазик под журнальный стол и лихорадочно совком и тряпкой собирала с линолеума воду. Я проснулась вовремя, ручейки по неровно залитому полу уже начинали течь в коридор. Гидроизоляции в квартире, считай, не было, я холодела от ужаса, представляя, как вся эта вода просачивается в дорогостоящий ремонт соседей снизу, и принималась орудовать тряпкой еще быстрее. В угол, казавшийся мне особенно небезопасным с точки зрения протекания, я бросила одеяло, и оно тяжело набухло. Полчаса, еще сорок минут. Победа. Я оглядела свое мокрое, окончательно разоренное гнездо и внезапно почувствовала облегчение.

В восемь часов утра, стоя на крыльце с ведерком в руках, я терепливо дожидалась открытия зоо-магазина. Веселую кудрявую девушку совсем не удивил мой вопрос – возьмут ли они рыбу? Она заглянула в ведерко и кивнула в сторону аквариума, стоящего у окна: «Бросайте туда пока, потом разберемся». Рыба махнула мне хвостом и уплыла. Я достала мобильный, набрала Сашку и спросила, нельзя ли пожить у него какое-то время.

– Да, пожалуйста, раскладушка на кухне, как обычно, если тебя устроит.

Меня устраивало. Проблема, казавшаяся нерешимой полгода, разрешилась в течение нескольких минут. Я чувствовала себя словно узник, приговоренный к пожизненному и внезапно получивший помилование. Я уезжала налегке, предоставив наши с тобой вещи судьбе и прихватив только самое необходимое на первое время. Последнее, что я прочитала в новостях, прежде чем упаковать ноутбук, было сообщение о том, что девушки из «Пусси Райот» получили по два года лишения свободы каждая. Я выходила из дома, где мы были счастливы и больны, не оглядываясь, и шла к метро через пустырь, словно вступала в землю обетованную и на…

Край. Август 2012

На пустыре, где было собачье кладбище, росло три вида полыни: обычная – горькая, нежная, серебристая – австрийская и чернобыльник. Я не сразу нашла холмик с деревянной табличкой, на которой детским выжигателем была выведена собачья кличка. Пальма умерла через две недели после того, как уехал Руслан. Сегодня были сороковины. Я принесла ей ветку с яблони, под которой она уснула.

Начиналась новая жизнь. Старая отваливалась, как сухие струпья, легко, безболезненно и неизбежно. Руслан все еще дулся, когда я провожала его на поезд, но выглядел скорее удивленным, чем расстроенным моим решением. Мы расстались «по-хорошему». И это было правильно и важно для меня. Я уходила налегке, никого не виня и не чувствуя вины. Было интересно, что же дальше. Снова, как в семнадцать, как в двадцать два, мир был полон возможностей и обещаний, и было предельно ясно, что человек рождается не единожды и даже не дважды, нет, он рождается много раз, но никогда, во всяком случае на этом свете, так и не рождается до конца. Мнит себя млекопитающим, но в духовном смысле похож скорее на насекомое, претерпевающее бесконечную череду сложных и непонятных метаморфоз, снова и снова отрекаясь от себя и становясь собою.

Я встречала бывших одноклассниц, они все уже были тетками, счастливыми или недовольными, но определенными, отчетливыми, как терриконы. А у меня опять все было смутно, по-юношески неясно. Думаю, я казалась им жалкой. Да ради бога, я ничего не имела против…

Из глубин спокойного ожидания появлялись придавленные временем желания, словно затонувшие листья, они медленно всплывали на поверхность темной воды. Внезапно я принялась покупать шоколад, жадно грызла твердые коричневые плитки и громко с наслаждением шелестела золотистой фольгой. Даже не знаю, что мне нравилось больше – вкус или звук. Снова, как в юности, начала пользоваться дезодорантами с резким мужским запахом.

У меня было ощущение, что последние годы странным образом обесцветили меня, даже клоунский морковный цвет волос вылинял в ржаво-коричневый. Я жила случайно, небрежно, невнимательно соприкасаясь с миром, все мое внимание было сфокусировано в тебе и нашей любви. Сейчас я ощущала, что ко мне возвращается забытое чувство реальности. Вот я – мой запах, молочный, сладковатый поутру и горький к вечеру. Вот мои босые ноги, как в детстве вскапывают горячий песок, обжигающие струйки бегут между пальцев. Вот тело в летнем свободном платье, лопатки дотрагиваются до ткани, трутся друг о друга коленки, капелька пота стекает по шее в ложбинку на плече, солнце слепит глаза сквозь прикрытые веки. Я купила себе яркую губную помаду впервые за полтора десятка лет и чувствовала странное физическое наслаждение, оставляя следы на стекле и фаянсе. Это я, я живу, чувствую, оставляю следы. Я буду жить и дальше, сколько бог даст, оставлять свои следы на этой земле и следы помады на любимом мужском теле. Я существую.

Вместе с чувством освобождения пришли сны. Знакомые и незнакомые мужчины, о которых я не думала уже много лет или вообще никогда не думала, приходили ко мне во сне и любили меня. Когда мы были вместе, мне несколько раз снились такие сны, но я никогда не досматривала их до конца и просыпалась в холодном поту от ужаса, что кто-то другой, не ты, осмелился дотронуться до меня. Но теперь все было иначе, и те, кого я любила и недолюбила, приходили ко мне теплыми летними ночами и оставались до утра, и в наших свиданиях не было ни горечи, ни ревности, ни страха, ни стыда, одна лишь золотистая нежность и благодарность за подаренную радость. Ни один не приходил дважды, словно каждая такая ночь завершала сюжет, навсегда закрывая какую-то дверь.

И только одна-единственная ночь никогда не снилась мне, возможно потому, что до сих пор я слишком отчетливо, в мельчайших деталях помнила ее наяву. Ночь, когда меня, раздавленную твоим предательством и изменой подхватил к себе в седло другой.

Рыжий конь стлался над землей, и русоволосый всадник с именем и статью древнерусского князя прижимал меня к себе по древнему праву набега, праву всадника, кочевника, воина в седле. И с какою горькой смесью ужаса и облегчения потом я взлетала и падала, придавленная тяжестью своего окончательного решения и жаркой тяжестью сильного мужского тела.

Черно-красный полог мучительного наслаждения, прорастающего из боли, падал на лицо, и древний заговор, похожий на птичий клекот – «клином клин, клином клин, клин клином», идеально ложился в ритм неостановимой любовной скачки… Заклинание не помогло, как видишь, но почему-то мне до сих пор было больно вспоминать об этом шаге, как музыканту и много лет спустя после концерта бывает не по себе от того, что сфальшивил. Ты был моим единственным, но не первым. Все живое преходяще, и я не жалела, что наша любовь прошла. Но пока она еще была жива, мы несколько раз брали неверные ноты. Сначала ты. Потом я. За эту поспешность, за эту неточность в самом важном из прожитого, мне все еще было стыдно.

Все прошедшие годы я упорно держалась одного веса – веса сушеной селедки, как называл его Руслан, проводя пальцем по моим выступающим костяшкам, словно наша страсть навсегда заморозила меня в том ломком и хрупком пятнадцатилетнем облике, в котором я когда-то встретила тебя.

Несколько раз Русик принимался меня откармливать, приговаривая о необходимом количестве жира в организме женщины, о том, что я доведу себя до бесплодия и чахотки, если не наберу хотя бы пять-шесть килограммов, но корм был не в коня. Я с удовольствием лопала жареное мясо и ложкой ела базарные сливки с клубникой. Но оставалась все той же тощей козой. Или даже коровой из любимой бабушкиной присказки: «Худая корова все равно не газель». А тут неожиданно брюки и блузки сделались мне тесны, я чувствовала, что полнею, наливаюсь соками.

Даже мама, вынырнув на мгновенье из темных вязких омутов болезни, заметила перемену и спросила с требовательной надеждой: «Ты беременна?»

Но я не была беременна, я просто двигалась, мыслила, существовала, как будто наша любовь была не самой жизнью, как я все это время думала, а чем-то внешним – прекрасным, важным, удивительным, но подменившим собой настоящую жизнь, ее медовые соты и пчелиные жала.

Сороковины Пальмы совпали с папиным днем рождения. Летом мы с мамой ездили на папину могилу дважды. В июне, на годовщину смерти, и в августе, в день рождения. Когда я вернулась с собачьего кладбища, мама попросила меня достать со шкафа старые фотоальбомы.

– Хочу посмотреть на Санечку, забывать стала.

На черно-белых любительских снимках вечно молодые родители подбрасывали и обнимали хохочущую девочку в кудряшках. В парке крутилась еще не снесенная карусель «Ромашка», в кинотеатре «Коммунист» показывали кино, а не торговали мебелью, на пляже у озера стояла будка, в которой наливали воду с сиропом из разноцветных стеклянных конусов. А в киосках летом торговали дешевым и невкусным фруктовым мороженым, в котором только и было радости, что холодное… Мама медленно переворачивала страницы, сохранившие прежнюю жизнь. Я смотрела на нее и думала, что все мы живем на кладбище, где каждый человек – могила. Где-то в маминых морщинах и потухшем взгляде была похоронена озорная юная женщина, что смеялась и кружила меня над водой, а где-то во мне была похоронена та девочка, что надеялась и любила, и мы должны быть бережнее друг к другу хотя бы ради этих общих и дорогих мертвецов.

Чернобрывцы, что мы сажали у папиного памятника в июне, уже отцвели, но уже начинали наливаться бутоны астр. Мы повыдергивали завявшие цветы. Я подумала, что в следующем году надо будет посадить анютины глазки – папа говорил, что они похожи на пропеллеры.

Словно прочитав мои мысли, мама спросила:

– Помнишь папины самолетики?

Как я могла не помнить…

Закончив прибираться, мы пошли назад через лес. На мамином лице не было обычных теней. В первый раз за эти годы я подумала, не перебарщиваю ли я со своей заботой? В те годы, что я училась в университете, мама хоть и с трудом, но поддерживала наше хозяйство, вела дом, приглядывала за курами, выбиралась в город, встречалась с людьми, но после того, как я, вернувшись, взяла на себя большую часть ее трудов, она постепенно замкнулась в полурастительном существовании перед телевизором. И даже во двор теперь выходила неохотно. Я терпеливо несла эту ношу. Но кто сказал, что это было единственным возможным решением? Может быть, именно потому, что я фактически удочерила и Пальму, и собственную мать, Бог или там Природа и не давали мне настоящих детей, решив, что больше мне уже не потянуть. Нельзя сказать, что мы с Русланом не старались. Дай бог каждому так стараться… Мне захотелось исправить эту ошибку. Мне многое хотелось исправить и, может быть, даже сделать наконец капитальный ремонт. Сколько можно уже себя и за себя бояться?

Обновленное тело просило движения и простора. Я посадила маму в автобус, а сама пошла пешком. Сразу за хвойной лесопосадкой начинались поля подсолнечника. Я шагала по зеленой кромке, срывая синие звездочки цветков цикория и пуская лепестки по ветру, и млела от жаркого летнего дня и слаженного стрекотания кузнечиков. Солнечный жар стекал по лопаткам в низ позвоночника, рождая в теле сильное пружинящее тепло. Редкие машины не нарушали ощущения свободы и одиночества. Мимо прокатил велосипедист, мелькнула белая майка и стриженый затылок с влажными темными завитками, оглянулся, затормозил, окликнул удивленно:

– Алина Александровна?

Я поднесла руку к лицу, прикрыв глаза от солнца, и узнала одного из студентов второго, кажется, своего потока. Хороший был мальчик, толковые вопросы задавал, только я все равно забыла, как его зовут. К счастью, он сам нетерпеливо замахал рукой и крикнул:

– Это я, Виталик, вы меня помните?

– Ну, конечно, помню! – почему-то тоже крикнула в ответ, словно нас разделяло не несколько шагов, а метров двадцать по крайней мере. – Ты, кажется, единственный на вашем курсе, кто с первого раза смог рассказать про D– и L-изомеры.

– Да уж помню, гоняли вы нас, гоняли…

Мы оба немного посмеялись, порадовались теплым воспоминаниям, теплому и солнечному летнему дню.

– Вас подвезти?

– Да нет, спасибо, не надо, я прогуляюсь.

– Ну, тогда и я с вами пройдусь, – решил он, соскочил с велика и повел его, легко придерживая рукой за раму, и я вспомнила, как в детстве папа оставлял меня около магазина посторожить свой велосипед, и я бережно водила его кругами по асфальтовой площадке. Почему-то мне казалось, что велосипеду будет скучно стоять на одном месте.

– Где ты сейчас?

– Да в «Севере» работаю программистом. Я же еще с третьего курса на компьютерную химию перевелся тогда.

– Я не знала.

– Ну да, конечно. Вы не знали…

Меня тяготило его старательное «вы».

– Послушай, мы же не в институте. Давай уже на «ты», – предложила я

– Хорошо, Алина… – с напряжением произнес он.

И мы замолчали, словно мгновенно этими двумя короткими фразами исчерпав все возможные темы для разговоров. Несколько минут шли молча.

– Слышала новость про Ленина?

– Про Ленина?.. – Последние два дня я провела на летней кухне среди ошпаренных кипятком банок, стремясь успеть накрутить побольше консервации до первого сентября, было не до новостей.

Виталик обрадовался моему неведению:

– Так ведь взорвали нашего Ильича! Неужели правда ничего не слышала?

– Правда. Подожди, ты про какого Ильича? Неужели про того, что в сквере напротив восьмой школы…

В сквере стоял маленький, уютный, можно сказать, наш домашний Ленин – метр с кепкой, когда-то под ним меня принимали в пионеры.

– Да нет, самого главного, того, что на площади.

Я с облегчением выдохнула. К официальному Ленину нашего городка у меня не было никаких особенно личных чувств. Единственным отчетливым воспоминанием, связанным с этой фигурой, была память подростковых лет о том, как в двенадцатом часу ночи я мчусь домой с городкой дискотеки и Ильич укоризненно смотрит на меня с высоты, как бы намекая, что с такими, как я, коммунизма нам не построить. Но не за это же его взорвали…

– За что его так?

– А, черт его знает. Сначала говорили – из-за политики. Коммунисты возбухнули сразу, потом взяли этого парня, оказалось, вроде из-за любви. Типа девушка его бросила, он решил Ленина взорвать. Ну не идиот?

– Что, совсем ничего не осталось?

– Да нет, даже не уронил… Я же говорю, идиот! – пренебрежительно мотнул головой Виталик. – Кто так взрывает? Раскурочил памятник пониже спины и все. Коммунисты деньги теперь собирают на новый ленинский зад, чтобы не хуже прежнего.

Я засмеялась. Мне было немного жалко памятник, но фантасмагорическое очарование истории про влюбленного безумца, закладывающего взрывчатку под полы разлетающегося пальто чугунного Ильича, было сильнее жалости. Виталик засмеялся вместе со мной и вдруг сказал:

– А ты красивая…

– Да ну?.. – Это короткое кокетливое словечко само вылетело из меня между двумя смешками.

– Конечно, ты мне всегда нравилась. – Он посмотрел на меня требовательным мужским взглядом, я отвела глаза. Мы снова шли молча, но это было уже другое молчанье, плотно заполненное ожиданием. Я продолжала улыбаться. Виталик хмурился, отчаянно подыскивая слова, но не придумал ничего лучшего, как снова спросить:

– Может быть, тебя подвезти? – тут уже не было ни требовательности, ни претензий, чистая мольба. Я посмотрела на него еще раз. Теплый золотистый мальчик, смуглый, хороший, может быть даже нежный. И согласилась:

– Ну, подвези.

У него загорелись, глаза, зарделись кончики ушей. Он посадил меня на багажник, и мы поехали вдоль бескрайних желто-зеленых полей и холмов, упирающихся в светлое, выгоревшее небо. На горизонте вырастали трубы бывшего комбината. От влажной майки Виталика пахло свежим потом и каким-то стиральным порошком; когда я касалась его голым плечом, он чуть-чуть вздрагивал, словно от моего тела к его телу проскакивала искра, и его беспокойство постепенно передавалось мне.

Тихонько позвякивал велосипедный звонок и, когда я оглядывалась на убегающие назад поля, мне казалось, что по траве за нами стелется тень счастливой рыжей собаки.

Харьков. Сентябрь 2012

Скрипнула дверь в коридоре, пройдясь по нервам противным высоким звуком, как будто и без того мало было поводов для раздражения. Почему-то в этом доме любой шум бил по мозгам, любая трещинка, щель, пятно бросались в глаза. В нем все время что-то хотелось исправить, улучшить, довести до скульптурной, музейной завершенности, немыслимой в жилище живых людей. Почему-то повседневная жизнь в этом желанном, выстраданном доме была мучительна. Я ведь этого хотела? Именно этого? Именно эти обои, шторы, натяжной потолок?.. Я ведь хотела всего этого. Но нет… не всего…

А тут еще Танька приперлась с утра без предупреждения, и не выгонишь – однокурсница, соседка по комнате в общежитии, почти родня. Пришлось смотреть, как она жует принесенные с собою трубочки со сгущенкой, слушать жалобы на мужа, детей, начальство и коллег, такие же бесконечные и тошнотворные, как сладкий и жирный крем, вылезающий в разломах надкусанных ею вафель. Иногда я подумывала о том, чтобы поискать работу и вырваться наконец из домашнего заточнения, но встречи с работающими подругами быстро расхолаживали это мимолетное желание, такими замордованными и уставшими они все без исключения выглядели.

Пятнадцать лет назад Танька была самой хорошенькой и озорной в нашей пятьсот шестой, не было никаких сомнений, что уж у нее-то все будет как надо. Когда-то я ей завидовала. Теперь утешала. Сочувствовала ее невзгодам искренне, но никак не могла избавиться от гаденького чувства благодарности высшим силам за то, что у меня не так, что я не такая… и от этого чувствовала себя скверно. «Спасибо тебе, Боже, что я не такой, как этот мытарь». Не хотелось думать, что Танька сама виновата в том, как сложилась ее жизнь, но избавиться от этой мысли тоже не получалось. От муторных и бесплодных разговоров сделалось тяжко и уныло, хотя с утра я была полна радостных предвкушений – Машка в школе, наконец свобода! Свобода! – и строила планы, а после Танькиного ухода маялась, не зная, чем себя занять. Полезла разбирать Машкины вещи, а там… Господи, за что мне это все?! За что?! Невыносимо.

Где-то на краю сознания мелькнула мысль, что это, наверное, Лекс вернулся, что выгляжу я ужасно, что нужно остановиться, но остановиться я уже не могла. В одной руке я держала Машкины джинсы, в другой – фантики от какой-то шоколадной дряни и деньги, несколько гривневых бумажек и одну пятигривневую, с приметным закрашенным уголком, которую вчера оставила в кармане куртки «на хлеб и молоко», а сегодня полдня не могла отыскать, коря себя за рассеянность и беспамятство.

– Что это такое?! Я спрашиваю, что это такое?! – кричала я мерзким, срывающимся голосом. Машка смотрела на меня исподлобья, и ужасно хотелось съездить ее этими джинсами прямо по лицу, по чертовым упрямым губам – как у отца, по жирным хомячьим щекам, наетым на ворованном шоколаде. И это моя дочь, господи, моя дочь! Я еще сдерживалась, только раз встряхнула ее за плечи и за руку, но знала, что, если это упертое молчание продлится еще несколько минут, меня окончательно снесет, и я схвачу ее за волосы, за шкирку, как нашкодившего кота, и носом, носом ткну в эти воняющие шоколадом бумажки, не хочет говорить – пусть кричит, черт побери, но я не собираюсь это терпеть! Я не буду это терпеть! Я не могу этого терпеть!

– Ты воруешь мои деньги! Ты мне врешь! Ты покупаешь шоколад! А может быть, тоже воруешь?!

– Покупаю… – буркнула Машка.

Лекс заглянул в комнату и одним взглядом оценил мизансцену:

– Что тут у вас происходит? Мне надо работать.

– Вот, полюбуйся! – швырнула я на стол бумажки, которые жгли мне руку. – Она ворует. Она врет!

Лицо у Машки скривилось, и она заплакала злыми слезами, глядя не на меня, а на отца. Конечно… Папочка любимый, папочка пожалеет!

– Ты сама… Ты сама учила меня, что нужно добиваться своего! – Она говорила мне, но смотрела на него.

– Я не учила тебя врать и воровать! – Она не слушала, она заплаканными глазами смотрела то на блестящие шоколадные обертки, то на отца, и непроизвольно облизывала губы, она была похожа… на наркоманку, на человека, который готов пойти буквально на все ради дозы. Это было отвратительно, как любая зависимость. Меня не вводил в заблуждение жалобный тон маленькой девочки.

– Я хотела шоколадку. Папа, почему мне нельзя шоколад? Вы обращаетесь со мной как с больной, а я не больная! Папа, папочка… – Она бросилась ему на руки. И он не отстранил ее! Он ее обнял. И теперь уже они вдвоем смотрели на меня, будто это я тырила мелочь у матери по карманам, врала и изворачивалась, изворачивалась и врала! Как будто это я была виновата!

– Мы разберемся.

– Она врала и воровала.

– Врать нехорошо.

– Ты сам говорил, что все врут! Что все взрослые врут!

Лекс запнулся. Я испытала что-то вроде злорадства, но он быстро нашелся, все-таки опытный демагог, то есть, простите, профессионал.

– Все меня не интересуют. У нас семья, и у нас в семье не будут врать и воровать.

Машка всхлипнула и уткнулась носом отцу в живот.

– Прости меня, папочка…

– И кричать у нас в семье тоже не будут.

Машка перестала всхлипывать и посмотрела на меня нехорошим взглядом. И спросила уже не умильным покаянным голоском, а требовательно:

– Почему мне нельзя шоколад? Все едят шоколад. Ты сам ешь шоколад, я видела…

Я посмотрела на Лекса. Лекс посмотрел на меня.

– Мы поговорим с твоей мамой.

– Почему?

Меня прорвало:

– Потому что я не хочу, чтобы ты выросла жирной свиньей! Потому что я хочу, чтобы тебя любили, чтобы тобой восхищались.

Машка заревела:

– Я не жирная! Я не жирная! Ты меня ненавидишь! Я знаю!

– Алина, ты вообще сбрендила на своей капусте? – спокойно сказал Лекс. – Пойдем, милая, папа тебя любит, папа будет любить тебя любой.

Он обнял Машку за плечи и повел прочь из комнаты.

Внутри меня поднималась лютая, нерассуждающая обида. Десять лет диет, насмешек, укоризненных взглядов и намеков, стоило мне хоть чуть-чуть «выпасть из образа», десять лет, чертовы десять лет… И в результате – сбрендила. Я в бессильной злобе крикнула им вслед:

– А меня, меня ты тоже будешь любить любой?!

Он даже не оглянулся:

– Успокойся, Алина.

Вышел и тихонько прикрыл за собой дверь. А я осталась, и меня накрыло черной плитой ужаса и беспомощности. Что я говорю? Что делаю? Что я наделала?

Он не ушел, еще не ушел, просто вышел в другую комнату, но он может уйти в любой момент. Встать со стула, собрать немногие значимые для себя вещи и выйти, тихонько прикрыв за собой дверь. Все, что казалось мне очевидным, несокрушимым, непоколебимым поползло, посыпалось, как карточный домик на песке. Я всегда строила на песке, я выросла на песке, я просто не знала, что бывает какой-то другой материал для фундамента.

Неожиданно сложились вместе оборванные звонки, бумажные кусочки в кармане куртки, тень незнакомого запаха на рубашке, которую я отправила в стирку, командировка, продлившаяся на несколько дней дольше, чем предполагалось. Недоказуемое, зыбкое, пугающе очевидное. Чертова изнанка чертовой стабильности – он может уйти. Он уйдет. Он никогда бы не оставил свою дочь выживать в убогой съемной хате и даже в той хрущобе. Но здесь, в этой новой светлой квартире, почему нет. Он уйдет, заработает себе на новую квартиру, новую стройную жену, будет идеальным воскресным папой… Для него не так уж много изменится, если честно.

А у меня не останется ничего, кроме альбомов с фотографиями, на которых красивые люди играют интересные роли. Полный шкаф разноцветных платьев. Господи, кто я? Существую я вообще хоть где-нибудь, кроме как на этих фотографиях? Хорошие роли, плохие роли, более и менее удачные дни, но где здесь я? Лекс никогда не будет утешать меня, как утешает сейчас Машку… Я не нужна этим двоим. Я никому не нужна. И вот жутковатый соблазн старой зимней мысли вылезает на поверхность. Уйти самой… Но я не могу. Чтобы уйти, надо быть кем-то, кто может уйти. Надо быть. А меня нет. У меня нет ничего: ни голоса, ни лица, ни даже собственного цвета волос, я ношу тот, что нравится тебе, я не могу без тебя, у меня ничего нет, кроме этого изматывающего страха, что когда-нибудь ты поймешь, что я – ненастоящая. Что я выдумала, сделала себя такой, какой ты можешь меня любить, потому что быть с тобой оказалось для меня важнее, чем просто быть.

Захотелось, как в детстве, спрятаться под стол, отгородиться от мира розовой скатертью с бахромой. Там, под столом, мой мир, где не надо ничего доказывать, где я – это я…

Я жила для него, я худела для него, я рожала ребенка для него. Я всегда была равнодушна к детям, но помню, как плакала, целуя маленькую Машкину пятку, потому что это был его ребенок. Я гордилась своим телом, растерзанным сложными многочасовыми родами и неудачным кесаревым, потому что это было моим приношением ему, потому что я могла дать ему то, что он хотел. И все бесполезно, он уйдет, и у меня ничего не останется, кроме его дочери, его квартиры, его шрамов на моем животе.

Идеальный брак… Чертовски неудобная штука этот ваш идеальный брак, подумала я с неожиданной злобой. Принцессы не какают, а идеальные жены не жалуются на идеальных мужей. Да и кто захочет слушать их жалобы? Нужно было думать раньше, прежде чем соглашаться на эту роль.

Наверное, стоило позвонить маме. Но у мамы на все случаи жизни был только один ответ – «я тебе говорила». И если начистоту, то мама не имела бы ничего против того, чтобы Лекс ушел. Папа умер так давно. Она не видела большого смысла иметь дома мужчину. Особенно такого неудобного, как Лекс.

Я ушла в ванную и, сидя на унитазе, съела все отобранные у Машки шоколадки. Завернула фантики в туалетную бумагу и выбросила их в мусорку. Жизнь обрела тошнотворную приторную терпимость. Сделалась выносимой. Я включила воду в ванной, села на прорезиненный коврик с утятами и заплакала, привалившись к стиральной машинке. Я сама этого хотела, Господи, я сама этого хотела… Потом полезла в ванну, намазала лицо синей крымской глиной и попыталась на пятнадцать минут выкинуть из головы лишние мысли. Желудок тяжело и недовольно урчал, переваривая неправильную еду, но по телу медленно разливалось облегчение. Глюкозовая эйфория была, конечно, только иллюзией. Но не большей, чем все остальное. Я была уже почти похожа на человека, когда вылезла из ванной. Четыре минуты чистила зубы мятной зубной пастой, чтобы отбить вкус шоколада, прежде чем пойти спать, и чувствовала себя закоренелым рецидивистом, уничтожающим следы преступления.

Лекс вернулся и засел в своем углу. Он работал до полуночи, я чувствовала голубоватый свет монитора и слышала легкое пощелкивание клавиш. Я, лежала с закрытыми глазами и старалась дышать ровно и спокойно, как спящая. Имитация сна отнимала много сил, но я боялась, что, пошевелившись, разрушу еще и эту – последнюю – иллюзию счастливой жизни: муж работает, жена спит, дерево стучит ветками в окно. Я, кажется, и так слишком много разрушила сегодня. Лекс поднялся из-за компьютера около часа ночи, разделся и лег рядом. Осторожно потянул на себя край одеяла. Я наконец могла позволить себе пошевелить застывшей, словно сведенной судорогой, рукой. Он привычно переплел свои ноги с моими и замер, ровно дыша мне в затылок. Лекс засыпал мгновенно и глубоко, как хорошо отрегулированный автомат. Я обмякла и расслабилась в привычном звуке его дыхания впервые за этот бесконечный вечер. Не сегодня, не сейчас… Может быть, когда-нибудь потом… Может быть, он припомнит мне. Наверняка припомнит. Но сегодня он не уйдет. Он выбрал остаться. Мой. Пока еще мой.

И я подумала, почему бы и не покупать иногда шоколад? В жизни столько стрессов, а он все-таки стимулирует выработку серотонина…

Часть вторая

«Дерево»

У каннибализма есть одна очевидная особенность: каннибалов люди всегда видят не там. Ненависть к кому-то и готовность обозвать каннибалом – доказательство того, что этот человек (этот народ, этот гендер) не ест вас. Чтобы было возможно съедение, вы должны страстно обожать это, идентифицироваться с этим, считать это самым истинным и самым главным. Поэтому «каннибалом» для каждого фанатика является то, чему он фанатично служит, а не то, с чем он воюет. Пока воины и воинки воюют с мифическими людоедами, их динамично поедает собственный воинственный эгрегор. Здравая когда-то идея, будучи доведенной до крайности и получив слишком много власти за счет психической энергии, превратилась в прожорливую лярву».

Марина Комиссарова (evo_lutio). О каннибализме, фанатизме и других эффектах аддикции

Париж. Апрель 2014. Второе письмо

…Европейские блошиные рынки, весь этот обобщенный, овеществленный тлен – изъеденное червями дерево, облупившаяся позолота, стершиеся римские монеты – вызывает у меня чувство, близкое к благоговению. В доме, где я росла, не было ни одного предмета старше тридцати, ну, может быть, пятидесяти лет. Мысль о том, что вещь, не музейный экспонат, сберегаемый под стеклом, но повседневный, используемый в быту предмет может пережить человека, опьяняет меня. Однажды я потратила половину зарплаты на маленькую деревянную мадонну, похожую на те, которых делал когда-то мастер Кола Брюньон из повести Ромена Роллана. Вероятно, человек, даже такое перекати-поле, как современный post-doc, не может жить совсем без корней – орхидеи и те пытаются цепляться за воздух, совсем как я…

Человеческий геном похож на экспериментальный роман, который может быть прочтен приблизительно двумя сотнями способов (по числу клеточных типов в организме). Изысканность кортасаровской «Игры в классики» и даже гениальная задумка борхесовского «Сада расходящихся тропок» блекнут рядом с этой действительно блестящей литературной игрой внутри одного и того же текста.

Зигота – клетка, образующаяся после слияния сперматозоида и яйцеклетки, способна «проиграть» все возможные для данного организма генетические сценарии, однако в ходе роста и развития клетки постепенно утрачивают эту способность, и в конце концов в каждой зрелой и специализированной клеточной линии (нервной, мышечной, печеночной) реализуется лишь один из всех возможных сценариев. Такие клетки называются «унипотентными» в отличие от своих разносторонних «полипотентных» предшественников, впрочем, и в зрелом организме остается некоторое количество «незрелых» тканей, способных к различным перевоплощениям – ты наверняка слышал о стволовых клетках, именно они отвечают за восстановление и обновление. Так в биологических системах достигается тот эффективный баланс между догматизмом и плюрализмом, который порою трудно бывает найти системам социальным… Однако основной тенденцией биологического развития остается все-таки узкая специализация или, как ее еще называют ученые, дифференциация.

Чтобы описать превращение всеобъемлющей зиготы в специализированные клеточные типы, английский биолог Конрад Уоддингтон еще в 1942 году предложил метафору – «эпигенетический ландшафт».

Представь себе шарик, который находится на вершине горы и начинает катиться вниз. Изначально он может оказаться в любой точке подножия, но чем дальше, тем больше сокращается число возможных траекторий и в конце концов остается единственный возможный путь. Выбор траектории клеточной дифференциации направляется теми самыми сигнальными молекулами ближайшего окружения, о которых я писала тебе раньше. Окружающая среда формирует клетку, так же как и человека. Марксизм определяет личность, как точку пересечения общественных отношений, современная психология – как точку пересечения отношений социальных. На молекулярном уровне все эти определения справедливы и для клетки.

Одна из самых интригующих черт биологического развития – его однонаправленность. Историй, подобных истории Бенджамина Баттона, который рождается стариком и постепенно превращается в младенца, в реальности не наблюдается. Мы настолько привыкли к данному обстоятельству, что редко задаемся вопросом – а почему, собственно, все происходит именно так? Гора и шарик – прекрасная метафора, но она оставляет открытым вопрос о том, какая именно сила или силы в клеточном мире явлются аналогом всемирного тяготения? Почему нормальная мышечная клетка не способна «откатиться» назад и превратиться, в клетку печени или кожи? Догадка Уоддингтона об эпигенетическом ландшафте, накладывающем ограничение на практически безграничное «самовыражение» генома, представляется тем более впечатляющей, что в момент, когда он ее сформулировал, ничего еще толком не было известно о молекулярной природе генетической информации, не говоря уже о более тонких механизмах, регулирующих ее реализацию. Сегодня мы знаем об этом больше.

Знаем, что в каждой клетке существует система эпигенетической (привет Уоддингтону!) регуляции, определяющая, какие именно гены будут в ней активны. Если говорить о геноме как о тексте, то здесь будет уместна аналогия не с бумажной книгой, а с электронным документом. Генетический «текст», состоящий из молекул ДНК, во всех клетках организма один и тот же, а вот «эпигенетическая разметка» разная, и в результате каждая клетка может «прочитать» и реализовать лишь часть этой информции. Специальные молекулярные метки на самой ДНК и на белках гистонах, наматываясь на которые она упаковывается в компактные структуры, определяют, какие из генов будут активны, а какие – нет. Эта «разметка» меняется в ходе развития клетки, суммируя накопленный ею опыт. Естественная среда любой клетки поддерживает статус кво, но, взяв мышечную клетку и поместив ее в среду с сигнальными молекулами для активации печеночных генов, превратить ее в клетку печени не получится. Да, физически эти гены присутствуют в обоих клетках, но в мышечных клетках они уже закрыты от считывания «эпигенетическими паролями» и эту защиту не так-то просто снять.

Так, люди, эмигрировавшие в зрелом возрасте в другую страну, до конца жизни сохраняют прежние язык, культуру и национальный менталитет, в то время как подростки стремительно ассимилируются в новом окружении. Так, детям бывает противно то, что родителям свято… «Эпигенетические метки» личности, опыт, запечатленный в миллионах нервных связей, пристрастия, вкусы, предрассудки не так-то просто изменить, даже имея на то желание и волю. Казалось, уже совсем заделался безродным космополитом, а почуешь запах соленого огурца или услышишь дурацкую песенку из детства, и сердце начинает колотиться с бессмысленным и сильным волнением.

В деревне в Провансе я видела старый дом, рядом с которым прежде росло дерево или, может быть, виноградная лоза. На старой штукатурке сохранились отпечатки ветвей. Следы остались, хотя само это дерево давно срублено и сожжено в очаге. Следы остаются надолго. Пустой монумент бывает более красноречив, чем сброшенный памятник.

Возможно ли повернуть этот процесс вспять? Вопрос о превращении ежа в ужа, а обычной клетки в стволовую имеет совсем не праздный характер. Именно терапия, основанная на свойствах стволовых клеток, в ближайшие годы или, во всяком случае, десятилетия обеспечит прорыв в лечении болезней, связанных с разрушением тканей, – от инфаркта-инсульта до возрастных изменений в мозге и выращивания новых зубов взамен изъеденных кариесом. Однако извлечение стволовых клеток из эмбриональных тканей человека (абортированных зародышей) вызывает большое количество морально-этических возражений и не в состоянии покрыть растущего спроса на данный биологический материал. Вот почему многие лаборатории в настоящее время работают над тем, чтобы «развернуть» эпигенетический ландшафт и заставить шарик вновь «закатиться» на горку.

Долгое время считалось, что это невозможно. Но несколько лет назад была опубликована статья, посвященная «перепрограммированию» обычных клеток в стволовые. Оказалось, достаточно методами генетической инженерии повысить внутри клетки концентрацию всего четырех транскрипционных факторов – специализированных белков, способных связываться с ДНК, как она возвращается в состояние эмбриональной «плюрипотентности». Сейчас возможности использования таких «индуцированных» стволовых клеток в медицине изучаются учеными. Направление выглядит перспективным, но, пока не удалось совершенно обуздать побочные эффекты, перепрограммированные клетки обладают повышенной способностью вызывать рак.

Транскрипционные факторы «плавят» эпигенетические метки клетки, возвращая ей первозданную пластичность. Человеческая психика плавится в огне аффектов – сильных, эмоционально насыщенных переживаний. В девятнадцатом веке полагали, что воспитание и образование, полученное в детстве и юности, задает личности человека форму, которая в зрелом возрасте уже не меняется. Это представление стало основой чувства превосходства «цивилизованных» людей над «нецивилизованными». Социальные эксперименты века двадцатого не подтвердили оптимистичного предположения. Просто удивительно, насколько быстро удалось «откатить» взрослого и культурного человека, бледнеющего от вида крови, к первобытной готовности убивать, манипулируя несложным коктейлем из страха и любви: любви к «своим» – выражающейся в чувстве сладостного экстатического единения и единодушия, и страха перед чужаками, не разделяющими этого единства. Вся история прошлого века и кровавое зарево, в котором начинается наш век, она об этом. О том, как легко изменяются в адском горниле времени и судьбы одни, но одновремено и о том, как непредсказуемо неизменны (к добру ли, ко злу ли) оказываются в этих же обстоятельствах другие, сохраняя себя вопреки изменяющимся обстоятельствам. Никто не знает наверняка, кем окажется он, пройдя через пламя великих потрясений, за что «зацепится» душа, заново собирающаяся из расплава. Но, покуда нас не бросили в огонь, мы несем на себе следы прожитых лет и предубеждения своего поколения, нации, социального круга. Прежде чем начинать рассуждать о человеческой свободе, неплохо было бы для начала признать меру нашей общей ограниченности и предопределенности и не судить других за то, что им выпало иное, не похожее на наше «молекулярное окружение».

Харьков. Ноябрь 2013

В ящике не было ничего нового, кроме нескольких рекламных рассылок, и было трудно избавиться от ощущения, что спам приходит на электронную почту вместо каких-то «настоящих писем» так же, как унылое никчемное наше существование длится вместо какой-то другой, настоящей, не нами проживаемой жизни. Рассылки я удалила, ощущение осталось.

Лексова половина стола была завалена мотивирующими картинками и бодрыми лозунгами, навевающими скуку и скрежет зубовный. Здесь в муках творчества и плагиата рождался план нового тренинга.

После того как бывают заработаны первые бабки и закрыта проблема элементарного физического выживания, у многих организаций случаются проблемы с дальнейшим мотивированием сотрудников. Люди начинают работать спустя рукава, не настолько плохо, чтобы дело немедленно развалилось – это как раз лечится увольнениями наиболее зарвавшихся, но и не настолько хорошо, чтобы оно продолжало расти и развиваться теми же темпами, что вначале, что в конечном счете все равно предвещает крах, лишь несколько более отсроченный и мучительный. Как показывал зарубежный опыт, регулярное повышение зарплат от проблемы не спасало, да и вообще, начиная с определенного уровня, переставало работать как эффективный стимул. Несколько лет назад американские специалисты по работе с персоналом в поисках лекарства от этой напасти разродились концепцией «миссии фирмы», провозгласив, что работнику нужна не только высокая зарплата, но и высокая цель, чтобы, вкалывая по десять-двенадцать часов в сутки, он чувствовал себя не машинкой для зарабатывания денег, но частью общего осмысленного и вдохновляющего дела. «Дарим свободу!», «Соединяем людей!», «Делаем мир лучше!» – такие лозунги адресовались теперь не столько потребителю, сколько самому производителю. Эдакая форма корпоративного аутотренинга… Лекс пытался перенести эту обновленную капиталистическую версию идеологии стахановского движения [14] на отечественную почву. Я стряхнула бумаги в верхний ящик. Приедет, сам разберет.

Мы оба старались друг друга не задевать после кризиса двухлетней давности. Сначала это давалось нелегко, но постепенно нашлись какие-то оптимальные дистанции и стратегии сосуществования. Жить стало спокойнее. Я перестала тиранить Машку диетами, и она стремительно похудела за месяц, проведенный с отцом в Крыму. Правда, теперь иногда я ловила себя на мысли, что мне неприятно до нее дотрагиваться. Тот мягонький, круглолицый ребенок, с полнотой которого я так долго и безуспешно боролась, почему-то вызывал больше желания себя потискать. Может быть, дело было в гормонах, я перешла на новые противозачаточные таблетки и мне вообще перестали доставлять удовольствия случайные прикосновения посторонних людей. Даже секс временами казался ненужным набором излишне утомительных телодвижений, а удовольствие от него слишком предсказуемым и не стоящим таких усилий. Впрочем, я никогда не отказывала Лексу. Надо, значит надо.

Я поняла, что искусство жить состоит в умении распределить в течение дня несколько маленьких приятных занятий и вознаграждать себя ими за неизбежные рутины. Так тренируют цирковых животных, время от времени подкрепляя бессмысленные усилия на потеху публики маленькими рыбками или кусочками сахара. Полчаса повозиться с фиалками с утра (почему-то после тридцати и меня потянуло разводить цветочки на подоконнике), запостить фотографию в Фейсбук, собрать новые бусики из заготовок, слушая, как Машка читает вслух домашние задания, полистать дурацкий, но все еще смешной Баш перед сном, выбраться в бассейн, покрасить ногти сумасшедшим фиолетовым лаком – это помогало прожить день, давало силы подняться утром, дотянуть до вечера и не сорваться. Я стала бережней относиться к себе и пыталась согласовать рекомендации ЗОЖ с желаниями собственного тела. Однажды мне приснился сон, что я ем гречневую кашу и рот у меня набит, но я почему-то не могу ни проглотить, ни выплюнуть теплую разваренную крупу, а могу только давиться и задыхаться. Я проснулась в пятом часу с одышкой и колотящимся сердцем, и после этого меня целую неделю тошнило от одного вида гречки. Раньше бы я непременно «проявила силу воли» и всё равно заставила бы себя есть «через не хочу», а теперь только пожала плечами, выкинула два пакета коричневой крупы и заменила ее нечищенным рисом и чечевицей. Новая похлебка понравилась даже Лексу, так что в конечном счете перемена была к лучшему.

Мы с подругами открыли для себя занятие почти столь же увлекательное, как азартная игра – мир интернет-покупок. Лекс сперва бурчал, недовольный, но, когда я с цифрами в руках продемонстрировала ему, насколько выгоднее и проще покупать в китайских и американских магазинах, чем пытаться найти что-нибудь приличное в Харькове, он сдался. Машка была самой модной девочкой во дворе, а может быть и во всех окрестностях Ботсада, при этом я тратила на ее одежду не больше, чем мамашки, одевающие детей в турецкое и китайское барахло на Барабашова.

Дочери шло на пользу то, что я больше не висела у нее над душой. Она стала более самостоятельной, приносила домой хорошие оценки. Вечера мы проводили каждая в своей комнате. Машка учила иностранные слова, играла на планшете и читала свои энциклопедии. Я искала новые магазины и новые скидки. Жизнь наладилась. Во всяком случае, сделалась сносной.

Заглянула в детскую, подняла с пола несколько книжек, смахнула с подоконника комочки земли, выпавшие из горшка с традесканцией, поправила криво висевшую таблицу с английскими неправильными глаголами над столом. Пожалуй, это еще можно считать порядком… Позвонила мама. Мы десять минут говорили о Машкиной школе, планах на выходные и новом торговом центре, что открыли недалеко от маминого дома, умудрившись ни разу не обидеть, не зацепить друг друга. Мне все еще было непривычно разговаривать с ней, не ожидая подвохов непредсказуемого характера, и хоть тепла в этих разговорах по-прежнему было немного, уже можно было признать, что и на этом фронте тоже стало спокойней.

Грех жаловаться, грех – ежедневно напоминала я себе. Но временами все равно набегало тихое, похожее на судорогу, отчаяние от мысли, что теперь так будет всегда. Терпимые сложности, выносимая жизнь без развития и без цели. «Неплохая жизнь» – как приговор. Такое настроение можно было, конечно, списать на выбрыки моего несносного характера, но я видела, что и других настигает такое же ощущение безысходности, придавленности, духоты на фоне вполне благополучной и даже успешной личной жизни.

Лекс все так же ездил в Россию – в Москву, Питер, Челябинск. Привозил деньги, но больше не привозил горящих глаз и сбивчивой, страстной скороговорки с надеждой на скорые перемены. Вместо чаемого обновления в России теперь был закон против усыновления иностранцами больных детей-сирот, а выпускница философского факультета МГУ, кричавшая веселое, хулиганское «Богородица, Путина прогони!» сменила яркую балаклаву панковской группы на тюремный ватник и объявляла голодовку, чтобы привлечь внимание к условиям жизни бесправных зэчек, над которыми в мордовских лагерях продолжали измываться так же, как тридцать, пятьдесят, семьдесят лет назад, словно «Архипелаг ГУЛАГ» так и не был прочитан. Наш президент-уголовник казался почти душкой на фоне несменяемого кремлевского упыря, который даже внешне с каждым годом все больше походил на Кощея. Друзья все чаще заговаривали об отъезде, даже те, кто в голодные и нищие девяностые бил себя в грудь и кричал – я, да никогда! Оказалось, бывает безвыходная, остановившаяся сытость, еще более невыносимая, чем голод. Или просто мы были уже не так молоды, чтобы радоваться жизни вопреки мелкому, но неумолимо нарастающему беззаконию и массовому отуплению, что постепенно утягивало страну в болото нового застоя.

В юности, когда я металась, не зная, какую дорогу выбрать, мне несколько месяцев подряд снился один и тот же кошмар – унылая, коричневая комната в Луганском педе, где нам объявляют, что в результатах биологической олимпиады, написанной в одиннадцатом классе, обнаружилась ошибка, и если сейчас, пять лет спустя, я не смогу переписать ее заново, то все мои последующие достижения (включая университетский диплом) будут аннулированы. Я беру билет в руки и понимаю, что не помню ни одного из этих вопросов, беспомощно оглядываюсь по сторонам, но не вижу ни одного знакомого лица и просыпаюсь в необъяснимом ужасе и слезах. То, что происходило с нами сейчас, было похоже на этот сон.

В воздухе висело исступленное желание перемен. Квартиры были куплены, долги выплачивались, дети росли. Нам были нужны новые цели. Фирме требуется миссия – как сказал бы Лекс. Словом, соткавшимся из всеобщего ожидания и тоски, стала «Евроассоциация».

Первые активные разговоры об этом начались еще год назад. Только-только прошел футбольный чемпионат [15] и схлынули из Киева, Харькова и Донецка веселые и по-хорошему сумасшедшие европейские болельщики, так не похожие на мрачных и агрессивных российских фанатов. И всем вдруг загорелось, захотелось такой же, как у них, веселой, честной, разумной жизни. Жизни без взяток и вранья, без отжимания бизнеса и ментовского беспредела. Потому что, как говорил один мой друг, – у нас, конечно, менты пока еще не расстреливают людей в супермаркетах, как в России, но если начнут, никто не удивится. Хотелось разумных и понятных правил игры сверху и до низа. И когда Янык объявил, что подписание ассоциации откладывается в долгий ящик, народ вскипел.

Не думаю, что кого-то особенно волновали размеры кумовства и воровства Януковича до этого момента, но тут возмущение было единодушное – суки, ну вы воруете себе – и воруйте, но нам-то, нам-то дайте наконец пожить нормально! За Таможенный союз с Россией агитировали такие рожи, что даже самому далекому от экономики человеку становилось ясно, что хоть чучелком, хоть тушкой, а нужно бежать и спасаться из удушающих братских объятий. В ответ на идиотский кремлевский закон о запрете нижнего белья из синтетических тканей в Киеве улыбчивая девчушка таскала озорной плакат «Я девочка! Я не хочу в ТС! Я хочу кружевные трусики и ЕС». Майдан начинался весело и многолюдно. Движение, зародившееся, как перепись пары сотен сетевых активистов, втягивало в себя новые и новые тысячи людей всех возрастов; казалось, вот-вот все всколыхнется, изменится, будет услышано. Сегодня было 29-е, Лекс должен был вернуться из Киева. Я мерила шагами коридор и сама себе удивлялась – я не помню, когда в последний раз ждала мужа с таким волнением. Поезд из Киева пришел полчаса назад, почему же его до сих пор нет? Суп стынет…

Наконец раздался звук ключа в двери. Лекс ввалился в прихожую тяжелой походкой, не похожей на его обычный летящий шаг, клюнул меня куда-то между ухом и шеей и прошел прямо на кухню. Ничего не спрашивая. Ничего не говоря.

– Ну что там, в Киеве? – Я хотела всего лишь задать вопрос, но это прозвучало как крик.

– Ничего, – ответил он, не поворачиваясь. – Ничего не будет. Во всяком случае, не сейчас.

И от голоса мужа веяло холодом и безнадежностью, каких я не слышала у него никогда раньше.

– Ну а как же митинг, 24-го сто тысяч человек было…

– Было. А сегодня хорошо если три тысячи набралось. Студенты постоят, конечно, побузят еще до нового года. Потом будет «йолка», пьянки-гулянки. Сольют, как всегда, даже не сомневайся. В Москве слили, и у нас сольют. Янык соглашения не подписал. Сегодня собирают митинг за Яныка и против гейропы. Можешь не сомневаться. Соберут. – Он говорил короткими простыми фразами, так не похожими на его обычные роскошные монологи. Ложка стучала по краю тарелки, отмеривая безнадежный ритм нашей незадавшейся жизни. Я вдруг заметила краешек седины у тебя над ухом, обежала взглядом поникшую линию плеч и ломкую саркастичную улыбку, с которой ты произносил, словно сплевывал: «Бюджетников подгонят, титушек соберут. Нет, Аля, ничего уже в этой стране не изменится. Не при нашей жизни, во всяком случае. Знаешь, я видел, как люди садились и плакали на площади. Не студенты, здоровые мужики. Безнадега…»

– Давай уедем, – я сказала это, не думая. Я готова была сказать что угодно, лишь бы только не видеть этого ровного серого отчаянья в его глазах, этих черт, заострившихся морщинами до отчетливости посмертной маски. Мальчик мой любимый, где ты, стоявший так свободно на косогоре между краем земли и неба, натянувший лук и сам натянутый, устремленный вперед и вверх, словно стрела, что должна была лететь так далеко…

– Наверное, придется. А ты разве хочешь уехать? – вяло удивился Лекс, ковыряя ложкой серое разваренное мясо.

– Я хочу того же, чего и ты. – Я снова не думала о том, что говорю, и снова говорила правду, и ты оторвал взгляд от скользкой клеенчатой скатерти в петухах и впервые с начала разговора посмотрел на меня, и слабая улыбка, слабая тень той жизни, что когда-то переполняла тебя, била в тебе ключом, вдруг промелькнувшая в твоих глазах, была мне лучшей, единственной необходимой наградой.

– Алька…

– Саша…

Саша, Сашенька, Александр, Лекс…

Кто наслал на меня многолетний морок? Как я могла думать о тебе – «чужой»… Острый, колючий, неуютный, но мой, мой… Я не помню, куда забросила полотенце, которое держала в руках, но помню, как изо всех сил ухватила тебя за плечи и прижала к себе, и как ты сидел, уткнувшись в мой живот, словно маленький мальчик, ищущий в тепле материнского тела укрытия от беспощадного холода мирозданья. В этот момент ты был мне одновременно сыном, мужем, отцом, единственным, кто был и имел значение, и я знала и чувствовала так же полно, как десять лет назад, когда отдавала тебе свое кольцо, что счастье мое, жизнь моя, все мое в тебе, что каждая твоя боль, каждая тягота этих прожитых лет – это и моя тягота и боль.

– Ты же знаешь, я все сделаю для тебя и для Машки… – шептал ты в синих сумерках, вползающих со двора.

Конечно, знаю, любимый, конечно, знаю… Улыбалась и плакала я своему счастью, с горьким привкусом наползающей безнадежности. Но что мне любое отчаяние, пока я и ты одно. Эта ли страна или другая… Значение имеешь только ты и я, только я и ты.

Мы вместе пошли забирать Машку из продленки, улыбаясь и держась за руки, как новобрачные, и русалочьи наши улыбки так странно контрастировали с замученными лицами воспитательниц и продавшиц, что люди отводили от нас глаза, словно в счастье нашем было что-то неприличное.

Мы включили Машку в наш заколдованный круг и впервые за несколько месяцев провели вечер вместе. Лекс не терзал ноутбук, я не срывалась смотреть закупки и не вспоминала об отлетающих скидках, Машка не пыталась уткнуться носом в планшет. Мы валялись на диване и смотрели альбомы со старыми фотографиями, Машка рисовала драконов, время от времени Лекс поправлял ее рисунок несколькими умелыми штрихами так, что дракон оживал. Машка хохотала, и они вдвоем, не сговариваясь, бросались обнимать и тормошить меня, и я смеялась, давясь конфетами и зефиром. Общим решением мы отменили ужин и ели сладости, не считая. У моего счастья был мятный, шоколадный, ванильный вкус.

Мы с Лексом заснули за полночь, впервые за многие годы переплетясь руками и ногами до полной нерасторжимости. А в шесть часов утра нас разбудил телефонный звонок.

Трубку взял Лекс.

– Что случилось, Владик? – спросил он, и откуда-то с другой планеты донесся булькающий, захлебывающийся голос неизвестного мне Владика.

– Что случилось? Блять! Ленту открой! На Майдане убивают людей… – И короткие гудки, многоточием своим отчеркивающие край прежней, теперь уже канувшей в небытие жизни.

Москва. Декабрь 2013

Корпоратив, предсказуемый как грипп, в этом году пришелся на двадцатое декабря. За две недели до заветной даты по офису поползли слухи о предстоящих после праздников сокращениях, и все, как заведенные, бросились доказывать свою незаменимость для фирмы: писать отчеты, участвовать в кулинарном конкурсе на создание лучшего блюда в корпоративных цветах, брать на себя повышенные обязательства, клеить бумажные снежинки на окна и писать доносы, неловко и неумело замаскированные под рекомендации по повышению качества труда. Каждую неделю прибегали взвинченные и сияющие девочки из HR-отдела и приносили в клювике очередную сногсшибательную идею поднятия командного духа. Начальство среднего уровня, обеспокоенное не меньше прочих, но одновременно и звереющее от этой истерической показухи, отрывалось на подчиненных. Принтер регулярно ломался, не справляясь с количеством отправленных в печать бумаг, и всякий раз подвешивал работу отдела на несколько часов, которые потом приходилось наверстывать. Даже самые ленивые не уходили с работы раньше семи. Офис стал местом нервным, злобным, кипящим мелкими и яростными страстями, дни проходили в паническом веселье и долгих бессмыленных чаепитиях-гаданиях – сколько, кого, когда? Все вместе это смахивало на уцененную отечественную версию пира во время чумы. Я не гадала, зачем? Самого важного все равно не угадаешь.

Темой корпоратива были выбраны литературные сказки, поэтому уже начиная с обеда в коридорах стали попадаться продажники в костюмах серых волков, подметающие ковровое покрытие растрепанными хвостами, а в женском туалете было не протолкнуться от Красных Шапочек и Белоснежек пятьдесят второго размера. Забившись в угол, я пыталась свести в одну таблицу запоздавшие, как обычно, отчеты наших поставщиков, чтобы подвести итог уходящему году. Году, который начался с громкой политической «расчлененки», а заканчивался видеороликами неземной красоты, обещавшими рай на земле в одном отдельно взятом Сочи на все время Олимпиады.

Что бы там ни происходило в реальной жизни, но в смыслe PR «по очкам» власть у оппонентов пока выигрывала вчистую, намертво связав представление об оппозиции с образом очаровательного бабника и бонвивана, выпускника лучшей московской школы, защитника «Белого дома», одного из организаторов легендарного богемного «Проекта О.Г.И.», который читал правильные книги, посещал правильные места, оставлял правильные записи в социальных сетях и активно участвовал во всех подобающих приличному человеку акциях протеста против диктаторского режима, а потом вдруг взял да и порубил жену топориком, как барашка, в ванной, в лучших традициях русской классической литературы. И добро бы жена была убогая коммунистка или хамка из «Единой России», так ведь нет… очаровательная женщина, креативная, свободолюбивая, оппозиционерка. Кровавый пунктир судебного процесса по материалам этой семейной драмы, протянувшийся через весь год, вместе с истерической запиской другого оппозиционера, сбежавшего из тоталитарной Рашки в дивный «свободный мир», а в итоге повесившегося в голландской тюрьме для беженцев и оттуда перед смертью заклинавшего любить родину, подводили итоги двухлетней столичной движухи [16]. В итогах отчетливо ощущался стиль Федора Михайловича, словно протест в России по самой природе своей был обречен перерождаться в кровавую, самоубийственную достоевщину.

В ящик упало несколько новых писем. Реклама. Было трудно избавиться от ощущения, что спам приходит на электронную почту вместо каких-то «настоящих писем», так же как унылое, никчемое наше существование длится вместо какой-то другой, не нами проживаемой жизни.

В пятом часу к моему столу подошла зайка с обвисшими плюшевыми ушками и грустными глазами офис-менеджера Кати и велела закругляться, потому что автобусы в ресторан подадут через пятнадцать минут. Я сохранила на флешку так и не доделанную таблицу, придется заканчивать дома на выходных. Начальству все равно, корпоратив там или потоп…

В автобусе мне удалось забиться в самый дальний угол, и пока коллеги весело и развязно перешучивались через салон, я, отогрев кусочек замерзшего стекла, смотрела на заснеженную Москву, бесшумно скользящую за окном. Между офисными зданиями мелькали золотые купола церквей, на которые я давно перестала креститься. Бог отпал от меня два года назад вместе со множеством других вещей, когда-то казавшихся совершенно необходимыми. Осталось только легкое бледное сожаление об утраченном утешении, но его перебивала холодная и ясная уверенность, что мы с Богом друг другу больше ничего не должны. Впрочем, «русский Бог», как понимала его московская почвенническая тусовка, был в первую очередь патриотом, а уже потом Спасителем и Творцом. А у меня уже много лет не было иной родины, кроме тебя.

Автобус выехал за пределы третьего кольца, церкви закончились пошли витрины, затейливо украшенные к Новому году. Вспомнилось, как в Донецке в девяносто четвертом мы с Русланом гуляли после билогической олимпиады. У меня был фиолетовый пуховик, теплый и бесформенный, но ноги мерзли в тонких дешевых ботинках, и мы заходили погреться в большие магазины, чьи зеркальные витрины были словно порталы в другой мир. В одном из них продавали что-то розовое, шелковое, с пушистыми перьями, у меня дыхание перехватило от такой красоты и от отчаяния, что никогда мне не надеть ничего похожего, а Руслан тянул меня прочь за рукав:

– Да зачем тебе это. Такое только проститутки носят.

И я вдруг разревелась, словно его слова были последней каплей, переполнившей чашу моего горя.

– Я некрасивая! Ты же видишь! Я некрасивая! – закричала я ему так, что продавщица оглянулась. А он сказал:

– Ты дура. – Нагнулся и поцеловал мои мокрые глаза.

Несколько лет спустя появился Дмитрий и вобрал в себя все, что было до него, но сейчас, лелея это светлое полудетское воспоминание, я чувствовала, что начинаю наконец понемногу освобождаться от его многолетней власти над моей жизнью и памятью.

Столы были заставлены салатами, а танцполы – танцорами, бокалы звякали на подносах в такт залихватской музыке. Гуляли богато, «как в последний раз». Я уже знала, что меня не уволят, но вместо облегчения испытала почему-то только тихое, похожее на судорогу, отчаяние от мысли, что теперь так будет всегда. Рабочий день с девяти до шести, полтора часа на дорогу, премии каждые шесть месяцев, корпоратив раз в году… Грех жаловаться, напомнила я себе, грех жаловаться. Два года назад эта работа была спасением: хорошая зарплата, ни одного знакомого лица, никаких разговоров о русском Боге и судьбах России. Два года назад ты другими глазами смотрела и на людей, и на закуски. Тогда «нормально» – это было счастье, сегодня – звучало как приговор к пожизненному. И я могла снова и снова пенять себе на неблагодарность, но уже не получалось заставить себя радоваться этой жизни, с ее терпимыми сложностями и терпимыми радостями, без страсти, без смысла, без цели. Я была отравлена многолетней жаждой предназначения, и не было мне спасения в доброй пьяной корпоративной сказке о чудесном выполнении плана продаж.

Материальность этого чувства, несозвучного всеобщему веселью, создала вокруг меня что-то вроде ауры невидимости. За целый вечер никто не попытался подтащить меня к столу или «дружески» облапать. Отбыв положенные по протоколу полтора часа, я тихонько свалила. Мое исчезновение прошло незамеченным.

Я вышла из жаркого, хохочущего над шутками ведущих зала. На телевизоре у охранников показывали сюжет из Киева. Люди в черных шлемах наступали на людей в оранжевых касках на фоне рекламного плаката «Легенды Нарнии». Над площадью нависал металлический остов новогодней елки, завешенный плакатами и флагами, похожий на мертвый скелет отмененного праздника. Через открытую дверь с улицы потянуло холодом и гарью фейерверков, и на мгновение мне показалось, что я где-то там, в этой злой и бессмысленной толпе, месящей черный киевский снег.

Край. Декабрь 2013

Бледно-оранжевые кубики вареной моркови рассыпались под лезвием ножа по деревянной доске, остро и свежо пахло селедкою и луком. Так слоями собиралась в глубокой миске обязательная, как полуночное президентское обращение, «шуба». По традиции салатов в канун Нового года делалость столько, что доедать их потом приходилось всю неделю до Рождества. У наступающего праздника был вкус перемазанных в майонезе пальцев, которыми я приминала мягкие слои вареной картошки. Мы с мамой с утра крошили вареные овощи и яйца, и общая вкусная работа соединила нас в тихой несуетной радости. Разливали и выносили на веранду холодец, сваренный на свиных голяшках, варили сгущенку, ставили в холодильник торт «Муравейник». Новогоднее настроение ткалось из мелочей терпеливо исполняемого ежегодного ритуала. Воткнуть сосновые ветки в железный остов и прикрыть крестовину пожелтевшим от времени ватным снегом. Развесить по окнам «дождик» и гирлянды, достать из картонной коробки елочные игрушки, разбить парочку и долго выметать блестящие осколки из-под ковра. Новым было лишь то, что в этом году я каждые полчаса бегала к компьютеру, глянуть новости и убедиться, что в Киеве сегодня спокойно. Виталик снова уехал на Майдан. Затянувшаяся летняя связь ожидаемо обернулась зимним беспокойством, но это было даже приятно – снова беспокоиться о ком-то. Звонил телефон, и мальчик мой кричал мне из него веселым замерзающим голосом: «У нас все хорошо! Как ты?» – «У нас все хорошо!» – кричала я в ответ, и в этих коротких диалогах было мало смысла и много счастья, невесомого и хрупкого, как елочное стекло. Ничего серьезного из этого не следовало и не могло последовать. На женщинах на десять лет старше не женятся, во всяком случае в наших краях. Но серьезного в моей жизни было и без того уже перебор, а с Виталиком было весело и легко.

Сегодня был первый спокойный день за несколько недель. Как ни старалась я оградить дом от киевских новостей, они все равно проникали к нам, вызывая у мамы приступы острого панического возбуждения и бессонницы. Я всею душой была с Майданом и за Майдан, но мне было больно смотреть, как сильно и бессмысленно она мается из-за вещей, которые не может ни принять, ни изменить. Кое-что царапало, конечно. Олигарх Порошенко, сделавшийся передовым борцом за свободу. Сброшенный памятник Ленину. Портреты сомнительному Бандере. Что поделать, народный протест редко бывает стилистически безупречен… Но мама переживала. Хорошо хотя бы сегодня она выспалась как следует, сама выбрала нарядное платье и позвала меня помочь с прической, а главное, целый день не подходила к телевизору.

Лидочка, как обычно, взяла себе праздничную смену, чтобы дать возможность семейным коллегам встретить Новый год дома. Мы созвонились с ней в шесть часов, договорились, что она забежит завтра, поможет подъесть салаты и оставит нам пару коробок конфет из своих необъятных докторских запасов, которым благодарность пациентов никогда не давала оскудеть.

Вечером пришел дядя Глеб. Он приходился дальней родней отцу и праздновал с нами Новый год, сколько я себя помнила. Пока был жив папа, пока мама не заболела, мрачная, пролетарская физиономия терялась среди других лиц – веселых, молодых, интеллигентных. Но когда наступили непростые времена, круг друзей-весельчаков сперва поредел, а после и вовсе исчез, а дядя Глеб продолжал ходить. Несколько лет он оставался единственным гостем в нашем опустевшем доме, не считая врачихи, забегавшей навестить маму и гладившей меня по волосам теплой и мягкой, как оладья, ладонью. Назвать его другом семьи и вообще другом кому бы то ни было язык не поворачивался, он был человеком нелюдимым и подозрительным, но присутствовала в нем какая-то дремучая и нерушимая преданность тем, кого он считал «своими». Преданность эта не подразумевала особого душевного тепла, но включала в себя весь сантехнический и электрический ремонт, который требовался нашему старенькому дому все эти годы, и полные корзины грибов по осени. Дядя Глеб жил бобылем. Когда-то я, еще студентка, с юношеской бесцеремонностью спросила у него, почему он все один да один, не женится ни на ком? Дядя Глеб крепко задумался и сказал: «Ну а если я ее к себе домой приведу, а она возьмет да и украдет что-нибудь?» Этот ответ исчерпывающе описывал его отношение к миру, как к месту ненадежному и опасному, балансирующее где-то на грани легкой предклинической параноидальности.

Дядя Глеб поставил на стол бутылку водки – свое традиционное приношение к новогоднему столу – и включил телевизор. Из бутылки обычно отпивалось граммов сто пятьдесят, остальное я использовала на компрессы во время весенних простуд, телевизор же наряду с «шубой» и оливье был обязательной частью новогоднего ритуала.

Я собиралась посидеть с родными до полуночи, выпить бокал шампанского и сбежать к себе в комнату, чтобы там болтать с Виталиком и смотреть интернет-трансляцию с Майдана. К сожалению, праздничная программа, чей анонс показался мне не слишком противным, началась с политических шуток, и это сразу же задало нежелательный тон застолью.

– У нас, у украинцев есть традиция! – бодро заявил ведущий. – Каждые десять лет перед Новым годом мы собираемся и устраиваем Майдан.

– Это точно, – буркнул дядя Глеб, накидывая в тарелку оливье. – Горбатого могила исправит.

– Ну и правильно, – мгновенно всколыхнулась мама, – сколько можно терпеть?!

– Дядя Глеб, попробуйте селедку под шубой! Мама, бери холодец, – попыталась пресечь я нехороший разговор. Но было поздно.

– Правильно они Ленина снесли, убийцу этого, – говорила мама.

– Побойся Бога, Таня, – басил неверующий дядя Глеб. – Ленин Украину создал!

Спор гулял и петлял над салатами и заливным. Прошло несколько минут, и вот уже мама повышала голос:

– Овощ твой Янукович, овощ! Ильич небось с Кронштадтским восстанием не церемонился! Большевики понимали, как власть держать, а этот хомяк только тащить умеет.

А дядя Глеб вяло возражал, что детей все-таки жалко… жалко детей.

Никто и ничего не пытался доказать, но голоса звучали все громче, как будто речь шла о самом важном, и мне стало неуютно от этого мгновенного взаимного ожесточения близких.

Если даже они сходились на мгновение, что Майдан проплачен, то все равно не могли договориться кем.

– Да Евросоюзом же…

– Нужен Евросоюзу наш хутор, это все Штаты мутят!

– А я думаю, это Порошенко с Ахметовым хотят Яныка скинуть! Всех он достал!

– Кто проплатил?! Да сам Путин и проплатил! Чтобы Янык посговорчивей был.

Мамино лицо пылало лихорадочным вишневым румянцем, шею дяди Глеба заливала кирпичная краснота, они уже почти кричали друг на друга, и в этом бесконечном, путаном споре двух нездоровых людей, как в зеркале, отражалась общая беспомощность и непонимание. Слишком много ниток торчало из киевского клубка, и никто не знал, за какую потянуть, чтобы размотать, не порвав. Я сама временами едва удерживалась от того, чтобы не закричать. Спор затих только на горячем, разбор жареной курицы требовал сосредоточенности, и над столом наконец воцарилась мирная жующая тишина.

В телевизоре тем временем продолжалось запланированное веселье, там давали новую репризу про украинскую сборную по биатлону и два актера, вырядившись «по-селянськи» и пародируя западенський акцент, весело шутили о том, что олимпиада – это отличный шанс пострелять москалив, да еще и золото получить, «Як диду…». И непритворно сожалели о том, что дедушкин рекорд, установленый в сорок пятом, вряд ли удастся побить. Ведущий, изображавший тренера, вяленько для виду возражал «спортсменам», но в целом тоже был скорее за то, чтоб пострелять… В зале одобрительно смеялись. Не маргиналы, не нацики-отморозки, отнюдь, – это был респектабельный киевский «средний класс», немаленькие деньги заплативший за билеты на представление. Всего какие-то полчаса назад он такими же искренними аплодисментами встречал на этой самой сцене московского пародиста. Одно другому не мешало. От души похлопать артисту, желающему больше мира и взаимопонимания нашим народам, а потом посмеяться шутке: «Я еду в Россию стрелять москалив! Так! Почалось!» Мне стало так противно, что я вышла на кухню, успев услышать напоследок: «Там будут не только москали. Немцы, итальянцы. – А, союзники!» Слава богу, мама и дядя Глеб уже говорили о чем-то своем и не прислушивались к тому, что несется с экрана.

У меня дед, которого я живым не застала, воевал на Украинском фронте, помогал освобождать Львов и был там ранен. Мне не казались смешными шутки про людей, которые стреляли в моего деда. Я знала, что история пишется кровью, но слишком мало времени прошло, чтобы устраивать из кровопролития клоунаду. Вместе поскорбеть о зверином времени, стравившем людей одной истории, одной крови, – это пожалуйста. Но не шутить, не потешаться глумливо над общей бедой, и уж тем более не смеяться над такими шутками. Над Януковичем – сколько угодно. Но не над этим… Не так… Было неприятно думать, что остроумные выпады против нашей тупой власти и шутки про «пострелять москалив» придуманы одними и теми же людьми.

На нервах я перемыла всю накопившуюся за день посуду и не возвращалась в комнату, покуда оттуда не раздался звук колоколов и мама не крикнула:

– Аля, иди к нам, послушаем, что Янукович говорить будет.

Янык говорил так, словно в последние месяцы в стране ничего не происходило. Это обращение с таким же успехом могло бы подводить итоги прошлого или позапрошлого года. Может быть, ему, как маленькому мальчику, казалось, что если проблему не замечать, то она сама исчезнет, но выглядело это неубедительно. Сразу после полуночи я ушла к себе, оставив окончательно успокоившуюся родню мирно перебирать воспоминания. До Виталика дозвониться не удалось. Сеть, как обычно в праздники, не справлялась с нагрузкой, и тогда я начала искать интернет-трансляцию с Майдана, надеясь увидеть его в толпе. В новогоднюю ночь грех было не понадеяться на чудо. Конечно же, Виталика разглядеть мне не удалось. Зато камера на мговенье задержалась на остром мужском лице около сцены, и я узнала Лекса.

Друг мой… Иногда казалось, больше, чем друг, но чего-то нам так и не хватило, чтобы сделать несколько последних шагов и стать ближе, чем «просто друзья». Серый плащ, обнявший мои плечи на эсхарском перроне, чтобы защитить от начинающегося дождя. Голос, со смехом произносящий: «Мы, прогрессивные сарацины, собираемся водрузить над Лондоном зеленое знамя пророка и ввести обязательное изучение трудов Аверро́эса в Оксфорде. А ты что будешь играть?..» Веселая разбойничья улыбка на скуластом лице в золотистом нимбе рано пожелтевшей листвы. И внезапно – лекция о лазерах, экспромтом прочитанная вечером у костра, после которой я несколько дней всерьез размышляла, а не перевестись ли на биофизику… Лекс был сумасшедше увлечен наукой тогда, и всех, кто оказывался рядом, невольно тащил за собой. Такой уж счастливый характер человеку достался. Теперь то он уже наверняка доктор или даже профессор с его-то энергией и амбициями, конечно… Доктор Лекс. Профессор Робин Гуд…

В юности перевоплощения давались легко… Как легко и стремительно мы жили тогда, как искренне играли кто во что горазд: в «Мафию» и «Ассоциацию», в «Корову» и «демократию», в «приватизацию» и «свободу слова», в Средневековье, Средиземье, эльфов и орков… Из ничего – из марлевых туник и плащей, из портьерной ткани, из плексигласовых клинков и деревянных щитов творили другой, лучший мир и были счастливы в нем. Казалось, жизнь готовится как глитвейн – брось щепотку специй и дольку лимона в дрянное вино и получишь напиток богов. Казалось, так будет всегда. Не получилось. И все-таки мне было радостно думать, что старый мой друг и молодой возлюбленный стоят этой ночью рядом в одной и той же толпе, и одновременно немного грустно, что я не с ними. Эта радость и эта грусть, как две чистые ноты, заглушили скверный диссонанс телевизионного глумления, и когда люди на площади подняли руки с фонариками и запели гимн Украины, я тихонько запела с ними. Мне были дороги лица, озаренные надеждой и единением, хоть и не понимала я этой шумихи с евроинтеграцией… Все это уже было, я помнила, как еще в середине восьмидесятых друзья родителей собиравшиеся у нас на кухне, рассуждали о «цивилизованном мире» и свято верили, что американскому безработному живется лучше, чем советскому специалисту. И в девяносто первом, разломав Союз, ждали, ну теперь-то перестанем «кормить Москву» и точно заживем, как в Европе! Так ничего и не было осмыслено за двадцать пять лет. Снова рвались сменить одного пана на другого, но почему-то говорили об этом, как о свободе и воле…

Ну да мало ли чего я не понимаю… Пусть все будет хорошо. У них, у нас, у всех… Насколько это возможно. Пусть все будет хорошо в Новом году.

Но в голове почему-то вновь и вновь всплывала одна из сегодняшних шуток:

– Я хочу, чтобы этот бандитский режим пошел в отставку!

– Хорошо, а какой бандитский режим ты хочешь вместо него?..

Харьков. Февраль 2014

С самого утра все валилось из рук и колотилось в голове бесконечное «Надо что-то делать! Надо что-то делать!» От новостей наворачивались слезы. Почему я здесь? Почему не там? Что за никчемая женская судьба быть вечным зрителем на кровавом мужском пиру! Лекс позвонил в пять утра, крикнул, чтобы я не волновалась, что он в порядке, не ранен на Институтской, не убит в Мариинском парке, не сгорел в доме Профсоюзов… Жив! Эта новость дала мне силы собрать и отвести Машку в школу, но время шло: два, три, четыре часа… и больше новостей от него не было, а мало ли что еще могло случиться за это время. Сама я не звонила. Безвестье было мукой, но мысль о том, что не вовремя раздавшийся звонок может стоить моему любимому жизни, останавливала руку, потянувшуюся к телефону. Оставалось только сидеть перед компьютером и дрожащими пальцами перебирать последние известия с Майдана, прыгая с новостных лент на яндекс-карты и возвращаясь обратно. Я изучила карту центра Киева так, что могла бы водить там экскурсии с закрытыми глазами. Кровавые, рваные, c мясом вырванные из жизни дни. Прочитала про российских снайперов, захлопнула ноутбук. Задохнулась от нового страха: а если снайпер? Игровой доспех не спасет… Ткнула пультом в телевизор, чтобы хоть как-то отвлечься от этих невыносимых дум. По телевизору шла Олимпиада. Господи… Девушки с серьезными лицами толкали швабрами по ледяной горке большую круглую шайбу. Думаю, даже репортаж об инопланетной жизни не показался бы мне настолько чужеродным и бессмысленным, как это зрелище. К черту, к черту…

Новогодние праздники, Рождество, все то праздничное, детское, ясное, что обычно размечало границу между уходящим и наступающим годами, прошло по краю сознания, прикованного к экрану телевизора, сводкам интернет-новостей и телефонным звонкам киевских друзей. Кажется, мы сводили Машку на какую-то елку, или это был утренник в школе? Помню только, что все время, пока дети водили хороводы со Снегуркой и Дедом Морозом, мы с Лексом просидели, уткнувшись каждый в свой телефон, отслеживая новости и скидывая друг другу ссылки. Мы даже украсили дом к празднику, но я, хоть убей, не помнила, когда и как это произошло. Помню только, что 31 декабря мы оказались под наряженной елкой, зажгли гирлянду и сфотографировали счастливую Машку в розовом платье принцессы и короне с блестками. В кресле за шкафом грудой были свалены перевязочные пакеты, обезболивающие, греющие парафиновые стельки, спирт, одноразовые шприцы – все это завтра предстояло отправить в Киев с оказией в качестве новогоднего подарка под другую, майданную, «Йолку». В этом году мы впервые ничего не дарили друг другу и не открывали шампанское. В кухонном шкафу отыскалась бутылка ирландского виски, подаренная Лексу давнишним клиентом. Мы пили крепкий коричневатый напиток прямо из горлышка, словно солдаты на передовой.

– Суки, – сказал Лекс, – чтоб вы сдохли, суки.

Это сошло за тост.

Между первым января и Рождеством наступило внезаимное затишье – невыносимое, как всякое неснятое напряжение. На Рождество к нам пришли друзья. Мы отправили детей играть, а сами допили виски и достали водку. Ничего слабее душа не принимала. Мужчины говорили какие-то серьезные и страшные вещи, а мы молчали и заглядывали им в лица. Жены-декабристки. Вполголоса обсуждали, что еще стоит купить – если вдруг… на всякий случай… ну, понимаете. Семья неожиданно стала тем, чем всегда была, или, во всяком случае, должна была быть – спокойным и крепким боевым братством «пока смерть не разлучит». Кто же это говорил… «семья должна быть до смерти, брак для человека – как второе крещение»… Вспомнила – Дмитрий это говорил, тогда в лесу у прогорающего костра… И обозлилась на себя за неуместность этого воспоминания. Не то было время, чтобы вспоминать былые любови.

– Хорошо, что мы успели выплатить все за квартиру, – сказал Лекс, – если что… Хорошо, что у нас нет долгов.

«Если что…» повисало над праздничным столом, превращая его в поминки… «Если… что…» А если – все… куда срываться, куда бежать? В Чехию? В Болгарию? В Москву с их сумасшедшим ботоксным царьком? Может быть, в Израиль… Если поскрести, то кто в Харькове не еврей…

Казалось, после долгих новогодних выходных протест сходит на нет, звонили растерянные друзья и признавались – мы уже не понимаем, за что и зачем стоим и сколько еще это может длиться, и мы не знали, что им сказать, как подбодрить из наших теплых мирных квартир, чтобы это не прозвучало фальшиво. Было страшно, точь-в-точь как в конце ноября, что люди разогретые, умиротворенные праздниками согласятся «дотерпеть», поверят обещаниям власти. Но 12 января в Киеве вновь собралось Вече, и стало ясно, ни Новый год, ни Рождество нисколько не убавили готовности Майдана стоять до конца, несмотря на лютые, необычные для Киева холода. Лекс просветлел лицом и помолодел лет на десять. А я впервые со времен детского, бездумного восторга испытывала гордость за свою страну, и потрясающих людей, с которыми мне довелось жить в одно время. Что за люди, Господи, что за люди! Где еще смогли бы превратить кровавое политическое противостояние в яркий праздничный перфоманс? Разве что в Париже в шестьдесят восьмом? Они приволокли на площадь пианино и играли «Беркуту» Шопена, нарисовали сотни плакатов, лозунгов, карикатур, превратив уродливый металлический остов «Йолки» в выставку политической агитации. Майдан пел, танцевал, молился, зажигал свечи, чтобы рассеять тьму. А еще Майдан улыбался. В нем не было ни тени напыщенной серьезности профессиональных политических «борцунов». Он подшучивал над собою едва ли не с бо́льшим энтузиазмом, чем над властью. Обстебали даже памятник Ленину, скинутый в декабре: «Партия «Свобода» собирает деньги на восстановление памятника вождю мирового пролетариата: не все желающие успели поучаствовать в сносе». В этой доброй самоиронии было столько надежды, столько добра и силы, что невозможно было остаться в стороне. Бабушки из окрестных домов несли на площадь борщик и пирожки, как в сказке, где мудрая старушка собирает добра-молодца на подвиг. Все-таки Киев – это был не просто город, а древнее заговоренное место. Даже политический бунт в нем принимал форму мифа или былины. Как написал умница Макс Фрай: «В Киеве сейчас люди расколдовывают землю, это не политика. Это магия».

Конечно, были и другие люди, другие лица. Показывали антимайдан на Европейской площади. Называли цену – триста-четыреста гривен в день. Омерзительно было думать, что люди торгуют собой вот так, словно пивом на вынос, в то время как на соседних улицах их сограждан бьет и калечит «Беркут». Отвратительные серые лица, быдляцкие треники и маленькие шапочки на бычьих головах. Если женщины, то обязательно в кошмарных драповых пальто с фальшивыми меховыми воротниками и выражением лица «прощай молодость». Они, как заведенные болванчики, повторяли слова про «законного президента» и «порядок». Словно несмышленые дети, повторяющие за взрослыми. Только эти детки и не собирались взрослеть, и готовы были бить и убивать ради рабской стабильности и редких предвыборных подачек. Киевский приятель рассказывал, что выбрался как-то на Владимирскую горку поснимать виды Днепра, а там у парапета стояла гоп-компания с Антимайдана и один парень из нее спросил у проходившего мимо пенсионера: «Слышь, батя, а как эта река называется? Днепр? А откуда течет? Из России??? Вот гляди, братва, (непечатное) и река у них в Киеве, и та (непечатное) из России!»

Достаточно было сравнить эти физиономии с лицами ребят с Грушевского, чтобы понять, с кем ты: с мертвыми или живыми, с рабским скотом или свободными людьми. Не надо было никаких программ читать, достаточно просто посмотреть на лица. Антимайдан был убог, безобразен, уныл. Майдан ярок, креативен, трагически-безнадежно весел весельем приговоренного к смерти. Больше всего на свете мне хотелось оказаться там. После каждого обновления новостной ленты, после каждой свежей записи в фейсбуке киевских друзей так остро чувствовалось, что самое важное происходит там прямо сейчас, а я к этому никак не причастна. Думаю, Лекс ощущал то же самое. Я не спрашивала. Я знала.

Шестнадцатого января депуаты Рады покорно проголосовали за поправки к законам, ограничивающие право народа на любой протест, одним росчерком пера превратив всех вышедших протестовать на улицы Киева в бандитов. Я прочитала об этом и заревела. Не знаю почему, но именно эта новость оказалась последней каплей. Все было безнадежно. Тело не держало, не слушалось меня, я сползла на пол и зарыдала, обхватив руками ножку стола. Машка испуганно закричала:

– Мама плачет!

Лекс прибежал, схватил меня, закутал в плед и отнес в комнату. Меня трясло. Он сварил горячий сладкий кофе и влил туда остатки рождественской водки.

– Ну что ты, малыш…

– Все пропало, Лекс, все пропало, – бормотала я, возвращая ему его собственное отчаяние месячной давности. А он гладил меня по голове:

– Глупая, ничего не пропало. Все только начинается.

– Они приняли законы, они всех раскатают теперь.

Лекс улыбнулся одной из своих недобрых улыбок:

– Знаешь, все может быть, конечно… Но те, кто может раскатать, не тратят время на всякую ерунду вроде законов. Они берут и раскатывают. А этот овощ… Мы дожмем его, вот увидишь. Мы его дожмем. – И добавил, практически без паузы: – Я должен ехать.

– Ехать, куда?..

– Туда. Поможешь собраться?

Я вылезла из пледа и побрела выуживать из шкафа термобелье, купленное несколько лет назад для зимних лыжных походов, оно так и валялось, нераспакованное, в дальнем углу, но вот пригодилось. Лекс положил на стол триста долларов:

– Вам должно хватить. Пока. Если что, где нычка – ты знаешь.

– Палатку возьмешь?

– Нет смысла. Меня Серега приютит, ну а если что – в общей переночую. Доспех возьму, – добавил он, подумав. – Он хорошо держит удар. Заодно потренируюсь, давно в шлеме не бегал.

– Лук тоже возьмешь, Леголас? – Я уже не знала, плакать мне или смеяться.

– Лук там не поможет. Ты же видела… Булыжник – вот орудие офисного пролетариата.

– Офисного эльфа…

– Ну уж лучше эльфа, чем планктона… Вот ты смеешься. А ведь это правда наш Минас-Тирит [17]. Хотя ни Гендальфа, ни Арагорна на горизонте нет и не предвидится, но орки-то налицо. Ты же видела эти хари из «Беркута». Их можно снимать без грима.

– Возьми запасной мобильный. Мало ли чего.

– Обязательно.

Мама наорала на меня в телефон сразу же, как услышала новость:

– Как ты могла его отпустить?! А если с ним что-нибудь случится!!! Чем ты вообще думала?!

– Мама, кому ты морочишь голову? – устало сказала я, не имея ни сил, ни времени на нашу обычную дипломатию. – Если с ним что-нибудь случится, для тебя это будет самый счастливый день. Ты же его ненавидишь. Разве нет?

Она повесила трубку, и я с облегчением подумала, что в ближайшую неделю она не перезвонит.

Первые дни мы с Лексом регулярно созванивались и обменивались короткими новостями. Он с язвительной подробностью описывал «жалкие попытки» «Беркута» разогнать Вече и нахваливал доспех, отлично защищающий от дубинок. В политическую борьбу вплетались ноты религиозного действа. Священники с хоругвями встали ночью между «Беркутом» и Майданом, чтобы прекратить кровопролитие. И всякому нормальному человеку было ясно, что, если с кем-то в этом городе и был Бог, так только с людьми, стоящими на баррикадах. Да, никакому богоненавистнику в голову бы не пришло, что Он может быть на стороне борова-уголовника, Ирода, посылающего солдат с дубинками убивать детей. Подобная мысль оскорбляла Его сильнее любого неверия.

22 января начался ад. Телефон Лекса не отвечал. В новостях говорили о стрельбе, о раненых и убитых, я валялась на постели пластом, прижимая к себе испуганную, ничего не понимающую Машку, и молилась самой древней, самой честной и самой грешной молитвой: «Только бы не он, Господи. Пусть кто угодно – только не он. Пусть кто угодно проиграет, и кто угодно победит. Только бы не он». Мама приехала, посмотрела на нас, ничего не сказала и ушла на кухню варить щи. Так мы и помирились. Лекс позвонил ночью и сказал: «Я жив. Телефон к черту. Но я жив». Он знал, что сказать. Этой ночью я окончательно возненавидела овоща и всю эту банду. За пережитый мною страх. За смерть, холодным ветром полоснувшую так близко от любимого лица. И вот теперь месяц спустя опять, опять…

Невозможно было усидеть дома. Каждая прочитанная новость, каждая сводка, каждая строка в фейсбуке толкала на улицу – надо что-то делать, надо что-то делать! И тут позвонила Женька:

– Ты знаешь, харьковских мальчиков-курсантов будут отправлять в Киев, разгонять Майдан! Мы идем туда. Ты с нами?

– Конечно!

Мы вчетвером – «хорошие девочки» – вчерашние отличницы, сегодняшние передовые мамашки, встретились около метро и вместе пошли к училищу. Страха не было, только злость. Словно какая-то общая эволюционная «мамская» программа в одночасье включилась в нас. И мы орали, как могут орать только хорошие девочки, когда им припечет: «Оставайтесь дома, мальчики! Оставайтесь дома!» У троих из нас мужья уже были на Майдане, а у четвертой собирался ехать туда в ближайшие дни. И мы, конечно, беспокоились за них, ждали звонков и эсэмэс. Но наши мужья были взрослые, битые жизнью сорокалетние мужики, они знали, куда шли и зачем шли, а этих двадцатилетних сопляков собирались гнать, как барашков на убой. Мало им было «Беркутов»-убийц, им обязательно надо было еще и мальчиков, наших харьковских мальчиков, повязать кровью и заставить стрелять в народ. Неожиданно я увидела в толпе Таньку, вцепилась в нее и чуть не разревелась от счастья:

– Как, и ты здесь?!

– Ну, конечно! – говорила Танька и хлопала своими, как обычно, криво накрашенными глазами. – Я живу рядом, ты что, забыла? Это же просто ужас какой-то! – И круглое лицо, с тяжелыми колышащимися пылающими гневом щеками, больше не казалось ни уродливым, ни смешным. На мгновение мне стало стыдно за все свои давнишние пренебрежительные мысли о Танькиной незадачливости и обжорстве, а потом сделалось так приятно от того, что я, оказывается, столько лет в ней ошибалась. Вот чем еще замечателен был Майдан – он позволял откинуть второстепенное и увидеть в человеке главное.

Кроме нас в толпе перед академией стояли ультрасы, футбольные фанаты – плотные мускулистые ребята с лицами, закрытыми медицинскими масками. И мы, взрослые тетки с двумя университетскими дипломами, кричали вместе с этими юными хулиганами: «Ганьба! Ганьба! Украина понад усе!» И снова: «Оставайтесь дома! Оставайтесь дома!» Таня постояла с нами полчаса и ушла, ей надо было успеть на работу в вечернюю смену. Мы остались. Мне Машку с продленки можно было забрать и после шести. Идея была в том, чтобы, перегородив дорогу, не дать вывести курсантов из казарм. Сюрреализм политического гуляния, как обычно, зашкаливал. Кроме ультрасов, братавшихся с интелями, по толпе бродила старушка в светлом пуховике, она держала в руках плакат, на котором был изображен мужик с гранатометом, и объясняла всем желающим: «Это Путин стреляет в вертолет Януковича и обвиняет опозицию!», ей аплодировали и смеялись, а она шла дальше сквозь толпу и повторяла в экстазе: «У нас прекрасный народ! Посмотрите, какой у нас красивый народ! Покайтесь! Приблизилось Царство Божие!»

Внезапно праздник оборвался и начался кошмар. Откуда-то пополз газ, запершило в горле, глаза начали слезиться, я пыталась закрыть лицо руками. На толпу полезли титушки с дубинками и, кажется, какие-то парни в форме, «Беркут»? Ворота академии отворились, оттуда повалили люди в спецкостюмах со щитами. Я увидела кровь на лице у одного из ультрасов и знакомого оператора, который пытался закрыть от ударов камеру, Женька схватила меня за руку, мы побежали, ультрасы остались и тоже достали дубинки, начиналось настоящее побоище, нас швыряло по толпе, а когда наконец мы выбрались из людской гущи, у меня подкосились ноги и подруге пришлось буквально волоком тащить меня до метро через сквер. Там я села прямо на оплеванную и усыпанную бычками землю, прислонилась спиной к стеклянной стенке и тупо повторяла:

– За что, Женя? За что?..

Женя промолчала, а затем сказала:

– Только Сереге не говори.

– И ты Лексу.

– Заметано.

Она улыбнулась мне, а я ей, у нас была своя собственная война, свой собственный маленький майдан. Мальчикам было не обязательно знать. Минутная слабость прошла. Я чувствовала себя очень злой и очень сильной. Я всегда стремилась к счастью, но, оказалось, можно чувствовать себя одновременно и очень живой, и очень несчастной, выйти навстречу страху и боли, стоять и не согнуться на ветру истории, который все набирал и набирал силу. Стать частью правды, большей, чем твоя собственная маленькая правда, и частью жизни, большей, чем твоя маленькая жизнь. Быть с людьми, быть со своим народом. У меня не хватало слов, чтобы выразить все эти сложные чувства, но мы знали, что жизнь больше не будет прежней, что этот Майдан, изменит он страну или нет, уже изменил нас.

Москва. Февраль 2014

Из джипа, массивного, как танк, и намертво перегородившего движение на Большой Никитской, выгружали стопки коричневых книжек и плакаты, на которых мужчина лет сорока с умным усталым взглядом сидел под старой березой и смотрел вдаль. Между автомобилем и вестибюлем ЦДЛ курсировал кругленький краснолицый человек в черном костюме, похожий на Винни-Пуха, решившего делать карьеру по номенклатурной линии, – брат поэта, руководил процессом. В Малом зале начинали собираться гости – друзья и родственники покойного – сами на вид не слишком живые, хотя, безусловно, очень интеллигентные люди с лицами, отмеченными неистребимой печатью обращенности в былое, на фоне которых даже брат-бюрократ выглядел живчиком. От мероприятия за версту несло официозом и «Единой Россией». Что я здесь делаю? Зачем я здесь?

Неделю назад впервые за два года позвонила Кристина и попросила найти оператора для мероприятия: «У тебя же были знакомые киношники? Там заплатят…» Я так удивилась этому голосу из прошлой жизни, что сказала: «Да, конечно», – хотя проще и правильнее было бы сказать «нет». Кристина замолчала, запнувшись о мое согласие и не зная, что бы еще спросить.

– А как ты там вообще?.. – выдавила она наконец.

– Нормально. – У меня не было желания обсуждать свою жизнь с женщиной, которая была влюблена в моего мужа.

– На все воля Божья…

– Да, я в курсе…

– И… никаких новостей?

– Никаких новостей. – Возможно, только ради этой последней фразы весь разговор и затевался, больше вопросов у Кристины не было.

По залу бегал яркий мальчик-кузнечик с операторского факультета ВГИКа, искал, куда бы воткнуть камеру, а я сидела на стуле в углу, укрывшись за тяжелой коричневой шторой, и в сотый раз обдумывала фразу о том, что одиночество – это когда нарочно оставляешь занавеску в открытом окне, потому что, пока ее шевелит ветер, кажется, что в соседней комнате кто-то есть.

Вечер, обещавший быть ровным, скучным и мертвым, оказался неожиданно пронзительным и живым. Это была призрачная, уходящая, истлевающая жизнь, бессильно цепляющаяся за старые рушащиеся формы. Но за дежурными фразами про родную землю и патриотизм «настоящего русского писателя» проскальзывали ноты искренней утраты и тоски не только по рано ушедшему поэту, но по всему блаженному и отлетающему времени «деревенщиков». И нелепый до карикатурности начальник – не то мэр, не то областной депутат, у которого за душой, казалось, не было ни единой незаштампованной мысли, ни единого живого чувства, а одни лишь дежурные партийные фразы, плакал над стихами своего умершего брата и не замечал, и не стыдился этих слез, таких неуместных на жестком руководящем лице.

В том, что на первый взгляд показалось мне тупым официозом, не было ни догмы, ни расчета, одна лишь любовь и боль отлетающей памяти, просто он мог выразить ее только так. Мне ли судить, мне ли не знать, как беззащитно и безобразно выглядит почти любое искреннее чувство? Стало стыдно за высокомерие, с которым я отнеслась к этим людям, но и стыдясь, я по-прежнему не ощущала себя способной разделить общее упование на «святую Русь». Стихи были хороши, но безнадежно далека от меня теперь была вся эта поэтика скошенных и нескошенных трав. Какая, к черту, трава в центре Москвы? Какие просторы? В какую сторону не кивни, на сто километров вокруг только дома и дачи. Какая простая, народная жизнь для всех этих людей, десятилетьями не разгибавшихся над письменными столами в душных московских кабинетах? Кем бы они были в ней? Доярками? Комбайнерами? Земскими врачами?..

В юности я много времени провела в игровой тусовке, где страшненькие барышни воображали себя эльфийскими принцессами, а чахлые парнишки с деревянными палками рассказывали, какими могучими рыцарями они бы стали, доведись им родиться в благословенном Средневековье. Хотя, как говорил мой давнишний друг и большая умница Лекс – такие люди в любом веке будут сидеть у костра и жаловаться на то, что «время не то». Уж чего-чего, а возможностей, поразбойничав, выбиться в люди в девяностые было не меньше, чем в четырнадцатом столетии, но тех, кто, не церемонясь, карабкался на вершину новой иерархии, романтические лесные фантазии не привлекали. Бесполезным деревянным мечам они предпочитали реальные «макаров» и «калаш», эльфам в этом мире места не было. Так же и горожанам-«деревенщикам» не было места в возлюбленном ими «русском мире» с покосившимися избенками, сизыми далями и неизбежными, как смерть, березками. Разве что наездами. В отпуск. Как я раз в полгода ездила к маме под Екатеринбург.

Там, на Урале, двоюродные племянники (или кем там приходились мне все эти рыжие и лохматые дети) жгли во дворе фейерверки и играли в снежки, а тетя Нина метала на стол под елкой бесконечные салаты и холодцы и отгоняла маму от плиты: «Доча приехала, иди с дочей поговори!»

Мы садились на диван, мама брала вязанье, «чтобы руки занять», и подробно пересказывала все маленькие происшествия, приключившиеся за эти месяцы в нашем обширном, как оказалось, уральском клане. Я даже не пыталась уследить за потоком имен, зная, что все равно не запомню всех этих дядей Виталиков, дедушек Николаев, троюродных, четвероюродных братьев и сестер, как ни странно, все еще помнивших о своем родстве, а только улыбалась, кивала да вставляла время от времени ободряющие междометия – «ну и ну…», «да что ты говоришь…»

Семью моего прадеда в тридцатые годы «раскулачили» на Урал из Украины, но два поколения спустя никто здесь уже не воспринимал то давнишнее принудительное переселение как трагедию. Упоминали о нем довольно равнодушно: «Такое уж время было». Жили сегодняшним днем. И эта беззлобная и «короткая» память была мне милее бесконечного перемывания костей в нынешней Украине, где возобладала тенденция представлять советский период истории как один бесконечный Голодомор. Как будто больше не было ничего: ни фильмов Довженко, ни гениальных киевских мультиков, ни Харьковского физтеха, в котором работал бакинский еврей Ландау, ни Днепрогэса, ни нашего Комбината в конце концов, который строили после войны силами всего Союза и от которого нынче осталось лишь несколько работающих цехов по производству взрывчатки, а остальное было распилено, распродано, разорено.

Прадед мой был раскулаченным крестьянином, дед дослужился до главного инженера большого уральского завода, вступил в партию. Если они не судили время, которое им досталось, мне ли было судить?..

– У дяди Никиты однокурсник в Киеве отыскался, так они теперь каждую ночь ругаются о Майдане.

– Да что ты говоришь…

– Собачатся по скайпу на весь дом, – подтвердила тетя Нина, – отобрал у малого планшет под это дело… Я ему говорю – уймись, Никита, где ты, где он, где Майдан, двадцать лет не виделись, что вам, старым хрычам, больше поговорить не о чем? Не слушает…

– А что ты сама думаешь о том, что в Киеве? – спросила я.

Мама удивилась:

– Я и раньше-то о нем не думала, чего теперь начинать?

У мамы все было просто теперь, тоскуешь о деревне – езжай в деревню, мечтаешь о Париже – поезжай в Париж, сидишь на месте – сиди и не ной. Я бы могла напомнить ей о ее собственной недавней болезни, о том состоянии мучительной нерешительности и тоски, в котором она когда-то проводила целые дни. Но зачем? Меня саму не слишком интересовали киевские события. Я считала дни до отъезда. Слишком долго мы отдыхали этой зимой, я устала, мне столько было не съесть, не выслушать, не переварить.

Похожее чувство – избыточности и недопереваренности – оставил у меня в конце концов и этот литературный вечер. Большинство гостей, к сожалению, полагали себя людьми творческими и, поднимаясь на сцену, чтобы воздать должное покойному, никак не могли удержаться от того, чтобы не спеть или не прочитать «в нагрузку» что-нибудь свое. Полтора часа спустя в голове у меня колосились и качались уже целые рощи белых березок, церковных колоколен и деревенских кладбищенских крестов. Стало скучно. Искреннее графоманство оказалось немногим слаще официоза. Поэтическое токовище завершилось только к девяти. Брат поэта отдал деньги за съемку, забрал плакаты и уехал на своем джипе. Румяные и ожившие гости расходились небольшими группами «по интересам». Оператор паковал камеру и объективы под бдительным взглядом суровой старухи-гардеробщицы, помнившей, вероятно, еще Трифонова, а может быть, даже и Шолохова. Его модная хулиганская маечка смотрелась настолько чужеродно в мрачноватом старомодном интерьере, что я испытывала желание извиниться перед ним за все это безобразие, несмотря на уплаченный гонорар. Но он первый обратился ко мне поверх видоискателя:

– Спасибо! Это было здорово!

– Э… – проглотила я вопрос вместе с предполагавшимися словами извинения.

– Такая… – он долго подбирал слово, но наконец выдохнул: – духовная… эта встреча. Люди такие искренние! Ты меня еще зови, если что, мне понравилось!

Я сумела удержаться от саркастичного комментария. В главном мальчик был прав – эти люди действительно были искренни, особенно те, кто нес околесицу и читал плохие стихи. Мне было даже приятно, что этот бойкий и молодой человек оказался так неожиданно чувствителен к дремучей отечественной духовности, которая для меня местами выглядела слишком белоберезо и замшело.

– Слушай, ты не зайдешь тут со мной?.. – спросил он, когда мы вышли из Дома литераторов. – Меня друзья просили одну выставку поснимать, так чтобы не мотаться два раза… Я быстро пофоткаю там, а ты за камерой приглядишь.

Мне некуда было спешить, и я согласилась. Мы прошли какими-то переулками, пересекли бульварное кольцо, миновали зоопарк и оказались около старого фабричного здания, переделанного в галерею современного искусства, на крылечке которого тусовались курильщики. Из-за хлопающей двери доносились звуки модной, ритмичной музыки. Спутник уверенно протащил меня сквозь веселящуюся толпу. Нашел диванчик в углу, сгрузил на него штатив и футляр от видеокамеры, выдернул откуда-то неоновый коктейль в высоком узком стакане, сунул его мне и, крикнув: «Скоро буду!», убежал фотографировать мероприятие.

Коктейль был розовый и приторно сладкий, как цветочный нектар. Около нашей школы в прямоугольных клумбах росли такие красные цветы с лепестками, похожими на крошечные вытянутые язычки. У основания пестика пряталась медовая капля. Крошечная и дразнящая. На переменах школьники рвали цветы и пили нектар, а учителя отгоняли их от клумб и называли варварами и вандалами, не умеющими ценить красоту. А детям всего лишь хотелось сладенького… И кто, скажите, был виноват, если единственная капля цветочного сока лишь сильнее распаляла это желание, и рука сама собой тянулась к следующему, следующему цветку. Если рассеянного собирателя нектара никто не останавливал, то в конце концов он обнаруживал себя стоящим над разоренной клумбой и наблюдал с испугом и стыдом, как умирают на черной обугленной летним жаром земле сорванные и брошенные им цветы, и убегал, унося во рту вкус так и не утоленной сладости и вины.

Я вспоминала детские проказы, пила светящуюся жидкость и глазела по сторонам, получая удовольствие от неожиданного приключения. Вокруг сновали оживленные, яркие люди, девушки с вздыбленными прическами, юноши в брюках космических расцветок, персонажи непонятного пола с дредами разных цветов. Говорили, перебивая друг друга, громко смеялись, фотографировали все вокруг. Здесь чувствовалась жизнь и юность, ее жадный азарт ко всему новому, даже мат, доносившийся то из одного угла, то из другого, звучал как художественный манифест. Вызов был, конечно, не первой свежести, но в юности многое незаслуженно кажется оригинальным. Ей простительно. Ругаться ли матом, сбрасывать ли Ленина с пьедестала, как в Киеве, или возмущаться – «вся моя жизнь пройдет при Путине!», как в Москве. Юность – всегда эпигонка. Я чувствовала себя очень старой в этом молодежном и остромодном месте, хотя некоторые крашеные женщины, не говоря уже о мужчинах, пришедших с очень красивыми и очень юными спутницами, были не моложе меня. Мне показалось, что в толпе я заметила лицо девушки из знаменитой панк-группы, получившей срок в день моего освобождения из пыльной квартиры, но, может быть, это только показалось, в этом году в Москве у многих девушек были такие отчаянные глаза.

Исполнительниц панк-молебна выпустили по амнистии перед Олимпиадой примерно в то же время, что и опального миллиардера. Государство российское с присущей ему медвежьей грацией пыталось выглядеть милостивым под сочинскими софитами. Ну натурально участницы группы тут же отправились на Олимпиаду, чтобы там попасть под казацкие нагайки и сделать из этого новый клип. Призвание – страшная сила. Я по-прежнему не понимала, как отношусь к этому проекту, построенному на том, чтобы делать очень много личного пиара из бессмысленных, но рискованных провокаций. Девушка с глазами мадонны мне нравилась, но ведь девушка, которую обижает государство и избивают здоровенные мужики, и должна нравиться, иначе акция не сработает, так что мне было трудно понять, является ли сочувствие моим собственным переживанием или это только «арт-продукт», заранее запланированный участниками.

Оператор вернулся минут через тридцать.

– Пойдет. Хочешь сходить посмотреть? – спросил он меня, кивнув куда-то в глубину зала. – Я пока фотки сброшу на флешку.

И я ушла бродить между арт-объектами – таких любопытствующих было немного, в основном посетители теснились у бара, но и здесь тоже встречались люди с живыми, увлеченными лицами. Я прошла мимо горки кирпичных осколков, заботливо обнесенных оградкой, мимо пятна на полу, которое было подписано «Пятно», побродила среди деревянных конструкций, похожих на остовы так и не спущенных на воду кораблей. Посмотрела в темном зале фантасмагорические кадры голых человеческих ног, снятых трясущейся камерой. Стало скучно. Живые, теплые, хорошие люди ходили среди мертвых и никогда не бывших живыми вещей и вполголоса обменивались умными словами. Во всем этом не было никакого смысла, и лишь поверхностная, переходящая энергия молодости придавала видимость движения этому наивному балагану. Скучная смерть против бойкой, веселой смерти. Осталось ли в этом мире еще что-нибудь настоящее? Искусство было обманом, культура была обманом, спорт был грандиозным обманом, с помпой проведенная Олимпиада не оставляла в этом ни малейшего сомнения. И было непонятно, чем жить, за что держаться душе и телу в мире бесконечных подмен. Впрочем, здоровье пока еще оставалось реальностью, а особенно болезнь. Голод и холод причиняли неподдельное страдание, их стоило избегать. Жизнь приходилось строить на простых стимулах, им пока еще можно было верить. Наша фирма торговала сухими рыбными закусками. Копченый кальмар был реален, как и пиво к нему. В центре передового искусства мысль об этом казалась утешительной.

Ночью, перед сном, я, как обычно, листала интернет, снова и снова откладывая момент засыпания, хотя знала, что завтра с самого утра буду чувствовать себя уставшей. Взгляд зацепился за заголовок: «Работа для биолога» – и я мгновенно очнулась от наползающей дремы – для биолога… О господи, неужели кому-то в этом мире еще было интересно все это – пестики, тычинки, митоз, апоптоз, старомодные тонкости гликолиза и сумрачное очарование свободно-радикальной теории старения… Я три раза перечитала объявление. Речь шла о какой-то деятельности, связанной с чтением и анализом научных текстов. На английском, конечно. Но, в конце концов, я нормально сдавала «тысячи» в свое время, да и нынешняя моя работа требовала время от времени поддерживать деловую переписку с зарубежными партнерами. Не Шекспир, конечно, и не Набоков, но свой уверенный уровень upper-intermediate я держала. Читать тексты. Читать статьи по биологии, а не сводки, отчеты, коммерческие предложения. Читать статьи. Белки, жиры, углеводы. Господи, я же четыре раза учила на память цикл Кребса для разных экзаменов. Я целых шесть лет жила этим… И воспоминание, огромное, как непрожитая жизнь, встало передо мной. Это я, Господи, это я на школьной олимпиаде в Донецке вставала в шесть часов утра, чтобы повторить различия между плоскими и кольчатыми червями, и распевала как «Отче наш» три способа полового размножения у бактерий, – конъюгация, трансформация, трансдукция, – это с подсказки Руслана, брошенной в ответ на мой умоляющий взгляд – мутуализм! – началась короткая и бессмысленная история нашей любви. Как мы целовались тогда, весной, забросив под диван биохимию Ленинджера. Как по-детски самоуверенно наслаждались способностью облечь простые чувства юных голодных зверьков в сложные слова с латинскими и греческими корнями. Опиатные мороки, тестостероновые шторма, буря и натиск лимбической системы, торопящейся претворить жизнь в бесконечные качели муки и наслаждения. Я помню рисунок из книжки про физиологию мозга о том, какую площадь занимают на коре проекции разных частей тела, эти гигантские распахнутые губы и огромные пальцы, это была проекция нашей первой страсти, когда мы впивались друг в друга, до исступления раздражая механорецепторы. Я же любила все это. Пусть Руслан и бросил меня в конце концов, я все равно это любила. Пока не появился ты. Почему я решила, что ты важнее? Почему я выбрала тебя? И кто я теперь, когда у меня отняли обе мои любви – и первую, и последнюю? Неужели что-то еще можно вернуть? Господи, да ведь это же счастье – читать статьи по биологии. Чего же еще желать… Я хотела настоящего, так вот же, вот же оно! Биология. Жизнь и смерть. Смерть и жизнь. Чего же тебе еще более настоящего?.. Чего же тебе еще, Алина?.. Трясущимися руками я открыла в браузере новую вкладку и набрала в ней письмо с просьбой прислать мне тестовое задание, а потом упала на подушку и заснула мертвым мгновенным сном без своего обычного многочасового ворочания с боку на бок.

Край. Февраль 2014

От Виталика пахло тревожным, несмываемым запахом резинового дыма, и сам он выглядел жестким, обугленным, повзрослевшим. Я взяла ключи от пустующей квартиры друзей и ушла из дома в одиннадцать, когда мама уснула. Бесконечная ночь любви, надежды, отчаянья и черного киевского снега, в который падал мой мальчик, когда убегал от «Беркута». Он хватал меня за плечи, словно карабкался на стену, и обнимал так крепко, точно мое тепло было единственным способом согреться после холодных киевских ночей. К утру я вся была в поцелуях и синяках, в следах его пальцев, в запахе дымного пота. У меня кружилась голова от бессонницы, когда в пятом часу утра мы по очереди пили холодную воду из пластиковой бутылки, и Виталик снова и снова рассказывал о том, как он вместе с другими шел в безоружном шествии на Раду, чтобы потребовать возвращения старой Конституции, и как в Крепостном переулке в веселую поющую толпу полетели гранаты и озверевший спецназ попер на демонстрантов с дубинками, забивая падающих насмерть. О том, как страшна и беспросветна была ночь на Майдане после дневного кровопролития, когда зарево горящего дома Профсоюзов билось над площадью, как адское пламя, и от теплой, капающей крови раненых подтаивал серый снег. Я чувствовала себя такой молодой, такой желанной в колючих мальчишеских объятиях и одновременно такой старой и такой уставшей. Мне было страшно. Ему – нет.

– Я так счастлив, Аля, – говорил он, прижимая меня к себе. – Несмотря на это все… Это не зря! Я знаю, это не зря! Так больше нельзя. Это невозможно.

Последнее дело спорить с мужчиной в постели. Но я не удержалась:

– Ты ведь понимаешь, что все это в истории уже было и не один раз? И варианты финалов более-менее известны…

– Нет, – убежденно сказал он, – такого еще не было. Майдан – это новая история. Новая жизнь.

Он был на десять лет моложе меня, как я могла ему сказать, что нет ничего нового под солнцем? Ни мужчин, ни женщин, ни падающих истуканов, ни восстающих против несправедливости народов, а лишь суета сует и томление духа. Он бы все равно не поверил. Я осторожно гладила его по избитой спине и целовала в нежный уголок кожи около правой ключицы. Как бы я хотела радоваться и надеяться вместе с ним. Но я не могла.

– Я хочу, чтобы у нас было как в Европе, – сказал он. – Я хочу свободы. Мне двадцать шесть лет, – сказал он и сам удивился этому числу, – и все время я вижу эти долбаные рожи, этих долбаных регионалов. Этих уголовников. Я что, всю жизнь должен на них смотреть? Они мертвые, Алина. Они как зомби. Я не хочу жить в стране, которой правят зомби. Ты видела лица титушек?.. Там же что ни физиономия, то уголовное дело! А Антимайдан? Это же глухой совок! Они же ничего не понимают в современном мире. И не хотят понимать!

Он говорил, говорил, говорил, и мне начинало казаться, что под руками у меня не мужское тело, а хорошо упакованный рулон партийной агитации. Это все были не его слова. И глухое невнятное чувство, похожее на отчаяние, разрасталось во мне, когда я их слышала. Ласковый и влюбленный мальчик, которого я знала, повторяя чужие лозунги, превращался в другого, может быть, лучшего, но совершенно незнакомого мне человека. Явственно чувствовался зазор. Дмитрий тоже, бывало, рассказывал мне всякое, когда мы валялись на мокрых измочаленных простынях: про империю, волю, особенный русский путь. Но он умел взять чужие идеи и сделать их своими. Когда он говорил, я не видела разрыва между тем, чем он был, и тем, что он говорил.

– Ты думаешь, если Янык уйдет, станет лучше?

– А что, хуже?.. Куда уж хуже, Алина?!

У меня было несколько ответов на этот вопрос, но все они казались фантастическими и неуместными. Ну почему я не могла просто согласиться… Почему обязательно надо было возражать?..

– Нужны новые люди, новая система. Ты думаешь, Майдан – это что? Толпа, бардак? Да ничего подобного. Майдан – это новая система самоорганизации общества. Мобилизации, реагирования, взаимной поддержки. Не смотри телевизор! Послушай меня. Мы – не какие-то русские рабы, мы сможем!

И снова, и снова он в красках рассказывал, как бежал от «Беркута», и смертный страх прошедшего дня распалял сегодняшнее желание, и он падал в меня, как в снег, и я обнимала его, как улица, и волокла за собой, как толпа, туда, в ту единственную осязаемую точку, где восторг, обрушение, жизнь и смерть.

Потом мы лежали, обнявшись, и я говорила, глядя в светлеющий потолок, остро чувствуя бесполезность каждого произносимого мною слова:

– Когда революции так буквально копируют, повторяют друг друга, начинаешь сомневаться, так ли уж они революционны. В Москве роняли Дзержинского, в Багдаде рушили памятники Саддаму. Теперь вот Ленин… А я росла на историях про «общество чистых тарелок», про чернильницу, сделанную из корки хлеба, – чтобы продолжать работать над книгой даже в тюрьме… И даже сейчас, когда все рухнуло и продолжает рушиться, мне кажется иногда, что уроки, вынесенные из этих наивных рассказов, – это, возможно, единственное, что до сих пор удерживает меня и многих других от зла. Потому что, сломав то, что было, лучшего не предложили. И я боюсь, что снова сломают и снова не предложат…

Виталик приподнялся на локте, погладил меня по выглянувшему из-под одеяла плечу и спросил:

– А кто такой Дзержинский?..

Я оставила моего мальчика отсыпаться в разворошенной постели, а сама побежала в институт. Сегодня наконец должен был прийти сантехник, починить протечку в кабинете, где мы вторую неделю загибались от холода. Самая короткая дорога шла через парк. Я давно не ходила здесь и теперь с грустью отмечала, что за зиму упало еще несколько тополей. Когда-то, чтобы посадить деревья, сюда выходили на субботники целыми цехами. Но то время прошло, тополя состарились и теперь валились по одному. Пришлось сделать крюк и зайти в исполком (бывший «исполком», конечно, – официально здание уже много лет называлось мэрией, но советский новояз въелся в память – не отдерешь). Один из моих одноклассников занимался теперь городским благоустройством. Я перехватила его в коридоре, где он мелкой руководящей трусцой бежал по красной ковровой дорожке из одного кабинета в другой. Глаза у него были красные, как с недосыпа или с похмелья.

– Надо что-то с парком делать! – пеняла я Кириллу. – Может, организуемся, когда снег сойдет? Я бы студентов подогнала помочь, но должна быть и городская инициатива, сухостой хотя бы спилить и вывезти. Не дай бог кому-нибудь на голову упадет… Цветочки посадим, как раньше.

Кирилл смотрел на меня, как на инопланетянку:

– Какой субботник, Аля? Какой парк? Ты вообще видишь, что вокруг творится? В Киеве то ли мир подписывают, то ли военное положение вводят. По всей стране не то революция, не то просто полный пиздец. В городских банкоматах денег не осталось. Я понятия не имею, что здесь завтра будет! Какие на хрен цветочки?!

Толстый, пылающий Кирилл был похож на рака, пытающегося выбраться из кастрюли с кипящей водой. А ведь когда-то так славно было гонять с ним вокруг песков наперегонки и лазить на крышу летнего кинотеатра… Скверно, когда знаешь человека так долго, никаких иллюзий не остается. Раньше ему было не до парка, потому что все «и так хорошо», теперь ему будет не до парка, потому что все «ужас как плохо». Непробиваемая бюрократическая логика. Нет, в чем-то я понимала ребят, с коктейлями Молотова штурмующих Раду. В чем-то я очень хорошо их понимала.

Слесарь Никитич пришел на полтора часа позже, чем обещал, буркнул вместо извинения: «В очереди на заправку стоял», – и скинул на пол тяжелую, гремящую железом сумку.

– Черт его знает, что завтра будет, на всякий случай залил полный бак, – рассказывал он, расскладывая инструменты. – Электрогенератор в магазине последний ухватил. Пару недель продержимся, если что. – Он явно гордился своей предусмотрительностью. – Вчера мешок сахара взял и гречу. Пусть будет. А вы как, запасаетесь?

– Да у нас вроде бы все есть…

– Ну-ну… – неодобрительно промычал он. – Ладно, показывай, что тут у вас стряслось?

И конечно, днем, как и ночью, мне снова пришлось слушать про Майдан. Не было на Украине больше других тем, хотя мне порою казалось, Никитич с Виталиком рассказывают не просто о двух разных событиях, а о двух различных странах, и от этого несовпадения становилось зябко.

– Ну, конечно, Янык – овощ, а кто сомневался. Ну а что, Ющ был не овощ? Тоже тот еще… Баклажан. Война овощей. Но ведь когда Юща выбрали, мы что, мы сидели и не рыпались. Хотя там можно было поспорить, ой можно… Но мы же культурные люди. Мы понимаем, так дела не делаются. И сидели четыре года под этим придурком, не жаловались, хотя об него в конце уже только ленивый ноги не вытирал. Они выбрали придурка – мы терпели. Мы выбрали… Можно подумать, там было из кого выбирать… А им, значит, не сидится. Им, значит, все и сразу. Труселя и в Европу. Ты эту дуру видела? С плакатом насчет труселей? Мало, что ли, в Европе и так украинских блядей? Больше надо? Это, конечно, охуеть какая важная цель для государства – обеспечить киевских блядей кружевными труселями. За это, конечно, надо на баррикады. Когда от нашего комбината одни стены остались, когда промышленность рушили, аппараты резали на металлолом и за копейки спускали, тогда этим киевским мажорам все было хорошо. Когда учителям и врачам жрать было нечего, они баррикад не строили. А за Европу сразу – на баррикады.

И опять мне хотелось согласиться, что вот она, правда, и опять я не могла.

– В Европе действительно лучше: зарплаты выше, улицы чище, порядка больше.

– Ты там была? Я там был? У меня сын в Воронеже, дочка в Москве. Мне что, чтобы внуков повидать, надо будет теперь визу получать из ихней Европы? Оно мне надо? Я в Европе не был. В Москве был. В Питере был по путевке… Красивый город, есть чем гордиться. Есть на что посмотреть. Пушкин там… Я даже во Владике как-то был. В командировке от комбината. Ну, это когда у нас еще комбинат был… Но ты-то должна помнить?..

Я кивнула. Никитич ловко вырезал прокладку из старой велосипедной камеры и прилаживал ее к ржавой трубе.

– И я тебе скажу, когда летишь-летишь, а под тобой земля не кончается. Это… Это, ух… А во Владике корабли нашей краской красили. Нашей, понимаешь? Той самой, которую мы варили. Вот этими самыми руками. Огромные красавцы. Теперь небось китайской красят. Ближе, дешевле… Китайцы-то небось не дураки. Им почему-то коммунизм не мешает. Нет, ну ты мне скажи, чем плохо, если все люди – братья? Что против этого можно по существу возразить?

Возразить было нечего.

– Ну а кого, ты мне скажи, кого?.. Спорцмена? Янык, конечно, овощ, но ведь этот же просто дуб. Юлю с косой? Сменим уголовника на уголовницу. Большевики гнали царя. Аврора, все дела… Ну, так они знали, чего хотят. «Есть такая партия» и точка. У них там что, Ленин на броневичке припрятан? Или хотя бы Борька-алкаш? Ну так покажите. Пора уже. Покажите, ради кого бочку катите!

От холода и бессонной ночи меня клонило в тяжелую дрему. Слова Никитича, словно капли из подтекающей трубы, падали где-то вдалеке.

– Никто здесь никогда по-украински не говорил. В деревнях, может быть. Да и то… В городах – никогда. Я здесь родился, я знаю. Почему нельзя было по-человечески договориться. Вам – нашего Шевченко, нам – вашего Пушкина и Есенина. Почему обязательно надо других нагибать? Они нагибают, я не знаю, ты чуешь или нет, а я чую, что нагибают. Зоя Петровна, училка, помнишь ее, и та жалуется – я тридцать лет, говорит, украинский преподаю, теперь все не так. Все повыкидывать. Лишь бы на русский было непохоже, пусть лучше на польский. Ты мне скажи, ну не бред? Россия-то их бедных все давила, не додавила. А Польша, что, пряниками кормила? Медом мазала? Бежали от польских панов так, что только пятки сверкали. Резали поляков во время войны вместе с немцами так, что только держись… А теперь Польша – братан. Такая, знаешь, память – это помню, это не помню… Да ну ее на хрен. Гоголь ихний, и тот слинял от них в Ленинград. И Шевченко тоже слинял, кстати…

Я вспомнила синяки на спине у Виталика и царапину у него на плече:

– Всех возмутило, когда студентов избили. Детей почти… А позавчера что было?.. Это же кошмар.

– Я тя умоляю, Алина Александровна, какие они дети?! Лбы двадцатилетние. На таких пахать и пахать. Хотя у вас теперь, наверное, до полтинника – все дети… В «Беркуте», думаешь, сильно старше парни? Одних деток, значит, жалко, других ни-ни. Студенты… на маминой-папиной шее сидят, копейки еще не заработали, но, конечно, все знают. Кому знать, как не им. Приходят, рассказывают, как плохо при советской власти жилось. Я говорю, ты при совке только мамину сисю видел, а я полжизни прожил. Да их разве проймешь. «Вы не понимаете», «вы не понимаете»… Последнее это дело, Аля, когда одни люди других за дураков считают. Так каши не сваришь. Ты посмотри на их лица!

– А что не так? Хорошие лица. Умные.

– Ну, конечно… Книжки они видели. А жизни они не видели, сопляки столичные. Это, что ли, теперь ум?

– Говорят, у Яныка на митингах деньги платят, а на Майдане народ за идею.

– Может, и платят. Кум тоже говорил. Но ты на это с другой стороны глянь. Чего бы и не взять деньги за правое дело? Честно говоря, я бы им и забесплатно шеи надрал, если бы позвали. Видно же, что ни дня не работали в шахте или у станка. Придумали себе Эуропу и живут в ней. А я здесь живу. Здесь мой дом. Я в эту землю столько вложил, сколько они никогда не вложат. Кто они такие меня учить, как мне жить? Что они сделали?

И я не знала, что ему ответить, так же как не знала, что ответить Виталику и существует ли ответ. Меня не пугало отсутствие денег в банкоматах и паника в магазинах. Не слишком пугали даже жертвы последних дней, но вот эта тихая незаметная трещина, протянувшаяся через народ… «Они» и «мы». Трещина, через которую люди смотрели друг на друга с нарастающим отрицанием.

Я могла возражать одним, могла спорить с другими. Я не могла только одного – хоть с кем-нибудь согласиться.

– Порядок, – сказал Никитич, – еще пару лет прослужит. Но это уже край, потом надо менять. А сахара ты все-таки возьми впрок, пока дают. Летом варенье сваришь, если что. Не пропадет.

Харьков. Март 2014

Болела спина от наклонов и плечи ныли от непривычного усилия, но это была приятная боль. Третью неделю подряд на выходных мы собирались в Саржином яру и чистили его от мусора. Снег сошел, и из-под него вылезла годами копившаяся дрянь: мятые пластиковые баклажки из-под «пивасика», рваные пакеты, размокшие газеты, бутылочное стекло, превращавшие красивейший уголок Харькова в помойку. Летом это непотребство было частично прикрыто листьями и травой, и поэтому не производило такого удручащего впечатления, но сейчас на голой коричневой земле грязный многолетний мусор смотрелся особенно отвратительно и убого. А натащили его сюда те самые жители из окрестных домов, которые после будут возмущаться тем, что «присесть негде», но, отыскав местечко почище и основательно посидев там с друзьями, даже не подумают прибраться за собой, уходя.

А чо, другие же оставляют! Чем мы хуже. А убираться – дурных нэма… Но дурные нашлись! В первую субботу нас было человек пять, сегодня уже больше пятнадцати, пришли новые, незнакомые мне люди, некоторые даже из других районов, приехали поработать для того, чтобы сделать свой город чище. Сперва задача выглядела неподъемной. Сколько бы зеленых пластиковых пакетов, наполненных доверху, мы не оттаскивали к ближайшим бакам, мусора под деревьями словно и не убывало. Первый наш субботник я заканчивала с чувством, близким к отчаянию, – «Нам этого никогда не осилить», но сегодня сделалось очевидно, что все дурное имеет конец и в нашем случае он уже близок. Собрать и вынести еще по-прежнему оставлось немало, но прогресс был ощутим, и разница между «было» и «стало» – разительна. И это ощущение недоверчивой радости – Неужели мы сможем… уже смогли?! – было так похоже на настроение месяц назад, когда вот так же внезапно мы обнаружили вдруг – Майдан победил!

Все закончилось внезапно, оставив вместе со счастьем чувство удивления, какое бывает, когда ожидаешь встретить сопротивление, а встречаешь воздух. Казалось, все идет по нарастающей, и не сегодня-завтра по Киеву покатятся танки, как по Тяньаньмэнь [18], прольется большая кровь, счет пойдет на сотни, а может быть, на тысячи жертв. И вдруг – ничего. Овощ просто сбежал, удивив противников едва ли не больше, чем сторонников. Впрочем, чего еще можно было ожидать от человека с воображением на уровне «золотого батона» [19]. Мужчины возвращались с Майдана. Возвращались с победой. И черт знает, какие древние архетипы вскипали у нас в крови от запаха гари и пота, запаха смерти и войны, которым успели пропахнуть наши любимые, но я неделю ходила с опухшими губами после возвращения Лекса и носила водолазку под горло, чтобы скрыть синяки от засосов.

А на площади Дзержинского какие-то фрики, коммуняки или около того, продолжали водить хороводы вокруг своего ненаглядного истукана, но на них никто не обращал внимания – убогие люди, безнадежно увязшие в прошлом, что с них взять. (Оказалось, зря – эти «мирные протестующие» потом еще попортили городу имущества и крови.) А мы смотрели в будущее и впервые за несколько лет смотрели в него с надеждой и желанием участвовать. Не просто ходить по улицам и площадям, выкрикивая правильные лозунги, но самостоятельно менять жизнь к лучшему. Убрать свой дом, свой двор, свой парк. Мы делали это и были уверены, что и город наш, и наша страна вот так же соберется, очистится от дряни, скопившейся за последние годы. Что новые люди придут на смену мусору и отбросам. Правда, было не совсем понятно, что делать с другими – с теми, чьи недовольные физиономии нет-нет да мелькали среди общего праздника, даже после того как попытка забрать власть в городе «наскоком» – захватом горсовета – не удалась.

– Как ты думаешь, что будет со всем этим Антимайданом, с титушками?.. – спросила я у мужа.

– Утрутся, – ответил Лекс. – Это быдло, ты же знаешь, они стояли за свои триста гривен в день, голосовали за пакет гречки. Задарма они и с места не сдвинутся. Скоро все успокоится. Даже не сомневайся.

– Недовольных хватает.

– Ну что же, теперь, значит, их очередь быть недовольными! – оборвал меня муж. – Или мы будем недовольными, или они. Да не переживай ты… Человек – не свинья, ко всему привыкает, это как раз про наш… электорат. Побурчат и перестанут. А решать будущее страны будут те, кто стоял на Майдане и за Майдан. Они за это право кровью заплатили. Не гречкой.

Конечно, ты был прав, как всегда, но у меня почему-то не шел из головы неприятный разговор в маршрутке, где мы ехали на днях. Машка читала Гарри Поттера на украинском и, не в силах совладать с переполнявшими ее эмоциями, время от времени захлопывала книгу и кричала мне захлебывающимся голоском: «Ой, як же цiкаво, мамо!» – и я с улыбкой отвечала ей: «Звичайно, це дуже цiкаво!..» А женщина, сидевшая напротив, покосилась на нас и сказала соседке, такой же грузной и усталой бабище: «Еще одна, бендеровка…» Я побелела от негодования, но они встали и вышли прежде, чем я придумала, что сказать, а мне через минуту стало уже и неловко за собственное возмущение, мало ли дураков на свете… Тем более дур. Бабы эти были темные, измученные жизнью. И даже слово это дурацкое, «бендеровка», прозвучало у них не то чтобы осуждающе, а так, вскользь. И все-таки было неприятно. Несколько дней меня как заноза преследовала память об этой встрече, но потом я купила нам с Машкой вышиванки, и мы обе были такие красивые в этой древней женской одежде, просто две мавки лесные [20], с веночками в распущенных волосах. Лекс смотрел на меня, как в день свадьбы, любуясь и не веря своему счастью – ух ты какая! – а я пылала и полыхала под его вглядом, и в этом взаимном жаре сгорели все неприятные воспоминания. А на следующий день, девятого марта, Харьков вышел отмечать день рождения Тараса Шевченко. Над Сумской поверх людских голов тянулось огромное, бесконечное, жовто-блакытнэ полотнище, солнце било сквозь тонкую ткань, и под ноги идущих вспыхивали синие и золотые сполохи. Машка, сидя на плечах у отца, размахивала своим желто-голубым флажком, смеялась и колотила Лекса пятками по груди. Свободные люди с красивыми лицами, полными жизни и надежд, шли с нами рядом и улыбались нам. А те, которые не шли и не улыбались… Черт с ними. Пусть утрутся. Правильно сказал Лекс.

И даже ужас, случившийся в Крыму, этот позорнейший разбой под видом народного волеизъявления, был принят с болью, но как-то неожиданно легко, как временное историческое недоразумение. Может быть, на год, может быть, на несколько лет, но не больше. Ни одна мало-мальски значимая страна не собиралась признавать эту беззаконную аннексию, так что возвращение Крыма домой было только вопросом времени и политической воли. Конечно, жалко было людей на полуострове, и немногих – нормальных, и большинство – одураченных, выбравших для себя и своих детей россиянский Мордор вместо цивилизованного, европейского будущего. Хотя какой там выбор «под автоматами», смех и слезы… Эта потеря только сильнее сплотила нас, граждан Украины, независимо от того, на каком языке мы предпочитали говорить о любви к родной стране. В крымском предательстве был вызов сделать нашу любимую Украину настолько лучше и краше России, чтобы полуостров сам запросился назад. Может быть, это было наивно… Но разве и Майдан не был в каком-то смысле наивен? Но он победил. Новые люди пришли к власти, новые люди делали новые дела. Как и мы сейчас.

Через полтора часа уборки сделали перерыв, пили чай из термосов, поставленных на пеньки, ели печенье, делили принесенные бутерброды, а я, пользуясь свободной минутой, бегала с фотоаппаратом и всех снимала, и все не могла наглядеться, налюбоваться на замечательных людей, что пришли разгребать вместе с нами вонючие завалы чужой неряшливости и лени. За кучей строительного мусора отыскался одинокий пролесок. Мы по очереди сфотографировались с ним.

Закончили убираться около пяти, в выходной день грешно было бы заставлять друзей копаться в мусоре до темноты. И так три часа отпахали, не жалуясь и не отлынивая. Наши люди! Золотые! На склоны оврага уже можно было смотреть без содрогания.

– Сколько же здесь было всего?.. – спросила я.

– Шестнадцать мешков мусора, – сказал Лекс. – Я считал.

Когда ребята разошлись, тепло прощаясь и обещая прийти в следующие выходные, чтобы завершить уборку, в лесу остались только мы трое. Потому что – как сказал Лекс – существуют вещи слишком важные, чтобы делать их напоказ. Я достала из рюкзака саженец яблони, бережно обернутый в пакет, Лекс взял саперную лопатку, и втроем мы пошли в глубину Яра, в сторону от наших обычных троп. Мы шли по сумрачной и прохладной лесной тени и рассказывали Машке о «Небесной сотне» [21], о людях-героях, которые погибли за лучшее будущее для нашей страны. О том, что никто из них больше не сможет посадить дерево. Но мы, живые, можем и должны сделать это за них. Машка слушала нас тихо и очень серьезно. Она сама вызвалась помочь Лексу копать и повязала на юное деревце тоненькую желто-голубую ленточку.

Москва. Апрель 2014

Мы собирали мусор. Снег только неделю как сошел, освобожденный от иллюзий город был непригляден. И парк, куда мы приехали помогать, смотрелся – помойка помойкой. И жизнь моя – так же. Все надежды и планы начала года выглядели серо и безнадежно, словно грязный хлам, вылезший из-под снега. Конечно, никуда меня не взяли. Зачем-то позвали на собеседование, немножко помурыжили вопросами об образовании и опыте работы. И отказали с легким интеллигентным вздохом о напрасно потраченном времени: «Не наш уровень. Мы обычно аспирантов берем. А вы чем занимаетесь?..» Я рассказала. Общее недоумение сгустилось. Я объясняла, что хотела попробовать вернуться в науку или хотя бы приблизиться к ней, что когда-то это было очень важно для меня… На меня смотрели с сочувствием, советовали читать больше литературы по специальности и снова попытать счастья где-нибудь через полгода. Все было мило, корректно… очень «по-человечески». И некого, кроме себя самой, мне было винить в том, что я «не на уровне».

Все, что осталось от этой авантюры, – память о двух прекрасных бессонных днях, когда я грызла гранит неподдающихся статей. Задание выглядело простым – найти молекулярные взаимодействия, описанные авторами, и внести их описания в прилагаемую форму. Вот только английские слова, казавшиеся на первый взгляд знакомыми, никак не складывались в голове в осмысленный текст. Дважды я прочитала каждую статью от корки до корки, но ничего не поняла. Методы, упоминавшиеся в тексте, были мне незнакомы, кроме единственного, мелькнувшего в комментариях, электрофореза. Схема эксперимента и его цель ускользали от понимания. Я стиснула зубы, прикусив зарождающуюся панику, – я ничего не понимаю! Я никогда не смогу! – и полезла в интернет. На то, чтобы разобраться с новыми, неизвестными во времена моего студенчества подходами, у меня ушла бо́льшая часть ночи, в четвертом часу утра я упала в постель, чувствуя сложную смесь ужаса, отчаяния и приятного изнеможения, как в юности перед экзаменом по биофизике. В субботу я закончила разбираться с первой статьей. В воскресенье добила еще две, а в понедельник утром отправила выполненные задания и поехала на работу. В голове было пусто и звонко, но я впервые за несколько месяцев чувствовала себя живой, не механически существующей и бездумно перетекающей изо дня в день, но действительно живой. Кто бы мог подумать, что старый зануда Декарт окажется так неожиданно прав. У меня не было денег, будущего, любви. Но я мыслила. Я существовала. Я буду и дальше мыслить и существовать! Нет, не буду… Я буду нагибаться и разгибаться, собирать мусор, сгребать недопревшую листву, улыбаться шуткам коллег и считать объемы проданной таранки. А большего не заслужила. Не тот уровень.

Суботник проходил в подшефном доме престарелых. У каждой уважающей себя фирмы в Москве теперь было что-то подшефное, и у нас тоже, «не хуже, чем у людей». Волонтерство стало «фишкой» сезона: одни мои знакомые в свободное время пристраивали бездомных собак, другие собирали деньги на операции больным детям, третьи сбрасывались на съемки документальных фильмов или помощь политзаключенным. Нерастраченная энергия протеста двухлетней давности в этом году, похоже, окончательно слилась в частную благотворительность. Оставалось только удивляться, откуда у людей бралось все это – время, деньги, силы. Мне вот никому не хотелось помогать. Хотелось только лечь и лежать. Мысль о старости приходила, как мысль об избавлении. Быть никому и ничего не должной. Я даже завидовала немного этим старикам, глазеющим на нас из окон.

Набрался уже почти полный пакет мятых пластиковых бутылок и стаканчиков, обрывков полиэтилена и размокших картонных коробочек из-под разной еды, а мусор под деревьями все не заканчивался. В конце концов я устала от однообразной работы, отнесла пакет к контейнеру и попросила новое задание. Мне предложили на выбор – украшать клумбу или сажать саженцы. На клумбе уже копошился весь женсовет нашего отдела. Чур меня, чур… Я выбрала саженец и лопату и пошла к беседке. Около нее зимой рухнула старая груша, ее спилили и вывезли сегодня утром, а на поляне решили высадить пару молодых деревьев, чтобы она не выглядела такой голой.

Весенняя земля оказалась тяжелой, плотной, и плохо поддавалась усилиям, прилагаемым к лопате, но мне нравилась эта работа, схожая с подневольным трудом на огороде, где прошло мое детство. В ней присутствовали реальность и какая-то безрадостная осмысленность. Я посажу дерево. На него будут смотреть чьи-то старческие глаза. Чье-то умирание пойдет легче под белыми облетающими цветами, чьи-то последние дни будут скрашены стуком падающих яблок и нежным, липким запахом гниющих плодов. Разве это не прекрасно – скрасить чью-то жизнь или чью-то смерть. Разве не для того я родилась на свет, чтобы сажать деревья в чужом саду, для чужой мимолетной отрады, а собственную жизнь превращать в хлам так же скучно и расточительно, как все вокруг.

«Уничтожить империю зла» – в этой цели диссидентов старшего поколения было по крайней мере какое-то бредовое величие. А что же мы? О чем мечтали? Чего добились? Много лайков и селфи, взятых и возврашенных (или невозвращенных) кредитов, бесконечные путешествия похожие на попытку убежать, суета. А в «сухом остатке» – ничего. От нас не останется даже руин, рушили и то не мы. Помню, как зимой девяносто пятого, кажется, года, я продала свой ваучер теткам-перекупщицам, стоявшим у центрального рынка. Денег хватило на курицу и пару колготок. Тем и закончилось мое участие в разграблении всенародной собственности… Поколение – пустое место.

Результаты прожитых лет выглядели так жалко и несоизмеримо приложенным усилиям… В юности было столько целей, и все казались достижимыми, и все манили. Почему же в конечном счете все оказалось мимо? В какой момент я стала смотреть на мир сквозь тебя? Почему это настолько затянулось? Два года прошло, а я все еще хожу, как слепая, натыкаясь на предметы и не понимая их смысла. Дмитрий мой, Лжедмитрий, скажи мне, почему так?

Я перемазала глиной новые ботинки – хватило ума надеть светлую замшу на рабоче-крестьянский субботник, и сломала ноготь, но в конце концов прикопала деревца как нужно. Девочки закончили возиться с клумбой. Программисты покрасили оградку, подновили заодно и бюст Ленина, стоявший в глубине парка. Краска у них была только одна, поэтому свежепокрашенный Ильич выделялся на фоне голого кустарника прогрессивным ярко-синим пятном. К обеду мы закончили бо́льшую часть запланированных добрых дел, и нас позвали в дом пить чай. Меня посадили рядом со старушкой в розовом халатике с цветочками. Она трогательно заглядывала мне в лицо и была похожа на старую девочку. Совсем как ребенок, который хочет показать новому другу родителей свои игрушки. Она взяла меня после чаепития за руку и повела к себе в комнату. У меня не хватило духу ей отказать.

Перед дешевыми бумажными иконками стояла пушистая желтая верба и на нерадостный лик древнерусской богородицы падали блики от пестрой веселенькой занавески. В солнечном луче плясали маленькие пылинки, как в комнате у покойной бабушки Насти, пахло чем-то таким же аптечным, почти забытым, родным. И я вдруг ощутила какое-то странное спокойствие, чем-то похожее на надежду – возможно, и мир, и Бог, и даже пылинка, пляшущая в солнечном свете, могут быть хороши и сами по себе, а не только потому, что их любил или не любил ты.

Старушка усадила меня в кресло и спросила с детской непосредственностью:

– Посмотришь со мной телевизор?

Я кивнула. Она присела рядышком на табуретку с подушечкой и протянула мне пульт. По телевизору, как и весь последний месяц, показывали сюжеты про Крым.

Старушка заулыбалась:

– А хорошо сейчас в Севастополе!

– Так вы из Крыма? – непонятно чему обрадовалась я. И мы взахлеб принялись вспоминать фиолетовый крымский лук, сладкие помидоры, виноградники, сбегающие к дороге, море, внезапно возникающее в разрыве между горами, молчаливо-говорящие камни Херсонеса, дом Волошина в Коктебеле. И хотя ее воспоминания были по крайней мере на полвека старше моих, в них была общая нота радости и удивления, что такое сокровенное место, как Крым, существует в нашем несовершенном мире.

Старушка достала с полки альбомы. С выцветших фотографий на меня смотрели люди, которых, вероятно, не было уже в живых, а за спиной у этих людей было море и камни – точно такие, какими их помнила я, и это соединение времен, соединение несоединимого было похоже на чудо, и мы уже обе почти плакали, каждая над своим прошлым, в котором было это солнечное, каменистое, соленое… Она больше не казалась мне похожей на девочку. Просто еще один человек, которого время не пощадило.

– Уже и не думала, что доживу, – говорила старушка, закрывая альбом. – Крым-то опять наш! – И фраза, успевшая за этот месяц обрыднуть, как любая агитка, прозвучала у нее задорно и молодо, словно строчка из частушки.

А меня как будто торкнуло изнутри. Словно только этой последней фразы не хватало мне, как важного камешка в мозаике, чтобы увидеть картину в целом. Боже, как же мелки, незначительны и убоги были все мои переживания рядом с событиями, происходящими прямо здесь и сейчас и меняющими судьбы народов. По телевизору крутили момент подписания договора между Крымом и Россией, и красивый серьезный человек, похожий на Стива Джобса, не мог сдержать слез, глядя на исторический документ, закрепляющий воссоединение. О чем я думала со своей прости-господи любовью, когда пропускала все важнейшие новости мимо ушей? Работа – это было, конечно, важно, но что за морок на меня нашел, почему я вдруг решила, что изнурительное поглощение научных текстов – это и есть «настоящая жизнь», как я могла, какое право имела чувствовать себя обделенной, когда рядом происходило такое?! Счастьем светилось лицо старушки, мелко крестившейся, глядя на экран, счастьем завершения исторической миссии были наполнены лица людей в кремлевском зале, и это счастье могло быть и моим счастьем, если бы только я позволила себе отвлечься от мелочной суеты своих переживаний, увидеть, как соединяется безжалостно разорванная историей ткань земель и судеб, как устраняется историческое недоразумение и делаются прямыми кривые пути.

Впервые мне пришло в голову, что все происходящее со мною в последние два года было не наказанием за какие-то неведомые грехи, а уроком. Моя любовь к тебе была формой слепоты, и Тот, кто терпеливо столько лет ждал, когда же я наконец прозрею, отняв тебя, дал мне шанс увидеть что-то еще. Но до чего же бездарно я этим шансом распорядилась… Что за жалкая попытка найти «настоящую жизнь» в трепыханиях молекул – вот она жизнь, рядом, протяни руку и бери, живи. Те, кто в 2011 году выходил на площади, и те были умнее меня. Мне по-прежнему казались сомнительными и их цели, и их лидеры. Но на той и другой стороне люди творили историю, а что делала я? Собирала птичье дерьмо и оплакивала прошлое?.. Слава богу, хотя бы два года спустя я оказалась в состоянии понять преподанный мне урок. До Пасхи оставалось еще несколько дней, но я уже чувствовала, как радость Воскресения входит в мое сердце. Примирение совершилось. Я знала, что в этом году впервые за несколько лет я снова войду в храм. Мне снова было о чем молить и кого благодарить. В памяти возник звук колокола над морем в Херсонесе. Все соединялось! Все было соединено! И моя боль была лишь одной из нитей в полотне общей радости моего народа, моей истории, моей страны.

Меня окликнули из коридора, пора было уезжать. Я вернула старушке альбом с фотографиями и бросила последний взгляд на телевизор. Там теперь показывали репортаж откуда-то из-под Луганска. В одном из людей в камуфляже я узнала тебя. Ты стоял сначала чуть боком к камере, а потом повернулся, посмотрел куда-то мимо меня и улыбнулся своей улыбкой былинного витязя – русоволосого и ясноглазого. Последний фрагмент мозаики встал на свое место.

Край. Апрель 2014

Полуодетые апрельские деревья выглядели беззащитно, я шла по бордюру солнечной стороны улицы, балансируя тяпкой и перескакивая через трещины, как в детстве, и думала о том, что, когда победителям не хватает ума и сердца быть милостивыми, они сами готовят себе поражение.

Был момент, когда единство нации еще казалось возможным. Смешно сказать, но общее презрение к Януковичу оказалось сильнее даже заклятой дружбы Запада и Востока. На волне единодушного отвращения к «овощу» был шанс сделать Майдан действительно общей победой над прогнившей системой. Ну и зачем понадобилось первым делом поднимать языковой вопрос – кому свербело, кому горело? Только что хвастались, что на Майдане говорят на русском, потому что не в языке дело, и тут же кинулись переписывать несчастный региональный закон. Неужто не было дел важнее в развороченной стране? Зачем прилюдно ставили на колени мужиков из «Беркута», обливали зеленкой Царева, избивали директора телеканала? Не то чтобы у кого-то были иллюзии по поводу наших депутатов или нашего телевидения, но слишком красноречивым выглядело послание: «Пощады не ждите! Кто не с нами, тот против нас». Агрессивное и нетерпимое ко всякому инакомыслию, наскозь родимое мурло выглянуло из-под приятной интеллигентной физиономии сторонника евроассоциации. Неистребимое отечественное – мы вас, суки, научим родину любить – слышалось в истерических криках про Украину, которой слава, и героев, которым слава. Новогодние шутки про «пострелять москалив» больше не казались случайными. И пусть за Януковича голосовала вся Украина, «крайние» были обозначены сразу. «Спасибо жителям Донбасса за президента пидораса!» – декларировалось почти официально.

По Востоку расползалась тревога и беспокойство. И снова, как десять лет назад, семьи и дружбы дробились вопросом: «Ты за Майдан? Ты против Майдана?» Ни с той ни с другой стороны и речи не шло о том, чтобы найти компромисс, убедить, по-хорошему договориться, но лишь о том, чтобы твердо настоять на своем. И дело было не в том, сколько государственных языков в Канаде или Швейцарии, и не в том, что лучше – федерация или конфедерация. О чем бы ни говорили для виду, на самом деле спорили только об одном, о том, кто в доме хозяин, и даже мысли не допускали о том, что может быть учтено несколько мнений.

Крымский референдум и историю про помощь «вежливых людей» на Луганщине встретили с восторгом и надеждой – вот бы и нам так! Виталик ходил мрачнее тучи, он перессорился с половиной друзей, да и вторая половина тоже не разделяла его майданный задор. Сначала был Крым, потом Славянск [22].

А городской парк меж тем по-прежнему лежал в руинах, и было ясно, что в ближайшее время руки до него не дойдут. Разве что львов в высохшем фонтане неизвестные энтузиасты покрасили в цвета украинского флага. Так они и восседали среди ржавых неработающих труб – желтые с голубым. В нашем городе, как и во всей стране, сладко и азартно делили власть ранее обойденные ею. Им было не до деревьев. До сессии оставалось еще полтора месяца, и мои студенты тоже не рвались поучаствовать в городском благоустройстве. Ну и бог с ними, я решила, что сама посажу чернобрывцы на главной аллее. Семена стоили копейки. Может, что-нибудь да взойдет…

Около горсовета оказалось неожидано многолюдно. С одной стороны площади собирались люди с единообразными желто-голубыми стягами. С другой, поближе к ДК и пострадавшему несколько лет назад Ильичу, мелькали разномастные, самодельные плакаты. Легкое апрельское солнышко придавало политической акции характер раслабленного народного гулянья. К ступеням, которые использовались как сцена, понесли портрет Кобзаря, так раньше в красные дни по городу таскали портреты генсеков. Тараса Григорьевича было привычно жаль, как всякого человека не на своем месте. Знакомая учительница украинского языка с богомольным видом поправила над головой поэта рушники. По газону среди кривых елок прогуливались девушки с мечтательными лицами из тех, кому попы на исповеди кричат: «Замуж, дура, замуж!» – несколько пенсионерок, несколько мужчин в костюмах с номенклатурными лицами, пара коллег из университета, пара местных наркоманов – ковчег провинциальный обыкновенный – всякой твари по паре. Виталика не было, но я не сомневалась, что он подойдет с минуты на минуту. Немолодая женщина с добрым лицом вполголоса репетировала речь: «У меня мама из России, я сама из России, но я тридцать лет прожила на Украине…» Девочка с бантами скороговоркой повторяла стихотворение Леси Украинки.

Коллега с кафедры автоматических систем управления помахал мне:

– Алина! Алина Александровна, вы к нам? Вы должны быть с нами! Мыслящие люди должны быть вместе в это непростое время!

У коллеги был свитер с заплатками на локтях по моде шестидесятых и близорукие незлые глаза. На институтских пьянках он иногда мечтательно клал руку мне на плечо и вздыхал:

– Эх, Алина, Алина… – Но продолжения ни разу так и не последовало.

Сегодня он был более красноречив:

– Посмотрите на себя, вы же гарна дивчина! Просто живой символ новой Украины! – радостно кричал он мне через площадь. Патриотические пенсионерки оглядывали меня с ног до головы и скептически поджимали губы.

Женщина с тяпкой в качестве символа новой Украины смотрелась, безусловно, свежо, а главное, куда как ближе к истине, чем оптимистичные картинки про жизнь «как в Европе», которыми нас потчевали в последние годы, но у меня на сегодня были другие планы. Я дружески помахала коллеге тяпкой и пошла дальше через площадь.

Под Лениным тоже обнаружились знакомые – пара бывших студентов, бывший одноклассник, ребята с района, дядя Глеб, конечно. Женщина с просветленным лицом держала в руках плакат «Фашизм не пройдет». Количество искренности на квадратный метр прилегающей территории начинало наводить на мысли, что ничем хорошим это противостояние сил добра и света не кончится. Искренность в местном исполнении неизменно входила в противоречие с терпимостью. Я хорошо помнила это еще по дракам на городской дискотеке – их всегда начинали самые прямые, чуждые всякого притворства люди. Я спросила знакомого мальчика из автосервиса:

– Что тут у вас, Сережа?

– Да ничего особенного, – спокойно ответил он, – пришли майдунам картинку попортить. Чтобы не было потом в новостях, что Край весь как один человек… Ну, вы знаете, как это делается. А мы хотим, чтобы люди видели – есть разные мнения по данному вопросу. Вы с нами, Алина Александровна?.. Вы же видите, время такое, надо быть вместе.

И снова мне пригодилась тяпка. В Киеве такой номер, вероятно, не прошел бы. Но в Крае, слава богу, женщина с тяпкой или младенцем еще имела возможность уклониться от политических дискуссий.

– Не могу сегодня, надо сажать.

Я управилась часа за полтора. Земля была еще влажной от позавчерашнего дождя и копалась легко. Черные взрыхленные газоны выглядели совсем как в добрые старые времена, когда на день пионеров по этим аллеям гуляли мальчики и девочки в белых рубашечках с одинаковыми красными галстуками. Шелковые галстуки были сладкими на вкус. Маме каждые два-три месяца приходилось покупать мне новый, потому что у старого я сгрызала концы. «Как коза!» – негодовала наша пионервожатая, в очередной раз застав меня за пожевыванием символа детского коммунистического движения.

О, эти ужасные полтора часа, проведенные между жизнью и смертью, между бытием и небытием, когда решалось, могут ли меня принять в пионеры вместе с остальными, несмотря на тройку по русскому языку в четверти… В конце концов меня все-таки помиловали, проявили снисхождение ради всеобщего веселья, в которое рыдающая, всклокоченная Алина никак не вписывалась. Я вступала в ряды всесоюзной пионерской организации с красными от слез глазами и опухшим носом и произносила клятву севшим, еле слышным голосом. Но это уже не имело никакого значения, нас всех приняли. Здесь, в этой самой аллее, я стояла в очереди на «Чертово колесо», которого боялась до дрожи, потому что настоящий пионер должен побеждать свой страх…

Если не поднимать глаз от потрескавшегося асфальта, от серых тополиных стволов, от одуванчиков, прущих через прошлогоднюю листву, то словно и не было этих двадцати пяти лет. Может оно иногда и к лучшему – не поднимать глаза, не позволять стремительно проносящемуся времени сбить тебя с толку видимостью перемен. Все та же земля, все те же люди на ней – какая разница, что наболтают из телевизора, как это все назовут и обзовут. Зачем надрывать себе сердце видом разрушенных стен, под которыми мне уже никогда не играть, и поверженых качелей, на которых больше никогда и никому не кататься? Стоит ли поднимать глаза от земли, если в этом так мало радости и так много печали? Между деревьями гулял ветерок. По дну сухого фонтана с треском каталась пустая пластиковая бутылка. Взад и вперед. Взад и вперед.

Цветы я посадила, остальное зависело от погоды. Чернобрывцы неприхотливы. Если в мае прольется хотя бы пара дождей, они взойдут. Сложила в карман пакетик с остатками семян, очистила тяпку от земли, в последний раз оглянулась на обновленную аллею и пошла к выходу. Около старого кинотеатра «Коммунист», переделанного под магазин, наблюдалось нездоровое оживление, не похожее на ленивый субботний променад. Краем взгляда я заметила бегущих людей, потом услышала крики и ругань.

Около горсовета на плитах валялись желто-голубые флаги. Милиционер, у которого из носа текла кровь, стоял, наклонившись над травой, – чтобы не испачкать форму, и вяло безадресно матерился. Парень в кожаной куртке протянул ему баклажку с водой и кусок газеты. Мент намочил газету и приложил к лицу. Среди поверженных флагов бродило несколько мужиков, растерянно соображая, что же делать теперь со своей нежданной победой. Одним из них снова оказался Сергей.

– Что стряслось? Вы же вроде только стоять собирались? – с упреком спросила я его.

Парень почесал голову.

– Да сам, если честно, не понимаю, – признался он. – Мы стояли, они начали… Мы стоим. Мужики подходят. Говорят, что, так и будем стоять, слушать? Мы говорим – ну а чего. Мужики говорят, вломить им пора. Нехрен слушать бандеровскую мразь. Ну, мы и пошли.

– А что, они действительно что-то про Бандеру говорили?

– Да хрен их знает, здесь разве услышишь… Стихи какие-то читали. Ну и про Майдан, конечно. Да чего гадать-то, если за Майдан – ясно что за Бандеру, сама небось видела, что в Киеве. Мы, конечно, не собирались… – сказал и сам себе удивился он, оглядывая брошенные врагами стяги. – Но раз уж получилось… А вообще, конечно, стоило им вломить. Может, и зря мы не собирались…

– Слушай, но нельзя же людей бить только за то, что они стихи читают… – полностью осознавая свою беспомощность, сказала я.

– Да ладно, – скривился он, – кому они нужны, их стихи? Они ведь не стихов хотят, они власти хотят. Свои правила, свою правду. И хрен им…

Спорить было бессмысленно, и я пошла дальше, домой, в совсем уже не солнечном настроении.

На лавочке под сливой у соседского дома сидел Виталик и мрачно сплевывал розовой слюной из разбитой губы. Рубашка на нем была порвана и испачкана грязью и кровью. По сердцу полоснуло испугом.

– Тебя побили?

– Побили бы, если бы догнали… – огрызнулся он – а так, сам навернулся. У тебя не найдется переодеться? Не хочу мать пугать.

Я завела его во двор. Мамы не было дома, так что объясняться не пришлось. В шкафу отыскалась пара рубашек Руслана, в аптечке нашлись перекись водорода и пластырь. Пока грелся чай, я успела выслушать параллельную версию происходившего на площади. Обычно сдержанный Виталик сегодня выражений не выбирал. Он был уверен, что их изначально шли бить, что драка была задумана и спланирована заранее и, скорее всего, не без участия кого-то из горсовета, который оказался закрыт, когда они ломанулись туда, чтобы спрятаться от толпы местных титушек. Он рассказывал, так те перли на сцену и выхватывали у них из рук флаги. Как он побежал… Последнее признание Виталик проговорил быстрой, чуть стыдливой скороговоркой. Он и сам понимал, что нет ничего героического в том, чтобы драпать, побросав государственные флаги, и даже не брался толком объяснить, почему так произошло. Чай не «Беркут» на них напал, такие же пацаны «с района»… Но он повторял одно и то же: «Все побежали, и я побежал». И это было так симметрично, так похоже на «все пошли, и я пошел» противоположной стороны. Люди вокруг стремительно утрачивали индивидуальность и самовластие, становились нерассуждающими выразителями чужой воли, но сами не замечали происходящей подмены, искренне считая навязанное желание своим и теряясь лишь в момент, когда требовалось объяснить, что же все-таки произошло. О бегстве своем Виталик говорил скупо, но снова и снова возвращался к погромщикам, и с каждым разом толпа в его рассказах становилась все многочисленней, все грознее, все опаснее, так что вопрос «почему побежали» снимался сам собою. Я, обомлев, внимала этому сеансу аутотренинга, так что чуть не перелила кипятка в чашку.

Я помогла Виталику застегнуть пуговицы на рубашке Руслана. Нам было хорошо вместе, но больше я не хотела его видеть. Он стал частью того раскола и безумия, что я старалась не впускать в себя, в свою жизнь. Будь я моложе, я бы, вероятно, начала спорить. Пытаться изменить его или себя. Теперь же мне хотелось только одного: закрыть за ним дверь и отгородиться от всего этого. Виталик уходил надутый, я не скрывала облегчения, он видел это и обижался еще сильней.

Я бросила его рубашку в таз с мыльной водой, чтобы отстирать сразу, пока не засохло. Нелепый автоматизм жизни. Я не собиралась больше видеться с Виталиком и возвращать ему одежду, и все-таки зачем-то набрала воду и высыпала в нее горсть порошка. Но когда я увидела грязно-розовые разводы в мутной воде, меня стошнило. Сначала один раз, потом через несколько минут еще.

Я трясущимися руками оттерла рвоту с кафельного пола и открыла окошко, чтобы выветрить отвратительный кислый запах из ванной. Доползла до комнаты и упала на застеленную кровать. В голове было темно, а в тело одновременно вступила тяжесть и ломота. То ли отравление, то ли кишечный грипп, то ли просто мое отвращение к происходящему достигло такого предела, что уже не могло не выразить себя в простой и однозначной физиологической реакции. Меня тошнило от вида человеческой крови, от ненависти и страха, сгущавшегося в теплом весеннем воздухе отвратительным смрадом, от картонных плакатиков, шелковых флагов и пламенных призывов обеих сторон, мутило на обезумевших качелях, которые раскачивались в обе стороны чьими-то опытными и безжалостными руками. Мне нечего было сказать им всем. Я могла только блевать.

Я с трудом дотянула до конца дня, но и ночь не принесла облегчения, каждые полчаса мне приходилось вставать и сомнамбулой брести в туалет. Живот давно уже был пуст, но меня продолжало рвать горьким желудочным соком. Химический ожог полз по пылающему пищеводу, я пыталась залить его холодной водой, но желудок снова принимался бунтовать. Забылась только в третьем часу пустым и холодным сном без сновидений. Проснулась я, когда солнце только взошло, чувствуя себя немного утомленной, но в целом совершенно здоровой. В теле вместо вчерашней тяжести и ломоты разливалась какая-то приятная нега, словно произошло что-то хорошее. И даже грудь казалась отяжелевшей, словно после ночи любви. Я провела рукой по соску и из него неожиданно выкатилась капля белого молока… Вчерашняя ночь и все предшествовавшее ей внезапно наполнилось совершенно иным смыслом и содержанием, трясущимися руками я отыскала в аптечке упаковку старых тестов, давно забытых за ненадобностью. Конечно, нет, конечно, этого не могло быть, но вдруг, вдруг…

Я сидела на крышке унитаза и пыталась сфокусировать взгляд на сдвоенной фиолетовой полоске. Взгляд не фокусировался. Тело не слушалось меня. И душа не слушалась. Я испытывала одновременно глубочайшее счастье и неподъемный ужас. У меня не находилось слов, соразмерных этому чувству, но было отчетливое желание запечатлеть это мгновение, не словом – но жестом, действием, предметом. Я накинула сарафан и вышла со двора. Я шла через пустой утренний город, и каждая улица, каждая трещина асфальта в нем наполнялась для меня новым значением и смыслом. В этом городе будет жить мой сын. Почему-то я была уверена, что это мальчик. Вот здесь я буду учить его кататься на велосипеде, а на это дерево он наверняка захочет забраться, вопреки моим строжайшим запретам…

Я прошла через площадь вчерашнего побоища, но поверхностное людское противостояние больше не трогало меня в глубинах, где я пребывала. Рынок уже открылся, на мокрых от росы прилавках раскладывались первые продавцы. Около ворот торговали саженцами и рассадой. Смутное желание действия обрело долгожданную форму. Я купила саженец яблони и принесла его домой. Рядом с абрикосом, что когда-то посадил в честь моего рождения отец, я посадила яблоню для своего будущего сына.

Париж. Июнь 2014. Третье письмо

…Самая важная книга нашего поколения – «Унесенные ветром». Может быть, не все прочитали ее внимательно, но практически все прожили. Утратили прошлое, память, страну, иллюзии, обрели весь мир и потеряли себя. И я, как все, – только Тары, последней опоры, последнего пристанища нет под ногами… Мелкий сероватый песок, пахнущий полынью и мелом. Пахнувший. Теперь там другие запахи. Другие звуки. Все другое. Мне не к чему припасть, мы отделены. Земля моего детства, залитая кровью, и я. И глупо, и поздно кричать: «Помилуйте Луганск!» парижским камням – серым днем и золотым на закате, здесь плачут о других, своих мертвецах. Я бы хотела думать о себе, что я Скарлетт. Но думаю, что я всего лишь Эшли. Эшли, которому более-менее повезло с лесопилкой…

…Для начала, чтобы внести ясность, – такой болезни, как «рак», не существует в том смысле, в котором мы говорим о существовании «ангины» или «инсульта». Представь себе собаку, которая катается по земле, закатив глаза, с пеной на морде. Это может быть бешенство или другая вирусная инфекция, поразившая мозг, или эпилепсия – результат нарушения процессов электрического возбуждения в нервной ткани. Похожую картину может дать индивидуальная реакция на стресс – сильный испуг, сильную боль – или прямое разрушение части мозговой ткани (травма или инсульт). Точно так же безудержное деление клеток с образованием опухоли и распространением метастазов по всему организму может вызываться совершенно различными причинами, хотя результат (на первый не слишком внимательный взгляд) будет выглядеть одинаково. Так же как и в случае с собакой.

Рак – не болезнь, но множество болезней, обладающих некоторыми сходными симптомами. Универсальное «лекарство от рака» – это миф. Так что без работы я не останусь.

Помнишь, в одном из ранних романов братьев Стругацких, кажется, в «Полдне», ученые «заказали» суперкомпьютеру построить модель барана, а тот внезапно начал конструировать жутковатых, шатающихся монстров с нечетным числом конечностей. Никто не мог понять, в чем тут дело, а потом выяснилось, что озорующие программисты предложили умной машине сконструировать пятиногого барана без мозжечка. Сначала на них разозлились, потом посмеялись, а в конце концов обрадовались – гигантскому массиву данных о машинных ошибках. Так же и злокачественные опухоли для ученых – это прежде всего источник информации о молекулярных и клеточных «ошибках», которые позволяют нам понять, по каким правилам устроена жизнь.

Проблема рака – во многом – это проблема границ индивидуальной свободы на «биологическом», «клеточном» уровне. С точки зрения организма как единого целого, злокачественная опухоль – это вариант диссидентства, вариант эскапизма – бегства от общего контроля. Организм посылает сигналы – клетка не отвечает, организм требует – клетка игнорирует, совместное сосуществование накладывает ограничения, но раковая клетка плевать хотела на общий интерес и безудержно «самовыражается», воспроизводя себя снова и снова. Разумеется, не стоит понимать эту политическую аналогию слишком буквально – общество, в отличие от организма, может достигать высокой степени организации, различными путями, и в определенный момент именно носители более передовых идей могут оказаться в меньшинстве, в то время как для многоклеточного организма практически любое отклонение от единственного правильного плана развития ведет к деградации и болезни. Но, возможно, она позволит тебе понять, почему я так невысоко ставлю «самовыражение ради самовыражения» и «революцию ради революции» в отсутствие внятной программы построения «нового мира». Целостность сложной системы – это бремя, которое легко скинуть, но чертовски трудно восстановить.

Единство многоклеточного организма – всегда компромисс; оды совершенству живого мира, которые поют теологи и художники, вызывают у биологов колики от смеха. Мы все устроены черт знает как, через пень-колоду естественного отбора. Но это работает. Несовершенные тела, сочетаясь, зачинают новую жизнь, несовершенные мозги постигают тайны безграничной Вселенной и бесконечной человеческой души, рабовладельческая Греция дарит миру Фидия и Платона, грязная, суеверная, погрязшая в междоусобицах Италия чарует Высоким Возрождением. Тоталитарный СССР запускает человека в космос, снимает «Ежика в тумане» и «Иваново детство», и если не освобождает полностью обобщенную «женщину Востока», то все-таки сильно смягчает многовековой социальный и религиозный гнет, список можешь продолжить сам.

СССР, к слову, дал миру гораздо больше Третьего рейха, и даже одно это, вынося за скобки иные соображения политического, философского и гуманитарного характера, не позволяет мне ставить между этими двумя системами знак равенства.

Как ты уже, наверное, понял, я не очень высоко ценю свободу, если она не сопровождается повышением уровня организации материи – будь то общество или организм. И раз уж мы все равно ударились в словоблудие, то позволю себе еще один пассаж, на это раз – философский. «Свобода» здоровой, дифференцированной клетки в организме – ограниченная множеством факторов – это классический пример «позитивной свободы» или «свободы для», подразумевающий наличие «высшей ценности» – существование целостного организма – и неотделимой от «ответственности» за выполнение жизненно важных функций (эритроцит – переносит кислород, гепатоцит – нейтрализует яды, нервная клетка – проводит электрический импульс и выбрасывает медиаторы в синаптическую щель). «Свобода» раковой клетки – это типичная «негативная свобода» или «свобода от», свобода без ответственности… В современном гуманистическом дискурсе эти две не просто альтернативные, но в определенном смысле взаимоисключающие версии «свобод» шулерски перетасовываются. От этого происходит множество непониманий. Я опять отвлеклась… Впрочем – тема располагает.

Если по отношению к организму опухоль может рассматриваться как единое целое, то внутри себя она представляет «серпентарий единомышленников», состязающихся «кто кого». Живую модель дарвиновского «естественного отбора», в которой организм играет роль «среды» и «источника ресурсов», за которые борются переродившиеся клетки. Эта гоббсовская война «всех против всех», которую нам периодически пытаются навязать как практически идеальную модель социального устройства, в случае опухоли приводит к усилению злокачественности в ходе развития болезни. Благодаря генетической нестабильности и нарушению процессов «редактирования» ошибок в ДНК, раковые клетки мутируют гораздо чаще своих нормальных собратьев. Мутации, способствующие ускорению деления, закрепляются в популяции и в следующем клеточном поколении получают «эволюционное преимущество» перед менее активными клонами.

Еще один признак, а вернее, группа признаков, которая характеризует отличие опухолевых тканей от «нормальных» – «инфантилизм». Раковая клетка проделывает тот самый фокус с закатыванием шарика на горку, который я описывала тебе в предыдущем письме и «обменивает» зрелую специализацию на способность к безудержному делению, свойственную зиготе. На молекулярном уровне опухоль – это своеобразный «псевдоэмбрион», и даже ее поведение по отношению к организму в определенном смысле похоже на поведение растущего плода, каким бы жутковатым не выглядело это сравнение. Плод так же стремится получить «усиленное питание» любой ценой, вплоть до полного истощения материнского организма, так же блокирует иммунный ответ. (Зародыш несет лишь половину материнских генов, так что генетически является гораздо большим «чужаком» для материнского организма, чем опухоль – для организма больного.) Единственное, но принципиальное различие между безудержно делящимися клетками гаструлы и безудержно делящимися клетками какой-нибудь карциномы в потенциальной возможности к развитию и усложнению. Гаструла превратится в зародыш, зародыш станет ребенком, а опухоль, дорасти она хоть до нескольких десятков килограммов (такое иногда случается), так и останется неупорядоченным клеточным комком, не способным ни к созиданию, ни к состраданию.

На первый взгляд кажется, что столь значительные изменения в клеточном поведении, да и в самой структуре «инфантильной» – дедифференцированной – клетки должны иметь какую-то грандиозную первопричину (вроде лучевого повреждения множества генов). Иногда это действительно так. Чаще – нет. Наиболее злокачественная форма рака груди обуславливается, по-видимому, мутацией всего одного гена BRCA2, то же можно сказать и о саркоме Юинга. Ничтожные (на первый взгляд) причины могут вызывать колоссальные последствия в сложных системах.

Вот квинтэссенция вопросов, на которые мы пытаемся ответить, копаясь во взаимосвязях, взаимодействиях множества макромолекул: почему что-то пошло «не так»? Каким именно образом точечная мутация в единственном транскрипционном факторе изменила судьбу клеточной линии? Или, снова перефразируя Бальзака: «Куда приводят дурные пути и как именно они это делают?»

Почему наше тело предает нас, вместо того чтобы защищать? Куда смотрит имунная система? Почему она безропотно позволяет опухоли пожрать организм вместо того, чтобы уничтожить врага?

Увы, ничто не идеально, в том числе и механизмы нашей внутренней защиты. Будучи изначально ориентирована на борьбу с бактериальными и вирусными инфекциями, наша имунная система «настроена» на распознание большей степени чужеродности, чем та, что присуща раку, и малочувствительна к незначительным различиям, которые существуют между нормальной и опухолевой клеткой. Что такое несколько мутаций на фоне десятков тысяч белков? Иголка в стоге сена.

Однако видимость «нормальности» опухолевой клетки лишь первая (хотя, возможно, и самая важная) часть проблемы противоопухолевой защиты организма. Согласно современным представлениям, взаимодействия опухоли и иммунитета проходят в три этапа, похожие на три акта классической трагедии.

Первые раковые клетки практически беззащитны перед прямой атакой иммунной системы. Именно на этой стадии уничтожается большинство зарождающихся опухолей. Единственный шанс для злокачественных клеток на данном этапе – «не привлекать внимание», оказаться максимально невидимыми для атакующей иммунной системы. Но после того как опухоль разрослась, она может позволить себе более активную стратегию, чем «игра в прятки». Большинство опухолей на этом этапе начинают синтезировать вещества, угнетающие местный иммунитет, отчего иммунные атаки на опухоль делаются все менее и менее эффективными. Обычно в этот момент раковые клетки накапливают уже достаточно мутаций и иных различий с нормальной тканью, чтобы быть эффективно распознанной иммунной системой, но теперь распознать уже недостаточно для того, чтобы уничтожить. Выросшая опухоль способна «постоять за себя». Однако пока еще наблюдается что-то вроде баланса, организм уже не в состоянии уничтожить опухоль, но пока еще может «удерживать» ее в рамках. Опухоль растет медленно. Годы и годы такого роста могут проходить незамеченными для человека. Ситуация выглядит неприятной, но и не опасной. Стабильной. Однако внутри этой внешней стабильности уже зреют зерна будущей катастрофы.

Опухоль не растет или почти не растет. Но это не значит, что ничего не происходит. Опухоль не растет, но перестраивается. Иммунная система выступает своего рода фактором отбора для новых и новых поколений раковых клеток. Преимущество получают те, которые благодаря сочетанию нескольких мутаций могут одновременно быть и максимально невидимыми для иммунных атак и максимально эффективными в подавлении иммунного ответа. Когда количество таких «эффективных» опухолевых клонов превышает критическую величину, происходит своего рода «клеточный взрыв» – похожий на цепную реакцию в ядерном реакторе. Раковая опухоль начинает стремительно разрастаться. А иммунная система не только не в состоянии более сдерживать этот рост, но, напротив, становится одним из факторов, обеспечивающих развитие болезни.

Со стороны это выглядит чудовищно. Лейкоциты, которые в норме должны уничтожать врага, облепляют злокачественное новообразование и заботливо синтезируют необходимые ему вещества: производят факторы роста сосудов, обеспечивают переродившиеся клетки бесперебойным питанием, буквально служат им не за страх, а за совесть.

Как возможно такое предательское перерождение?

Иммунная система обычно воспринимается нами как «солдат», большинство метафор иммунологии: «атака», «устойчивость», «защита» – происходят из военного словаря. Но это односторонний взгляд. Иммунная система не только воин, но и лекарь. Уничтожив врага – вирусы, бактерии, поврежденные клетки, она принимается врачевать нанесенные организму повреждения, синтезируя вещества, ускоряющие восстановление – регенерацию окружающих тканей. Однако это полезное свойство начинает играть против организма, когда речь идет не о борьбе с инфекцией, а о раке. Синтезируя определенные вещества, опухоль «перепрограммирует» иммунные клетки с «атакующей» программы на «регенерационную», и белки, которые в норме должны служить заживлению, обеспечивают рост новообразования и распространение метастазов.

Биология подарила социальным наукам множество ярких метафор, но ни одна из них не кажется мне настолько пугающе современной, как образ злокачественной опухоли, безжалостно разрушающей организм и одновременно представляющей дело так, что защитная система видит в ней не врага, которого необходимо уничтожить, а рану, которую следует исцелить.

Да, конечно же… Кто о чем, а я все об одном и том же… Для меня все то, что происходит сейчас на Украине, – это история про то, как один мужчина, которого я любила, убивает другого мужчину, которого я любила. Я представляю, как они лежат где-нибудь между Горловкой и Счастьем, вцепившись друг в друга, с лицами, опустошенными судорогой последнего усилия – дотянуться, уничтожить, добить… Похожие на неопытных любовников, заигравшихся в садо-мазо. Прости за такую излишнюю и, вероятно, неприличную откровенность – но именно так я вижу эту войну. Это не кровопролитие – это кровосмешение.

Часть третья

«Сын»

… В картине «Предчувствие гражданской войны» Дали имеется еще и тот смысл, что тело мутанта само себя пожирает – образ, напоминающий дантовские или античные. Пожирание себя и своих близких – языческий сюжет, лежащий в основе всей западной цивилизации; до него и дотрагиваться опасно – это один из главных архетипов нашей культуры. В основание античной мифологии помещен сюжет о Хроносе, отце Зевса, который поедал своих детей – Зевс уцелел потому, что сам съел своего отца, и этот страшный акт родственного каннибализма в фундаменте нашего гуманистического общества, на этом сюжете выстроено здание античности, а затем и христианства.

У Данте в девятом круге ада помещен граф Уголино, вечно поедающий своих детей (он при жизни был заперт врагами в башню вместе с четырьмя сыновьями и, сойдя с ума, ел их мертвые тела); вот это пожирание собственной плоти – и есть гражданская война…

Максим Кантор. «Чертополох»

Край. Май 2014

Лидочка протянула салфетку, и я осторожными движениями стала стирать с живота прозрачный и скользкий гель. Впервые в жизни хотелось обращаться с собой бережно, я ощущала свое тело хрупкой и драгоценной вещью, доверенной мне по счастливому недомыслию высших сил.

– Зрелость плаценты нулевая, хорошо… Основные размеры плода в пределах нормы… – сказала Лида, вглядываясь в темный экран. – Я тебя честно предупреждала и предупреждаю: чудес не бывает, и тридцать пять – это тридцать… Можешь и не доносить. Можешь! – прикрикнула она, видя, как кривится мое лицо. – Но пока все хорошо. Будешь беречь себя, доносишь. Будешь меня слушать – доносишь!

Вспомнилась девочка – две косички. Круглые толстенькие коленки под розовым платьем… Вместе ломали сирень за школой, разглядывали мертвого ужа на Донце, бегали в кружок юных натуралистов в парке. Сколько лет дружили, всегда я была за старшую, а теперь красивая взрослая тетя отчитывает меня, непутевую. Я улыбнулась сквозь некстати накатившие слезы. Последние дни все время хотелось плакать и спать.

– Я вся твоя, Лидочка, вся твоя. Все сделаю, как скажешь.

– Тяжестей не носить, по жаре не шарашиться, знаю я тебя, – перечисляла Лида (Лидия Владимировна, конечно), загибая нежные, розовые, как у куклы пальчики. – Про огород забудь, пусть хоть весь бурьяном зарастет. Малину и крыжовник можешь обобрать, когда поспеют, и все. Но чтобы не нагибаться! И каждую неделю ко мне на прием, как штык. Если потянет, заболит, закровит… Немедленно звони, слышишь! Вот тут еще всякое… по мелочи… – Она протянула мне длинный рецепт. – Если чего в аптеках не найдешь, дай знать, пошуршу в своих запасах. И не нервничай, главное.

– Беспокойно у нас, сама видишь… Как тут не нервничать. Дядя Глеб говорит, у самой Красновки уже блокпосты стоят. Может, нам в Харьков уехать от греха подальше?

Лидочка закручинилась:

– Ой, не знаю, что нашим поездом день по жаре помирать, что в машине пять часов трястись. Куда тебе… Как тут посоветуешь? – Она обхватила руками красивую, кудрявую голову. – Я вчера конспекты по военно-полевой хирургии на ночь глядя читала… Как мы ее прогуливали, как смеялись – да кому она нужна, эта ерунда? Какая война, кто ее видел? Дожили… Может, все-таки обойдется у нас… Чтобы не как в Славянске.

– Должно обойтись. С кем у нас воевать. За что? За референдум [23]?.. – Я запнулась, сомневаясь, сказать, не сказать… Но все-таки сказал: – Только знаешь, гаишники по городу пропали совсем. Точно попрятались.

Несколько мгновений мы обе молчали.

– Я ведь даже не голосовала, – сказала Лида с тоской, и было непонятно, гордится она этим фактом или сожалеет о нем. – У меня смена была, двойня, ягодичное предлежание… не дай бог…

– Я голосовала.

– Ну и дура, – сказала подруга без обиняков. – По Путину соскучилась?

– Даже не знаю. – Лидочке врать не хотелось. – Достали эти киевские танцы с бубнами. Начиналось вроде и неплохо, а выходит не по-людски… Лучше бы нам в сторонке пересидеть, пока они там разберутся. Но разве дадут… Народу много было. Обычно на нашем участке человек пять встретишь, ну, десять от силы, если не дачный сезон. А тут прямо толпой шли. Я полтора часа в очереди отстояла, все знакомые кругом, чужих не было. Знаешь, о чем говорили?

– О России?

– О справедливости. На Россию многие надеются. Хотят, чтобы как в Крыму… Я в это не верю, но вдруг… Но всех печет. Несправедливо, говорят, с нами в Киеве поступают.

– Ой, лышенько… – вздохнула Лида, заканчивая писать бесконечный врачебный отчет. – А когда оно по-другому было?.. Терпели. Жили же как-то… без войны.

– Видать, кончилась терпелка, – вздохнула и я. – Ну и Крым, конечно… А с другой стороны, а чего такого, сходили люди, высказались, выпустили пар… Всяко лучше, чем сразу за автоматы хвататься. Думаю, обойдется у нас. Договорятся.

– Должно обойтись! – с облегчением подхватила Лида.

Конечно, в «русской весне» хватало дурновкусия, истерики и криминала, но мысль о том, что все это может стать поводом для артобстрела, до сих пор не укладывалась в голове. Хотелось верить, что все обрушившееся в последние дни на Славянск, так и останется единичным случаем выплеснувшегося безумия. В конце концов пережили же мы девяностые. С криками, с криминалом, но без войны хотя бы. Люди все те же с обеих сторон: побряцают оружием, покачают права, а потом, как обычно, – «забьют стрелку», договорятся… Пожалуй, никогда еще мысль о том, что у власти в стране находятся бандиты, не казалась мне такой утешительной.

Домой возвращалась пешком, около «Голубки» столкнулась с Виталиком, он покупал сигареты. Мы неловко потоптались друг напротив друга. Я думала – сказать, не сказать?.. Мальчик мой выглядел потухшим, глядел вбок и переступал с ноги на ногу, точно второгодник на зачете. Маялся.

– Ты не хочешь меня видеть.

Я промолчала. Глупо было отрицать очевидное.

– Это все из-за Майдана? – спросил он несчастным голосом. – Если хочешь, я больше не буду…

«А больше и не надо», – подумала я.

– Ну что ты, при чем тут Майдан… Просто разные мы очень.

– Понятно…

Постояли еще. Помолчали уже вдвоем.

– Я уезжаю сегодня.

– В Киев?

– К дядьке, в Воронеж… У нас же тут мобилизация типа. Слышала небось… Что я, в этих придурков стрелять буду?! В Серого, в Рола? Ну, ебанулись они, так что же, теперь и мне? Дядька говорит, в компьютерах шаришь, не пропадешь.

Я посмотрела на него с нежностью и вновь поблагодарила судьбу за правильный выбор. У моего сына будет хороший отец. Может быть, когда-нибудь они встретятся.

– Конечно, уезжай, – сказала я, – не дай бог стрелять по своим. Не дай бог. – И осторожно обняла, прощаясь. Последний раз тронула плечом знакомую острую ключицу и губами вобрала в себя соль и горечь молодого мужского тела, как тогда, два года назад.

– Может, поженимся? – неожиданно спросил он. – Поехали вместе.

Даже не знаю, чего больше – радости или грусти я испытала, услышав это предложение в такой момент.

– Давай поговорим об этом потом, – как можно мягче сказала я. – Когда все закончится и ты вернешься.

Но он, конечно, понял, что это значило «нет».

– Ты классная, – сказал он с горечью. – Жалко, что мы такие разные. Что все такие разные.

– Очень… – отозвалась я, – очень жалко.

Мимо вокзала шли танки. Словно во сне про войну. В детстве мне иногда снились такие сны, когда в канун Девятого мая я смотрела слишком много военных фильмов. Только это было на самом деле.

Мне было туда нельзя! Мне нечего было там делать. Это была не моя война. (Господи, что я говорю, какая война – нет никакой войны, это просто бардак… Это все закончится скоро…) Но ноги сами несли меня в толпу женщин в цветастых летних платьях, с головами, перемотанными косынками. Женщины перегородили улицу и кричали, перекрикивая шум моторов:

– Куда вы претесь?! Куда вы едете, черти?!

На башне приподнялся офицер и закричал срывающимся голосом:

– Разойдитесь! Стрелять буду!

Он хотел казаться бравым, уверенным в себе воякой, но выглядел еще более испуганным, чем толпа вокруг военной машины. Мальчики в плохо подобранной форме с несуразными деревенскими физиономиями, сидевшие на броне, казались испуганными, растерянными «потеряшками», которые сами толком не понимали, что они, где они и как здесь оказались.

– Стреляй, фашист! – бойко отозвалась тетя Соня с улицы Коммунаров. – Стреляй, ирод. – И поперла прямо на дуло, грудью раздвигая толпу. – Стреляй! – повторила она, дергая платье около ворота жестом, подсмотренным в каком-то из советских фильмов про героических партизан. Хлипкие пластмассовые пуговицы, не выдержав напора, с треском посыпались на асфальт, и большая белая грудь тети Сони, небрежно упакованная в застиранный бежевый лифчик, вывалилась из платья на страх агрессору. В толпе засмеялись, а она, нисколько не смущаясь, так и стояла перед танком, поводя грудями из стороны в сторону.

– Женщина, отойдите! Оденьтесь, женщина! Застегнитесь! – кричал сконфуженный солдатик, отводя глаза от этого богатства.

– Жинке своей указывать будешь, когда ей одеваться! – отвечали ему из толпы. – Разворачивайте технику и валите назад в свою Красновку!

Народу на улице все прибывало. На смену испугу и растерянности приходила злость. Мужики издалека показывали воякам стеклянные бутылки, заткнутые тряпками, остро пахнувшие бензином, и говорили пока еще относительно мирно:

– Хлопцы, езжайте на хер. Мы тут тоже не пальцем деланные. Не одни вы такие умные коктейли Молотова крутить. Щас завалим пару деревьев через дорогу и попалим вас тут на хер, оно вам надо?

– У нас приказ! – кричали в ответ.

– Усритесь и подотритесь своим приказом!

Ситуация заходила в тупик, выкрики в обе стороны становились все громче, все обидней, но тут из толпы выкатился невысокий, крепко сбитый мужичок лет пятидесяти и заговорил успокаивающим голосом. Это был дядя Коля Медведко, лет тридцать оттрубивший фельдшером на «скорой». Ему иметь дело с буйными было не привыкать.

Для начала он прикрикнул на баб, которые заводились сами и заводили солдат:

– Бабы, помолчите! – Женщины от неожиданности замолкли.

Потом поманил рукой танкистов:

– Спускайтесь, мужики, разговор есть.

Командир опасливо покосился на толпу.

– Тю, ты чего, баб испугался? – удивился дядя Коля.

Парень спрыгнул. За ним еще один. На земле разговор сразу принял разумный и даже деловой оборот.

Дядя Коля бормотал сочувственно:

– Эх, пацаны, пацаны… ну куда вас загнали. Вы хоть сами-то знаете? У нас тут, куда ни плюнь, или нефтехранилище, или цистерна с хлором, или тринитро, прости господи, толуол. Неужто Украине одного Чернобыля мало? Вы шмальнете не глядя, а тут потом лет двести даже трава расти не будет, не говоря о прочем. Да и от вас самих мало что останется, если честно. Вам хоть сказали, что у нас тут завод взрывчатки?..

Парень с головного танка на глазах бледнел и терял азарт.

– Нет, ничего такого не говорили.

– Суки… – с чувством сказал фельдшер.

Солдаты не возражали. Один только попытался неуверенно вякнуть:

– Та брешут вони, яка ще химия, усi ж знають, Донбас це вугiлля… – Но на него свои же посмотрели как на идиота.

– Короче, хлопцы, вам проблем не надо и нам проблем не надо. Разворачивайтесь и повертайтесь себе в Красновку. А мужики проследят, шоб вас нихто не обижав. Дураков везде хватает.

– А как же приказ. – Молоденький комадир уже чуть не плакал.

– Наплюй, – по-доброму советовал ему дядя Коля. – Тебя куда направили? За Донец, небось ребят Мозгового гонять? Ты думаешь, шо они до сих пор не в курсе? Да за то время, что мы тут с вами балакаем, уже небось и Луганск в курсе… Встретят вас на переправе гранатометами, как родных. Оно тебе надо, пацанов на верную смерть тащить?

– Люди добрые, – взмолились из танка. – Дайте хоть попить! Заживо варюсь! – И женщины захлопотали, запереживали. Сбегали в соседний двор за водой. На танки передавали холодные скользкие баклажки, и лица вояк в шлемах из малиновых и отчаянных, безжалостных, становились розовыми, нестрашными.

И даже тот, который знал про Донбасс только то, что Донбас – це вугiлля, бормотал теперь почти умиленно, вытирая пот с лица:

– Нам казали, що тут не люди, а звiри… А ви ж добри люди, я ж бачу…

Пот тек по румяному, по-детски пухлому лицу, и, глядя на него, я осознала, что уже битый час делаю именно то, что Лидочка категорически мне запретила – нервничаю и шарахаюсь по жаре. И как только я об этом подумала, мне резко поплохело. В глазах поплыли полосы и круги, а в руках и ногах возникла неприятная ватная слабость. Медленно, медленно я выбралась из толпы, прикрывая руками свой драгоценный живот, и сорвала с дерева, растущего у забора, зеленую абрикосину. Во рту стало кисло, в голове прояснилось. Последнее, что я услышала, уходя, был деловитый мужской разговор о том, как лучше развернуть технику.

Я шла домой, наступая на фиолетовые кляксы давленых ягод, рокот моторов, доносившийся издалека, казался невнятным гулом, чуть громче пчелиного или шмелиного гудения, наполнявшего собой сады. Я была беременна, мне нельзя было долго находиться на солнце. Мне нельзя было так рисковать собой и ребенком. Почему же я пошла туда? Что это вообще?.. Было неожиданно обнаружить, что меня так же просто, как и всякого другого, можно загнать в толпу и заставить кричать. Но снова и снова прокручивая в голове эту сцену, я не видела, не находила другого пути, кроме одного – ведшего прямиком под гусеницы танков. Меня тащила туда древняя, не привыкшая рассуждать упрямая сила. В ней переплелись память о деде-артиллеристе, дошедшем до Берлина, читанные-перечитанные рассказы о пионерах-героях, пускающих под откос вражеские поезда, песни, вбитые в подкорку, да что там – в продолговатый мозг – «не смеют крылья черные над родиной летать, поля ее просторные не смеет враг топтать!» Они не смели! Это был мой собственный выбор, но корни его уходили далеко за границы того, что я привыкла считать своим «я». В этот день, в этот момент я простила отца моего ребенка. Мы, кажется, еще были вольны выбирать, в каком именно потоке плыть, но были уже не вольны не быть частью потока. И мне впервые стало страшно за себя, за нас, за жизнь, прорастающую во мне из прошлого в будущее и уже заранее несущую в себе память незалеченных кровоточащих ран.

Вечером, выдавая маме таблетки, я задала вопрос – то ли ей, то ли самой себе:

– Может быть, уедем? Неспокойно у нас. У меня в Харькове друзья, в Киеве тоже кто-то был…

– Никуда я не поеду! – немедленно отозвалась она, капризно кривя лицо. – Но ты можешь ехать, куда захочешь! Я тебя не держу, имей в виду!

– Конечно.

– Ты можешь делать все, что тебе заблагорассудится.

– Я просто спросила. Может быть, ты захочешь.

– Не притворяйся, пожалуйста! Никого не волнует, что я хочу!

– Выпей таблетки, пожалуйста, – повторила я, привычно уговаривая себя, что это не она, это болезнь, и стала собирать тарелки со стола.

Через сорок минут, когда препараты начали действовать, мама спросила меня обычным своим голосом, требовательным и прямым, без утомительных истерических повизгиваний:

– Завтра папина годовщина. Ты помнишь? Ты приготовила цветы? Мы поедем на кладбище?

– Мы не поедем на кладбище, – терпеливо сказала я, – там блокпост. И мины в лесу. Туда нельзя.

Мама посмотрела на меня неожиданно беспомощно, как ребенок.

– Как же так, Аля?.. – тихо сказала она. – Как же так?.. Как же я еще целый год без Санечки?..

Харьков. Май 2014

Я несла с рынка хлеб и молочку для Машки. Около подъезда судачили соседки в том самом мешковатом и растянутом, как их безразмерные летние платья и халаты, возрасте, когда женщину уже не хочется называть «девушкой», но рано называть «бабушкой». Тетки. Тетки вспоминали советскую власть, профсоюзные путевки в Болгарию на Золотые Пески, продуктовые наборы с мандаринами к Новому году и «уважение к трудовому человеку».

– Порядок был! – говорила одна.

– Не то, что сейчас! – эхом вторила другая.

– В России и то порядка больше, – подхватывала третья.

Этого я уже терпеть не собиралась. Широко улыбаясь, я пропела прямо в их оторопевшие лица:

– А ведь у нас новый закон, не слышали? О пропаганде сепаратизма. До двенадцати лет, между прочим.

Теток как ветром сдуло. А я в самом солнечном настроении пошагала дальше, вполголоса напевая мелодию, ставшую всемирно известной благодаря харьковским ультрас:

– Ла-ла-ла…

Молодцы, ребята!

Семью моего прадеда в тридцатые годы «раскулачили» на Урал, прабабка с младенцем на руках в ужасе от переселения из теплой солнечной Украины в холодную серую Россию несколько раз порывалась бежать по пути, ее всякий раз ловили и возвращали назад. Слава богу, хоть не посадили. Не стоило, ой, не стоило при мне хвалить советскую власть…

Люди забыли, но земля помнила все. Помнила, как в опустевшие дома раскулаченных и умерших от голода вселяли переселенцев из России, как в Крыму приезжие занимали дома крымских татар и радовались – вот теперь заживем! Чужаками пришли они на эту землю, чужаками и остались, не зная, не уважая ни языка ее, ни истории, ни народа.

Лекс смотрел новости по телевизору. В новостях толстые бабы в пестрых сатиновых платьях – духовные сестры клуш, прогнанных мною со двора, препирались с водителями броневика и перегораживали дорогу военной технике. Весеннее обострение, которое больные гордо именовали «Русской весной», являло себя во всей своей красе.

– Я хуею, дорогая редакция, – сказал Лекс. Последний месяц мат стал естественной и неизбежной частью нашей повседневной речи, и мне было смешно вспоминать, с какой детской брезгливостью я относилась когда-то к этим «грязным словам». Они единственные сейчас были адекватны происходящему. Какая жизнь, знаете ли, такие и песни.

– Вот это работа! Вот это пропаганда! – В голосе мужа слышалось что-то вроде профессионального восхищения. – Наши, как ни потели, как ни объясняли электорату про свободу и ответственность, на президентские выборы больше шестидесяти процентов не загнали. А тут народ по собственной воле под танки прется.

– Да просто они знают, что им ничего не будет, – отмахнулась я. – Украинские солдаты с бабами не воюют.

– Да украинские солдаты вообще ни с кем не воюют, походу, – буркнул он. – Сами небось сепар на сепаре… Сидят и лыбятся на броне, придурки. Думают, погулять вышли. В Славянске такие же ослы сами сепаратистам броники отдали. С доставкой на дом, блять. Разве что ленточкой не перевязали!

Мне не хотелось говорить об АТО. Это как по минному полю ступать. После того как объявили мобилизацию, я каждый день просыпалась с мыслью, что сегодня Лекс объявит мне, что уходит. И мне нечего будет ему возразить. Нечем остановить. Потому что Лекс, принявший решение, пер как танк.

– Ну и пусть шестьдесят процентов, главное – выбрали кого надо, – легко сказала я, убирая в холодильник творог. – Может, и к лучшему, что Донбасс не голосовал, ты же знаешь, какой там народ. Ну кого они могли выбрать? Да и какое у них право выбирать? Они свое отвыбирали…

– Может быть, может быть… – согласился ты, нетерпеливо перепрыгивая с канала на канал. – Только один хрен. С этим надо что-то делать. Это натуральное восстание рабов, блять. При овоще они сидели тихо, как гниды… Да они бы и сейчас так сидели! Если бы дорогой соседушка не постарался. Ну и наши придурки в Раде, конечно, тоже хороши. Свербело им лезть в закон о языке, других проблем в стране нет… Дали быдлу повод. А теперь уже все просто до тошноты. Либо мы их, либо они нас. Восставшие рабы великодушием не отличаются. Ты только представь себе эту толпу титушек, дорвавшуюся до власти. Впрочем, что представлять, мы это уже проходили. Партия регионов вся про это…

У меня опять заныло в груди. Солнечное утреннее настроение распадалось на куски в справедливых, но безрадостных словах Лекса.

– Может, все-таки получится договориться. Может быть, Ахметов шуганет своих, он ведь все это заварил в конце концов?..

– О чем ты говоришь? С кем там договариваться?! С хулиганьем из Белгорода? Которые в оперном театре Гепу искали? Ну, натурально решили идиоты, что самое большое здание в центре – это и есть мэрия… С донецкими и луганскими бандитами? Ты видела нашу гопоту под памятником Ленину? Там такие же. Эти люди недоговороспособны! Они сами не знают, чего хотят! Им сказали «федерализация», и они повторяют, как попугаи. А ты спроси, спроси у этих теток о разнице между унитарным и федеральным устройством! Ты думаешь, они ответят?!..

Лекс продолжал говорить, а я чувствовала, как место сдавливающего грудь страха занимает глухое, клокочущее раздражение. Ну скажи уже, не томи! Зачем ходить вокруг да около! Разве не я собирала тебя на Майдан и ждала с Майдана? Мне будет больно, мне будет страшно, но я пойму, я все пойму! А ты опять увел разговор куда-то в сторону.

– Я тебя люблю, – сказала я, но ты меня не услышал, язвительно комментируя новости из Рады. Нам опять не о чем было говорить. По сердцу у меня прополз холодок старого, казалось, забытого страха. Неужели лучшее уже позади? Дни и ночи, когда, даже разделенные сотнями километров, мы были единым целым, думали об одном, желали одного… Разве мы перестали быть единомышленниками, разве я перестала бояться за тебя?.. Нет. Почему же опять все кажется таким серым в этот солнечный, уже практически летний день. Мы были правы, мы были во всем согласны. Чего еще желать…

– Путин – хуйло, – сказал Лекс и добавил практически без паузы: – У меня на следующей неделе тренинг в Челябинске. Собери все, что надо, пожалуйста.

На следующей неделе… А потом? Я не хотела больше мучиться. Будь что будет.

– Когда ты пойдешь в военкомат? Что мне собрать?

Лекс выключил звук у телевизора и посмотрел на меня.

– Аля, ты что, дура?.. – спросил он тем самым ласковым голосом, которым когда-то спрашивал у меня, беременной, не принести ли завтрак в постель. – Я тебя кормлю и Машку кормлю. Что вы будете жрать, если меня призовут?

Я растерялась. Происходила какая-то ерунда. Для меня казалось настолько очевидным, что Лекс рвется на войну так же, как рвался на Майдан, что я просто не могла с ходу перестроиться и тупо продолжала гнуть свое:

– Ну ты же сам сказал: или мы, или они. Я думала, ты считаешь, что мы…

– А еще я считаю, что дерьмо должно течь по трубам, а не разливаться по городским улицам, но это еще не означает, что лично я собираюсь становиться ассенизатором и расхлебывать его! Я, между прочим, налоги плачу! – непонятно почему вызверился Лекс. – А ты могла бы хоть немного думать, прежде чем лезть с идиотскими предложениями.

– Но я ничего не предлагала..

– И не предлагай! Лучше проверь, все ли рубашки нормально постираны. В прошлый раз в Питере оказалось пятно на манжете, я не знал, куда руки девать.

Разговор рассыпался в труху прежнего, казалось, навсегда изжитого непонимания. У меня на глаза навернулись слезы, и я сказала, не осознавая, что говорю:

– Езжай куда хочешь, но, если все это будущее, о котором мы столько говорили, не стоит того, чтобы за него умирать… Если все эти мальчики, которые с утра занимают очередь в военкомат, для тебя всего лишь дерьмокопатели…

– Я этого не говорил… – сказал Лекс, и я со злобным торжеством увидела на лице что-то вроде смущения. – Они герои и молодцы. Но я отвечаю за свою семью.

На этой фразе у меня сорвало резьбу:

– Правда?! И в январе ты тоже отвечал за семью?! И в феврале, когда я каталась по кровати в истерике и кусала подушку, чтобы не напугать Машку. Тогда ты тоже отвечал за семью? Что же изменилось? Ты наигрался? Пора заняться делом? Пусть другие идиоты теперь прутся на полигон изображать светлых эльфов против Мордора?.. Пусть их теперь калечат и убивают?!

Лекс смерил меня долгим внимательным взглядом:

– Ты так сильно хочешь, чтобы меня убили?..

Все мое возмущение вмиг захлебнулось в этом коротком вопросе.

– Нет, о господи, конечно же, нет… Прости меня… Я сама не знаю… – повторяла я, бессмысленно перекладывая бумажку, поднятую с пола, из одной руки в другую. – Прости меня, пожалуйста… – Но я знала, что какая-то доля правды была в твоей страшной догадке. Все снова катилось под откос, и где-то в глубине души мне, наверное, действительно хотелось остановиться, остаться в том мгновении, где мы двое были одним. С тобой живым или мертвым. Нельзя, невозможно было думать так! Это было неправильно! Но я ничего не могла с собой поделать. И чем больше я отпиралась, тем отчетливее осознавала, что действительно хочу, чтобы ты ушел и героически умер где-нибудь под Славянском. И я бы любила тебя всегда. Пауза, повисшая между нами, становилась неприлично красноречивой.

– У тебя Фейсбук открытый, – сказала я. – Кто угодно может прочитать, что ты думаешь о рашке-парашке. Не думаю, что это добавит тебе клиентов.

– Ты права, – мирно, точно и не было только что никакой вспышки, отозвался Лекс. – Сегодня же переведу в режим «только для друзей». Давно пора.

Московская линия. Июнь 2014

Я заметила тебя сразу же, как только сошла с автобуса. И это совпадение казалось естественным окончанием того пронизанного движением, светом и надеждой пути, на который я ступила месяц назад, когда случайно увидела твой профиль, мелькнувший в одном из сюжетов из «зоны АТО». В отрочестве, пробираясь на озеро через территорию ТЭЦ, где бетонные плиты, на которые сваливали горы черного блестящего угля, потрескались от времени, обнажив чудовищные металлические остовы, а из зарослей крапивы и чернобыльника выглядывали детали гигантских древних механизмов, подернутые копотью и ржавчиной, и редкие гудки промышленной сирены прорезали жаркую, неподвижную, гудящую насекомыми летнюю тишину, я часто думала, что это место могло бы стать идеальной естественной декорацией для съемок фильма про «Зону», описанную Стругацкими. И вот теперь здесь, рядом, действительно была «Зона» – смертоносное пространство многократно вывернутых понятий добра и зла, где уже давно никто не желал счастья всем, только некоторым. Только своим.

Ты стоял спиной ко мне и говорил с двумя людьми в военной форме, вероятно ополченцами, угрюмыми и недобрыми, и я узнала жест, которым ты выражал озадаченность или сомнение, эти два соединенных пальца, задумчиво поднесенные ко лбу, прежде чем сумела разглядеть что-нибудь другое. Гораздо позже, как следует разглядев тебя, я была поражена, как сильно ты изменился за прошедшие годы, но в тот момент, когда я увидела тебя против света в золотисто-алой ауре садящегося солнца, это не имело никакого значения. Я вскинула рюкзак на плечо и шагнула вперед. Твой собеседник, стоявший ко мне лицом, озадаченно нахмурился, увидев целенаправленность моего движения, и тронул рукой кобуру. Я шла к тебе, не думая, не сомневаясь, не останавливаясь поправить трущую лямку рюкзака. Какие пути привели тебя сюда? Какие женщины были в твоей жизни все это время, был ли ты один сейчас? Все это не имело значения. Я просто шла к тебе и кричала во весь голос через площадь, полную людей, которые в этот момент не существовали для меня, твое имя. Фамилию, имя, отчество.

Ты оглянулся, сделал полшага в мою сторону, спутники твои уже всерьез напряглись, перехватив автоматы, но ты коротким успокаивающим жестом остановил их и сказал, словно так и было задумано:

– А вот и моя жена.

Я не видела выражения твоего лица из-за солнца и слез, застилавших мне глаза, но в каждом звуке твоего голоса слышалась улыбка, так что я думаю, ты улыбнулся, а потом шагнул мне навстречу, и я легла в твои руки так, словно никогда их не покидала. Запах гари, пороха и чего-то едкого химического, ставший твоим запахом, окутал меня, как облако. А нас уже окружали люди в камуфляже, оказавшиеся вовсе не страшными, а, наоборот, улыбчивыми, добродушными, веселыми. И пока один подхватывал рюкзак с моей больной спины, другой вояка весело кричал прямо над ухом: «А добрая, добрая жинка у Снегиря!»

Ты, на мгновение оторвав меня от себя, представлял своим однополчанам: «Это Аля, моя жена». И я крутилась в твоих руках, словно тряпичная кукла, улыбаясь и кивая. Как всегда, когда ты бывал в ударе, вокруг сама собой ткалась атмосфера легкости и праздника, непринужденно втягивая в себя все новых и новых людей, и вот кто-то уже подорвался бежать за баклажкой «настоящей массандры» и сварганить отличные шашлычки, если, конечно, товарищ капитан не возражает! Было очевидно, что, несмотря на твое насмешливо-жалобное: «Хлопцы, ну вы как дети. Дайте с женой побыть!» – у нас нет ни малейших шансов остаться наедине в ближайшие несколько часов, потому что все эти люди непременно хотели оказаться частью нашего счастья, стать героями истории, так похожей на сказку о том, как девица истаптывает три пары башмаков и изгладывает три пары железных хлебов, для того чтобы найти своего ненаглядного Финиста – Ясного Сокола. Да я и не хотела покидать этого теплого солнечного круга взаимной поддержки и боевого братства. Я боялась остаться с тобой наедине и снова расплескать в бессмысленных выяснениях отношений новое, сокровенное чувство, что поступаю правильно. Что жизнь моя наконец-то вырулила на единственную задуманную для нее колею. И дальше все будет легко. Трудно, больно, но все равно легко.

Ночью, когда мы оторвались друг от друга, ты сказал:

– Помнишь, как на игре по «Севастопольским рассказам» мы лежали с тобой вот так же…

Я помнила. Это было пятнадцать лет назад. Мне только что исполнилось двадцать.

– Ты сказал, что для солдата честь сражаться за Империю и умереть за Империю. А мне послышался в этом какой-то упрек, я заплакала и сказала, что не хочу ни умирать, ни убивать. Ты смеялся, целовал меня и говорил, что для женщины это не обязательно. За эту снисходительность я любила тебя еще сильнее… Я тебя не понимала, и это непонимание сразу поднимало тебя на немыслимую высоту над другими слишком понятными мне людьми…

– Но теперь-то ты здесь. Теперь-то ты меня понимаешь?!

Было непросто ответить на этот вопрос.

– Теперь я лучше понимаю идею Империи. Может быть… Империя принимает всех, сама ее идея заключает в себе собирательство, соединение, сосуществование, а в национальном государстве непременно оказываются лишние. Свои и чужие.

– Это не главное!

– Наверное, – Мне не хотелось спорить, но хотелось снова и снова слышать его голос, знакомые, нетерпеливые, ласкающие обертоны. – Но для меня это важно. Для меня важно жить в государстве, где никто не чужой. Я понимаю, что за это можно воевать. Потому что если иначе… то все равно придется…

– Демократы… Либерасты… – сказал ты, как выплюнул. – Припомнят каждую слезинку, каждого ребенка… А когда на руинах ненавистной им империи эти самые детишки станут гибнуть тысячами и сотнями тысяч, миллионами впадать в нищету, дикость, новое средневековье, даже не пошевелятся. Сошлются на историческую неизбежность. Ублюдки…

Скрипучая кровать стояла вплотную к кирпичной неоштукатуренной стене. Ты закурил, я провела пальцем сначала по старому шраму у тебя на плече, потом по шероховатой кирпичной кладке, испытывая чувство блаженного déja vu. Словно эта ночь стерла, обнулила бесчисленное множество предыдущих ночей. Все было, как прежде. Мужчина, женщина, комната без ремонта и пестрое, застиранное постельное белье, собранное невпопад из нескольких неподходящих друг к другу комплектов. Сирень до одури цветущая во дворе и разговоры о судьбах страны… Мы лежали на выцветших сатиновых ромашках, и твои коричневые соски, окруженные волосками, были похожи на два цветка. Я положила голову между ними. Будущего не существовало. Настоящее было зыбко, ускользающе и невесомо, как дым твоей сигареты, который тянулся к окну.

– Но знаешь, тебе ведь не обязательно убивать. Есть и другие дела. Даже на войне. Можно за ранеными смотреть или помогать с гуманитаркой. Да и пишущий человек нам бы не помешал…

– Посмотрим…

Мне не хотелось ничего решать. Мне хотелось бесконечно лежать вот так и медленно произносить слова в надежде, что, когда я выскажу все, что наболело у меня на сердце, решение сложится само.

– Знаешь, я ведь и ехала, чтобы помогать в госпитале. Я только в Курске подумала, что, наверное, смогла бы и оружие в руки взять. А теперь, здесь… Теперь я, пожалуй, и выстрелить смогу. Ты же помнишь, я неплохо стреляла. Наверное, я даже хочу убивать. Это плохо?..

– Это сложно.

– Да нет, ничего особенного. Я помню, как мы отрезали головы крысам на большом биологическом практикуме тупыми ножницами. Я не думаю, что с людьми это сложнее. Чисто технически…

Ты погладил меня по волосам и нахмурился каким-то своим воспоминаниям.

– Чисто технически…

– Главное вести себя спокойно, чтобы крыса не нервничала. И не думать. Принять решение, а потом действовать, а не размышлять о том, какие хорошие крыски и какая жестокая штука жизнь. Просто берешься за ножницы посильнее, а потом осторожно выдавливаешь кровь в пробирку. От хвоста к шее.

– Меня сейчас стошнит.

– Извини… Я сама не знаю, что говорю… Что-то во мне сломалось. Или, наоборот, починилось. Для меня всегда было очевидно, что надо быть на стороне слабого. Если с одной стороны танк, а с другой – женщины, которые выходят ему наперерез с голыми руками, то мне все равно, что эти женщины, может быть, за всю жизнь не открыли ничего серьезнее книжки с рецептами, а в танке сидит человек, читавший Хайдеггера или что там теперь читают, чтобы почувствовать свое превосходство над ближним. Мне по большому счету все равно, правы ли эти женщины. Сначала нужно защитить слабого, разбираться, кто прав, кто виноват, можно потом. Все две тысячи лет христианской цивилизации вопиют об этом – защити слабого. Как получилось, что люди, которые сами только что были слабым, гонимым меньшинством, решили, что они имеют право нести свою правоту вот так – на танковых гусеницах. Они называют себя свободными людьми…

Ты перебил меня угрюмо и зло:

– Свободные люди – здесь. А они рабы. Рабы своих костюмов, корпоративных правил, рабы своих ипотек. Офисное рабство – это ведь не я придумал. Они сами так о себе говорят. И это правда. Я общался с этими людьми, ты представить себе не можешь, по какой узкой заданной колее движутся их мысли, какой низкой и пошлой жизнью живут они изо дня в день. На что готовы ради лишнего бонуса, лишней поощряющей улыбки начальства, одобрительного ворчания «своей» стаи…

– Ну, почему же, я представляю, – невесело улыбнулась я, вспомнив традиционный новогодний обмен корпоративными доносами, слегка замаскированными под благие пожелания.

– А у нас тут такие люди, Аля, ты просто не представляешь! Поэты, фантасты, даже один выпускник мехмата стоит в артиллерийском расчете под Луганском. По прозвищу Паганель. Отличный парень, хоть и коммунист. Да это ерунда, с этим потом разберемся… Главное, он настоящий! Свободный человек, не то что эти креативные утырки с Майдана… Ты ведь помнишь, далеко не все рабы трудились на полях. Были домашние, городские рабы. Ученые зверушки в домах образованных патрициев: гувернеры, банщики, актеры, шуты, поэты… Такой себе креативный класс поздней античности, представители которого больше всего на свете боялись, что их разжалуют, сошлют из столицы в провинцию ковырять землю мотыгой… Вот они – прямые исторические предшественники нынешних креаклов. Это не восстание свободных людей, умоляю тебя, не говори подобного даже в шутку – это восстание прикормленных ворами, не патрициями – ворами, домашних рабов, которым кажется, что их незаслуженно обделили в пользу тех, кто, хорошо ли, плохо ли, но делает реальные вещи. Добывает уголь, сажает хлеб, плавит металл… Все остальное лишь естественным образом следует из этого факта. Государства, построенные вчерашними рабами, всегда отличались исключительной жестокостью и отсутствием милости к побежденным. Слава богу, хотя бы Крым нам удалось вытащить из этого ада.

– Ты там был? Ты имеешь к этому какое-то отношение? – спросила я с жадным интересом, вспоминая, как совсем недавно – тысячу лет назад – эта новость вернула мне веру в себя, в будущее, в страну.

– Немного, – коротко ответил ты.

– Ты рад? Ты гордишься этим? Ты счастлив? – спрашивала я, чувствуя, что спрашиваю не то, но не умея сформулировать настоящего, правильного вопроса.

– Может быть, это вообще единственное в моей жизни, чем я могу гордиться, – сказал ты, глядя сквозь меня, в какую-то неведомую, но бесконечно желанную мне даль. – Пока еще рано об этом говорить. Все только начинается.

Голое плечо коснулось стены, и быстрый холодный озноб прошел по телу. Я прижалась к тебе так крепко, как только могла, чтобы согреться, ты положил свободную руку мне на спину, а второй продолжал теребить догорающую сигарету.

– Значит, это все не временное помешательство, не просто еще один бардак и передел, как в девяностые… Ты думаешь, это надолго? Это… война?

– Конечно, война. – Ты резко отодвинул, почти оттолкнул меня от себя. – Зачем ты вообще приехала сюда? Чего ты от меня хочешь?!

– Я хочу мира, – сказала я. – Я хочу сына.

Ты швырнул окурок в угол и притянул меня к себе. Больше этой ночью мы не говорили.

Харьков. Июль 2014

Несколько дней в подъезде пахло тухлятиной. Соседи ходили, зажав носы, жаловались друг другу на коммунальщиков, но ничего не делали. Сегодня утром мое терпение закончилось, я взяла фонарик и отправилась искать источник запаха сама. Под лестницей в закутке, заваленном хламом, между коробкой с детскими игрушками, убранными с глаз долой, и банками с засохшей краской валялся дохлый голубь. Видимо, одна из местных кошек притащила добычу, а есть не стала. Побрезговала или спугнули. Я вернулась домой за перчатками, пакетом и хлоркой, чтобы проверенным дедовским методом выбить из подвала липнущий тухлый дух. Мягкая полуразложившаяся тушка разваливалась в руках. Пришлось складывать ее в пакет по частям. И странное чувство охватило меня в этот момент, будто все это уже было, и поза – на корточках, согнувшись, чтобы не стукнуться головой о лестницу, и нежное мертвое прикосновение перьев, и острые опасные края косточек, выглядывающие из разломов птичьего тела. Только вокруг шел снег, и запах мертвечины мешался с запахом зимней свежести. Вечерело, рано, как всегда зимой, воздух был серым с просинью, а на руках у меня почему-то не было перчаток. Эта картина на мгновение предстала перед моим внутренним взором так полно, так ярко, что я поежилась, почувствовав прикосновение несуществующих снежинок к шее. Именно такое переживание, кажется, называется дежавю. Вольная игра нейронных сетей. Конечно, это воспоминание не имело и не могло иметь ни малейшего отношения к действительности. Я бы никогда не стала хвататься за мертвое голыми руками. И все-таки, когда я поднималась по лестнице, голова у меня немного кружилась от возможного пересечения двух реальностей. Я выкинула голубя в мусорный бак и громко захлопнула крышку. Ерунда. Все это полная ерунда.

Солнце выползало из-за крыш домов, обещая еще один день нестерпимого зноя. Я снова порадовалась, что мы отправили Машку из города в лагерь с углубленным изучением английского. Обычно в это время мы ездили в Крым. Крым… Даже мимолетная мысль о полуострове была мучительна и неминуемо тянула за собой цепочку болезненных воспоминаний о пляжах, на которые больше не ступит наша нога, о смехе, поцелуях, сладком луке, нарезанном крупными кольцами и пролитом на землю вине, которого нам больше не пить. Ночные купания голышом, когда тела словно растворяются в теплой, мягкой воде… Раскопки под Судаком, где палящим солнцем я выжигала из себя безнадежную раздвоившуюся юношескую любовь, маленькая Машка, ползущая по пляжу, и тут же рядом, на соседней полочке памяти, серое, постаревшее лицо друга-поэта, бросившего все и улетевшего из Симферополя на следующий день после переворота. Надломленный болью и ненавистью голос, которым он рассказывал о русских танках, шедших через город, чтобы заблокировать выходы и входы. Танки в Симферополе… Это было непредставимо. Солнечный полуостров нашей юности, нашей любви был вероломно отнят у нас. В Крае шло АТО, но память о Крыме почему-то саднила сильнее. Мы были счастливы там, я никогда не чувствовала себя такой счастливой в городе, где родилась. Может быть, только с Русланом… Но эта детская история продлилась так недолго. Крыма больше не будет. С этим надо жить, но как с этим жить?

Погода исполнила обещанное, к обеду в доме установилась нестерпимая жара, от которой не до конца спасал даже работающий в полную силу кондиционер. Я валялась на диване с ноутбуком, плоская, розовая и беспомощная, как морская звезда, заброшенная прибоем на раскаленные камни, пила компот со льдом и мечтала о наступлении сумерек. Лекс работал над очередным тренингом в своем углу. Нам опять не о чем было говорить. В ленте новостей с Юго-Востока мелькали знакомые фамилии и лица, и было невозможно представить, что люди, с которыми ты когда-то играл в одни и те же игры, смеялся одним и тем же шуткам, теперь сражаются на стороне убогих бандитских псевдореспублик. В одном из мужчин, одетых в камуфляж с нашивками ЛНР, я узнала Дмитрия. Ну конечно, он со своими мечтами об Империи не смог остаться в стороне от подобной веселухи. Я не удивилась, только подумала устало о том, что время все обращает в прах, пепел и смех. Сколько ночей без сна в вечном женском гадании – любит не любит. Сколько слез, пролитых про себя и вслух, в попытке удержать то, что не держится. Сколько бесконечных разговоров и соленого любовного пота, сколько пламени когда-то пылало в этом костре, где сгорели без остатка пять моих студенческих лет. И что осталось? Только прохладное благодарение небесам – спасибо тебе, Боже, что я тогда не вышла замуж за этого идиота. О Лексе можно было сказать много разного, хорошего и плохого. Но идиотом он не был.

На соседней интернет-странице знакомый – хороший мальчик, но плохой поэт, яростно призывал всех неравнодушных последовать его примеру и перестать писать на языке агрессора, и с гордостью демонстрировал новые, мовой написанные вирши, чудовищные в своей искренности и бездарности. Пожалуй, рановато я решила считать идиотизм прерогативой единственной стороны. «Наших» дураков тоже хватало. Принять тот факт, что Майдан поддерживают не только умные, образованные, успешные, но и пассивные, и никчемные, оказалось нелегко. Некоторые «союзнички» вызывали отчетливое омерзение. Ну что же теперь делать… «Политика – искусство возможного», – как говорил Лекс.

Я вспомнила Татьянины комментарии. С ее опытом и кругозором, ей-богу, естественнее было выбрать другую сторону, но вот поди ж ты… Толстая, несуразная Таня оказалась патриоткой и смириться с этим почему-то не получалось. Теперь она надумала разводиться с «ватным» мужем и прибегала советоваться. Мне ее Васек никогда не нравился, но рушить многолетний брак вот так «на бегу»… Татьяну, кажется, даже перспектива в одиночку поднимать детей не пугала, лишь бы не слышать больше про «русский мир». Какое счастье, что у нас с Лексом хотя бы этих разногласий не было. Но Танька-то, Танька… Куда она с двумя мальчишками на две тысячи гривен… И что они скажут? Нам то «Васек», а им отец…

От жары и духоты болела голова, но встать не было никаких сил, и я жалобно попросила мужа:

– Любимый, кинь в меня, пожалуйста, аспиринчиком…

Он оглянулся, оценил мой измученный вид, принес из ванной лекарство и холодное мокрое полотенце, ласково потрепал по плечу, как маленькую.

– Бедный, больной заяц… – А потом легонечко провел рукой у меня между лопаток и сказал деловито, словно речь шла об очередном бизнес-проекте: – Знаешь, мне кажется, нам пора уже пацана. Я хочу сына.

– Что, прямо сейчас и приступим? – попыталась я перевести в шутку неожиданный разговор.

Но он был серьезен и даже немного зануден, как всегда, когда речь шла о каких-то действительно важных для него планах.

– Нет, конечно. Мы же не дети. Сходи к своему доктору, попей витамины, какие надо. На алкоголь мораторий до сентября. Я хочу здорового пацана.

– Что, и с партнерами пить не будешь?

– Месяц отпуска. Месяц – перебьюсь. Да летом особо и не наливают, не бойся.

– Я подумаю…

– Главное, не откладывай. Сходи на следующей неделе, в августе все в отпуска уйдут, сама знаешь.

Мы словно покупку машины обсуждали, и это меня не столько покоробило, сколько испугало. Уверенность Лекса в том, что все должно быть так, как он хочет, не оставляла пространства для маневра.

– Мальчики к войне, – почему-то сказала я.

Лекс отстранился.

– У нас нет войны, у нас АТО, – отрезал он с чрезмерной, но слишком хорошо понятной мне яростью и вернулся к своему тренингу.

Вот так. Поговорили. И снова меня настигало предчувствие, что так, как было этой зимой, у нас с ним уже никогда больше не будет. Еще и сын, господи. Только бы не сын… Я с ужасом представила маленького мальчика, еще одного Лекса, еще одного чужого человека в моей рассыпающейся жизни. Лекс был ответственным отцом, я не сомневалась, что воспитание наследника он возьмет на себя. Там все будет как надо – зарядка, холодные обливания по утрам, походы выходного дня, курсы иностранного языка и программирования для самых маленьких. Мне же останется всего ничего – вытирать попу да зашивать порванные штаны. Почетная роль обслуживающего персонала без права собственного голоса. Вообще без голоса. Что останется от моей жизни после нескольких лет пеленок, истошного детского крика и вечно подгорающих манных каш? Да бог ты мой, если уж на то пошло, зачем вообще приводить еще одну душу в мир, в котором мою собственную жизнь порой удерживает только страх физической боли?!

Я смотрела на твердую спину Лекса, методично заносившего цифры в экселевские таблицы, и чувствовала острое желание оказаться где-нибудь в другом месте, а лучше – в другой вселенной, там, где от меня никто не будет требовать рожать сына. В конце концов это стремление пересилило даже головную боль и мое отвращение к жаре.

– Пойду прогуляюсь.

– Купи мне носки, пожалуйста. Серые. Три пары.

– Хорошо.

Зачем мы вообще использовали слова? Нам хватило бы и языка жестов.

Жаркий ветер, дувший на улице, сушил губы, а набегающие серые облака только усиливали ощущение давящей тоски. Взгляд автоматически отметил пару новых магазинчиков с шоколадными россыпями в витринах. После президентских выборов торговые точки «Рошена» повылазили по всему городу, точно грибы после дождя, вытесняя привычные глазу киоски местной бисквитной фабрики. Видеть это почему-то было неприятно, хотя сами конфеты мне нравились.

Я прошла несколько перекрестков и присела на лавочку. Сердце колотилось, как ненормальное. Зашла в кафе, попросила чаю со льдом. Здесь хотя бы возможно дышать. Мне было плохо, так плохо, что и не скажешь. А почему? Как объяснить? Любимый муж просит родить еще одного ребенка. Это же счастье. Ты же всегда хотела двоих-троих… Я же всегда хотела. Хотела ли я вообще чего-нибудь или все мои желания были только наведенными тенями чужого отчаяния, чужой маеты? Лексу нужен сын, чтобы почувствовать себя мужчиной. А что нужно мне? Кто нужен мне? Я совсем запуталась, и мне был необходим человек, который мог размотать этот клубок или хотя бы указать, за какие нитки тянуть. Я позвонила Алке.

Она называла себя психологом-практикантом. Само по себе это почти ничего не значило, душеведов в последние годы развелось, как грязи. Но у Алки за спиной, помимо психфака, было три курса мехмата, и она действительно умела помочь разложить проблемы по полочкам. Она коллекционировала методы, как другие собирают марки или открытки, и пробовала их на знакомых. Роль «подопытного кролика» была чем-то вроде платы за консультацию, с друзей Алка денег не брала. В последний раз, когда мы встречались, она заставила меня ходить по комнате с завязанными глазами и рассказывать о себе. Сегодня были расстановки. Подруга высыпала передо мной кучку маленьких фигурок и сказала: «Расставляй. Рассказывай».

Я замешкалась, не зная с чего начать. Алка пошевелила игрушки, смешной фиолетовый гномик откатился в сторону: «Найди здесь всех людей, которые что-то значат в твоей жизни, и расставь их по полю». Я начала с того, что нашла Машку. У Машки была красная шапочка мухомора и озорная остроносая мордаха. Потом нашла Лекса. Я долго колебалась между маленькой фигуркой лучника из отряда Робин Гуда и рыцарем, но сегодняшнему Лексу черный блестящий доспех соответствовал лучше, я физически ощущала крепнущую вокруг него с каждым годом броню. Она могла иметь форму делового или маскарадного костюма, не важно, в любом случае это был доспех, и я выбрала рыцаря. Для мамы нашлась синяя птица с длинным клювом. Я посадила ее подальше от рыцаря и даже спиной к нему, чтобы они, не дай бог, случайно не встретились взглядами. Гриб стоял прямо рядом с рыцарем, и в этом сочетании черненого максимилиановского доспеха и красной пластмассовой шляпки было что-то трогательное. Потом я стала рассказывать о своих героях: кто они такие, чего боятся, чего хотят. И слова, которые взрослая Алина боялась не то что произнести, но и подумать, неожиданно легко срывались с языка, стоило девочке Алине взять в руки маленькую фигурку. Черный рыцарь хотел, чтобы его признавали героем и уж, во всяком случае, не припоминали ему ничего негеройского. Птица боялась остаться одна. Боялась, что однажды ее просто забудут в клетке, как ненужную вещь, поэтому она волновалась и кричала, напоминая о себе к месту и не к месту. Девочка-гриб хотела вырасти, но ужасно не хотела, чтобы ее сравнивали с другими грибами. Она согласна была оставаться мухомором, лишь бы только не слышать вечное «а вот другие грибы»… А еще ей хотелось, чтобы рыцарь иногда приподнимал свое забрало и признавался, что он тоже немножко гриб…

Я говорила долго и чувствовала облегчение от этого выговаривания-освобождения. Алка меня не перебивала, лишь кивала растрепанной совиной головой, подчеркивая, что слушает. И только когда я выдохлась и начала повторяться, она попросила:

– А теперь найди себя. Где ты себя видишь?

Я кончиками пальцев пошевелила фигурки, посмотрела на белый лист, рыцаря, гриб, синюю птицу. Мне нравилась эта композиция. Ни убавить, ни прибавить. Тихое умиротворение сошло в искореженную душу.

– А я себя здесь не вижу, – спокойно сказала я. – Меня здесь нет.

Алка взглянула на меня, потом на стол, потом снова на меня, и с треском принялась собирать фигурки.

– Знаешь что, иди-ка ты домой, выпей полбутылки красного и трахни Лекса.

– Не могу! – рассыпалась я неприятным истерическим смехом. – Ты же не в курсе! Мы же планируем ребенка, идеального ребенка! Ну, ты же понимаешь, у нас все должно быть идеально. Мы больше не пьем! Что ты, какое вино!

Я смеялась, смеялась, и не могла остановиться, пока подруга не принесла мне холодной воды, пахнущей валерьянкой. Алка – молодец, помогла. Разложила по полочкам. Не ее вина, что ни на одной этой полочке не было места для меня. Мы посидели на кухне еще полчаса. Было видно, что она не знает, что сказать, но и отпускать не хочет. Я пообещала ей, что постараюсь исполнить по крайней мере вторую часть совета. Мы обменялись парой-тройкой шуток средней похабности об особенностях секса в жару, и она наконец перестала смотреть на меня как на привидение, по ошибке вылезшее из шкафа, и отпустила домой.

Лекс встретил меня в дверях.

– Ты уже знаешь?

Я не знала. Он рассказывал, и черный ужас окутывал меня, как вуаль. Самолет. Боинг [24]. Сотни погибших. Дети. Ученые…

– Гады, гниды, чертовы обезьяны с гранатой. Чертово хуйло!

Лекс обнял меня. Мы снова были единственной опорой друг для друга в рушащемся обезумевшем мире. Я с облегчением приникла к мужу. Но было что-то жуткое в осознании огромных прорех между нами, заполнить которые могла только смерть. И с каждым разом смертей требовалось все больше.

Ночью, лежа в постели с ноутбуком, я остервенело вычищала из своих социальных сетей ватную мразь. Всех этих брехунов, певших про «Боинг сбили ВСУ». Мне было плевать, сколько из них заблуждались искренне, а сколько считало, что верность «русскому миру» оправдывает любую ложь. Всякому терпению приходит конец. Расхождения между нами появились не сегодня и не сейчас, видимо, они копились уже давно. Но до поры до времени я просто не хотела замечать очевидного.

Удалить. Удалить. Удалить из друзей.

В ленте появилось новое сообщение:

«Тебе ведь уже было «все ясно» месяц назад после Одессы, когда ты писала, что в доме профсоюзов сгорели россияне и казаки из Приднестровья. Плевать, что потом там не оказалось ни одного россиянина, да? Плевать на любые предположения, когда «все ясно»?

«Именно так», – мысленно ответила я и удалила из друзей девушку, с которой когда-то укрывалась одним одеялом. Точнее, двумя. В девяносто пятом году в общежитии зимой почти не топили, и мы ложились спать, сдвинув кровати, так выходило теплей.

К утру лента наконец перестала напоминать поле боя и стала местом встречи людей, единых в сопереживании. Многие из них стали моими друзьями совсем недавно, этой зимой. Большинство из них я никогда не встречала в реальной жизни. Но что такое реальная жизнь? Теплота, поддержка, взаимопонимание – что могло быть реальней?

На следующий вечер эти и другие люди, сотни людей пришли на площадь Свободы и зажгли свечи в память о пассажирах несчастного сбитого самолета. Повод для встречи был печальнее некуда, но в человеческом единстве перед лицом ненависти и смерти было столько непреходящей надежды на лучшее будущее для всех, что в каком-то смысле это был один из самых счастливых вечеров в моей жизни.

Край. Июль 2014

Утро обрадовало долгожданной тишиной. Последнюю неделю обстрелы шли один за другим, каждая минута затишья радовала, как драгоценный подарок. Я лежала в постели и смотрела, как Лидочка собирается на работу, бесшумно суетясь около шкафа. Неделю назад во двор их многоэтажки попала ракета, и я уговорила подругу перебраться к нам. Теперь ее коты слонялись по дому, маялись от жары, и иногда укладывались маме на колени. Мама котов не гнала. Было приятно, что в доме снова есть кто-то живой, пушистый и бесполезный.

Поезда не ходили, машины обстреливали на блокпостах, мы были отрезаны от мира и предоставлены сами себе, своему страху и отчаянию. Мир сузился до размеров двора, до размеров входа в подвал, где на полках в этом году стояло меньше банок, чем обычно. Консервацию накрыли старым матрасом, чтобы избежать разлетающихся осколков. В подвале было спрятано несколько пластиковых бутылок с водой, электрический фонарик и кулек с конфетами. О смерти не говорили, чтобы не сглазить. Говорили «если что».

– Ты ведь присмотришь за моим зверьем, если что? – спросила Лида, подкрашивая кончики светлых ресниц

– Конечно, – ответила я, вместо того чтобы возразить, как раньше: «Ну что ты несешь, конечно, ничего не случится». Никому больше не нужны были напрасные утешения. С нами могло произойти, что угодно. Это изматывало, но одновременно освобождало, поселяя в душе чувство блаженного фатального оптимизма. Все под Богом ходим – таков был ежедневный рефрен жизни тех, кто остался в городе.

Тебя могло на части разорвать шальной миной во время рыбалки, а могло «пронести» во время обстрела, как изо дня в день «проносило» мужиков, выезжавших восстанавливать порванные кабели и перебитые трубы. Самые нужные и геройские профессии во время войны – электрики да сантехники… Та самая упорно презираемая «донбасская вата», благодаря которой наш город после месяца артобстрелов все еще оставался относительно цивилизованным местом. Впрочем, пока стреляли, слава богу, не столько по городу, сколько через него, снаряды ложились в основном за рекой. В полном соответствии со своим историческим предназначением мы снова были на краю, ничейной землей между этими и теми. Блокпост ВСУ на въезде в город, блокпост ополчения – на выезде. А в городе безвластье и артиллерийский гул.

Лидочка наряжалась как для выхода. Шелковое платье, туфли на каблуке, коралловые бусы.

– Мы с девчонками соревнуемся прямо, кто красивее на работу оденется, – сказала она, перехватив мой взгляд, – висят платья в шкафу годами, «случая» ждут. А прилетит завтра мина – и ни платьев, ни шкафа… Обидно. Надоело! Не хочу бояться! Пусть подавятся моими бусиками, ироды!

– Туфлями, туфлями пусть давятся, чтобы уж наверняка! – подхватила я, погладив красные лаковые «шпильки», похожие на пару инопланетных зверьков. Лида засмеялась и сунула в сумку балетки – на всякий случай – по развалинам на каблуках не поскачешь.

Сама я ходила по дому в старом и невесомом ситцевом халате на голое тело, любая другая одежда казалась слишком тяжелой в жару, когда складки под опустившейся грудью мгновенно намокали от пота. Форсить мне было не перед кем, институт уже месяц стоял закрытый, можно было только гадать, откроемся ли мы в сентябре. Но ребенок, сын, уже шевелился у меня в животе, и только это легкое внутреннее прикосновение имело значение в паузах между взрывами.

– Что с самолетом этим голландским, кому верить?

– Не знаю, – сказала я, подпихивая под спину подушку

– Все врут.

– Все врут.

– Помнишь, как в июне ракетами обстреляли Луганскую ОДА, а в украинских газетах писали про взорвавшийся кондиционер? Про то, что сами себя обстреляли? Полгорода видело самолет, иностранные журналисты, и те написали правду, а этим одно – божья роса. Как после Одессы говорили – это все русские и приднестровцы сами себя пожгли! У меня однокурсник в Одессе в морге работает. Не было там россиян. Кто-нибудь извинился? Кому верить?

– Не знаю, Лидочка…

– А Россию послушать – мальчики распятые [25], фашисты, хунта. Задурили людям голову своим Крымом и в кусты. Мол, мы тут ни при чем. Народ сам. Сам, да не сам… Никому веры нет. Для одних мы вата безмозглая, для других битый кирпич, на постройку русского мира. Меня хоть кто-нибудь спросил, хочу ли я, чтобы из меня этот мир строили? Мне на Украине никто Пушкина любить не мешал. Раньше не мешал. А что сейчас будет – не знаю. И кто самолет – не знаю. Все, что угодно, может быть, понимаешь, просто все, что угодно, уже может быть, вот что страшно… – повторяла она тихим торопливым голосом, чтобы выговориться на целый день вперед, поправляя челку и раскладывая вокруг лица непослушные завитки.

– Понимаю. – Ей не нужно было, чтобы я отвечала, ей достаточно было того, что я слушаю.

– В Харькове свечки на площади, красиво. Люди плачут. Игрушки несут. А нас, нас кто-нибудь оплачет там, Аля?..

Вопрос так и остался висеть в воздухе вместе с тревожным цветочным запахом туалетной воды, которой Лида брызнула на себя перед уходом.

Говорят, в степи еще до всякого появления мобильной связи и интернета существовала система мгновенного распространения новостей «узун-кулак», поражавшая европейских путешественников. В нашем городе, стоявшем на краю когдатошнего Дикого поля, видимо, все еще действовал этот древний способ оповещения. Укрывшись в доме и почти не покидая двора, я все еще знала о том, что творится вокруг, много больше, чем должна и хотела бы знать. Бывают ситуации, когда знание не сила, но лишь одна из граней беспомощности. Когда тебе некуда бежать, что толку знать, что с завода не вывезли вовремя последнюю партию взрывчатки, и снаряды летают над складами, в которых лежит не то триста, не то пятьсот тонн тротила? От нашего дома до проходной по прямой не будет и трех километров, это меньше предполагаемого радиуса поражения при взрыве такой мощности. Но что толку думать об этом? Лучше выйти во двор, посидеть на скамеечке, глотнуть нежаркого утреннего воздуха, который через пару часов раскалится добела. Серый кот был, видимо, солидарен со мной в этом вопросе, и мы вместе спустились с крыльца в мокрую от росы траву, приятно холодившую кожу.

За забором под вишнями играли мальчишки, те самые, для которых пару лет назад Алена спрашивала покрывалки. Из диких детдомовских зверьков получились славные домашние ребятишки. Я спрашивала Алену еще до того, как город оказался полностью отрезан от внешнего мира: «А вы чего же не уезжаете?» – хотя вообще-то задавать такие вопросы было неприлично. Кто мог – уехал. Она только вздохнула: «Ну куда мы там мыкаться с четверыми, по чужим домам, милостыню просить? Здесь сад, огород, крыша над головой, соседи, работа какая-никакая у мужа… Денег не будет, земля прокормит. А обстрелы, ну что обстрелы… Подвал у нас хороший. Вас засыпет, мы откопаем. Нас засыпет, вы откопаете… Чего загадывать…» Мальчики играли в войну и спорили, кому из них быть украинским солдатом:

– Я фашистом не буду! – заходился криком младший, которого силой пытались назначить на эту роль.

Дома было полно непеределанных дел, но вернувшись в комнату, я как заговоренная сразу же потянулась к компьютеру. Когда сидишь в подвале, прижимаясь спиной к холодной влажной стене, то начинаешь бояться, что, если в дом угодит снаряд, ты попадешь в ад. Ну не в рай же… За какие шиши? Когда сидишь в интернете, понимашь, что ты уже там. Хорошо, что Лида не знала об этой моей мании, она бы наверняка запретила. Я сама запрещала себе несколько раз, но необъяснимая притягательность была в этом всеобщем безумии, от него невозможно было оторваться. Читая столичных блогеров, обличающих «колорадов», я вспоминала киевскую панику начала лета, когда все были убеждены, что город вот-вот начнут бомбить русские самолеты. Трудно было отделаться от мысли, что сегодняшняя ненависть – дитя того вчерашнего страха. Обороты вроде «ватные зомби с промытыми пропагандой мозгами» сделались расхожими речевыми клише. И бесконечным рефреном неслось со всех сторон – вы заслужили, вы это заслужили. Как заявил один патриотичный священник девушке из Донецка: «Це голота з автоматами, яку треба знищити, а вы повинні пройти очищення кровью». И когда посреди всего этого шабаша кто-то прекраснодушный восклицал: «Да как же это можно не любить страну, в которой живешь?!» – мне хотелось крикнуть в ответ: «Я родилась в другой стране! Вашей тогда еще не было. Другая страна давала работу моим родителям, растила меня, учила отличать зло от добра, а ваша страна меня сейчас убивает!»

Вспомнила, как в детстве мы несколько раз ездили на Урал к маминой родне. Ехали в поезде почти трое суток, и все вокруг было наше, мое – просторный край, полный народов, говоров, городов. И как потом, в девяносто первом году, все, что я привыкла считать своим, враз оказалось отрезано, отсечено. Больше я не видела ни тетю Нину, ни дядю Сашу.

Каковы ни были предпосылки к развалу Союза, рушили его обманом – писали одно, говорили другое, подразумевали третье. Обещали сохранение, да что там сохранение – упрочение всех связей, первый президент независимой Украины так прямо и клялся в обращении к русским соотечественникам: «Гарантирую вам сохранение полнокровных, беспрепятственных связей с Россией», «ни в коем случае не будет допускаться насильственная украинизация русских». В зазор между вчерашним обещанием построить «общий дом для украинцев и русских» и действительным намерением узаконить грабеж в «национальном» формате сегодня лилась кровь. Оказалось, что границы, установленные обманом, вовсе не «священны» для людей, живущих у этих границ. Экая неожиданность, правда?..

Много говорили о российском вооружении, и правда – оружия вокруг стало внезапно очень много, казалось, свежее молоко на рынке раздобыть сложнее, чем автомат. Но если оружие и впрямь поступало с той стороны границы, то рук готовых его подхватить здесь хватало. С каждым артобстрелом, с каждым днем вокруг становилось все больше людей, которым было кому и за что мстить. Солдат по обе стороны фронта вязали кровью, точно в бандитские девяностые, но масштаб, конечно, был несопоставим.

Бабушка Катя умерла в девяносто восьмом в Свердловске, который теперь Екатеринбург, у мамы не было денег поехать на похороны. Последние годы связь с родней совсем прервалась. Сколько нас было таких разломанных, расколотых семей по обе стороны границы? Я хорошо понимала горе тех, кто привык считать своим Крым, я бы поплакала и, может быть, даже возмутилась российской агрессией вместе с ними, если бы они согласились признать и мое право плакать о «своей Москве», «своем Урале», «своем Тбилиси», отнятых у меня в девяносто первом. Но они отказывались считать мое горе горем, мой рухнувший мир миром, а не «тюрьмой народов». «Советский союз должен был распасться», – повторялось с той же страстью, с какой старик Катон убеждал римлян, что «Карфаген должен быть разрушен». Подобная ожесточенность вымораживала мое сочувствие. Если мой дом должен был быть разрушен, то с чего вы взяли, что вашему суждено устоять? Рушить, так рушить…

В конечном счете все равно приходишь к пониманию, что «своя» страна – не более чем иллюзия, и своего у тебя только и есть, что клочок земли под ногами, к которому ты прирос, прикипел сердцем, дом, улица, город, ближайшие окрестности, может быть… Не больше. Ты понимаешь и принимаешь, что мал и одинок, смертен и слаб, и перестаешь пытаться компенсировать это наносным национальным и государственным величием. И «своего» у тебя остается два квадратных метра подвала, спрятаться от бомбежки.

В социальных сетях место псов войны заняли котики войны. Котенок, спящий в каске солдата ВСУ, герой, спасший беременную кошку из завала, – это уже про ополченца. Симпатичные мальчишеские лица в одинаковом хаки. Мне оставалось только гадать, смотрели ли люди, которые размещали в сети все эти фотографии, старый американский фильм «Хвост виляет собакой» или же уверенность, что на чьей стороне больше котиков, тот и прав, уже успела стать частью коллективного бессознательного. Финальное коммюнике цивилизованной войны двадцать первого века должно выглядеть следующим образом: «В ходе ведения боевых действий ни один котенок не пострадал!» А люди… кто их считает, этих колорадоукропов.

Между котиками размещали фотографии убитых детей с одной стороны и трогательные детские рисунки в поддержку героев АТО – «Ми, дiти Украiни, пишаемость Вами!» [26] – с другой. С детьми, в отличие от котиков, паритета не получалось. Мертвые дети в смысле пропагандистского эффекта безусловно выигрывали у живых, но поскольку предъявить миру невинных киевских младенцев, убитых луганскими террористами, было невозможно, приходилось повторять проверенное: «Они сами себя обстреляли». Это работало. Но не так хорошо, как котики…

В письменном столе много лет валялась тетрадка моих подростковых стихов, но именно сейчас мне стало особенно жалко, что вместе со мною «если что» в небытие канут и эти неловкие строчки. Благословляя длящееся затишье, я набрала на компьютере любимые четверостишия, создала страничку на бесплатном хостинге и забросила туда стихи, свои детские фотографии, несколько маминых и папиных черно-белых карточек. Пусть от нас останется хоть что-нибудь. Если что.

В полдень над городом раздался новый незнакомый звук, низкий и мощный. Мы с мамой, не сговариваясь, выбежали на веранду и увидели, как за вокзалом над рекой заходят военные самолеты и очередью выпускают ракеты по домам на том берегу. Мы стояли, держась друг за друга, плакали и не слышали звука собственных рыданий в плотном гуле двигателей. Завтра такие же самолеты могли пролететь и над нашим домом, но разрушение чужой жизни ранило больнее, чем страх за собственную. Самолеты отстреливались минут пятнадцать, потом улетели, и в дело снова вступила артиллерия. Но «гупало» пока еще не над нами, пока еще в стороне.

После обеда опять не было воды. Наверное, осколками задело насосную станцию. Дома оставалось еще несколько бутылок, и огород я полила с утра, но лучше бы было подстраховаться. Хорошо, что в начале нашей улицы стояла работающая колонка. Я вывела из сарая старую проржавевшую детскую коляску и нагрузила ее пустыми пластиковыми бутылками. Мне нельзя было поднимать и носить тяжести, но коляска катилась легко, Лида против коляски не возражала.

Улица выглядела непривычно. Вначале я не могла понять, в чем дело. А потом заметила, что на всех лавочках, обычно пустых в это время дня, сидят незнакомые мне люди, и у многих из них мокрая одежда, мокрые волосы. Было очевидно, что с ними что-то случилось, вероятно, что-то ужасное, хотелось броситься и спросить, предложить помощь. Но их поведение останавливало, предупреждало любой поспешный драматический жест. Мужчины и женщины в мокрой одежде старательно делали вид, что ничего такого особенного не происходит. Что все нормально, а они… они просто присели отдохнуть от жары, посмотреть на абрикосы и яблони, гнущиеся под тяжестью плодов. А одежда, волосы… это не важно. Люди отворачивались и отводили глаза, их вид молил – не подходи, не спрашивай ничего, проходи мимо. Было страшно нарушить это гордое хрупкое молчание, и я отводила глаза тоже и чувствовала себя виноватой в том, что мне есть куда вернуться. Коляска прыгала на рытвинах, а длинная наша улица все не кончалась, будучи бесконечной, как человеческое горе. Больше над нами в этот день не стреляли.

Поздно вечером Лида вернулась со смены, сбросила туфли у входа, села за стол. Я протянула ей чашку мятного чая, она, не глядя, сыпанула туда сахара, перемешала и долго пила, прихлебывала этот сиропчик и говорила, говорила, говорила о пережитом и передуманном за день. Мы были знакомы тридцать лет без малого, но прежде никогда так много и так откровенно не разговаривали. Люди жались друг к другу, как всегда во время беды, восстанавливая ослабевшие в ежедневной суете связи, словно боялись «если что» забрать все важное и невысказанное с собой.

– У меня в отделении девчонка ходит по стеночке, держится за живот и хватает врачей за руки. Ей кажется, что ребенок у нее в животе умер. Доставайте, говорит… Достаньте, я его похороню. Мы ей говорим – все в порядке у вас и у малыша, толкается, сердечко слышно, родится, когда положено. А она опять за свое: он умер, я знаю, он умер… После обстрела это с нею. Они от него в шкафу прятались. Спрашиваю, почему в шкафу. Отвечает спокойно, рассудительно даже – не знаю, – говорит, – я в него еще в детстве пряталась. Запомнилось, видно, прятаться – значит, в шкаф. И опять за свое… «Достаньте, похороните…» Ждем, когда родит, будем решать, домой отправлять или к коллегам на Белую горку… Господи, что я тебе рассказываю, не слушай меня…

– Я не слушаю.

– Сегодня одна беременная пришла босая, ее муж на плоту переправил через реку, когда все началось. Идет по коридору, держится за пузо, а с платья течет… Устроили ее в сестринской пока, в палатах мест нет.

Я вспомнила людей на скамейках. Вот откуда были они. Из-за реки…

– Раковая опухоль, они называют нас – раковая опухоль Донбасса. Господи божечки мой, Аля, ты знаешь, как лечат рак? Сначала иссекают пораженный орган с обязательным захватом здоровых тканей, потом шарашат по этой ране облучением, а после заливают организм химией, от которой лезут волосы. Вот так они нас видят, вот так готовы обойтись с нами. За что, Аля? Ты же знаешь, я не голосовала за эту вашу ерунду. Но сейчас я бы, наверное, проголосовала. За ЛНР, за ДНР, за черта лысого. Лишь бы против тех, кто решился ставить такие диагнозы.

– Знаешь, что странно, – медленно сказала я, перемешивая салат, (у меня тоже были свои болевые точки, свое назревшее непонимание), – вот они всегда говорили, Антимайдан – только за деньги. Донбасс, Луганск – нищее продажное быдло, голосует за бутылку водки и пачку гречки. Продажное. Я не согласна. Но пусть, пусть продажное… Но смотри, никто ведь даже не пытался это продажное быдло перекупить. Ну, если дело только в деньгах, как вы говорите, – ну так дайте денег. Перебейте цену. Перекупите! Но нас ведь даже не попытались купить, нас сразу начали убивать. Наверное, послать танки – это дешевле, это проще, чем купить водки и гречки, да, Лида?.. Наверное, так.

– Наверное, – невесело засмеялась подружка, – на нас просто решили немножечко сэкономить…

У мамы в руках двигалось бесконечное разноцветное вязание. Коты под креслом катали шерстяные клубки. Только вечером нам и удавалось поесть нормально, утром не было аппетита, днем становилось слишком жарко.

Я протянула руку к солонке и случайно скинула на пол газету с картофельными очистками. Глупая неловкость. Я еще не особенно поправилась, но уже утратила точные представления о размерах своего тела и теперь все время натыкалась на предметы, задевала углы, что-то роняла, спотыкалась.

Опустилась на колени, чтобы собрать подсохшие коричневые шкурки. Лидочкин голос теперь доносился до меня справа и сверху.

– Под Луганском неделю назад птицефабрику разбомбили. Тысячи дохлых кур на такой жаре… Представляешь, что там началось через несколько дней? Сегодня позвали народ собирать. У меня подруга в санстанции. Пошла. Говорит, я человек опытный и работа у меня не для брезгливых, но дольше десяти минут я там находиться не могла, бегала на улицу подышать и радовалась, что не завтракала. Кто пришел? Женщины пришли. Как это похоже, Аля, на всю нашу жизнь, как это похоже… Как пострелять или побомбить – в очередь мужики становятся, а как дохлятину разгребать – не дозовешься. Женщины собирали, руками. Ты представляешь, каково оно – копаться в таком в жару? Таня говорит, тошнило многих. Никто не ушел.

Лида продолжала рассказывать, а меня неожиданно накрыло странное чувство – узнавания, припоминания. Словно это я стою на коленях среди мертвых и разлагающихся птичьих тел и под руками у меня не картофельная шелуха, а легкие, расползающиеся перья, только кожей я почему-то ощущаю не жару, а холод и свежесть, которым неоткуда взяться в июле. Смрад и нежность мертвых прикосновений окутывают меня…

– Тебе плохо, Алечка. Господи, о чем я думаю, что я тебе рассказываю, ужасы всякие… – Лида трясла меня, вцепившись в плечо. Я открыла глаза.

– Ничего, ничего, просто голова закружилась. Все хорошо… Мама не заметила?..

Лида покачала головой.

– Ну и славно… – пробормотала я, осторожно поднимаясь с пола.

– Марш в постель, – строго скомандовала доктор Лидия Владимировна, – я тебе туда все принесу.

Я кивнула:

– Уже иду… Хорошо… хорошо…

Ночью, когда Лида уже спала нерушимым сном уработавшегося человека, я выбралась из постели и снова подсела к компьютеру. Мои ночные собеседницы были из Харькова. Когда-то мы учились вместе. У нас тогда было много общего. Мы думали, что это общее навсегда. И каждый разговор на грязной общажной кухне был разговором «о главном». Не помню, чтобы хоть у одной из них за годы, что мы провели вместе, я видела в руках книжку на украинском языке. В свои двадцать они, как и я, зачитывались Бродским и Пелевиным, слушали Щербакова и «Ивасей» и дружно высмеивали преподавателя «Истории Украины» – предмета, который на факультете испокон века слушался в полуха и сдавался за небольшую взятку. Зато теперь их внезапно взволновал языковой вопрос, и они наперебой доказывали мне, что «даже африканцы, приезжающие учиться в харьковский мед за полгода выучивают язык, а Донбасс не может?!». Было неясно почему эти претензии адресуются мне, каждый семестр заполнявшей «солов’iною» кипы отчетов. Но настоящая стена взаимонепонимания вставала между нами при попытке объяснить, почему люди, родившиеся, выросшие и много тяжело работавшие на этой земле, отказываются чувствовать себя «понаехавшими» арабами, обязанными доказывать свою «полноценность» государству, которому отроду было меньше лет, чем им. В какой-то момент я перестала спорить. Когда знакомая девочка неизбежных еврейских кровей в ответ на вопрос, что общего у нее с последователями антисемита Шухевича, чьи солдаты резали львовских евреев, бодро отвечает после минутной виртуальной заминки, что в любой стране национальные герои неидеальны, потому что историю вершат люди без белых перчаток. Да о чем тут спорить? В конце концов это ее предков, а не моих топили баграми в прудах и насмерть забивали железными палками, раздевали догола и гнали через нарядный европейский город… Ей виднее насчет перчаток…

Теперь мы переписывались о домашних питомцах. Я сдалась? Я устала? Была рада передышке? Не знаю. Но этой ночью и я тоже писала о котиках и о жаре. Беспроигрышные, а главное, безопасные темы. «Коты отказываются есть творог», «Щенок повадился спать в ванной», «Как подстричь кошку и остаться в живых…»

Если я напишу здесь о женщинах, собирающих куриные трупы в жару, о тетрадке детских стихов, которые хочется отослать куда-нибудь из ада, на случай «если вдруг», обо всем том, что действительно образует смысл и страх моей жизни в эти дни… Если они расскажут о том, как боятся за своих мужчин, что их призовут, а еще пуще, что те вызовутся сами добровольцами идти воевать на Юго-Восток… Если все это подспудное, тайное, очевидное, станет явным, нам не удержаться. Я скажу, что на руках их любимых в любой момент может оказаться и моя кровь, потому что мы здесь давно убедились, что снаряды украинская армия кладет как бог на душу положит. Они мне этого не простят и скажут в ответ, что нет, это на моих руках кровь их возлюбленных и мужей, потому что если бы не такие, как я, то ничего бы не было! И тонкие нитки немногих соединявших нас связей порвутся совсем. Они уже и так бог знает на чем держатся – растрепанные неустранимыми противоречиями последних лет.

– Ну, ты же знаешь, что там за контингент! – на прошлой неделе взывала к моему разуму подруга, перебравшаяся в Киев из Луганска несколько лет назад.

Но я, сознательно проделавшая десять лет назад обратный путь – из Харькова в Край, выбравшая не судить, но учить – не знаю… Слово «контингент» отдает моргом, прокуратурой, судом без следствия с заранее вынесенным приговором. Для меня есть люди, среди которых я выросла и живу, со своими страхами и желаниями, расшатанные, выведенные из себя свистопляской последних месяцев, не более и не менее того. Убивать за это? Я не хочу об этом говорить.

Всю жизнь я живу рядом с цехами, производящими взрывчатку. И знаете, она взрывается. Как бы не бдили насчет техники безопасности (а там бдят!), как бы не натаскивали персонал, рано или поздно взрыв раздастся. Последний раз так погибло три человека. Предпоследний – четыре. Одним из них был мой отец.

Все эти годы в стране, так и не сумевшей окончательно определиться с предлогом, производили взрывчатку и ничего кроме, взрывчатку неравенства, невежества, нищеты, непомерных национально-исторических амбиций, любовно перебирали запальные фитили обид. Стоит ли удивляться, что рвануло? Но и об этом я не скажу…

Котики, лучше котики. Все вокруг хотят быть правыми. А я не хочу. Я хочу лишь продлить мгновенье без ненависти и вражды, миг человеческой теплоты, протянувшийся сквозь смертные бездны. Котики. Пусть будут котики.

– Вы не пробовали глистогонное? – написали мне.

– Еще не пробовала, – ответила я.

Цикады за окном трещали тише обычного, или это уши, утомленные дневным шумом, отказывались воспринимать тихие, мирные звуки?..

На рассвете снова начали стрелять через реку и из-за реки. Снаряды пока падали в стороне, но береженого бог бережет. Я выключила компьютер и разбудила маму, Лида проснулась сама. Кутаясь в одеяла, мы спустились в подвал. Лидочка несла на руках рыжего кота, я – серого.

Московская линия. Июль 2014

Капля крови скатилась с пальца и упала на желтый кафельный пол, где уже кружилось в водостоке несколько темных сгустков. Сына не будет. Последнюю неделю с того самого дня, когда меня отдирали от твоего тела, ставшего вдруг таким тяжелым, твердым и холодным, я жила сумасшедшей надеждой на то, что может быть это все-таки еще не конец и где-то во мне сохраняется твое продолжение. Я с надеждой прислушивалась к малейшему изменению в своем теле, мне казалась обнадеживающей тяжесть внизу живота и боль внезапно налившейся груди. Придумала ли я все это или что-то действительно было? Если и так, то мое тело вновь не смогло удержать и взрастить то последнее, что осталось во мне от тебя в ту последнюю ночь, пахнущую порохом и полынью, когда ты лежал на мне теплой сонной тяжестью живого тела, вдавливая меня в матрас, и я боялась пошевелиться, чтобы не прервать твоего короткого тревожного сна. Мне уже никогда не узнать этого. Тебя больше нет. И сына не будет. Какая-то темная глухая бесплодность была в нашей страсти, какой-то переизбыток чувства, не пособный привести в мир новую жизнь.

Кафельные стены в душе были точь-в-точь как в морге. И сразу я вспомнила другую, следующую ночь. Первую ночь без тебя на давно нестираной постели, еще удерживающей запах наших тел. Как я каталась по ней, хватая подушку губами и зарываясь лицом в пеструю бязь, сохранившую запах твоих сигарет, в последней бесплодной попытке соединиться с тобой уходящим, ушедшим теперь уже навсегда. И прошедшие годы зияли черным неразличимым провалом от одного твоего ухода до другого. Как сжималась в комок, замерзая от жуткого нутряного холода. Как не могла заснуть в тихой пустой ночи, лежала, уставившись в потолок, и хотела только одного, чтобы кто-нибудь – желательно совершенно чужой, неизвестный, незнакомый – меня трахнул. Конечно, никому из ребят Алексея и в голову бы ничего подобного не пришло, для них мое горе было свято. Да и сама бы я отбивалась руками и ногами, случись такое поползновение. Я бы, пожалуй, и убить могла всякого, покусившегося на мое тело, по-прежнему остававшееся в каком-то смысле твоим. И все-таки глубокой, дальней частью души мне хотелось именно этого теплого, безликого, безымянного забвенья. Какая ужасная холодная вещь – смерть. Я пыталась сохранить уходящее: твое тепло, запах, память, но на всем этом уже лежала окончательная печать, и запах твоих волос, впитавшийся в подушку, был запахом мертвеца. Я не могла оторваться от тебя мертвого, но одновременно жадно и мучительно хотела другого, живого. Так, терзаясь от ненасытности и отчаянья, я забылась наконец в углу кровати, прижимаясь к кирпичной стене, словно к мужчине, мне снились чудовищные непристойные сны, и в конце концов я проснулась, дрожа от наслаждения и чувствуя себя разбитой, опустошенной и виноватой, но одновременно странным образом успокоенной.

Сердце колотилось в привычном ритме утреннего обстрела. После падения «Боинга» укры как с цепи сорвались. Ты не сомневался, что это их рук дело. «Видишь ли, им позарез нужно доказать всему миру, что террористы мы здесь. А не выходит… Все мирные жертвы – их рук дело, вот ведь досада. Местному контингенту, конечно, можно заливать про «взорвавшийся кондиционер» и «сами себя обстреляли», но западные журналисты ведь не слепые… Вот уже и европейцы начали сомневаться, а так ли за дело нас тут «Градами» утюжат, и тут такой подарочек. Пока черные ящики разберут, пока экспертизу проведут… Сейчас задача укропов по максимуму выжать профит из ситуации. В ближайшую неделю будет тяжело», – сказал ты, обнял меня, одернул куртку и ушел на дежурство. Навсегда ушел.

Что должен делать человек, у которого убили любимого? Невозможно плакать целый день, невозможно целый день кричать. Да и неправильно это. Вокруг другие люди, у каждого своя, может быть, не меньшая боль. Приходил наш священник – отец Павел, говорил, что нужно молиться. Я не слушала. Мне не нужен был Бог без тебя. Молиться я не могла и слонялась по базе, шарахаясь от сочувственных взглядов, не зная, чем себя занять. В конце концов на кухню приволокли таз селедки, которую надо было начистить к поминкам, и я с облегчением вызвалась помогать. Так прошел день в скользком селедочном забытье и остром весеннем запахе свежего лука, кольцами которого надо было перекладывать рыбу. И все, что я помню из него, – это серые рыбьи спины, скользящие в моих пальцах, и горку мертвых селедочных голов, смотрящих на меня тусклыми коричневыми глазами.

Хоронили в тот день пятерых. Подробности стерлись из моей памяти, кроме двух звуков – громкого нестройного хора мужских голосов, серьезно поющих «Вечная память», и выстрелов над засыпанной могилой. Я не помнила твоего лица в гробу. Я не помнила и боялась спросить, поцеловала ли я тебя в последний раз или нет, прежде чем земля Империи, которую ты любил больше, чем меня, забрала тебя навсегда.

До сегодняшнего дня я все-таки могла надеяться, что что-то осталось. Но сейчас надежда вытекала, выходила из меня теплыми и мягкими комками медленно сворачивающейся крови. И только в этот момент я наконец в полной мере почувствовала горе – окончательное, не подлежащее обсуждению чувство утраты. Оно настигло меня в теплых струях воды, уносящих черные сгустки несбывшихся надежд. Это чувство требовало жеста, ритуала, обряда. И я зачерпнула в пригоршню теплой кровавой жижи и размазала ее по лицу и по волосам. Я погружала руки в темные, влажные глубины своего тела, как древняя жрица когда-то погружала их в теплые внутренности жертвенного животного. Я сама была и этим животным, и жрицей, и жертвенником, и окровавленным ножом в руке. Жертва была бессмысленна, жертва была неизбежна. Теплый сладковатый запах менструальных выделений, запах жизни и смерти окутал меня, волосы липкими прядями повисли вокруг лица. Я сидела на каменном полу и выла тихим утробным воем, качаясь из стороны в сторону. Потом стала под душ и смыла с себя кровь, а с нею – последнюю память о тебе, о твоем запахе, о твоем теле.

Сегодня было девять дней. Скромное, тихое поминание. Пришло несколько ребят из тех, что воевали с тобой. Остальные были в нарядах, на заданиях, в бою. Война продолжалась, собирая свою жатву. В конце недели предстояли новые похороны. Ребята вспоминали случаи из полевой жизни. Поглядывали на меня, видимо, расчитывая, что и я присоединюсь к этому вечеру памяти. А меня разбирал неприличный необъяснимый внутренний смех, как тогда в ЗАГСе, когда я десять минут не могла уняться после вопроса «Согласны ли вы?..». И заливалась, заливалась, не обращая внимания на сперва удивленные, а потом откровенно озадаченные взгляды окружающих. Вот и сейчас мне почему-то было ужасно смешно. Смешно от того, что кто-то мог думать, что знает тебя. Никто тебя не знал. Ты сам себя не знал. Смешно от того, что кто-то говорит о тебе такие серьезные, криво сколоченные фразы. Ты никогда не относился к себе серьезно. Уж я-то видела это. Я сидела и давилась смехом. Но снаружи напряженная маска моего лица и выпученные глаза, в любой момент готовые налиться слезами, выглядели приметами настоящего горя, парни смущенно отводили глаза. От этого становилось еще смешнее. Так с кривым, перекошенным судорогой лицом, я просидела все поминки, а когда по третьему разу разлили водку, спросила у Алексея – можно пойти пострелять? Он кивнул. Я выбралась из-за стола. Взяла винтовку, боеприпас и ушла на полигон. Я стреляла до тех пор, пока не начало темнеть, пока боль в плече, куда раз за разом отдавал приклад, не сделалась невыносимой. Я расстреляла несколько дневных боезапасов, но сегодня никто не станет ругать меня за расточительность. Ты больше не положишь руку мне на плечо. Но жизнь продолжалась и надо было что-то делать. Почему бы и не стрелять? Мне нравились мгновения сосредоточения на цели, когда в голове не остается больше ни одной мысли. Теперь, когда я больше не ждала твоего сына, я бы, наверное, могла напиться, но не была уверена, что алкоголь поможет так же хорошо, как винтовка. Жалко только, что она стреляет так тихо. Я бы предпочла что-нибудь более оглушительное и оглушающее, чтобы грохотом забить снова и снова возвращающуюся ко мне мысль. У меня больше никогда не будет сына от тебя… У меня больше никогда и ничего не будет.

Край. Август 2014

Чашка выскользнула из рук и разбилась, плеснув кипятком по голым ногам, я отшатнулась и локтем влетела в стеклянное блюдо, на котором лежали мягкие перезрелые сливы. Лиловые плоды растеклись по полу, припорошенные изморосью мелких осколков. Я замерла, опасаясь пошевелиться, чтобы еще что-нибудь не снести. На глаза наплывали слезы. Моя любимая чашка. Папино любимое блюдо. Жизнь разлеталась вдребезги, и ничего невозможно было с этим поделать.

Город уже неделю как перешел под контроль украинской армии и киевской власти. Для одних это значило «освободили», для других – «оккупировали». Первые публиковали в городской прессе заметки от лица местного патриота, который, страдая под игом сепаратистов, каждый день бегал на старую заводскую проходную и тайком любовался там на забытый жовто-блакитный стяг. Вторые вполголоса передавали друг другу истории о разграбленных освободителями магазинах и бессудных расстрелах. Я сама видела длинную очередь людей в форме около «Новой почты» с объемистыми посылками в руках.

– Что там у тебя? – спросила мама из гостиной.

– Все хорошо! – истерически крикнула я в ответ. – Все хорошо!

В коридоре зазвонил телефон, но, пока я прыгала через осколки и путалась в занавеске, некстати запарусившей на сквозняке, он замолчал. Вот уже второй день в разное время до нас пытались дозвониться, но мне ни разу не удалось вовремя добежать до аппарата, чтобы снять трубку. В тихом нашем доме эти неотвеченные звонки звучали пугающе, словно в старых японских фильмах. Оставалось только гадать, что все это значит, ждать следующего звонка и надеяться наконец успеть. Мы с мамой снова жили одни, Лида вернулась к себе две недели назад, но я все еще находила иногда в углах клочки рыжей и серой кошачьей шерсти.

Вслед за «освобождением» в кавычках в городе наступила «мирная жизнь» в кавычках, слегка подсвеченых желто-голубым колером заново покрашенных урн и скамеек. Старые счеты конвертировались в новые привилегии. Не то чтобы меня интересовал этот мелкий подковерный хоровод, но об этом говорили, а я слушала. Понавылезли «обиженные регионалами» и стали формировать новую городскую власть. Рожи у этих обделенных судьбой были такие, что брезгливость прежней партии власти можно было понять. Новая подобных предрассудков чуждалась. Впрочем, попадались и незамаранные, хорошие люди, но относительно таких сразу было ясно – не жильцы. Или сломают или сожрут. Назначили выборы, кандидаты через одного были почему-то из Западной Украины. Чьи интересы они будут представлять, и с какой стати люди из разоренного города должны голосовать за «варягов», было неясно, однако желание продемонстрировать, что «вы никто и звать вас никак» в этом неярком, но типичном политическом жесте прочитывалось однозначно. А «объяснения» выглядели, как издевательства: «Городу нужен свежий взгляд». «Если «свежий взгляд» из Львова хорош, то чем из Москвы плох?» – бурчали недовольные. Но бурчали негромко. Город вообще притих. Язык – единственное подлинное зеркало эпохи среди множества кривых и мнимых зеркал – пополнился оборотом «бытовой сепаратизм». Под эту статью при желании в наших краях можно было подвести каждого второго, а может быть, и двоих из трех.

Но закавыченная или нет, а жизнь продолжалась, налаживалась, входила в очередную неглубокую колею. Снова дети стали играть во дворах весь день, а не от обстрела и до обстрела, открылись некоторые магазины, бабки с семечками сели около «Голубки», появились деньги в банкоматах. Жить было можно. Жить стало невмоготу.

Впервые за это страшное лето я замерла и затомилась страшной черной тоской, не похожей ни на что, испытанное мною ранее. Беспросветной беспощадной тоской русских девочек, которым, как и русским мальчикам, белый свет не свет без поиска смысла. И даже сын, которого я носила под сердцем и который уже вовсю пинался по ночам, долгожданный, драгоценный первенец, внезапно сделался мне в тягость. Ведь те, которые убивали друг друга в черном ослеплении мысли «иначе нельзя», тоже были чьи-то сыновья, и их матери когда-то так же чувствовали легкие, но настойчивые толчки жизни, рвущейся в мир. Зачем, зачем? Желание продлить и подарить жизнь казалось бессмыслицей в смертных омутах, куда за несколько месяцев канули дружбы, любови, семейные связи. Зачем?.. Кому?.. Все было разбито, растоптано в мелкие режущие осколки.

В город повалили беженцы: усталые, не по сезону одетые люди, вздрагивающие от громких звуков. Их скупые рассказы были ужасны, но страшнее любых кровавых и мясистых подробностей выглядели лица, по которым любое доброе слово пробегало судорогой боли и проливалось внезапными, необъяснимыми слезами благодарности и смертного испуга. Только глядя в эти лица, я, кажется, впервые на самом деле прочувствовала, что у нас война. И что война – это не мертвые, прежде времени легшие в землю, а безнадежно искаженные судьбы живых вокруг. Я и сама была частью этого искажения.

Так и не дождавшись нового звонка, я вернулась из коридора на кухню и долго не могла найти веник, чтобы убрать за собой. Любая работа валилась из рук в распадающемся мире. Сливы липли к доскам, их приходилось собирать руками, к сладким потекам слетались тяжелые голодные мухи. Это было безнадежно, и я тихонько завыла, в четвертый раз меняя бумажное полотенце. Безнадежно.

В городе на постаменте много лет стоял танк – памятник боям на Донце во время Второй мировой. После нынешнего двусмысленного «освобождения» группа патриотов, благоразумно пожелавших остаться неизвестными, ночью перекрасила его в желтый и голубой и снабдила героической надписью: «На Путлера». Инициатива была вроде бы неофициальной, но когда неделю спустя кто-то из местных решил вернуть монументу пристойный вид и перекрасить его, не в цвета российского флага, упаси бог, а всего лишь в первоначальный хаки, его поймали украинские военные, немножко побили и нарисовали на спине зеленый трезуб «в воспитательных целях» (как охарактеризовал это действо журналист украинского новостного сайта).

«Пьяные бойцы добровольческого батальона устроили стрельбу из автоматов в ресторане», – такие новости просачивались сквозь глянец «всенародной радости» даже на официальные местные сайты, что говорить о том, что люди рассказывали друг другу?

Рассказывали, что в городе за рекой одновремено с «офциальными» ополченцами против ВСУ действовала компания подростков, назвавших себя «Молодой гвардией». В ополчение несовершеннолетних не брали, но они сами как-то раздобыли оружие и организовали тайный отряд. Когда солдаты Мозгового решили отступить из города, молодогвардейцы, ничего не знавшие об этом, остались там одни воевать против украинской армии. Тридцать подростков с автоматами против танков и артиллерии. Крестовый поход детей… Большинство погибло в быстром и неравном бою, кто-то успел уйти и перебраться в ЛНР, а троих, захваченных в плен, говорят, в этот же день расстреляли на мосту через Донец. Им было лет по пятнадцать. Мальчишки, до смерти заигравшиеся в «войнушку».

Я слышала эту историю от нескольких разных людей, хотя так и не набралась духу проверить самые страшные детали, и теперь всякий раз, когда приходилось ехать через мост, мне мерещилась кровь на перилах. Хотя, конечно, этого никак не могло быть. В начале августа шли дожди, и кровь, если она и была, давно уже смыло в реку.

Эти мальчики, рожденные в Украине, выбрали для себя примером образы героев иной страны, иной, уже не существовавшей цивилизации. Объявить себя молодогвардейцами в стране, мечтающей об евроинтеграции, было так же странно, как объявить себя центурионами и пойти умирать за ценности Древнего Рима. Они погибли за призрак СССР, государства, которого никогда не видели, так страна-кукушка, в которой они родились и которая за двадцать с лишним лет не удосужилась воспитать в этих детях любовь к себе, отомстила им за свои педагогические ошибки.

Другие находили себе пути и смыслы. Муж Алены сразу, как перестали стрелять, принялся надстраивать над домом второй этаж.

– Война закончится, много сирот будет, будем брать, – коротко отвечал он удивленным этим несвоевременным строительством соседям. Я так не могла.

Один из осколков все-таки порезал руку, и я завороженно уставилась на темные капли, капающие на пол, было не больно. Пусть бы она вытекла так вся, освободив меня от необходимости жить и мучаться. Господи, что я такое думаю… Мне нельзя умирать, я отвечаю не только за себя. Я накинула на рану кухонное полотенце и выбежала во двор, подальше от битого стекла и мыслей о смерти. Кровь скоро остановилась. Не так-то просто на самом деле истечь кровью. Хотя… Прочь из дома, прочь со двора. Пройтись, проветриться, попробовать нащупать почву. Мне всегда это помогало. Я повязала платок на голову, открыла калитку и вышла на улицу в липкую жару.

Я брела по городу, часто и бесцельно меняя направление вслед своим путаным мыслям. Я несла тяжелеющий с каждым днем живот мимо расстрелянного вокзала, мимо бывшего кинотеатра, где мальчик Руслан целовал меня, вместо того чтобы смотреть на экран кинотеатра, ставшего мебельным магазином, в холле которого теперь стоял ящик для доносов на бытовых сепаратистов, мимо постамента, с которого окончательно свергли подорванного несколько лет назад Ленина, мимо парка, где завяли посаженные мной цветы, а из деревьев торчали осколки, как в фильмах про ту, другую, «настоящую войну».

Мне не с кем было поговорить, но я говорила, и не с сыном, нет, я обращалась к чему-то или кому-то высшему, неведомому и, вероятно, несуществующему. К кому-то, кто мог увидеть это все извне. Из нездешнего измерения, где наше всеобщее озверение имело какой-то смысл. Может быть, это и было тем, что называется «разговаривать с Богом»? Не знаю. Я не верила в Бога, хотя и крестилась в юности, чтобы убежать от несчастной любви, но эта блажь скоро прошла. А до того и после несуществование Бога казалось мне таким же очевидным и само собой разумеющимся фактом, как дружба народов, невозможность войны и нерушимость Советского Союза. Но сегодня мне все казалось возможным, даже Бог. Я больше не могла сказать, как Лаплас, что я «не нуждаюсь в этой гипотезе». Я нуждалась. Ну, пусть не в Нем, но в точке, на которую можно стать так, чтобы земля не колебалась под ногами, в точке, с которой можно было бы обозреть происходящее и не сойти с ума. Я столько лет мечтала о сыне, мне казалось, будет сын – будет и смысл, но сейчас я с ужасом смотрела вперед. Пусть мы рожаем детей, чтобы они умирали. Но рожать детей, чтобы они убивали?.. Как это вместить?

– Для чего это все? – спрашивала я Того, в кого не верю, кружа по городу, как обычно, опустевшему в жару. – Я могу вынести все, что угодно, но скажи мне для чего?.. Все причины, провозглашаемые любой стороной, так ничтожны для оправдания и объяснения ужаса, который я вижу вокруг, что кажутся издевательскими. Господи, я не прошу у Тебя ни веры, ни чуда. Только точку опоры. Не для того, чтобы перевернуть Землю, но для того, чтобы устоять самой. Что значит устоять?.. Я не знаю. Но если Ты есть, Ты понимаешь меня лучше, чем я сама. Ты знаешь, чего я хочу, лучше, чем я сама. Я же чувствую только одно – я распадаюсь вместе со страной, где родилась, вместе со временем, в котором мне довелось жить, я разваливаюсь на куски, и каждый из них кричит от боли.

Один кусок – красные башни, просторность утренней Москвы, храм, похожий на затейливое пирожное, рубиновые кремлевские звезды… Свободный росчерк горизонта, прорезанный шпилем Петропавловской крепости – все, что запомнилось из единственной детской поездки в Питер. Другой – мост через Днепр, зеленые волны сбегающих к реке берегов и купола Лавры. Золотой кораблик над Невой, который во время войны закрывали специальным чехлом. «Плывет в тоске необъяснимой…» Шевченковская тоска, заклинание, плачь. «Несе Галя воду…» Герои-краснодонцы. Памятник Артему над Донцом рядом со Святогорской лаврой. И терриконы, терриконы. Дыры в земле, ставшие горами. И вкус шелковицы. И вкус любимого. Все под этим небом. Все здесь.

Я как тот ребенок в распадающейся семье, где еще вчера было «мама-папа-я!», а сегодня с одной стороны в тебя летит ботинок и крик: «забери своего ублюдка», а с другой смотрят ненавидящие глаза: «как ты похож на своего отца!», и все это периодически сменяется слезливыми истерическими причитаниями: «ты же любишь мамочку, она столько для тебя сделала!», от которых хочется бежать прочь еще сильнее, чем от крика.

Я как тот ребенок, которого две матери принесли к мудрому царю, и каждая говорила: «мой». А царь сказал: «разрубите ребенка». Только в моей небиблейской не одна, но обе, обе женщины с готовностью сказали: «руби». Пусть разрубленный, пусть мертвый, но – мой, мой! Как жить, Господи? Я знаю, как выжить. Но скажи мне, как жить под этим мечом в материнских руках? Как жить с мыслью, что обе матери твои – мачехи. Что все разорвано и ничего не осталось, кроме земли, горящей под ногами, как рана.

Уставшая, но так и не нашедшая ни ответа, ни облегчения, я вернулась домой. Зашла с перегретой веранды в прохладный темный коридор и услышала, как в глубине дома снова зазвонил телефон.

Харьковская линия. Август 2014

Дышать стало легче. То ли жара спала, то ли я привыкла. Так же и с остальным. Мысль еще об одном ребенке больше не вызывает такого ужаса. Мы уже сдали анализы. Машка возвращается из лагеря через неделю. Лекс закончит очередной тренинг, и мы поедем в Карпаты или Каменец-Подольский. Крыма в этом году не будет. Лекс объяснил Машке почему. У меня осталось еще несколько дней, чтобы наслаждаться свободой, одиночеством, покоем, но меня почти не бывает дома.

Все мои подруги работают в пунктах помощи беженцам. Властям, как обычно, плевать на людей. (Хотя они с удовольствием «отчитываются» нашими успехами – гниды.) Беженцы прибывают на вокзал и автостанции, у них потерянные лица и наспех собранные пожитки, в которых множество случайных и бессмысленных вещей, но не хватает жизненно важного – посуды, лекарств, детской одежды. Им негде жить. Они испуганы. Они плачут, когда им предлагают помощь. Плачут в ответ на любое доброе слово, любое высказанное участие. Это ранит сильнее всего. Много женщин с детьми. Мужчин меньше. Очень часто мужчина «там», «воюет за независимость».

У нескольких моих подруг любимые ушли на фронт добровольцами или по призыву. Мы стараемся не думать о том, что, может быть, в тот самый миг, когда мы ищем комнату для его жены и ребенка, этот боец целится в кого-нибудь из наших. «Сын не отвечает…» Хотя сдержаться бывает трудно. Когда в коридоре звонкий мальчишеский голосок с гордостью произносит: «Мой папка мочит укропов», мне хочется схватить маленького паршивца и трясти до тех пор, пока он не поймет, что именно благодаря таким, как его «папка», они с мамой третью неделю мыкаются по чужим углам, а сам он вздрагивает и бросается на пол, услышав громкий звук. Я сдерживаюсь. Бедные дети, искалеченные войной. Я сдерживаюсь, но понимаю людей, всерьез обсуждающих в интернете возможность законопроекта об изъятии детей у таких вот «папок» и «мамок». Невыносимо видеть этих ребятишек, таких славных, живых, но уже «промытых» российской пропагандой, стараниями своей ватной родни. К сожалению, у меня слишком мало иллюзий по поводу отечественной системы образования и вообще всего «государственного» в Украине. Слишком мало времени прошло после Майдана, «государственное» все еще антоним «патриотического». Но, может быть, когда-нибудь…

Все, что мы пока можем, – не давать волю чувствам. Напоминать себе снова и снова в самые невыносимые мгновения – эти люди вырвались из ада. Невозможно требовать от них нормальных, здоровых, человеческих реакций. Сначала их нужно просто накормить, отогреть человеческим теплом, и тогда порой происходят удивительные преображения. Две самые активные работницы нашей точки, сами беженки – первой, еще июньской волны, и упертые путинистки в то время. А сейчас поди найди больших патриотов Украины. Людям нужно время, нужна возможность почувствовать себя своими. И тогда они изменятся. Многие. Но конечно, не все. На таких, кто «перебирает» и «требует» помощи «по праву», а при этом продолжает ненавидеть Украину и все украинское, мы тоже насмотрелись. Ну а что делать, если есть дети? Помогаем и таким. Пусть подавятся своей ненавистью. Мы организовываем курсы английского для малышей. Уроки рисования для всех. Я учу детей сочинять сказки. Пригождаются любые, самые неожиданные таланты. «Не хлебом единым»…

«А вы не «бендеровцы»?» – спрашивают нас иногда эти несчастные задуренные российским телевизором люди. Они имеют в виду, разумеется, последователей Бандеры, но непредсказуемые ассоциации разума, не тронутого интеллектом, превращают нас не то в последователей Остапа Бендера, не то в выходцев из молдавских Бендер. В ответ наша веселая компания, в которой хватает людей еврейских кровей – Харьков это таки Харьков! – бодро отвечает интересующимся: «Мы не просто бандеровцы, мы жидобандеровцы!» Некоторые оторопевают, услышав такой ответ, но большинство, слава богу, улыбается. Иногда это первая улыбка на их лицах за много дней.

Потоки чужого горя заливают нас, и мои собственные настроения и несовпадения перестают казаться такими уж важными. Словно растворяются в соленом море чужих выплаканных и невыплаканных слез. Я чувствую себя нужной, я чувствую себя необходимой кому-то за пределами семейного круга. Мама обижается, что я предпочитаю проводить время с другими, а не с ней. Помогать чужим людям, а не родной матери. Но эти жалобы и противопоставления «чужих» и «родных» я слышу уже не первый год и научилась игнорировать. Мы работаем как проклятые, и кажется, что вот еще немного, еще чуть-чуть… Но едва становится полегче – накатывает новая волна. И радость от того, что мы помогаем, все гуще замешивается отчаянием, что мы не можем, не имеем возможности помочь всем. Нам не хватает рук, денег, времени, сил. Наши собственные семьи заброшены, наши собственные дела незавершены. Самые рациональные или самые циничные из друзей, глядя, как мы надрываемся, объясняют нам простые и очевидные вещи:

– У стихийной благотворительности, как у любого дела, две стороны. Вы помогли людям – это хорошо. Но вы взяли на себя то, что должно было делать государство, и оно с большим удовольствием спихнуло вам свои обязанности… А теперь вы удивляетесь, почему все так. Почему это оно не рвется помогать? У тебя Лекс рвется стиркой заниматься? Или унитаз драить? Вот и государственный чиновник не торопится что-то делать… Максимум – похлопает по плечу или медальку выдаст. Это запросто…

С этими доводами сложно согласиться и невозможно спорить. Я начинаю терять почву под ногами. Я устала. Но не могу заставить себя отдохнуть. У мамы тягостно, дома невыносимо. Я чувствую себя лучше, помогая людям, но так ли уж это здорово, топить свои несчастья в чужих? Бабушка учила меня, что на чужом несчастье своего счастья не построишь. Бабушка была женщина простая и имела в виду прежде всего, конечно, что нечего бегать за чужими мужьями. Но почему-то сейчас, таская мешки с одеждой и разбирая сумки с памперсами и детским питанием, я чувствую, что занимаюсь именно этим. Строю счастье на чужом несчастье. И тогда мне становится совсем невыносимо смотреть в глаза подруг. Может быть, и они тоже… Тогда я срываюсь и кричу на очередную тетку, с кислой миной роющуюся в сваленных в углу вещах. И тогда я думаю с безнадежностью, переходящей в тупую боль в середине лба, что лучше бы я бегала за чужими мужьями. Да все, что угодно, было бы лучше той жизни, которую я веду. Я снова в ловушке. Неужели так и пройдет жизнь из одного тупика в другой? У меня день рождения через несколько дней. Я думаю о нем не как о празднике, а как о западне.

Поэтому, когда Настя звонит поздно вечером и говорит, что не сможет завтра поехать отвезти помощь нашим ребятам на блокпостах, я вызываюсь сделать это вместо нее. Я готова ехать куда угодно, лишь бы вырваться из этого бесконечного круговорота дел.

И вот я сижу в армейском грузовике, на котором приспустили тент, потому что ехать под ним в такую погоду все равно, что заживо себя запекать. Рядом со мною два солдатика в форме не по размеру, они начинают испуганно озираться по сторонам, как только грузовик выезжает из Харькова. У ног сумка с приборами ночного видения, термобельем, лекарствами и прочими вещами первой необходимости для ребят на «нашем» блокпосту. Просто передавать такие вещи рискованно – не доедут. Помощь нужна всем, достаточно поглядеть хотя бы на этих ВСУшников, с которыми я еду. Но мы не можем помочь всем. Мы можем только то, что можем… Поэтому я еду передавать посылку из рук в руки. Наши ребята стоят прямо за городом, в котором я родилась, многозначительное, ничего не значащее совпадение. Я словно качусь прямиком в детство и юность. Мама ездит сюда иногда к папе на могилу. Не в этом году, конечно… Но в прошлом ездила. Я – нет. Уехала – и как отрезало. Но все равно испытываю странное волнение, глядя на знакомый, слабо холмистый пейзаж и желтые поля, засаженные подсолнухами. Машину трясет на колдобинах. Меня подбрасывает вверх-вниз, вправо-влево. Эта дорога и в лучшие-то времена была не ахти, а сейчас, продавленная танковыми гусеницами, она окончательно разбита. Но для меня даже в этой тряске есть какая-то теплая ностальгия по людям и временам, безнадежно канувшим в прошлое. Двести километров. Раньше это расстояние можно было проехать часа за три. Сейчас хорошо бы уложиться за шесть и вернуться до темноты. Я не тороплюсь. Ветерок обвевает лицо, я закрываю глаза и откидываюсь назад, подсунув под голову рюкзак с мягкими вещами. Взгляд скользит по пролетающим мимо холмам. Солдатики говорят о чем-то своем и на меня не обращают внимания. Никто не смотрит на меня. Никто меня не видит. «Невидима и свободна», – повторяю я несколько раз и тихонько смеюсь своему безумию. Я – это снова я. Всего-то надо было, оказывается, глотнуть дорожной пыли и засмотреться на пролетающие мимо подсолнухи.

Блокпост, похожий на скверный макет к фильму про постапокалипсис, мы проходим неожиданно быстро. Вот что значит ехать с правильным шофером. Нашего, похоже, здесь все уже знают. С каждым километром декорации «к войне» становятся все детальнее. Здесь, на окраине чернеет остов автомобиля со следами пуль. Танки в пролеске. Но сознание по-прежнему отказывается принимать, что вот это оно. Вот это оно и есть. АТО идет уже три месяца. Многие мои друзья и знакомые призваны, мы помогаем армии, расселяем беженцев, выслушиваем их рассказы. Но все это время, оказывается, в моем сознании живет сглаженная картина реальности, в которой война – это лишь одно из телевизионных шоу. Что-то медленно начинает сдвигаться в моем мозгу, когда я вижу обгорелую технику, дома с выбитыми окнами. Свежие кресты около дороги. Осколок снаряда. Еще один. Я чувствую себя сталкером, который пробирается в мертвую зону. В мертвый перевернутый мир, в котором люди живут вымышленным прошлым вместо того, чтобы смотреть в будущее. Но только когда мы подъезжаем к Красновке и у знакомых терриконов нас останавливает очередной блокпост, меня наконец накрывает осознание войны. Огромное, мгновенное чувство, похожее на разрыв снаряда, после которого наступает оглушительная тишина. И в этой тишине я спрашиваю себя – что я здесь делаю? Зачем я приехала туда, где даже придорожная пыль пахнет тленом, разрушением, смертью? Это мертвая зона, и она умерла не вчера. Когда я бежала отсюда. Когда после пятого курса решила – раз и навсегда, куда угодно – только не возвращаться, я уже чувствовала этот запах, эту печать смерти. Все ценное, что есть в этом городе для меня, – могила отца. Это кладбище. Зачем я здесь? Зачем возвращаюсь туда, откуда так рвалась? Мы проезжаем ТЭЦ, на территории которой я бродила, грезя «Пикником на обочине». Проехали ДК с заколоченными окнами первого этажа. Девятиэтажку с вечно несмываемой надписью: «Агурец» под балконом первого этажа. И будку электропередач, покрашенную в цвета украинского флага. Через несколько минут за поворотом откроется железнодорожный мост, по которому мы с девчонками бегали на озеро. Дом, в котором когда-то на стенах были поклеены обои с геометрическим рисунком, похожим на ослиные головы. Зачем я здесь? Отбросим отговорки о помощи. Не такая я, прости господи, альтруистка, пусть бы поехал кто-то другой. Настя ведь даже не просила меня. Я сама вызвалась. Так почему я здесь?

Ответ приходит издалека и не вызывает ни удивления, ни страха, лишь узнавание. Я здесь, потому что я хочу умереть. Смерть кажется мне единственным возможным выходом из моей невыносимо благополучной жизни, но я хочу, чтобы это произошло как-нибудь «само собой», по моему желанию, но словно бы помимо него. Так в озорных рассказах Бальзака женщина притворяется спящей перед влюбленным пажом, чтобы согрешить, но лишь «невольным» грехом. Поэтому я здесь, в месте, где со мной «случайно» может случиться все, что угодно. Ничего я не осмеливаюсь просить или требовать прямо, ни жизни, ни любви, ни смерти. Не актриса, не режиссер, а всего лишь декорация в спектакле собственной жизни, желающая только одного – поскорее быть убранной со сцены. Неужели ради этого я бежала так быстро и далеко? Меня начинает трясти. Я смотрю по сторонам, словно в первый раз. Странное ощущение, похожее на то, что накатило на меня несколько недель назад в подвале, накатывает снова. Словно я – это не только я, но множество других людей, проживающих одновременно со мной какие-то другие непохожие жизни. Словно мы все заблудились в одном и том же саду расходящихся тропок и теперь мечемся среди деревьев, ломая и круша все на своем пути. Вот роддом, где я появилась на свет, парк, в котором я закапывала «секретики». Старые шелковицы, которые мы объедали в детстве. Неужели из пустоты, в которой я задыхаюсь, нет иного выхода, кроме шага в окончательный мрак?

Вспомнила наш короткий медовый отпуск в Париже – дни, сотканые из первой зелени, нерасчетливо роскошного апрельского цветения и золотистого света, как на полотнах импрессионистов. Хрустящие разноцветные пирожные со смешным названием «макароны» в кафе около Люксембургского сада, белые лебеди в серой Сене.

Ночью, в крошечной комнатке отеля, смотревшего окнами на здание Оперы, я сидела перед зеркалом в затейливой деревянной раме и по одной вытаскивала шпильки из намертво залакированных волос. Лекс подошел и встал у меня за спиной. У одной из шпилек кончик оказался отломан, оцарапал шею. Маленькая капля крови, круглая бусинка, налилась в ключичной ямке. Он шагнул вперед, протянул руку смахнуть ее, потом поднял ко рту и слизнул красное пятнышко с пальца легко и бездумно, как если бы это были его собственные плоть и кровь. Я посмотрела на мужа сквозь зеркало и сказала: «Ну вот и все. Мы с тобою одной крови».

Все начиналось так ярко, многообещающе, полно. Где, в какой момент мы расплескали эту радость? После университета я долго маялась, не зная, кого выбрать, Дмитрия или Руслана, и в конце концов сбежала от обоих, сберегая себя. Это был счастливый побег. Он подарил мне Лекса. Но кто сказал, что я не могу сбежать снова, и заново обрести себя?

Мириады возможностей взрываются в моем освобожденном мозгу. Я могу жить. Поменять страну, имя, фамилию, пол, возраст. Я могу прожить какую-то другую жизнь. Ходить босиком по давленой шелковице и улыбаться слепому полуденному солнцу фиолетовыми губами… Мы подъезжаем к железнодорожному мосту. Я поднимаю голову вверх и вдруг замечаю между перил проблеск, такой знакомый мне по редким вылазкам с Лексом на контрстрайк. Это блеск линзы оптического прицела. Но мы не на полигоне. Мы на войне. И я мгновенно понимаю, что это значит. Какая-то часть меня вздыхает, отпускает почти с облегчением, тянется к этому блеску. Ну вот же, вот оно, долгожданное освобождение! Но все затмевает одно желание. Желание жить. И я хватаю ближайшего солдатика за рукав и кричу: «Стреляй! Стреляй!»

Московская линия. Август 2014

Я лежу на теплом асфальте пешеходного моста через железнодорожные пути. Мост наполовину обрушен и зияет в голубое небо дырами и проломами. Местные давно уже ходят прямо через пути, тем более что поездов с каждым годом становится все меньше и меньше. Я еще помню время, когда на путях не протолкнуться было от цистерн и над вокзалом витал пронзительный «химический» запах очистных сооружений комбината, сбивавший приезжих с ног. Но это время прошло, сейчас около вокзала пахнет летом и пылью. И еще немного гарью – две недели назад здесь шли бои. Лавочки, на которых я когда-то ждала прибытия харьковского поезда, разбиты, в стенах пробоины. Я стараюсь туда не смотреть. Я смотрю на дорогу через сады и дворы «частного сектора». Где-то там и наш старый дом, в оптический прицел я вижу посаженные папой абрикосы и край черепичной крыши. Это очень странно, смотреть на дом, где ты бегала голышом, перемазанная пенками от варенья, сквозь оптический прицел винтовки. Это… неправильно? Во всяком случае – неожиданно. Девочка, которая жила в том доме, всегда отличалась необузданной фантазией, но до такого бы и она не додумалась…

От Края отошли неделю назад. Украинские СМИ, естественно, отчитались об «освобождении»… Наш отряд перебросили сюда только три дня как, подкрепить ребят, стоящих на другом берегу Донца. Не оставляло тягостное чувство, что отступление это не последнее. Настроение путанное у всех. Разброд и шатанье. Я сама себя отправила в разведку. Домой.

Только это неправда. Сейчас, лежа на асфальте, который греет даже сквозь камуфляж, я могу в этом признаться. Девочкой в летнем платье я могла бы разведать куда как больше. Я могла бы пройти от «Коммуниста» к ДК, потолкаться с бывшими одноклассницами около базара, наверняка кто-то остался в городе и из маминых коллег. Полчаса «сарафанного радио» доставило бы мне больше информации, чем сутки лежки. Но я лежу, и под локтями, упертыми в асфальт, уже образовались две небольшие ямки. Мир сузился, сжался до поля, видного в оптический прицел. Все, что было во мне живого, теперь мертво. Я здесь для того, чтобы привести форму в соответствие с содержанием. Я знаю, что чужая смерть не принесет мне ни облегчения, ни забвения. Но это единственное желание, которое во мне осталось. Смерть за смерть. Мне почти все равно, чья это будет смерть, чужая или моя. Будь что будет. Древний кодекс самураев советует выбирать путь, ведущий к смерти. Я на этом пути, и земля будет гореть у меня под ногами, пока не прольется кровь. У меня день рождения на днях. Но в голове ни мысли о рождении, только мысли о смерти.

О, если бы у меня был сын от тебя… что-то живое, что-то помимо смерти, за что можно уцепиться, стоя на краю. Я ведь, в сущности, не хочу убивать. Но другого выхода нет, нет, нет… Я, словно пуля, стиснутая стволом винтовки. Некстати вспомнилось, как я была беременна. Тот первый и единственный раз. Как ты смеялся и на руках таскал меня по квартире. А потом уехал куда-то, пропал на несколько недель, это было не в первый раз, но сейчас, в такой момент… И я не могла дозвониться по оставленным тобой телефонам, а когда звонил ты, в твоем голосе звучала та самая до ужаса знакомая нотка лжи, которая заставляла меня предполагать все, что угодно: женщин, долги, опасные авантюры. И я сходила с ума от боли, ревности и тоски, и мечтала только об одном, иметь возможность когда-нибудь причинить тебе соизмеримую боль. И в эти черные мгновенья ко мне снова и снова приходила мысль об аборте. Видимо, в каждой женщине есть это темное Медеево начало, кричащее из омута бесконечного отчаянья – ты убиваешь меня, а я убью твоего ребенка, и мы будем квиты! Иногда в минуты самого черного исступленья я была готова собственными руками выдрать, выцарапать из своего лона этот сгусток нашей общей жизни и бросить его тебе в лицо, как единственный осязаемый знак моего страдания. Чтобы ты понял. Хоть что-нибудь понял… Потом я приходила в себя, плакала, каялась и молилась. Просила прощения за все, что надумала и наговорила в сердцах. Но ты не звонил. И наваждение возвращалось снова. Этот ребенок так и не родился, и во мне нет-нет да всплывала тягостная мысль, не было ли в этом нерождении и моей вины.

Похожим отчаянием меня накрыло неделю назад, когда, разбирая твои вещи, я нашла стопку Кристининых писем. Она писала тебе, она знала, где ты, она, не я. Вы были любовниками давно, может быть, еще до твоего исчезновения. Слезливые признания перемежались молитвами и благословениями. И я бы даже пожалела, наверное, бедную запутавшуюся тридцатилетнюю девочку, если бы не попытки подверстать Божий промысел под обыкновенное блядство. Трахаешь чужого мужа – трахай молча, не приплетая Господа и святых… Последние письма приходили, когда я уже была в отряде. Ты ей не сказал. Я хотела позвонить маме, чтобы выплакаться, как в детстве, услышать родной голос разумного человека, но телефон с российской симкой, выпавший из вещмешка во время ночной передислокации, остался лежать где-то на дне Донца.

Я смотрю на улицу, по которой бегала в школу, через оптический прицел. Под абрикосом дети играют в машинки. У одного мальчишки такое славное веснушчатое лицо…

Я ненавидела тебя за любовь, которую ты у меня отнял, но я бы простила тебе измену и даже смерть, если бы у меня был ребенок… Твой сын.

Но у тебя еще может быть ребенок. Эта мысль заставляет меня задохнуться своей ошеломляющей простотой. Мир не сошелся на семени этого мужчины. Ты была связана страстью, прошлым, принесенными обетами. Теперь ты свободна. Вольна родить или усыновить, подарить или поддержать жизнь. Если тебе нужен ребенок, то что ты делаешь здесь? Разве чужая, пусть сколь угодно заслуженно пролитая кровь, хоть на йоту приблизит осуществление твоей мечты? Я не знаю, чей это голос говорит со мной. Он идет изнутри, но он слишком добр и разумен, чтобы быть мною. Он – другой. И этот другой смотрит на меня без осуждения и гнева, с усталым и терпеливым сочувствием, и спрашивает снова: «Даже если ты права, если смерть – единственный выход, стоит ли торопиться выходить?»

Я думаю про девушек из панковской группы, выскочивших на солею в храме Христа Спасителя несколько лет назад. Недавно в новостях мелькнуло, что их позвали в кино. Сниматься в дорогущем голливудском сериале в роли гонимых диссиденток. Судьба горазда на неожиданные развязки, откуда мне знать, что приготовлено у нее для меня?

Вспоминаю, как маялась после пятого курса, когда любовь к Дмитрию и память о Руслане рвали сердце напополам. Как уговаривала себя – оставь, прошлое есть прошлое. Той девочки больше нет. Все это – летние вечера, смех, поцелуи, разделенная радость первого знания – лишь фантомные боли давно отрубленной судьбы. Жаль, что так получилось, очень жаль. Но ее не пришить назад. Черви съели мясо, кости истлели в земле. Пусть прошлое хоронит своих мертвецов, не разрывай могил, хорошего ты там не найдешь. Уговорила. На радость и на беду… Но все-таки – на радость.

Солнечный луч, пробившийся в окошко, зажег наспех накрученную залакированную башню волос у меня на голове, окружил золотистым сиянием, словно нимбом. Нас венчали венцами – царскими и мученическими, я навсегда соединилась в Боге с тем, кого и полюбила, и выбрала, вместе с ним причащаясь Кровью Спасителя умершего и воскресшего.

Когда ночью в квартире, оставленной друзьями в наше полное распоряжение, я вытаскивала шпильки из намертво залакированнных волос, Дмитрий cтоял у меня за правым плечом. У одной из шпилек кончик отломался, оцарапал шею. Маленькая капля крови, как бусинка, налилась в ключичной ямке. Муж протянул руку, ее смахнуть, поднял ко рту и слизнул красное пятнышко с пальца, как если бы моя кровь была его собственной. Я посмотрела на Дмитрия в зеркало: «Ну вот и все. Мы с тобою одной крови».

Что бы там ни было потом, я никогда не жалела об этом мгновении. Но эта история закончена. Я свободна, на самом деле свободна.

Я лежу на горячем асфальте и чувствую, как камуфляж на животе намокает от пота. Жизнь, которая была схвачена любовью к тебе нерушимо, словно цементным раствором, рассыпается на бессмысленные обломки, и я не уверена, что хочу их собирать. Я лежу посреди чужой войны в городе, где когда-то рвала шелковицу и бегала босиком. Я хочу убивать, потому что не успела родить. Это так глупо, что я начинаю смеяться. И одновременно чувствую, что по лицу у меня текут слезы. Пора подниматься и уходить. Я сдам винтовку и патроны на склад и уеду, как приехала – налегке. Никто не удивится, никто не осудит, а может быть, даже (и это самое лучшее) и не заметит.

На пустой дороге из ниоткуда возникает армейский грузовик. Пара солдатиков и девушка – видно, что из «идейных». Если я кого-то и ненавижу, то именно таких «сознательных» волонтерш, а вовсе не несчастных, загнанных под ружье «срочников» ВСУ, плохо понимающих, почему они здесь, и даже не упоротых нациков из отрядов вроде «Айдара». Тех я могу понять. Их, но не девочек-феечек, падавших в обморок при виде каждой капли крови, пролитой на Майдане, «онижедети», и волшебно равнодушных к сотням смертей на Донбассе, «онисамивиноваты». В рыжем разлете волос мне мерещится что-то знакомое, на машине харьковские номера. Однокурсница? Соседка по общежитию? Я уже не так уверена в том, что уйду с моста, никого не подстрелив. Грузовик ерунда, но эта молодая женщина, восседающая на скамейке в счастливом осознании собственной правоты, она бесит меня. Впрочем, ну их, пусть едут. Пусть проваливаются к черту. Ко всем чертям, говорю я себе и осторожно сдвигаюсь в сторону, чтобы дождаться, когда машина проедет, встать и уйти. Но в этот момент девочка-феечка поднимает голову, смотрит в мою сторону и дергает солдата за рукав. Она заметила меня. Я не понимаю, как такое возможно. Но она меня увидела. Солдат хватается за винтовку. У меня есть мгновение откатиться дальше, рискуя свалиться с моста, или выстрелить в ответ. Я снова заглядываю в прицел. Я выбираю стрелять.

Край. Август 2014

В доме звонит телефон. В этот раз я успеваю взять трубку.

В трубке голос, который я не слышала уже три года и не рассчитывала услышать.

– Господи, Алька, – говорит Руслан. – Что ты там делаешь? Почему ты до сих пор там? Я и представить себе не мог, пока мне Рита не сказала, что ты в городе. Но и тогда я думал, может, она перепутала.

– Погоди, погоди… Какая Рита? И вообще у нас тут уже даже не стреляют… почти.

Но он не дает сбить себя с толку:

– Собирайся. Собирай маму и выезжай. От вас еще ходят автобусы в Харьков? В Харькове я вас встречу.

– Русик, я не могу ехать. Я боюсь…

– Ты боишься, – фыркает он, – не неси ерунды.

– Я беременна, Русик, – говорю я виноватым голосом. – Лида говорит, ехать опасно.

На том конце провода повисает пауза. На мгновение. Только на мгновение.

– Поздравляю. А что отец ребенка думает по этому поводу?

– Он не знает. Это мой ребенок, – говорю я, мне не хочется вдаваться в объяснения. Если Руслан захочет, он поймет.

– Понятно. – отвечает Руслан. Снова пауза.

– Собирай вещи, – говорит он. – Через три дня я буду у вас. Заберу и тебя, и маму.

– Но Лидочка …

– Я позвоню Лиде! – перебивает он меня. – Я врач. Я тебя вывезу. Собирайся. Много вещей не бери.

И надо бы радоваться, наверное… Но я не испытываю ничего, кроме туповатого недоумения. Я слышу, что говорит Руслан, но меня не покидает чувство, что, может быть, он говорит это не мне, что, может быть, он вообще чего-то не понимает. Или это я чего-то не понимаю.

– Послушай, – шепчу я виновато, – может быть, ты чего-то не понимаешь… Но я не уверена, что мы с тобой одинаково смотрим на то, что происходит. И я не за Майдан, если ты вдруг думаешь…

– Я врач, Аля, – перебивает он меня снова, – и если бы я спасал только единомышленников, мне бы давно стоило поменять профессию.

– Понятно… – отвечаю теперь уже я, и мы снова молчим. Несмотря на все заверения Руслана, меня не покидает ощущение недосказанности. Ребенок пинается в животе, стоять тяжело, я присаживаюсь на стул и задаю самый идиотский и самый неизбежный из всех возможных в такой ситуации вопросов:

– Может быть, ты меня еще любишь? – спрашиваю я и жду ответа с тоской. Сейчас он скажет: «ну конечно, люблю», и мне нечего будет ответить, и между нами повиснет ледяная пелена тишины. Но он только смеется в ответ:

– Господи, Аля, какая ты дура… Я люблю свою жену. Если это важно.

– И твоя жена не против…

– Моя жена знает, что мое призвание – спасать людей, – останавливает меня он. – Мы познакомились в госпитале при Михайловской церкви, куда приносили раненых с Майдана.

– Ну тогда почему?! – кричу я на него, на себя, на весь этот свихнувшийся, вывернутый наизнанку мир. – Какого черта ты забыл в нашем городе? У нас уже не стреляют. Почти. Ты не любишь меня. Я не люблю тебя. Зачем тебе приезжать?!

И он отвечает очень коротко, но так, что мне становится ясно, что он долго обдумывал этот ответ:

– Потому, что ты – это ты, потому что я – это я.

– Чертов Монтень… – всхлипываю я.

– Чертов Монтень… – соглашается Руслан.

– А помнишь три способа полового размножения бактерий из Грина – Стаута – Тейлора? – спрашиваю я, как будто больше не о чем спросить через года и расстояния.

– Конъюгация, трансформация, трансдукция, – отвечает он, не задумываясь… И мне становится легко-легко, как на той далекой Донецкой олимпиаде, когда я сомневалась в правильном ответе, а ты шепнул мне его через проход.

– Собирайся, – повторяет Руслан. – Много вещей не бери. Подготовь маму. Я приеду через три дня.

Я снова выхожу во двор, солнце слепит мне глаза сквозь слезы, но теперь я рада и этой слепоте, и ветерку, нырнувшему мне под сарафан и холодящему живот. Я вспоминаю мальчика, протянувшего мне себя, словно розу Парацельса, воскресающую из пепла. Худую костлявую ладонь, полную черешни. Книги, прочитанные вместе на скрипучем диване. Книги, падавшие на пол, когда мы целовались, вместо того чтобы учиться, учиться, учиться… Схему фотосинтеза, которую ты зачитывал мне гекзаметром, и сумрачные мандельштамовские строчки, которыми мы бросались, как дротиками, когда не хватало собственных слов.

Как вернувшись из Харькова в Край раз и навсегда, как мне казалось, определившись с линией судьбы, я шла встречать тебя к воротам больницы – в белом сарафане, с волосами, собранными в прическу, словно на выпускном – полбаллончика лака ушло… В больничном саду ветки шелковиц ломились от темных, тяжелых ягод, и как пять лет назад, ты срывал их и бережно клал в мои приоткрытые губы, стараясь не капнуть соком на сарафан. Солнце било сквозь листву. Так и запомнился тот день в жарком слепящем свете и кипении бьющих по глазам красок, зеленой, фиолетовой, голубой, из которых выныривало твое лицо.

– Когда мы поженимся? – спросил ты.

А я засмеялась в ответ счастливым уплывающим смехом:

– Мы уже женаты, глупый, ты разве не понял? Женатее не бывает…

Ночью под понимающим взглядом администратора мы заселились в городскую гостинницу, точно заправские прелюбодеи. В голой комнате я присела перед зеркалом вытащить шпильки из намертво залакированных волос, ты подошел и стал у меня за спиной. У одной шпильки кончик был отломан, оцарапал шею. Капля крови, круглая, как бусинка, налилась в ключичной ямке. Ты протянул руку ее смахнуть, поднял ко рту и слизнул красную капельку с пальца, как если бы моя кровь была твоей собственной. Я посмотрела на тебя сквозь зеркало, без улыбки: «Ну вот и все. Мы с тобою одной крови. Ты и я».

Кем мы были? Кем стали? Кем остаемся? Есть ли в нас что-то непреходящее, – или бывшее и будущее всего лишь рябь на воде. Существуем ли мы как целое, в осколках, в которые обратилась наша жизнь, история, память? Так далеко разведены мы, так отсечены друг от друга наши судьбы… Но если ты – это ты, а я – это я, если сила взаимного притяжения по-прежнему соединяет нас поверх разделяющего времени и пространства, то мы действительно существуем.

И я поднимаю лицо к Богу, в которого не верю, и благодарю Его. Не за помощь, посланную мне, но за то, что я существую. Нараспев, как молитву, повторяю строки из еще одной соединяющей нас книги: «Даже память не обязательна для любви. Есть земля живых и земля мертвых, и мост между ними – любовь, единственный смысл, единственное спасение».

Я возвращаюсь домой.

– Что случилось? Кто это звонил? – спрашивает мама.

– Это Русик звонил, мама, все будет хорошо. Теперь все будет хорошо! Такой подарок на день рождения! Пойдем на улицу! – зову, тормошу я ее, мне снова хочется солнца, жизни, тепла. Она бурчит, отнекивается, но все-таки выходит вместе со мной во двор. Я иду рядом с ней и чувствую, словно продолжение нашего разговора с Русланом, тонкую золотую нить, протянутую между нами. Вот идет моя мама. Мы безнадежно далеки друг от друга в моем здравии и ее болезни. Но она моя мама. И я ее люблю. Только это имеет значение.

Мы выходим во двор. Мама опускается на лавочку в лопухах, недовольно щурится и бормочет что-то свое, но постепенно ее лицо смягчается, расслабляется под теплыми, бьющими скволь листву лучами, и она кажется почти счастливой в этом бледно-зеленом обрамлении, в просветах которого виден остов старого пешеходного моста через железнодорожные пути.

И так же живо и мгновенно, как любовь к ней, я ощущаю свою любовь к этому городу, к этой земле, и ее ответную наполненность любовью. Война выжгла все лишнее, ненужное, невозможное между людьми: скуку, уныние, провинциальную предопределенность ходить по кругу раз и навсегда заданных вещей. Война не пощадила ничего, кроме любви. Здесь остались старички и старушки, неразлучные, как гоголевские старосветские помещики. Взрослые дети больных родителей. И другие, обреченные и обрекающие себя смертельной опасности безо всякой причины. И нет, и не может быть никакого другого ответа на заданный мной вопрос, кроме одного, не понятого мною, но врезавшегося в память помимо моей воли: «А когда преумножился грех, стала преизобиловать благодать». И во всемирности этого нового потопа, этих дивных родников, бьющих на выжженных огнем пустырях, я ощущаю в себе неведомые ранее пространства и дали. Мне кажется, что я – больше, чем я, больше всего, что знаю о себе или не знаю. Что я могу вместить и ненависть, и любовь, протянуть руку и соединить невозможное, разорванное, разломанное. В это самое мгновение, когда мне становятся видны цель, путь и предназначение моей жизни на многие долгие дни и годы вперед, на дороге, проходящей мимо нашего дома, начинает тарахтеть грузовик. Словно сигнал, подтверждение, знак того, что мне предстоит отправиться в путь. Я улыбаюсь своей детской готовности поверить в любую примету, если она совпадает с моим ожиданием, и срываю с куста запоздалые ягоды малины, сладкие, как обретенная надежда. Я жива. Я все еще могу изменить. Я соберу эти осколки.

Париж. Август 2014. Четвертое письмо

… Ты, конечно, помнишь, что Сковорода завещал написать у себя на могиле «Мир ловил меня, но не поймал», я думаю, только этой заповедью и можно жить в такие времена, как наше. Быть легким, бедным и пустым, чтобы тебя не за что было ухватить. Лучше вообще не иметь сердца. Какие еще дети, о чем ты… Зачем мне сын? Чтобы отправить его убивать твоего сына? Чтобы самой отправиться убивать «ради лучшего будущего наших детей»? Нет, говорю я тебе, нет… Я не хочу себе «простого женского счастья» такой ценою. Вам меня не поймать…

И кстати, можно многое сказать о развитии украинского самосознания по смещению фокуса национальной культуры с блаженного, бродячего космополита Григория Сковороды на Тараса Шевченко с его злой, неутолимой обидой.

Прежде чем задаваться вопросом о смысле жизни, неплохо определиться хотя бы со смыслом смерти. Идея первородного греха, «греха к смерти», независимо от того, как относиться к породившей ее религиозной системе, кажется мне пугающе точной метафорой нашего биологического существования. Мы не просто смертны, мы буквально пропитаны смертностью, как губка водой, она – основа основ. Предчувствию древних, запечатленному в тонком образе, приписываемом Гераклиту, о том, что одна и та же струна натянута на луке и на лире, потому что жизнь и смерть неразделимы, современная биология дает совершенно определенное, молекулярное наполнение. Квинтэссенцией этой неразделимости является механизм апоптоза, регулируемой, запрограммированной гибели клеток – необходимой для нашего роста, развития, обновления. Нашей жизни, в конце концов.

Клетка постарела, испортилась, повреждена да просто не нужна больше в данном месте в данное время – организм подает ей знак, выделяя специальные сигнальные молекулы, факторы апоптоза, и она послушно запускает механизм самоуничтожения. Или не запускает… Этот путь, как и многие другие, бывает поврежден при злокачественном перерождении. Но рак – это все-таки болезнь, а нормой для клеток является именно нерассуждающее, поистине самурайское послушание «до смерти». Жизнь организма, как целого, покупается ценою смерти отдельных его элементов. Но где оно, то «целое», до которого нужно подняться нам, чтобы увидеть смысл собственного конца?

В клетках существуют специальные белки – каспазы, похожие на ферменты нашего пищеварительного тракта, расщепляющие белки. В здоровой клетке они находятся в неактивной форме, но сигнал, полученный от «рецепторов смерти» (это не метафора – именно так их называют в научной литературе), активирует этот сигнальный путь, и клетка буквально переваривает саму себя с помощью этих молекул.

Самый известный пример апоптоза, знакомый большинству еще из школьного курса природоведения, – исчезновение хвоста у головастика при превращении его в лягушонка. Этим же путем идет и человеческий эмбриогенез, «отсекая лишнее». Зародыши с дефектами в системе регуляции программируемой гибели клеток оказываются неспособны к развитию и погибают еще на ранних стадиях онтогенеза. В зрелых организмах апоптоз служит основным способом количественного и качественного постоянства клеточной популяции, уравновешивая собой клеточное размножение.

Говорят, что суммарная масса клеток, которые погибают так в течение года, приблизительно равна массе самого человека. Обновление идет через самопожирание – отмершие клетки утилизируются прямо на месте, поедаются макрофагами. Не пропадать же добру. Не так же ловко человечество «утилизирует» своих мертвецов, если не физически, то метафизически уж точно… «Неизбежное зло», «другого выхода нет» – меня уже тошнит от этих слов, которые я слышу последние полгода. Стоило преодолевать пропасть между бактерией, бессмысленно виляющей жгутиком, и существом, способным расписать Сикстинскую капеллу, написать органную фугу, запустить человека в космос, лишь для того, чтобы прийти к выводу, что мы не более вольны или невольны убивать себе подобных, чем одна клетка, обрекающая на смерть другую ради «общего блага».

Сегодня ты есть, завтра нет. Но в момент исчезновения каждый из нас знает о своем предназначении не больше, чем клетка, растворяющая, пожирающая саму себя. Исчезает ли это ненужная эмбриональная перепонка, чтобы дать развиться, освободиться руке будущего великого ваятеля и художника, или клетка, пораженная вирусом, самоотверженно жертвует собой, чтобы спасти остальных, а может, напротив, сигнал, посланный опухолевой клеткой, убивает защитника – лейкоцита или это разные клоны опухолевых клеток выясняют отношения между собой, давая шанс более безжалостным и злокачественным? Сегодня, ты есть завтра нет, и тебе никогда не узнать, послужит твоя смерть здравию или болезни, жизни или смерти того целого, которому ты служишь. Да и существует ли оно, это целое?.. Даже если в твоей жизни отыщется смысл, совершенно не обязательно, что он окажется таким, какого ты искал.

Моя любимая история – про жизнь, про смерть, про смысл – это история HeLa. История Генриетты Лакс. Середина двадцатого века. Чернокожая американка из бедной необразованной семьи. Пятеро детей к тридцати годам, у одной из дочерей выраженная умственная неполноценность. Жизнь не сахар, а черная и черствая горбушка. О чем она думала, о чем мечтала? Вероятно, о лучшей доле для своих детей, о собственном домике, каком-нибудь достатке и прочей «американской мечте». Говорят, она принимала участие в манифестациях, требовавших разработку вакцины против полиомиелита, эпидемия которого в пятидесятых годах двадцатого века прокатилась по миру. Трудно сказать, было ли это чем-то бо́льшим, чем материнский страх увидеть и своих детей искалеченными болезнью. Мы так немного знаем об этой женщине, что остается только гадать. Лишь два факта ее биографии известны со всей возможной определенностью – в феврале 1951 года ей поставили диагноз «рак шейки матки». Восемь месяцев спустя она скончалась. Точка? Запятая?.. Скорее многоточее. Один из образцов ее опухоли (взятый еще при жизни Генриетты) проявил необыкновенные свойства. Обычно клетки в культуре (специальной питательной среде, поддерживающей их рост) способны делиться лишь ограниченное количество раз (так называемый предел Хейфлика), после чего погибают, но клетки, полученные из опухоли Генриетты, были способны делиться бесконечно долго и вдобавок делали это в два раза быстрее обычных, здоровых клеток. Эта линия клеток, получившая имя HeLa, стала первой стабильной клеточной линией для лабораторных исследований. И до сих пор продолжает оставаться одной из самых популярных моделей. Именно с ее помощью в США разрабатывали вакцину против полиомиелита. Клетки этой линии летали в космос, помогали (и помогают) ученым бороться с раком и СПИДом и сотнями других менее «раскрученных» болезней. Дав начало этой линии, Генриетта Лакс спасла больше жизней, чем самый известный врач. Хотела ли она для себя такой судьбы? Могла ли вообразить, что и через полвека после ее исчезновения с лица Земли бессмертные клетки, несущие память о ее коротком существовании, будут продолжать жить таинственной лабораторной жизнью, не имеющей ничего общего с ее собственной?

На сегодняшний день в мире существует около пятидесяти тонн культуры HeLa. Между тем, что мы думает о себе и своем предназначении, и тем, что на самом деле остается от нас миру, разница примерно такая же, как между улыбкой юной темнокожей женщины, держащей за руку любимого на старой черно-белой фотографии и пятидесятью тоннами необыкновенно жизнестойкого, активно делящегося клеточного бульона в ферментаторах тысяч лабораторий. Я бы посочувствовала ей, пожалуй, если бы не мрачноватая уверенность, что от меня не останется и того.

Сегодня утром я видела птенца голубя, упавшего между путями на одной из открытых станций парижского метро. Он прятался под рельсом, прижимался к земле, когда поезд проносился у него над головой, и тяжело дышал в коротких паузах между электричками, так что пробивающиеся перья ходуном ходили на голой спине. Я думаю, мы находимся там же – между двумя поездами истории, и весь наш хваленый выбор – это всего лишь вопрос о том, колеса какого из них перетрут наши тоненькие голые шейки в кровавый фарш. Никто не станет останавливать движение транспорта из-за птенца. Голубь – птица не редкая. И мы не редкие, нас не жалко.

Ты можешь писать мне об «освобождении» или «порабощении», навешивать ярлыки «природных рабов» и «истинно свободных людей» на одних или других, доказывать, что Киев – русский город или что Краснодар – город украинский. Я не вижу смысла. Я вижу только смерть, все остальное – домыслы. Здесь и сейчас нет никакой возможности узнать, для чего все это. Нечем успокоить сердце. Там, где дело касается жизни и смерти, остается только верить. Или не верить.

Я не верю, прости. Я слишком расколота. Слишком. Корни мои остались в земле, которой больше нет, в которой было пятнадцать республик – пятнадцать золотых сестер с фонтана ВДНХ. Листья и ветки разметаны ветром, плодов не будет. Я больше не испытываю боли, только туповатое равнодушие. Мне скучно, мне уже все равно, сколько и кого там у вас убьют. В мире все время кого-нибудь убивают, вы такое же мясо, как и остальные – смиритесь уже. Когда вы будете нужны, вас покажут, перестанете быть нужны – вас забудут. Я хочу забыть все это раньше. Еще раньше. На краю света есть чудесные страны: Эквадор, Уругвай. Там можно построить домик в горах и жить, разводя пчел. Я хочу уехать куда-нибудь туда, где никто не говорит по-русски, по-украински, по-французски. Я хочу сбросить бремя памяти, бремя языка, бремя всей этой чудовищной и бессмысленной сложности, я больше не хочу ничего знать о людях и молекулах. Я хочу жить простой растительной жизнью без смысла, ставить ульи и думать коротенькие мысли на плохо выученном испанском.

Мы были воспитаны в огромном, почти религиозном преклонении перед историей, памятью прошлого, древними камнями, но в какой-то момент эта ноша стала неподъемна. Ты не можешь больше унести на своих плечах всех этих мертвецов, которые кричат тебе в уши и требуют каждый свое, меряются числом совершенных злодеяний и перенесенных мук. В конце концов ты должен отбросить прошлое, для того чтобы жить. Иначе эти мертвецы пожрут тебя. Мертвецы всегда хотят еще и еще мертвецов. За привилегию иметь корни приходится платить необходимостью удобрять их дерьмом и кровью. Мне страшно писать это, но все-таки я скажу: может быть, жизнь и не дана нам от Бога, но история – это точно изобретение дьявола.

Слишком долго я смотрелась в эти темные воды, забыв о древнем предостережении о родстве знания и печалей. Чем больше узнаешь, тем меньше чувствуешь себя способным вместить. Чтобы понять смысл гибели клетки, нужно было увидеть весь организм в единстве и многообразии всех его связей. Чтобы притязать на понимание смысла смерти одного-единственного человека, нужно суметь объять все человечество.

Париж. Август 2014

Она вышла из подземки через галерею Карусель, чтобы сесть на автобус напротив Лувра. Можно было и дальше ехать на метро, но почему-то захотелось наверх. Около входа в Тюильри, как обычно, толпились темнокожие парни со связками разноцветных эйфелевых башен. Она прошла мимо них с независимым видом, как ходят местные, – губы сжаты, взгляд устремлен вперед и вдаль, вместо того чтобы с туристической беспечностью шарить по сторонам. В босоножки тут же набились острые камушки с парковой дорожки, пришлось остановиться сразу за аркой, чтобы вытряхнуть эту мелкую дрянь.

Край. Август 2014

Она не поняла, с какой стороны раздался первый выстрел…

Харьковская линия. Август 2014

Она не поняла, с какой стороны…

Московская линия. Август 2014

Она не поняла…

Париж. Август 2014

… И когда она медленно падала на мостовую, зная, что умирает и не успевая понять почему, перед глазами у нее пронеслась яркая короткая и бессмысленная нарезка кадров из какого-то другого мира, не имевшего ничего общего с вывереной окаменелой прелестью первого аррондисмана Парижа, красивого, спокойного города, семьдесят лет не знавшего войн. Словно смерть ее была соединением сразу нескольких смертей. Точкой пресечения не единственной, но множества (прожитых? непрожитых?) жизней. Она увидела: пыльный борт грузовика и черный брезентовый полог, наползающий на лицо, ржавый железнодорожный мост, улетающий в белесую голубизну, и тоненькое яблоневое деревце, перерезанное осколком. Услышала жаркое гудение и стрекотание летнего дня, вдохнула густой и влажный травяной дух, идущий от разогретой земли, почувстовала не боль, но легкую дрожь под ключицей, откуда вдруг забил пульсирующий фонтанчик, похожий на питьевые фонтанчики нашего детства, но не прозрачный, а алый. Красная влага наполнила ладонь. «Мама не смотри сюда, пожалуйста»…

Боли не было. Не было страха. Только странное облегчение, почти счастье. Словно в душную комнату открыли окно, и туда хлынули воздух и свет. «Чему ты радуешься?» – спросила она у той далекой и близкой себя, что существовала и переставала существовать во множестве измерений одновременно. И ответила: «Всему». Она еще успела подумать, что хрустальная пирамида Лувра, рушащаяся в небо у нее над головой, похожа на террикон, и улыбнуться этой нелепой мысли. А больше уже ничего не успела и не могла успеть. Потом была тьма. Потом был свет.

Примечания

1

R&D (Research and development) – подразделение корпорации, занимающееся прикладными исследованиями на стыке бизнеса и науки.

2

Буквально опыт «в пробирке», в отличие от in vivo – опытов в живых организмах.

3

Апоптозис – запрограмированная организмом гибель клеток.

4

Bax – один из ключевых белков, регулирующих апоптозис.

5

Террикон – конический отвал или искусственная насыпь из пустых пород, извлеченных при подземной разработке месторождений угля. Характерная примета пейзажа шахтерских районов Донбасса.

6

Счастье – город в Луганской области.

7

В июле 1209 года крестоносцы подступили к городу Безье, бывшему одним из центров альбигойской (катарской) ереси во Франции. Они потребовали, чтобы все католики вышли из города. Те отказались, и после взятия Безье все его население было вырезано.

8

Workflow – детальное, пошаговое описание рабочего процесса.

9

Реконструкторы – люди, занимающиеся воссозданием костюмов, вооружения, ремесел определенных исторических периодов. Сообщество частично пересекается с субкультурой «игровиков» – людей, увлеченных ролевым моделированием и коллективными импровизациями на историческом или литературном материале.

10

Пояс Пресвятой Богородицы – христианская реликвия. В 2011 году часть пояса Богородицы, хранящаяся в Ватопедском монастыре, была привезена в Россию, выставлялась, в частности, в храме Христа Спасителя и привлекла туда многочисленных паломников.

11

Так на Юго-Востоке Украины называют вешалку-«плечики».

12

Баклажка – пластиковая бутылка.

13

19 февраля 2012 года в Богоявленском приделе Богоявленского собора в Елохове (Москва) и 21 февраля того же года в храме Христа Спасителя участницами группы Pussy Riot была проведена акция, обозначенная группой как «панк-молебен «Богородица, Путина прогони!». По материалам этих выступлений был смонтирован и выложен на YouTube видеоролик. 26 февраля 2012 года участницы группы были объявлены в розыск по обвинению в хулиганстве. 3 марта 2012 года были арестованы предполагаемые участницы группы Надежда Толоконникова и Мария Алёхина, а 16 марта – Екатерина Самуцевич.

14

Стахановское движение – массовое движение новаторов социалистического производства в СССР, объединяло рабочих, колхозников, инженернотехнических работников, многократно превышавших установленные нормы производства.

15

Чемпионат Европы по футболу в Украине в 2012 году.

16

Дело Алексея Кабанова и самоубийство оппозиционера Александра Долматова.

17

МинасТирит – в легендариуме Дж. Р. Р. Толкина Последняя крепость Гондора. МинасТирит был осажден силами Мордора и его союзников.

18

События 1989 года на площади Тяньаньмэнь, также известные как «бойня на площади Тяньаньмэнь» – серия акций протеста на площади Тяньаньмэнь в Пекине, продолжавшихся с 15 апреля по 4 июня 1989 года, главными участниками которых были студенты. 4 июня протестующие были разогнаны с применением танков, в результате чего погибли сотни людей.

19

Золотой батон – в натуральную величину и другие изделия из золота были обнаружены в резиденции «Межигорье», сразу после бегства Виктора Януковича в 2014 году, но вскоре после обнаружения «батон» неожиданно исчез, и в настоящее время его местонахождение неизвестно.

20

Мавка – лесная нимфа в украинском фольклоре.

21

«Небесная сотня» – общее название погибших в Киеве в декабре 2013 – феврале 2014 года участников Евромайдана.

22

12 апреля 2014 года группа из двадцати вооруженных людей, назвавшихся членами «Народного ополчения Донбасса», под руководством Игоря Стрелкова захватила административные здания Славянска, включив город в зону влияния самопровозглашенной Донецкой Народной Республики. Так началось военное противостояние на ЮгоВостоке Украины.

23

Референдум о самоопределении Луганской Народной Республики (ЛНР), которую провозгласили 27 апреля 2014 года, – голосование, проведенное в воскресенье, 11 мая 2014 года на подконтрольной самопровозглашенной республике части территории Луганской области.

24

17 июля 2014 года на востоке Донецкой области (Украина), в районе вооруженного противостояния был сбит авиалайнер Boeing 777–200ER авиакомпании Malaysia Airlines, выполнявший плановый рейс MH17 по маршруту Амстердам – КуалаЛумпур. Все находившиеся на борту пасажиры и члены экипажа погибли (298 человек). При этом каждая сторона конфликта на востоке Украины отрицала свою причастность к произошедшему.

25

Обороты «распятый мальчик» и «взорвавшийся кондиционер» – стали мемами популярными соответственно на стороне Киевской власти и на стороне ЛНР, выражающими неверие говорящего в объективность СМИ противоположной стороны.

26

«Мы, дети Украины, гордимся Вами».

Content

Мария Кондратова
Сигнальные пути

Предисловие

Затакт

Часть первая «Дом»

Париж. Март 2014. Первое письмо

Часть вторая «Дерево»

Париж. Апрель 2014. Второе письмо

Часть третья «Сын»

Край. Май 2014

Примечания