Сэйбин Бэринг-Гулд, Роза Малхолланд, Джеймс Брандер Мэтьюз и др

Экзорцист (сборник)

© Антонов С., комментарии, 2017

© Брилова Л., перевод, 2017

© Бродоцкая А., перевод, 2017

© Волков В., перевод, 2017

© Липинская А., перевод, комментарии, 2017

© Микерина Е., перевод, 2017

© Полищук В., перевод, 2017

© Роговская Н., перевод, 2017

© Сухарев С., перевод, 2017

© Теремязева С., перевод, 2017

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Э», 2017

Сэйбин Бэринг-Гулд

Меревиги

Перевод Людмилы Бриловой

Живя в Эссексе, я имел удовольствие быть знакомым с майором Донелли, отставником на половинном содержании, который долгие годы прослужил в Индии. Он отличался редкостной наблюдательностью и был настоящим кладезем всевозможных ценных сведений, которыми охотно делился со своими близкими приятелями, в том числе и со мной.

Ныне майора Донелли нет с нами, и мир от этого много потерял. Майора интересовало все: антропология, механика, археология, естественные науки, фондовый рынок, политика. Собственно, какой предмет ни затронь в беседе, любой оказывался в определенной мере ему знаком, и это знакомство майор непременно желал расширить. Подобную личность невозможно не ценить. Меня он просто завораживал.

Однажды во время совместной прогулки я случайно упомянул так называемые Красные Холмы. Донелли никогда о них не слышал, заинтересовался, и я поделился с ним тем немногим, что знал. Красные Холмы – это возвышения из обожженной глины кирпично-красного цвета, которые встречаются на восточном побережье, по краю маршей. Когда и с какой целью они были устроены, никто с точностью не знает. Выдвигались различные гипотезы, приверженцы упорно их отстаивали, но убедительных свидетельств до сих пор не найдено. Если бы было предпринято тщательное научное исследование, обнаружены, к примеру, кремневые орудия, глиняные черепки или монеты, определено время, к которому они относятся, это облегчило бы задачу тем, кто гадал о назначении холмов. Однако в ту пору, когда я жил в Эссексе, такого исследования проведено не было, и проводилось ли оно впоследствии, мне неизвестно.

Я вкратце ознакомил Донелли с некоторыми версиями происхождения Красных Холмов: возможно, они остались от выварки соли, или представляют собой могильники, или же это искусственные фундаменты для рыбацких хижин.

– Вот, в самую точку, – оживился майор. – Мера предосторожности от болотной лихорадки. Вам ведь известно, что обожженная глина – самое надежное средство против болотной лихорадки, этого бича эссекских маршей? В Центральной Африке, в болотистых низинах, аборигены прекрасно об этом знают и строят свои жилища как раз на таких платформах. Послушайте, дружище: мне просто не терпится взять лодку и вместе с вами исследовать для начала оба берега Блэкуотер с ее рукавами и нанести на карту все, какие нам попадутся, красные холмы.

– Охотно составлю вам компанию, – согласился я. – Нужно, правда, иметь в виду, что многие холмы срыли, однако их прежнее местонахождение можно легко определить по цвету почвы.

И вот в ближайший погожий день мы наняли лодку (без лодочника, так как рассчитывали грести сами) и отправились в экспедицию. Местность вокруг Блэкуотер равнинная, наклон речного и морского берега такой незначительный, что большое пространство можно в равной мере отнести к суше и водоему. Обширные марши то уходят под воду, то расцветают кермеком, в июне же вспыхивают яркой порослью армерий. На маршах находят себе питание жесткие травы и солерос. Марши расчерчены паутиной, бесчисленные нити которой состоят из воды и ила. Горе тому, кто, оступившись или не рассчитав прыжок, свалится в такую канаву: он по пояс увязнет в иле. Временами, когда высоких приливов не ожидается, на маршах пасут овец. Они умеют перепрыгивать через канавы, а пастух следит за обстановкой и, заметив опасность, гонит стадо прочь.

Ближе к твердой суше, неизвестно когда, были устроены насыпи, чтобы отвоевать у моря кусок земли; с внутренней стороны образовались рвы со стоячей водой, где в изобилии плодятся комары. Еще дальше от берега растут дубы; летом комары слетаются к ним такими густыми тучами, что кажется, будто кроны дымятся. Мы с майором Донелли лениво работали веслами, загребали в притоки, выбирались на берег, определяли свои координаты и отмечали на карте расположение красных холмов или их следов.

Мы основательно исследовали левый берег до определенной точки, и тут майор Донелли предложил перебраться к противоположному.

– Я бы посоветовал пройтись основательно по верховьям, – сказал он, – и тогда с одним участком будет полностью покончено.

– Хорошо, – согласился я, и мы стали разворачивать лодку. К несчастью, мы не учли, что устье сильно заилено. К тому же начался отлив, и мы сели на мель.

– Проклятье, – выругался майор, – застряли. Вот ведь незадача.

Мы попытались отталкиваться веслами, но дно было мягкое и опоры не находилось.

И тут Донелли сказал:

– Делать нечего, придется кому-то одному выйти и подтолкнуть лодку. Позвольте мне. Брюки я надел старые, обтрепанные, их не жалко.

– Ни в коем случае, пойду я.

С этими словами я спрыгнул за борт. Но и майор тоже спрыгнул, и вместе мы погрузились в липкую слизь. По консистенции она напоминала шпинат. Я говорю не про тот шпинат, который подают к столу у нас в Англии, небрежно измельченный, часто с крупинками, а шпинат с французского табльдота – протертый через мелкое сито. Более того, под слоем слизи как будто не было дна. Судя по всему, слизь уходила в глубину на добрую милю – чуть ли не до центра земли, а уж воняла просто несусветно. Чтобы не завязнуть с головой, мы вцепились с разных сторон в борта лодки.

Так мы и торчали по обе стороны, держась за планширы и глядя друг на друга. Сперва никто не произносил ни слова. Донелли первым пришел в себя, потерся ртом о планшир, чтобы стереть шлепки грязи, и спросил:

– Можете выбраться?

– Не похоже, – ответил я.

Мы налегли на лодку, она дернулась, полетели брызги, и наши головы и руки сплошь облепило грязью.

– Так не пойдет, – сказал он. – Надо выбираться обоим одновременно, причем не разом. Слушайте, когда я скажу «три», ступите в лодку левой ногой, если сумеете.

– Постараюсь.

– Дальше нам нужно будет действовать согласованно. Только без фокусов: если, пока я буду закидывать ногу, вы захотите влезть целиком, лодка опрокинется.

– В жизни не фокусничал, – огрызнулся я, – а уж в такую минуту тем более не собираюсь.

– Хорошо, – сказал майор. – Раз… два… три!

В тот же миг мы оба, вытянув левые ноги из ила, перекинули их через противоположные борта лодки.

– Как вы? – поинтересовался Донелли. – С ногой все нормально?

– Все, кроме ботинка. Его засосало в грязь.

– Да бог с ним, с ботинком, лишь бы не всю ногу. Иначе нарушилось бы равновесие. А теперь… теперь дело за туловищем и правой ногой. Наберите в грудь воздуха и ждите, пока я крикну «три».

Мы помедлили, отдуваясь, а потом Донелли зычным голосом проорал:

– Раз… два… три!

В тот же миг мы, напрягши все силы, совершили отчаянный рывок и забрались наконец в лодку. Немного отдышавшись, мы сели на противоположные планширы и стали разглядывать друг друга. С ног до головы нас покрывала мерзкая жижа, одежда задубела, лица и руки тоже. Зато опасность миновала.

– Будем торчать здесь все шесть часов, – проговорил Донелли, – пока прилив не стронет лодку с места. Звать на помощь нет смысла. Если даже нас услышат, никто сюда не доберется. Приходится мириться с обстоятельствами. К счастью, солнце жарит вовсю, грязь подсохнет и мы сможем хоть немного ее облупить.

Перспектива не радовала, но делать было нечего.

Неожиданно Донелли добавил:

– Хорошо, что у нас при себе закуска, а главное, виски – ведь это самое насущное. Слушайте, дружище, больше всего мне хочется смыть с наших рук и лиц эту мерзость: она воняет так, что куда там помоям с кухни самого сатаны. В корзинке была, как будто, бутылка кларета?

– Да, я положил.

– Тогда самым лучшим для него употреблением будет им умыться. Как выпивка он слабоват, а кроме того, у нас ведь есть виски.

– Вода совсем отступила, – заметил я, – ею не умоешься.

– Ну вот и откройте «Сен-Жюльен».

И вправду делать было нечего. От мерзкого запаха нас мутило. Я вытащил пробку и мы совершили омовение кларетом. Потом вернулись на свои места и печально уставились друг на друга. Шесть часов среди ила в устье Блэкуотер – нескончаемый срок! Разговаривать не хотелось. Прошло четверть часа, и майор предложил закусить. Мы занялись содержимым корзины, разумеется, уделив особое внимание бутылке виски. Как же иначе, если мы промокли до нитки и перемазались в дурно пахнущей грязи.

Покончив с курицей и окороком и осушив емкость с виски, мы заняли привычное положение визави. Важно было следить за равновесием. На сей раз майор Донелли настроился на разговор.

– Должен вам сказать, – начал он, – что ни в Колчестере, ни в Челмсфорде я не встречал человека ученей и приятнее вас.

Привожу эти слова только из-за рассказа, который за ними последовал.

Я отозвался – осмелюсь заметить, покраснев, хотя и так был красен после кларета. Я отозвался:

– Вы мне льстите.

– Вовсе нет. Я всегда говорю то, что думаю. Вы приобрели массу знаний, вырастили свои крылья и облеклись в цвета радуги.

– Бога ради, о чем вы? – удивился я.

– Известно ли вам, что все мы когда-то вырастим себе крылья? Уподобимся ангелам? Из какой основы, по-вашему, разовьются эфирные крылья? Из ничего они не вырастут. Ex nihilo nihil fit[1]. Не думаете же вы, будто материалом им послужат курица и окорок?

– Или виски.

– Или виски, – кивнул майор. – Как вам известно, то же относится и к личинкам бабочки.

– Вот уж не пробовал, – заметил я.

– Я уже не про пищу, я о гусеницах. Всю свою короткую жизнь эти создания заняты одним: едят, едят и едят. Возьмите капустный лист, весь в дырках – все, что возможно, выела личинка, и я скажу зачем. Она окуклится, за зиму произойдет превращение, и весной из куколки вылетит яркая бабочка. Цветные крылья насекомого на второй стадии его существования – это переработанный капустный лист, который сожрала личинка.

– Все так. Но какое отношение это имеет ко мне?

– Мы тоже находимся на стадии личинки. Только не вообразите себе, будто наши будущие радужные крылья произойдут из того, что мы здесь едим: окороков и куриц, почек, говядины и прочего. Нет, сэр, конечно, нет. Они формируются из поглощенных нами сведений, из всего того, что мы познали на первой стадии существования.

– Откуда вам это известно?

– Сейчас услышите. Однажды со мной произошла интересная история. Рассказывать довольно долго, но раз уж нам предстоит еще пять с половиной часов глазеть друг на друга, дожидаясь прилива и отплытия, то почему бы не скрасить это время, а заодно не помочь вам расцветить крылья, которые будут вам даны? Хотите послушать?

– Больше всего на свете.

– Сначала что-то вроде предыстории, – продолжал Донелли. – Без нее не обойтись, она подводит к тому, что для меня особенно важно.

– Бога ради, пусть будет предыстория, раз она так поучительна.

– Как нельзя более, – заверил он. – Но прежде чем я начну, передайте мне, пожалуйста, бутылку, если в ней еще что-то осталось.

– Виски больше нет.

– Ну ладно, что поделаешь. Когда я жил в Индии и переезжал с места на место, разбил я как-то где-то палатку. У меня был местный слуга. Забыл его настоящее имя, да оно и не важно. Я всегда звал его Алек. Прелюбопытный был парень, остальные слуги его уважали и побаивались. Считали, он духовидец и имеет связь с потусторонним миром. Он был честен по местным понятиям, то есть не позволял никому меня грабить, но сам, конечно, потихоньку приворовывал. В Индии к этому привыкаешь и перестаешь обращать внимание. Хорошо уже то, что он не позволял другим касаться моего добра. Так вот, как уже было сказано, я разбил палатку на самом, казалось бы, подходящем месте, однако ночью спал очень плохо. Словно бы по мне ползала сороконожка. Утром я пожаловался на это Алеку и велел тщательно осмотреть матрас и землю под палаткой. На лице индуса не дрогнул ни один мускул, но в глазах вроде бы мелькнула какая-то мысль. Тем не менее я тут же об этом забыл. Следующая ночь прошла не лучше, а наутро я обнаружил на своих панджамах прореху по всей длине. Я позвал Алека, показал ему порванное платье и снова пожаловался на плохой сон. «Ах, сахиб, – говорит Алек, – это все проделки Абдулхамида, кровожадного негодяя!»

– Простите, – прервал я Донелли. – Неужели он имел в виду нынешнего турецкого султана?

– Нет-нет, не султана, а его тезку.

– Прошу прощения. Но вы упомянули кровожадного негодяя, и мне пришел на ум султан.

– Нет-нет, это другой человек. Если угодно, называйте его другим Абдулом. Но я продолжу.

– Еще только один вопрос. Абдулхамид – это ведь не индийское имя?

– А я и не говорил, что индийское, – не без раздражения пояснил майор. – Конечно же, он был магометанин.

– Но имя скорее турецкое или арабское.

– За это я не отвечаю, я его не крестил. Я просто повторяю слова Алека. Будете придираться – брошу рассказывать.

– Не примите за обиду, – сказал я. – У меня есть несомненное право проверять качество материала, который пойдет на мои будущие крылья. Продолжайте; больше я не стану перебивать.

– Очень хорошо, условились. Вы подсыхаете?

– Медленно. Солнце печет, но сушит одну сторону.

– Со мной то же самое. Думаю, нам лучше поменяться местами.

Мы осторожно пересели, и каждый водворился на противоположном планшире.

– Готово, – заключил Донелли. – Как там со временем? Мои часы остановились, их залепило илом.

– Мои застряли в жилетном кармане; стану добираться – испачкаю пальцы, а мыть нечем; кларет весь вылили, а виски влили куда надо.

– Ладно, не важно; времени хоть отбавляй, успею все рассказать. На чем бишь я остановился? Ах да, Алек упомянул Абдулхамида – не султана, а распоследнего негодяя. Дальше Алек сказал, что и сам обладает острым чутьем на кровь, даже пролитую сто лет назад, и что моя палатка и постель устроены на том месте, где было совершено самое что ни на есть зверское преступление. А упомянутый им Абдул – преступник, на совести которого этих зверских деяний было видимо-невидимо. Разумеется, своего сиятельного тезку он не переплюнул, но у него и возможности были не те. На том самом месте, где я находился, этот кровавый лиходей разошелся как никогда: убил своих родителей, тетку и собственных детей. Его схватили и повесили. Когда его душа рассталась с телом, нормальным порядком ей полагалось бы войти в оболочку скорпиона или другого вредоносного существа, чтобы, усовершенствовавшись через ряд воплощений, снова достигнуть того уровня, который позволяет родиться в человеческом теле.

– Простите, что перебиваю, – не выдержал я, – но, как я понял, Абдулхамид был магометанин, а сыны Пророка не верят в переселение душ.

– Именно этими словами я и возразил Алеку. Но он растолковал мне, что душе после смерти будет дано не по вере, а по велению судьбы: что бы ни предполагал человек при жизни относительно своего будущего состояния, существует лишь одна на всех истина, в чем ему и предстоит убедиться. Это истина индусов, которая заключается в том, что душа переходит со ступени на ступень, чтобы воплотиться в человеке, а далее следует новый, бесконечный цикл реинкарнаций. «Значит, – сказал я, – ночью мне щекотал ребра скорпион, в котором воплотилась душа Абдула». «Нет, сахиб, – очень серьезно ответил слуга. – Он был слишком порочен, чтобы, так сказать, осквернить своей пятой хотя бы низшую ступень лестницы существований. Ему было назначено бродить призраком у мест своих преступлений, пока он не найдет кого-то, кто там заснул. У спящего должна быть родинка, а из нее должны расти три волоска. Эти три волоска Абдулу нужно вырвать, посадить на могиле своих последних жертв и полить слезами. Они станут первыми каплями раскаяния, которые позволят ему приступить к первой стадии цикла реинкарнаций». «Выходит, – говорю я, – этот головорез во искупление своих грехов две прошедшие ночи искал на мне родинки? А что ты скажешь про распоротые панджамы?» – «Его работа, сахиб. Наверно, он вас перевернул и ногтями сделал прореху, чтобы поискать на спине вожделенные родинки». – «Надо мне передвинуть палатку, – говорю я. – Чур меня спать и дальше на этом проклятом месте».

Донелли замолк и стал отколупывать с рукава чешуйки ила. Мы начали подсыхать, но одновременно и отвердевать: ил, застывая, превращался в панцирь.

– До крыльев мы все еще не дошли, – заметил я.

– Я к ним подбираюсь, – ответил майор. – Только-только завершил предысторию.

– А, так это была предыстория?

– Да. Имеете что-то против? Это был пролог. Теперь перейду к сути. Приблизительно через год после этого случая я получил отставку и вернулся в Англию. Что стало с Алеком, я не знал, да мне и дела до него не было. Пошел третий год моей жизни в Англии, и вот шагаю я как-то по Грейт-Расселл-стрит и у ворот Британского музея замечаю индуса, по виду вконец продрогшего и потрепанного. При нем лоток с ножными браслетами, ожерельями и прочими безделушками немецкого производства, которые он продает как восточные украшения. Когда я приблизился, он поздоровался, и, приглядевшись, я узнал Алека.

«Каким ветром тебя сюда занесло?» – поразился я. «Сахиб удивлен, оно и понятно, – отвечал Алек. – Я приехал, чтобы поправить свои дела. Прослышал, что в Лондоне есть Общество психических исследований, и подумал, что меня, при моих редкостных способностях, примут с распростертыми объятиями и назначат мне ежегодное содержание, так как я могу непрерывно снабжать их из первых рук самыми доподлинными рассказами о привидениях». «И что получилось из твоего замысла?» – спрашиваю. «Ничего, сахиб. Я их не нашел. Пробовал спрашивать у подметальщиков перекрестков, но они ничего не знают, а когда я обращался к полицейским, меня гнали прочь: нет, мол, такого общества. Я бы умер с голоду, сахиб, если бы не взялся за это занятие». Он указал на лоток. «И как оно, приносит доход?» Алек печально помотал головой: «С гулькин нос, разве что жив. Смотрите-ка, меревиг». «И сколько этого добра ты сбываешь за день?» – спрашиваю я. «По-разному, сахиб. Бывает больше, бывает меньше, а в целом получается всего ничего. Еле свожу концы с концами. Глядите, еще меревиг». – «Где делают эти вещицы? В Германии или в Бирмингеме?» – «О, сахиб, откуда мне знать? Я их беру у одного торговца-еврея. Он снабжает нескольких разносчиков. Но я брошу это нестоящее дело, обзаведусь палаткой и стану продавать рахат-лукум. На него всегда спрос. Вы, англичане, охочи до сладостей. Меревиг!» Он указал на невзрачно одетую женщину с ридикюлем в руках, которая проходила через крашеные железные ворота. «Что за меревиги такие?» – спросил я. «Неужто сахиб не знает? – На лице Алека выразилось неподдельное изумление. – Пусть сахиб посмотрит в большом читальном зале, там их видимо-невидимо. Это их любимое место в Лондоне, круглый день так и снуют, особенно по утрам. В девять, стоит библиотеке открыться, они уже тут как тут. Большинство сидит целый день, начитывается и начитывается». – «А, так ты об учащихся». – «Они не все учащиеся, но многие. Я узнаю их с одного взгляда. Сахибу известно, у меня дар распознавать духов».

– Кстати, – прервал себя Донелли, – вы по-хиндустани что-нибудь понимаете?

– Ни слова.

– Очень жаль, мне было бы много проще изложить наш с ним разговор на хиндустани. Я владею этим языком как родным, а предмет, о котором дальше пойдет речь, легче трактовать как раз на хиндустани.

– С тем же успехом можете говорить по-китайски. Я не усвою ровно ничего. Обождите минуту. Я растрескиваюсь.

Так оно и было. Солнце основательно высушило мою корку ила. Наверно, я стал походить на старинную картину с потемневшим лаком и сеткой кракелюров. Я встал, потянулся, и на моем панцире образовались разломы. Он растрескался на фрагменты, края которых стали задираться.

– Не слишком спешите с очисткой, – посоветовал Донелли. – Времени у нас в избытке, и я хочу продолжить рассказ.

– Тогда давайте. А когда дойдет черед до крыльев?

– Прямо сейчас. Ну, раз уж вы не поймете на хиндустани, постараюсь изложить суть того, что сказал Алек, на расхожем языке. Дам вам резюме. Объяснение индуса свелось к следующему. По его словам, с нами, христианами и белыми людьми, дело обстоит не так, как с чернокожими и желтокожими. После смерти мы не переходим в тела низших животных, и это является великим преимуществом, которое должно нас бесконечно радовать. Мы сразу обретаем более высокую форму существования. У нас вырастают крылья, как у личинки, когда она становится бабочкой. Но в их состав не входит грубая материя. Их формируют, или они формируются, из разнообразных сведений, которыми мы обогатили свой ум за время жизни. Пребывая здесь, в смертной оболочке, мы в большом количестве накапливаем всевозможные знания – естественно-научные, исторические, философские и прочие, – которые составляют, так сказать, психическую массу. Далее, через процесс сокровенный, загадочный и совершенно необъяснимый, она преобразуется в наши будущие крылья. Чем больше мы накопили, тем больше будут крылья; чем разнообразней состав, тем ярче и пестрее их окраска. Но если мозг умершего пуст, откуда взяться крыльям? Из ничего ничто не возникнет. Таков закон природы, его не обойти. Вот почему, друг мой, вам не придется сетовать на свое нынешнее пребывание в грязи. Я снабдил вас таким обилием новых ценных знаний, что, пожалуй, вашему убору позавидует любой павлин.

– Премного вам обязан, – проговорил я, трескаясь от избытка благодарности на тысячу фрагментов.

Донелли продолжил:

– Рассказ Алека так меня увлек, что я предложил ему: «Пойдем со мной в зал Ниневии, там мы сможем обсудить это дело подробней». «Ах, сахиб, – ответил он, – меня туда не пустят с лотком». – «Хорошо, тогда найдем ступеньку перед портиком, не слишком обсиженную голубями, и устроимся там». Он согласился. Привратник, однако, преградил индусу дорогу, ссылаясь на то, что на территории музея запрещена торговля. Я объяснил, что торговать мы не собираемся, наша цель – обсудить вопросы психологии. Это вроде бы убедило стража, и он позволил Алеку пройти со мной в ворота. Выбрав на лестнице место почище, мы уселись рядышком, и индус заговорил снова.

Мы с Донелли быстро высыхали. Сидя друг напротив друга, мы напоминали, наверно, шоколадных человечков в кондитерской – только, разумеется, много крупнее и цвета не такого приятного, да и запах от нас исходил не столь соблазнительный.

– На каменной лестнице, – продолжал Донелли, – я почувствовал, как по моему организму распространяется холод, меж тем после возвращения на родину у меня уже раза два прихватывало поясницу. Я поднялся на ноги, вынул из кармана «Стандард» и сложил, сделав прокладку между собой и ступенькой. Притом я позаботился вытащить внутренний лист с передовыми статьями и предложить Алеку для той же цели. Восточные люди неспособны ценить любезность; среди их добродетелей благодарность не числится. Однако невежественный язычник не отнесся равнодушно к этому проявлению заботы. Губы его дрогнули, и он сделался еще более говорлив, хотя это и трудно представить. Легонько толкнув меня в бок лотком, он сказал: «Еще меревиг идет. Интересно, почему она так рано уходит?» Я увидел средних лет женщину в сером засаленном платье; с юбки петлей свисала неподшитая тесьма. «Кто они, эти меревиги?» – спросил я. Перескажу его ответ своими словами. На всех мужчин и женщин (я говорю только о европейцах и американцах) возложена, в их же интересах, моральная обязанность на первом этапе жизни наполнить свой мозг всеми премудростями, какие он способен вместить; из этого материала будут составлены на втором этапе их крылья. Чем более разнообразен этот запас, тем, разумеется, лучше. Мужчины набираются знаний волей-неволей. Даже если они почти ничего не вынесут из школы, им так или иначе придется пополнить свое хранилище в юношеском возрасте – для хлыщей, которые вообще не способны учиться, я, конечно, делаю исключение. Даже спорт и охота кое-что дают, а уж о бизнесе, общении, путешествиях и говорить нечего. В общей беседе, как вы понимаете, сведения притекают к тебе сами; политика, социальные вопросы, естественная история, научные открытия – все это составляет основу разговора, и копилка мозга у мужчины непременно заполняется. Но с женщинами дело обстоит иначе. Юные девы не читают ничего, кроме романов – с тем же успехом можно питаться мыльными пузырями. Между собой они не разговаривают, а пустословят.

– Однако же, – возразил я, – в нашем цивилизованном обществе молодые женщины свободно общаются с мужчинами.

– Верно. Но чем ограничиваются такие диалоги? Зубоскальством, легковесными шуточками. Мужчины не говорят с девицами ни о чем осмысленном, зная, что собеседницу подобные предметы не заинтересуют, она попросту неспособна о них думать. Часто слышишь вопрос, почему многие англичане предпочитают брать в жены американок. Да потому, что американские девушки не ленятся развивать свой ум и женщины из них вырастают разумные, хорошо образованные. Такая жена способна разделять интересы мужа, беседовать с ним едва ли не обо всем. Она становится другом и соратником. Современная английская девица этого не умеет. Голова у нее пустая, как барабан. Если девица, повзрослев, выйдет замуж или даже останется старой девой, положение поменяется: она начнет разводить птицу, пристрастится к садоводству, приобретет массу познаний касательно нравов и обычаев домашней прислуги. Получается, что огромное большинство молодых англичанок, умерших в юности, не успевает накопить в мозгу материал для будущих крыльев. На стадии личинки они не потребили пищи, необходимой, чтобы подняться на более высокую ступень.

– Выходит, – сказал я, – мы все, не исключая вас и меня, находимся на той же, что и девицы, стадии – то есть мы личинки.

– Так и есть, мы тоже личинки, но они личинистей. Но что дальше? Когда девицы умирают, не успев приобрести достаточный умственный багаж, они, понятно, не могут переродиться. Они становятся меревигами.

– А, так вот оно что, – удивился я.

– Да, но эти меревиги при мне выходили из Британского музея или входили туда, чтобы осмотреть коллекции или поработать в читальном зале, и я заметил, что они по большей части немолодые.

– И как вы это объясняете?

– Я всего лишь пересказываю слова Алека. Есть и мужчины-меревиги, но они встречаются редко – причину я уже указал. Думаю, на сотню меревигов приходится один мужского пола.

– Я поражен.

– Я тоже был поражен, когда узнал это от Алека. А теперь послушайте еще. Каждое утро в четыре часа, а вернее за несколько минут до звона часов, у статуи королевы Анны перед собором Святого Павла собираются души всех английских девиц, которые в последние двадцать четыре часа умерли с пустой головой; иногда среди них встретишь души одного-двух хлыщей. При первом ударе колокола весь этот рой устремляется по Оксфорд-стрит на Холборн-Хилл, куда именно – не знаю. Алек рассказывал, что больше всего они похожи на армию крыс в сточной трубе.

– Но что может знать индус о подземном мире Лондона?

– Алек знает, потому что подружился со своим соседом по дому, который служит при коллекторе.

– И вам неизвестно, куда направляется этот стремительный легион?

– Точно не знаю, потому что Алек не был уверен. Но он говорил, что их цель – большая гардеробная, где хранятся невостребованные женские тела. Облекшись ими, души смогут восполнить прошлые упущения, приобрести знания, из которых составятся крылья. Конечно, за тела происходит борьба, ведь претенденток бывает полдюжины и больше. Сначала им выдавали бесхозные оболочки старых дев, но запаса решительно не хватало, и в дело пошли замужние женщины и вдовы. Без ропота, разумеется, не утряслось, но не до жиру – быть бы живу. Так они становятся меревигами. Вешалки ломятся от оболочек старых холостяков, но девицы наотрез от них отказываются. Теперь вам понятно, что это за меревиги и почему их видимо-невидимо в читальном зале Британского музея. Они набираются знаний так стремительно, как только могут.

– Это в высшей степени интересно, – признал я, – и ново.

– Я ожидал от вас таких слов. Как идет просушка?

– Пока вы говорили, я обдирал с себя кусок за куском.

– Надеюсь, вам было интересно.

– Интересно – не то слово.

– Рад, что вы так думаете, – сказал майор. – Во время разговора с Алеком меня настолько переполняло любопытство, что я предложил ему пойти вместе в читальный зал, где он, благодаря своему дару распознавать духов, укажет мне присутствующих там меревигов. Но Алек напомнил мне о лотке и пожаловался вдобавок, что время идет, а его торговля стоит. На это я вызвался купить у него полдюжины ножных браслетов, чтобы дарить знакомым дамам; полученные из рук путешественника по Востоку, они сойдут за подлинные…

– Не менее ваших приключений, – вставил я.

– Что вы этим хотите сказать? – осведомился он резко.

– Всего лишь то, – объяснил я, – что нынешние женщины любят все подвергать сомнению.

– Это верно. Недоверчивый народ, и чем дальше, тем хуже. Что касается лотка, я разрешил и эту трудность, предложив Алеку сдать его на хранение одному из служащих музея. Он не возражал. Пройдя вращающуюся дверь, мы оставили лоток у служителя, который присматривает за зонтиками и тросточками. Вместе с индусом я поспешил в читальный зал, но возникло еще одно препятствие. У Алека не было читательского билета, и путь за стеклянную перегородку между дверью и столами был для него закрыт. Долго стоять у перегородки ему бы тоже не позволили, но с помощью небольшого аргумента я убедил служащего сделать послабление. «Сахиб, – предложил Алек, – лучше бы вам помечать меревигов, чтобы потом вы их узнали где угодно». «А как это сделать?» – спросил я. «У меня есть при себе мелок. Вы, сахиб, пройдете в зал и станете разгуливать между столиками, за стульями читателей, вдоль циркульных шкафчиков с каталогами и у шкафов с литературой. Когда окажетесь рядом с женщиной, сидящей или стоящей, посмотрите на меня, и если это будет меревиг, я махну вам поверх перегородки – мол, это она. Тогда вы мелком нарисуете у нее на спине W, или M, или другую букву, или значок. Потом, встретив меревига на улице, в компании, в закусочной, на железнодорожной платформе, вы безошибочно его узнаете. «Вот уж вряд ли, – возразил я. – Придя домой, она наверняка счистит отметку щеткой». – «Вы совсем не знаете меревигов. Когда души этих ветрениц проживали первую стадию существования, ничто не заботило их так, как внешний вид: аккуратная, модная одежда, пышные прически. Но теперь все иначе. Им так противны бесхозные тела, полученные в гардеробной – обычно некрасивые, немолодые, без намека на талию, вернее, с расплывшейся, без намека на изящество, талией, – что куда уж думать о том, хороша ли и опрятна ли одежда. Кроме того, они полностью поглощены учением, их главное желание – как можно скорее выбраться из этих заимствованных оболочек. А потому, если они хоть как-то одеты и хоть немного причесаны, то сверх того ничего и не требуется. Нитка, пушинка, меловая отметка на платье – они этого даже не заметят». Алек протянул мне мелок, какими пользуются портные во время примерки. И я во всеоружии ступил во внутреннее пространство обширного читального зала, оставив индуса за перегородкой.

Я медленно прошелся вдоль первой линии столов и стульев, сплошь занятых читателями. Там было полно мужчин, перед ними громоздились стопки книг. Было и несколько женщин. За спиной у первой я повернул голову к перегородке: Алек знака не подал. Когда дошло до второй, он наконец махнул, и я мимоходом пометил буквой М склоненную над книгами спину. К тому же мне хватило времени подсмотреть, чем женщина занята. Предметом ее интереса была эхолокация, начиная с баллады Шиллера «Ныряльщик» и до новейших научных исследований дна Атлантического и Тихого океанов и дноуглубительных работ в Северном море. Дама по уши ушла в работу, стремительно поглощая факт за фактом. Я дал бы ей лет сорок; цвет лица у нее был нездоровый, нос бесформенный, ручищи громадные. Серое платье плохо сидело, обувь выглядела еще хуже. Небрежно расчесанные волосы были собраны в пучок, из которого торчали шпильки. Эту спину я миновал, следующие места были заняты джентльменами, так что я перешел к другому ряду столов и, обернувшись, увидел поднятую руку Алека. Передо мной сидела молодая леди в фетровой шляпе с примятым верхом и торчавшим сбоку пером. Жакет ее походил на тужурку с большими пуговицами из дымчатого перламутра, под ним виднелось тускло-зеленое, слишком короткое платье, на ногах коричневые ботинки. Волосы были стрижены коротко, как у мужчины. Когда я остановился, женщина обернулась. Холодные карие глаза, похожие на камешки, смотрели отчужденно и недоброжелательно. Не знаю, на счет чего это отнести: заемного тела или вселившейся в него души; инструмента или психической силы, этим инструментом управлявшей. Я просто констатирую факт. Я заглянул женщине через плечо, чтобы узнать род ее занятий: она усердно штудировала Герберта Спенсера. Пометив ее спину буквой W, я двинулся дальше. Следующий меревиг у меня на пути оказался высохшей престарелой леди с седыми буклями, в одежде старомодной и сильно поношенной. На пальцах виднелись чернильные пятна, не только свежие, но и застарелые. Лицо тоже было в чернилах: очевидно, женщина почесала испачканным пальцем нос. Она изучала сведения о пэрах. Перед ней лежали Дод, Берк и Фостер, и из них она извлекала аутентичные родословные наших благородных фамилий и их побочных ветвей. У нее, да и у других меревигов, я приметил характерную черту: заглотнув известное количество информации, они вскидывали голову, как птицы после питья.

Далее мне попалась очень тощая дама, возраст которой я не смог определить. Остроносенькая, одетая в красное, она походила на палочку сургуча. Платье, в свое время, вероятно, вполне добротное и нарядное, было прорвано сзади и зашито, сквозь прореху виднелась другая ткань. Оборку, или рюш, вокруг шеи не меняли, наверное, недели три. Я изобразил мелком у нее на спине вопросительный знак. Очень хотелось выяснить, что она изучает, но не удалось. Она обернулась и недовольно спросила, с какой стати я дышу ей в затылок. Пришлось двинуться дальше. Следующей была леди в очках, одетая вполне прилично, но в самые скучные цвета. Подозреваю, на ней была юбка-брюки, но не уверен, поскольку она не вставала. Я никогда не утверждаю ничего, в чем не уверен абсолютно. Свое внимание она посвятила земельному законодательству в различных странах мира – вопросам общинных земель и частной собственности на землю; в данную минуту ее особенно занимали русский «мир» и общинное землевладение. Начертив на ее спине зодиакальный знак Венеры – Деву, я пошел дальше. Когда число помеченных достигло семнадцати, мне это надоело. Я дошел уже до L, начав с конца алфавита, и решил, что пора поставить точку. Я вернулся к Алеку, заплатил за браслеты, и мы расстались. Но прежде я дал ему письмо к секретарю Общества психических исследований, адрес которого выяснил в читальном зале Британского музея по лондонскому адресному справочнику. Через два дня мы, как было условлено, снова встретились с моим индийским приятелем, и эта встреча была последней. Как Алек и опасался, в Обществе его не приняли, и он подумывал при первой же возможности возвратиться в Индию.

Любопытно, что через несколько дней я увидел в метро одну из помеченных дам. Надпись мелом была по-прежнему вполне различима. Дама ехала в другом купе, но я заметил ее, когда она выходила на станции Бейкер-стрит. Подозреваю, что она направлялась на выставку восковых фигур мадам Тюссо, дабы там обогатить свой ум. Неделю спустя, когда я был в Сент-Олбансе, мне повезло больше. Я навещал там своего дядю, с которым связывал некоторые надежды на будущее. В городе была назначена лекция про спектроскоп, а поскольку мои знания об этом замечательном новейшем изобретении были ограничены, я решил пойти. Доводилось ли вам, друг мой, интересоваться фотосферой Солнца?

– Никогда.

– В таком случае позвольте мне вас просветить. Правильно усвоенные, эти сведения дадут обильный материал для крыльев. Факт поражает до глубины души: находясь на громадном расстоянии от солнечной орбиты, мы способны различить раскаленные металлы, входящие в состав светящейся оболочки Солнца. Мало этого, по полосам спектра можно узнать состав Юпитера, Сатурна и прочих планет. Как далеко шагнула астрономия со времен Ньютона!

– Не сомневаюсь. Но мне бы хотелось услышать не о полосах спектра, а о меловых пометках на меревигах.

– Да, в ряду передо мной сидели две дамы в летах, а на их спинах виднелись мои значки, такие четкие, словно бы я нарисовал их вчера. Поговорить с дамами не удалось, так как, не будучи представлен, я не мог к ним обратиться. Но через неделю или две мне выпала удача. Хартфордским археологическим обществом был организован симпозиум длительностью в неделю, с экскурсиями по веруламским древностям и прочим достопримечательностям графства. Хартфордшир – графство небольшое. Собственно, из самых маленьких в Англии, но что посмотреть там найдется, не говоря уже об освященной веками монастырской церкви, над которой так жутко надругались невежественные псевдореставраторы. Остается надеяться, что следующее поколение, более грамотное, нежели наше, устранит последствия преступного вмешательства, исказившего облик постройки. Местные администраторы позаботились о транспорте – шарабанах и колясках, – и специалисты по древностям (истинные или мнимые) взялись служить экскурсоводами. Были запланированы три вечерних собрания с чтением докладов. Как понимаете, это была бесценная возможность пополнить свой умственный багаж, и я, зная то, что знаю, не мог ею не воспользоваться. Я записался на все экскурсии. В первый день нас водили по старинному римскому Веруламию, показывали его план и стены, а также место, где британский первомученик переправился через реку, и холм, где он принял кончину. Ничего интересней и познавательней я себе просто не представляю. Среди экскурсантов были три немолодые особы дамского пола, все с меловыми отметинами на спине. Один знак был отчасти стерт, словно хозяйка платья попыталась отчистить его щеткой, но, прискучив, не довела дело до конца. У двух других знаки оставались четкими.

В первый же день я стал подбираться к этим меревигам, но не сумел втереться к ним в доверие настолько, чтобы затеять беседу. Вы же понимаете, друг мой: грех было бы не выведать у меревигов что-то из их опыта. Второй день оказался более удачным. Я ухитрился занять место в коляске между двумя из них. Поездка ожидалась длительная – к церкви, весьма интересной как памятник архитектуры.

У любителей древностей возникает в поездке некая общность; чтобы затеять разговор, не требуется быть представленными друг другу по всей форме. К примеру, вы можете спросить соседку: «Я вас не стесняю?», и вот лед тронулся. Тем не менее сперва я ничего у соседок не выпытывал, а подождал окончания роскошного обеда с шампанским – этим щедрым угощением Общество было обязано состоятельному джентльмену, к дому которого мы подъехали как раз к часу дня. Шампанское лилось рекой, и я не стал себя ограничивать. Нужно было набраться куража, перед тем как заговорить с попутчицами на тему, остро меня занимавшую. И вот по завершении обеда, когда мы, разгоряченные, вернулись в коляску, я обратился к соседке справа: «Боюсь, мисс, до ангельской стадии вам еще расти и расти?» Ничего не ответив, она резко отвернулась. Несколько смущенный, я спросил соседку слева, тоже помеченную мелом: «У вас в голове одна археология или там осталось место для чего-то еще?» Вместо того, чтобы на мой любезный вопрос дать столь же любезный ответ, она, сделав вид, что меня не существует, затеяла оживленный обмен мнениями с соседкой напротив. Я не заслуживал такого обращения. Мне хотелось удовлетворить свое любопытство. С другой стороны, я мог понять обеих дам. Меревиги не любят рассуждать о прежней стадии своего существования, которой стыдятся, а равно и о своих трудах на переходной стадии, когда они набираются знаний, чтобы наконец избавиться от заимствованных тел и обрести крылья, которые вознесут их к более совершенному состоянию.

Мы выбрались из коляски, чтобы осмотреть примечательные надгробия приблизительно в миле от дороги; идти предстояло по раскисшим, истоптанным тропам. Передвигаться пешком никому не хотелось, однако ближе было не подъехать. Пошли одни энтузиасты, и я в их числе. Дополнительным стимулом послужило мне то, что третья из меревигов – та, что частично отчистила мел, – подобрала юбки и зашагала вперед. Я поспешил следом и догнал ее. «Прошу прощения, – сказал я. – Вы должны извинить мой интерес к древностям, но я предполагаю, с тех пор, когда вы были девицей, прошла уже целая вечность?» Смысл сказанного был очевиден: я ссылался на ее прежнее существование, отнюдь не в нынешнем заимствованном теле. Однако же она застыла на месте, окинула меня испепеляющим взглядом и, отступив назад, присоединилась к основной группе пешеходов. Ха, друг мой, а лодка-то, похоже, всплывает! Начался прилив.

– Начался, – кивнул я и потом добавил: – В самом деле, майор Донелли, эта история должна стать известной не только узкому кругу ваших близких приятелей.

– Верно, – согласился он. – Я хотел предать ее огласке, но меня остановило то, как принял, а скорее, отверг Алека секретарь Общества психических исследований.

– Но я не предлагаю, чтобы вы рассказали ее Обществу психических исследований.

– Кому же тогда?

– Да своей бабушке!

Роза Малхолланд

Одержимая органистка из Херли-Берли

Перевод Веры Полищук

Над деревушкой Херли-Берли пронеслась гроза. Каждая дверь была заперта, каждая собака спряталась в свою конуру, а каждая сточная канава и колея после прошедшего потопа обратилась в бурливую реку. В миле от деревни, у большого господского дома, перекликались грачи, спеша поведать друг другу, какого страху они натерпелись; молодые олени в парке робко высовывали головы из-за деревьев; старуха, обитавшая в сторожке, поднялась с колен и теперь ставила молитвенник обратно на полку; розы в полном июльском расцвете клонили к земле пышные короны, отяжелевшие от влаги, в то время как другие, сраженные дождем, лежали, румяным венчиком вниз, на садовой тропинке, где Бесс, горничная мистрис Херли, подберет их поутру, когда, как заведено в доме, отправится собирать розовые лепестки, дабы составить из них ароматическое саше для хозяйских покоев. Ряды белых лилий, только сегодня успевших раскрыться во всей красе под лучами солнца, валялись в слякотной грязи. Слезы катились по янтарным щечкам слив, что росли на южной стене. Ни одна пчела не показывалась из ульев, хотя воздух был так благоуханен, что выманил бы наружу и ленивейшего из трутней. Небо за купами дубов на взгорье все еще хмурилось, но уже запорхали птицы вокруг плюща, оплетавшего дом Херли из Херли-Берли.

Гроза, о которой идет речь, разразилась более полувека назад, и потому мы должны помнить, что мистрис Херли, которая теперь, когда стихли громы и молнии, отважилась выбраться из-за кресла своего супруга, была наряжена по моде того времени. Бросая пугливые взоры в сторону окна, она уселась за стол перед супругом, бульоткой для кипятка и пончиками. Нам легко вообразить ее чепец тонкого кружева с персиковыми лентами, оборку на подоле ее батистового платья, почти доходящего до щиколоток, чулки с вышивкой «часами», розетки на ее туфлях, но куда сложнее представить себе сиреневый перелив ее кротких глаз, атласную кожу, еще сохранившую нежную свежесть, хотя и тронутую морщинками, и бледные, милые, надутые губки, которым время и печаль придали нечто ангельское, но так и не сумели разрушить их красоту. Сам сквайр обликом был столь же суров, сколь нежна его жена: ее кожа была бела, его – загорела и обветрена, ее волосы лежали гладко, его – топорщились седой щетиной; годы пропахали на его лице глубокие борозды; сквайр, человек холерического склада, обычно вел себя шумно и бесцеремонно, однако с недавних пор глаза его потускнели, громкий голос стал глуше, а походка утратила бодрость. Он часто взглядывал на жену, а она на него. Она была невысока ростом, а он лишь на голову выше. Невзирая на различия, они были ладной парой. Жена двигалась резко и нервно, но говорила нежным голосом и смотрела кроткими глазами; речи и взгляд мужа казались грубоватыми, но в повороте головы сквозило благородство. Теперь они подходили друг другу не в пример лучше, чем когда-либо в прошлом, в расцвете юной страсти. Печаль сблизила супругов и придала им известное сходство. В последние годы жена только и делала, что восклицала: «Хватит тиранить моего сына», а муж твердил: «Ты ему слишком потакаешь, избалуешь вконец». Но теперь не стало божка, на которого прежде были обращены их взоры, и супруги отныне лучше видели друг друга.

Комната, где они сидели, представляла собой уютную старомодную гостиную, с тонконогими, как пауки, предметами обстановки. На сообразных местах располагались спинет и гитара, а подле них были в изобилии сложены переписанные ноты; пол устлан ковром с темно-коричневыми венками на бледно-голубом фоне; голубые стены с желобчатой, как внутренность ракушки, штукатуркой, мебель в потускневшей позолоте. В оконной нише красовалась внушительная ваза, полная роз, сквозь открытое окно из сада веяли восхитительные ароматы, и птицы щебетали совсем близко, устраиваясь на ночлег в пышном плюще, а порой слышалась торопливая скороговорка дождевых капель, которые сеялись на землю, когда мокрую ветвь теребил ветер. Бульотка для кипятка на столе была серебряная, старинной работы, а чайная посуда – тонкого фарфора. Ничто в гостиной не было предназначено нежить тело, но все утонченно услаждало глаз.

Над Херли-Берли воцарилась тишина, которую нарушали одни лишь грачи. В продолжение целого месяца всякая живая тварь томилась от жары, теперь же, в согласии с Природой, мирно и молчаливо впивала благодать освеженного грозою воздуха. Хозяин и хозяйка Херли-Берли разделяли настроение, в которое погрузилась округа, и за чаем были неразговорчивы.

– Веришь ли, – заговорила наконец мистрис Херли, – когда я услыхала первый раскат грома, то подумала, что это… это…

Она осеклась, губы ее задрожали, и персиковые ленты кружевного чепца взволнованно заколыхались.

– Тьфу! – воскликнул старый сквайр, и чашка его задребезжала о блюдце. – Обо всем этом давно пора позабыть. Уже три месяца, как ничего не слыхать.

В этот самый миг до слуха супругов донесся грохот. Хозяйка дома, дрожа, вскочила и стиснула руки, а тем временем струйка воды из бульотки затопила чайный поднос.

– Чепуха, моя дорогая, – произнес сквайр, – это всего лишь стук колес. Кто бы мог приехать?

– В самом деле, кто? – пробормотала его супруга и уселась обратно, вся трепеща от волнения.

На пороге возникла та самая собирательница розовых лепестков, хорошенькая Бесс, в вихре голубых ленточек.

– Мадам, прибыла дама, говорит, что ее ожидают. Попросила показать отведенные ей покои, и я устроила ее в комнате, которую приготовили для мисс Калдервуд. Она кланяется вам, мадам, и обещает спуститься через минуту-другую.

Сквайр воззрился на супругу, а она на него.

– Тут какая-то ошибка, – пробормотала хозяйка дома. – Должно быть, гостья ехала к Калдервудам или Грейнджам. Какое необычайное происшествие.

Не успела она договорить, как дверь вновь отворилась и в гостиную вошла незнакомка – хрупкое создание, барышня или дама, сказать было затруднительно, но облаченная в скромное платье черного шелка и в белой муслиновой пелерине на узких плечиках. Волосы гостьи были зачесаны высоко на макушку, и лишь на низкий лоб свисала челка, не достававшая до бровей. Смуглое худощавое лицо, глаза черные, удлиненные, обведены темными кругами, губы полные, нежные, но печально опущенные; нос и подбородок ничем не выделялись. Вся она была: голова, глаза и губы.

Гостья скорым шагом пересекла комнату, сделала реверанс посреди гостиной и, приблизившись к столу, с мягким итальянским выговором объявила:

– Сэр, мадам, я прибыла. Я явилась играть на вашем органе.

– На нашем органе? – Мистрис Херли так и ахнула.

– На нашем органе? – Сквайр оторопел.

– Да, на органе, – повторила крошечная незнакомка и перебрала пальчиками по спинке стула, как если бы нащупывала клавиши. – Не далее как на прошлой неделе прекрасный собой синьор, ваш сын, переступил порог моего домика, где я жила и давала уроки музыки с тех пор, как скончались мой англичанин-батюшка и итальянка-матушка и мои братья и сестры, оставив меня совсем одну.

Тут гостья прекратила барабанить по спинке стула и по-детски, обеими руками, утерла с ресниц две крупных слезы. Но в следующее мгновение пальцы снова забегали по стулу, словно гостья могла говорить лишь при условии, что они выбивают свою неустанную дробь.

– Благородный синьор, ваш сын, – продолжала маленькая гостья, доверчиво взглядывая то на хозяина, то на хозяйку и ярко заалевшись всем своим смуглым личиком, – часто навещал меня, неизменно по вечерам, когда мой скромный кабинет заливало золотыми лучами вечернее солнце и музыка переполняла мое сердце, и я вкладывала в игру всю свою душу. Вот тогда-то он обыкновенно и приходил и говорил мне: «Поторопись, малютка Лиза, играй лучше, как можно лучше. У меня для тебя в скором времени будет много работы». Иногда он восклицал «Brava!»[2], а иногда «Eccellentissima!»[3], но как-то вечером на прошлой неделе он пришел ко мне и сказал: «Довольно. Обещаешься ли ты исполнить мою просьбу, какова бы она ни была?»

Гостья потупила черные глаза и продолжала:

– И тогда я сказала: «Да», а он сказал: «Отныне ты моя нареченная», и я сказала: «Да», и он велел: «Собери же свои ноты, малютка Лиза, и поезжай в Англию к моим родителям-англичанам. У них в доме есть орган, на котором надо играть. Если они откажут тебе, скажи, что ты моя посланница, и тогда они согласятся. Ты должна играть весь день и подниматься в ночи и играть всю ночь. Ты должна играть без отдыха, не ведая устали. Ты моя нареченная, и ты поклялась исполнить для меня это поручение». И я спросила: «Синьор, увижу ли я вас там, в Англии?» И он ответил: «Да, ты увидишь меня». Тогда я сказала: «Я сдержу свою клятву, синьор». И вот, сэр, мадам, я прибыла.

Чужеземный мягкий говор умолк, пальцы замерли на спинке стула, и маленькая незнакомка смущенно подняла глаза на слушателей, а те сидели бледные от волнения.

– Вас обманули. Вы совершили ошибку, – сказали оба в один голос.

– Наш сын… – начала мистрис Херли, но губы ее дернулись, голос надломился, и она жалобно взглянула на супруга.

– Наш сын, – отвечал сквайр, с трудом подавляя дрожь в голосе, – наш сын давно мертв.

– О нет, о нет, – возразила маленькая иностранка. – Если вы полагали, будто он умер, возрадуйтесь, дорогие хозяева. Он жив; он цел и невредим, он в добром здравии и хорош собой. Не далее как один, два, три, четыре, пять (она отсчитала на пальцах) дней тому назад он стоял передо мной.

– Тут какая-то поразительная ошибка, какое-то немыслимое совпадение! – воскликнули хозяин и хозяйка Херли-Берли.

– Отведем ее в галерею, – прошелестела мать сына, который оказался и живым, и мертвым. – Еще довольно света, чтобы посмотреть на картины. Она не узнает его по портрету.

В смятении муж с женой повели странную гостью в длинный сумрачный покой в западном крыле дома, где последние отблески света, все еще лившиеся с тускнеющего неба, слабо озаряли фамильные портреты.

– Вне всякого сомнения, с виду он примерно таков, – провозгласил сквайр, указывая на портрет белокурого молодого мужчины с кротким лицом, своего брата, пропавшего в морском плавании.

Однако Лиза покачала головой и на цыпочках беззвучно двинулась от полотна к полотну, вглядываясь в изображения и каждый раз беспокойно отворачиваясь. Но наконец слабый вскрик восторга огласил темную галерею.

– Ах, вот же он! Взгляните, вот он, благородный синьор, прекрасный синьор, хотя здесь он написан вполовину не таким прекрасным, каким был пять дней тому назад, когда беседовал с бедной малюткой Лизой! Дорогие сэр и мадам, теперь вы удовлетворены, так отведите же меня к вашему органу, чтобы я немедля приступила к исполнению клятвы, данной вашему сыну.

Хозяйка Херли-Берли со всей силы вцепилась в руку мужа.

– Сколько вам лет, милая? – слабым голосом спросила она.

– Восемнадцать, – нетерпеливо отвечала гостья, а сама уже спешила прочь из галереи.

– А мой сын мертв вот уже двадцать лет! – воскликнула несчастная мать и в обмороке поникла на грудь супруга.

Очнувшись, она приказала:

– Немедля закладывайте карету. Я отвезу нашу гостью к Маргарет Калдервуд, а та поведает ей всю историю. Маргарет заставит ее одуматься. Нет, не будем откладывать до завтра, я не смогу дождаться завтрашнего дня, слишком долго ждать. Мы должны ехать сейчас же.

Юная синьора решила, что старая хозяйка сошла с ума, но покорно закуталась в плащ и уселась рядом с хозяйкой Херли-Берли в фамильную карету Херли. Лик луны, заглянувшей в окно кареты, которая катила вперед да вперед, вряд ли был бледнее лица супруги сквайра, чьи померкшие глаза не отрывались от лунного диска, исполненные тревоги и тоски столь сильных, что не оставалось места ни для слез, ни для слов. Синьора Лиза в своем уголке кареты тоже не сводила глаз с луны, но ее черный взор сиял страстными мечтами.

Когда возница остановил карету Херли подле владения Калдервудов, от их крыльца как раз отъехала другая карета. То возвратилась домой со званого ужина Маргарет Калдервуд. Великолепная, пышно наряженная, стояла она на пороге, величественная дама в коричневом бархате, и бриллианты на ее груди сверкали в лунном свете, обливавшем весь дом от крыши до фундамента. Мистрис Херли со стоном пала в ее распростертые объятия, и хозяйка увлекла стареющую подругу внутрь дома в своих сильных руках, словно вела малое дитя. Малютка Лиза, всеми позабытая, уселась на крыльце и мечтательно любовалась луной, выстукивая воображаемые сонаты по порогу.

Сумрачная, едва озаренная лунными лучами комната, куда увлекла свою подругу Маргарет Калдервуд, огласилась рыданиями и всхлипами. После долгой беседы Маргарет устроила скорбящую подругу в тихом уголке, а сама вышла поглядеть на маленькую смуглянку-чужеземку, которая незваной и нежеланной гостьей явилась из-за морей с диковинной и безумной весточкой от покойного.

Маленькая гостья последовала за высокой хозяйкой вверх по парадной лестнице прекрасного особняка Калдервудов в просторный покой, где горела лампа, освещая роскошную обстановку дома, отделанного куда богаче и дороже, чем Херли-Берли – что заметила бы Лиза, пожелай она оглядеться. Сам же покой, куда ввели гостью, красноречиво свидетельствовал, что здесь располагается святилище дамы, которая в своей жизни наибольшее значение придает уму и вкусу. Однако синьора Лиза не заметила ничего, кроме кусочка сухого печенья, лежавшего на блюде.

– Можно мне кусочек? – с жаром попросила она. – Я так давно не ела. Я проголодалась.

Маргарет Калдервуд окинула юную гостью матерински печальным взором, отвела челку со лба маленькой синьоры и поцеловала ее. Лиза, воззрившись на нее в изумлении, ответила на ласку пылким поцелуем. Ее привели в восторг прекрасные белые плечи хозяйки, и ее лик Мадонны, и белокурые косы. Но, когда подали кушанья, синьора Лиза накинулась на угощение.

– О, как вкусно! Дома я в жизни такого не пробовала, – поблагодарила девушка.

А Маргарет Калдервуд тихонько пробормотала самой себе: «По крайности, телесно она здорова».

– А теперь, Лиза, – предложила хозяйка, – поди сюда и поведай мне всю эту историю о родовитом синьоре, который отправил тебя в Англию сыграть на органе.

Лиза мягкими шажками встала за стул, и глаза ее снова принялись блуждать, а пальчики постукивать, и она слово в слово повторила свой рассказ, как излагала его в Херли-Берли.

Когда она умолкла, Маргарет Калдервуд со встревоженным видом принялась мерить шагами комнату. Лиза следила за ней как завороженная, и, когда хозяйка объявила: «Сейчас я поведаю историю, которая имеет к тебе самое прямое отношение», гостья послушно сложила свои неутомимые руки и приготовилась слушать.

– Итак, Лиза, двадцать лет тому назад у мистера и миссис Херли был сын. Красавец собой, точно как на портрете в галерее, и с рождения наделен блестящими талантами. Отец с матерью его боготворили, и все знакомые не могли не любить. В те времена я была счастливой барышней двадцати лет. Я осталась сиротой, и миссис Херли, подруга моей матушки, заменила мне родную мать. Я была окружена дружеской любовью и заботой, и к тому же очень богата; но сама я ценила поклонение и богатства – а на мою долю и того и другого выпало весьма щедро, – ровно в той степени, в которой они чего-то стоили в глазах Льюиса Херли. Мы с ним обручились, и я любила его всем сердцем.

Однако, как ни ласкали его друзья и возлюбленная, как ни гордились им родители, это не уберегло Льюиса от зла, и он пошел по дурной дорожке и все более и более погрязал в пороках, пока даже те, кто любил его более остальных, не отчаялись дожидаться, что он одумается и раскается. Вся в слезах, я, пока еще не поздно, возносила горячие молитвы за спасение его души, если не ради его несчастной матери, то ради себя. Каков же был мой ужас, когда я обнаружила, что более не властна над Льюисом и слова мои более его не трогают; он разлюбил меня. Я твердила себе, что на него нашло помрачение рассудка, которое рано или поздно минует, и продолжала надеяться. Наконец мать Льюиса воспретила мне видеться с ним.

После этих слов Маргарет Калдервуд на некоторое время умолкла и погрузилась в горестные размышления, но затем продолжила свой рассказ:

– Льюис и шайка его приятелей провозгласили себя «Клубом дьявола» и завели дурной обычай учинять в округе всевозможные скверные каверзы и проказы. Они устраивали полночные пляски на кладбищенских могилах; похищали беспомощных стариков и детей и мучили их, притворяясь, будто хоронят своих жертв заживо; они выкапывали покойников из могил и рассаживали на оскверненных надгробиях, будто бы для шутейной пирушки. Как-то раз на деревенское кладбище пришла весьма печальная погребальная процессия. Покойного внесли в церковь и читали над ним панихиду. Больше всех скорбел престарелый отец умершего: он рыдал, стоя у гроба. В самый разгар траурной церемонии церковный орган вдруг бойко заиграл кощунственную мелодию и раздался пронзительный хор пьяных голосов. У толпы прихожан вырвался возмущенный стон, священник побледнел и захлопнул молитвенник, а старик-отец покойного поднялся на ступени алтаря и, воздев дрожащие руки, выкрикнул страшное проклятие: «Да будет проклят Льюис Херли на веки вечные, и будь проклят орган, на котором он играл, и онеметь этому органу навсегда, если только не коснутся клавиш осквернившие его руки! И пусть играют они и играют, пока не обессилеют и не окостенеют в смертной истоме!» Проклятие возымело действие, ибо с того самого дня церковный орган онемел и стоял в молчании, если только на нем не играл Льюис Херли.

Из чистой бравады он велел, чтобы орган перевезли из церкви в дом его отца и поставили в том покое, где орган стоит и поныне. Из той же бравады Льюис играл на нем ежедневно. Но с каждым разом он проводил за органом все больше и больше времени, пока не стал просиживать по целым дням. Мы долго дивились этой прихоти, ибо ничем другим не могли объяснить поведение Льюиса, и бедная мать благодарила Господа, что тот обратил сердце грешника к занятию, уберегавшему его от пороков. Я первой заподозрила, что Льюис не по своей воле долгими часами до изнеможения молотит по клавишам органа, в то время как приятели, соучастники былых буйств, всеми силами стараются отвлечь его. Обыкновенно Льюис запирался в покое, где стоял орган, на ключ, но однажды я спряталась там за занавесями и увидела, как он в муках извивается на сиденье, и услышала, как стонет он, пытаясь оторвать руки от клавиш, а их упорно притягивает обратно, точно иглу к магниту. Вскоре стало яснее ясного, что Льюис прикован к органу, словно невольник на цепи; но что удерживало его в заточении, безумие или же сверхъестественная сила, вызванная проклятием оскорбленного старца, – того мы не ведали. Настало время, когда органные раскаты будили нас уже и по ночам, прерывая наш сон. Теперь Льюис изнемогал за органом денно и нощно, не ведая сна и покоя, не заботясь об утолении голода. Лицо его осунулось и обросло длинной бородой, глаза вылезали из орбит, он исхудал, а пальцы его скрючились, точно птичьи когти. Когда Льюис склонялся над орудием своей пытки, из груди несчастного вырывались жалобные стоны. Никто, кроме меня и его матери, не осмеливался приближаться к нему. Она, несчастная, хрупкая женщина, напрасно пыталась вложить какую-нибудь пищу или влить вина в его губы, пока истертые пальцы продолжали свою пляску по клавишам; но он лишь скрежетал зубами в ответ и извергал брань, и мать в ужасе отступалась от сына и удалялась молиться. Но вот наступил последний cтрашный час, и мы нашли рядом с органом на полу лишь скорченный труп.

С того самого часа орган умолк навсегда и не отзывался ни на одно прикосновение. Многие не желали верить этой истории и упорно пытались извлечь из органа звуки, но тщетно. Однако же, когда зал опустел и стоял запертый, всеми заброшенный, мы услышали, как оттуда, проникая сквозь стены, громче прежнего доносятся хорошо знакомые нам могучие раскаты органа. День и ночь гремел орган, как и раньше. Казалось, проклятие, павшее на голову грешника, все еще не утратило своей силы, хотя его измученное тело иссохло в непомерных стараниях избыть свою участь. Теперь даже мать умершего боялась приближаться к той комнате. Шли годы, а проклятие вечно звучащей музыки так и владело домом. Слуги отказывались в нем оставаться, посетители обходили его стороной. Сквайр и его супруга уехали прочь на долгие годы, но затем возвратились; вновь уехали и вновь возвратились, однако обнаружили, что чудовищные звуки не умолкают ни на минуту, терзая их слух и сердце. Наконец, несколько месяцев тому назад, удалось отыскать некоего праведника, который на много дней заперся в проклятом покое, и молился там, и сражался с нечистой силой. Когда же он вышел и удалился, нестерпимые звуки смолкли, и более органа никто не слышал. С тех пор в доме наступил покой. И вот теперь, Лиза, твое странное появление и твои речи заставляют нас подумать, что ты пала жертвой нечистого и запуталась в его сетях. Одумайся и укройся под защитой Господа, и тогда ты убережешься от сил зла, которые овладевают тобой все сильнее. Послушайся…

Маргарет Калдервуд повернулась к углу, где, как она полагала, сидела и внимала ее истории гостья. Маленькая синьорина глубоко спала, раскинув на коленях руки, словно и во сне перебирала клавиши органа.

Маргарет по-матерински прижала смуглое нежное личико к своей груди и поцеловала вспухшие жилки на висках, дивясь и тревожась.

«Мы спасем тебя от страшной участи!» – прошептала она и отнесла девушку в постель.

Поутру Лиза исчезла. Маргарет Калдервуд поднялась спозаранку и обнаружила, что комната гостьи пуста.

«Она такая дикарка, – подумала хозяйка, – с нее станется вскочить ни свет ни заря и отправиться слушать жаворонков!» И она пустилась на поиски юной синьорины. Маргарет искала ее по лугам, по окрестному парку, заглядывала за живые изгороди… Мистрис Херли выглянула в окно малой столовой, где сидела за завтраком, и увидела, как Маргарет, статная и прекрасная, в белом утреннем пеньюаре, унизанном каплями росы, шествует по садовой аллее меж розовых кустов, а на ее обычно спокойном лице темнеет тень тревоги. Поиски были напрасны. Чужеземная гостья пропала без следа.

После завтрака предприняли новую попытку отыскать беглянку, но тщетно, так что к вечеру обе дамы вернулись в Херли-Берли, а там их встретили переполох и всеобщая паника. Сам хозяин дома заперся у себя в кабинете и заткнул уши. Бледные от страха слуги жались и перешептывались по углам. А одержимый демоном орган гремел и ярился, как встарь, и раскаты его разносились по всему дому.

Маргарет Калдервуд поспешила в проклятый покой и, конечно же, нашла там Лизу. Гостья сидела на высоком стуле перед органом и, раскачиваясь всей своей хрупкой фигуркой, колотила по клавишам, а вечернее солнце золотило ее безумную голову. О, что за сладкие неземные звуки извлекала девушка из стенающего сердца органа – бурные мелодии, которые то взлетали в восторженную высоту, то падали в траурные глубины. Она переходила от Мендельсона к Моцарту, от Моцарта к Бетховену. Вначале Маргарет застыла, околдованная завораживающей красотой музыки, но вскоре пришла в чувство, обхватила музыкантшу и силой повлекла прочь из органной комнаты. Однако Лиза на следующий же день возвратилась туда, и на сей раз увести ее с поста было куда труднее. День за днем она просиживала за органом и все больше бледнела и худела, и все отчужденнее и страннее делалось ее лицо.

– Я так стараюсь, – говорила маленькая синьорина, обращаясь к миссис Херли. – Синьор, доволен ли мной ваш сын? Попросите его, пусть явится самолично и скажет мне, доволен ли он.

Мистрис Херли расхворалась и слегла в постель. Сквайр бранился на незваную гостью, заморскую обузу, и спешно куда-то уехал. Маргарет Калдервуд была единственной свидетельницей той участи, которая постигла маленькую органистку. Проклятие органа пало на Лизу; орган пел под ее пальцами, и руки ее были ему послушны.

Наконец Лиза взволнованно сообщила, что ей было явление отважного синьора, который хвалил ее за труды, но понуждал стараться еще сильнее. После этого Лиза прекратила всякие сношения с живыми. Снова и снова Маргарет Калдервуд, обвив хрупкое тельце, уносила Лизу прочь из проклятой комнаты и замыкала дверь на ключ. Но сколько бы она ни запирала органную и ни прятала ключ, все ее усилия были напрасны. На другой день дверь снова оказывалась отперта и Лиза трудилась на своем посту.

Однажды ночью, пробудившись от знакомых стонов и раскатов органа, Маргарет торопливо оделась и поспешила в проклятую комнату. Лунный свет проникал в коридоры и на лестницы Херли-Берли, и лучи его падали на мраморный бюст покойного Льюиса Херли, стоявший в нише над дверью в гостиную его матушки. Органная комната была залита лунным сиянием, и когда Маргарет вошла в проклятую дверь, то увидела, что зеленоватые лучи луны мешаются с иным светом, тусклым и мертвенно-бледным, который словно бы окутывал некую мрачную тень возле органа, напоминавшую человеческую фигуру. Свет этот фантастическим контуром обрисовывал хрупкую фигурку Лизы, которая уже не раскачивалась туда-сюда, а корчилась, будто в агонии. Орган изрыгал беспорядочные, корявые звуки, точно пальцы органистки били по клавишам наугад. В промежутках между прерывистыми аккордами из груди Лизы вырывались надрывные стоны, и темная фигура с угрожающими жестами склонялась над девушкой. Вся дрожа от ужаса перед потусторонней силой, но несгибаемая в своем упорстве, Маргарет Калдервуд прокралась внутрь органной и окунулась в зловещее сияние, заполнявшее комнату. Поначалу оно словно вспыхнуло ярче и совсем было ослепило ее, едва не лишив рассудка, но она усилием воли совладала с собой, подняла глаза и увидела лицо Лизы, искаженное гримасой мучительного страдания, а совсем рядом – угрожающе склоненного над ней Льюиса Херли! Маргарет захлестнула волна ужаса, но и тут она не утратила самообладания. Обвив сильными руками несчастную девушку, Маргарет поволокла ее прочь от лучей потустороннего света, которые тотчас стали гаснуть и потухли. Маргарет отнесла девушку в свою постель, где Лиза и лежала в изнеможении, истощив все силы, горестно лепеча о жестоком безжалостном синьоре, который не желал видеть, что она старалась как могла. Бедные измученные ручки Лизы судорожно барабанили по одеялу, словно девушка все еще пыталась исполнить свое губительное обещание.

Маргарет Калдервуд обтерла мокрой тряпицей ее горящий лоб и положила свежие цветы ей на подушку. Она распахнула ставни и открыла окна, впустив в спальню свежий утренний воздух и солнечный свет, и, взглянув на светлевшее небо, которое сулило ясный погожий день, и на поля, покрытые росой, и на темную зелень дальних лесов, над которыми еще стелился сиреневый туман, Маргарет вознесла молитву, прося Господа указать ей, как наконец развеять проклятие. Она помолилась за Лизу, а затем, решив, что девушка задремала, выскользнула из комнаты. Маргарет не сомневалась, что заперла за собой дверь.

Бледная, решительная, Маргарет сошла вниз и, ни с кем не посоветовавшись, послала в деревню за каменщиком. Затем она уселась у изголовья мистрис Херли и объяснила той, что надлежит сделать. Потом вернулась к Лизе, но, не услышав ни звука и решив, что девушка все еще спит, вновь спустилась вниз. Она убедилась, что каменщик прибыл и уже взялся за дело и закладывает органную комнату кирпичами. Работал он проворно, и в самом скором времени органная была крепко и надежно замурована камнем и известкой.

Дождавшись, пока последний камень будет положен в кладку, Маргарет Калдервуд вновь отправилась к дверям комнаты, где спала Лиза, и убедилась в том, что там все тихо. Тогда она вернулась к изголовью миссис Херли. День уже клонился к вечеру, когда Маргарет наконец зашла в свою комнату, чтобы проверить, хорошо ли спится Лизе. Но постель оказалась пуста, а в комнате не было ни души. Лиза исчезла.

Начались поиски. Искали по всему дому, в саду, в окрестных угодьях, в полях и лугах. Лизы и след простыл. Маргарет Калдервуд приказала заложить карету и отправилась в Калдервуд проверить, не занесло ли туда маленькую гостью; затем велела она гнать в деревню, потом объехала все селения по соседству и везде справлялась о Лизе, а сама гадала, куда же та подевалась. Ослабелая, изнеможенная, хрупкая как былинка, Лиза едва стояла на ногах, так не могла же она далеко уйти?

Два дня длились напрасные поиски, а потом Маргарет возвратилась в Херли-Берли усталая и опечаленная. Вечер был прохладный, и она сидела у очага, закутавшись в шаль, и тут вошла горничная Бесс, всхлипывая и утираясь муслиновым фартучком.

– Не могли бы вы замолвить словечко перед мистрис Херли, мэм? – попросила она. – Я к ней привязана всей душой, и у меня сердце разрывается, как подумаю, что надо уезжать, да только орган опять взялся за прежнее, и я сама не своя со страху, а потому остаться никак не могу.

– Кто слышал орган и когда? – Маргарет Калдервуд встрепенулась и поднялась.

– О, мэм, я своими ушами его слышала, в ту самую ночь, как вы уехали – в ту ночь, как дверь замуровали!

– А с тех пор он больше не играл?

– Нет, мэм, – поразмыслив, отвечала Бесс, – с тех пор не играл. Но чу! Слышите, мэм? Уж не он ли это снова?

– Нет, – сказала Маргарет Калдервуд, – это шумит ветер.

Но сама она, бледная как смерть, стремглав помчалась к проклятой комнате и приложила ухо к свежей каменной кладке, к еще сырой извести. Молчание. Она не услышала ничего, лишь однообразные вздохи ветра в ветвях. Тогда Маргарет налегла на каменную кладку своим белоснежным плечом, и стала ногтями царапать известку, и закричала, чтобы позвали каменщика.

Была уже полночь, но каменщик поднялся с постели и поспешил обратно в Херли-Берли. Бледная женщина стояла и наблюдала за ним, пока он не разобрал кладку, которую возвел три дня назад, а слуги теснились и перешептывались поодаль, гадая, что же случится дальше.

А дальше случилось вот что: когда замурованную дверь отперли, каменщик вошел внутрь, освещая себе путь, а за ним – Маргарет Калдервуд и другие. У подножия органа темнел на полу какой-то холмик. При виде его свидетели застонали. То была малютка Лиза, мертвее мертвого!

Когда мистрис Херли смогла встать с постели, сквайр с женой уехали во Францию, где и прожили до самой смерти. Херли-Берли многие годы простоял запертый и всеми покинутый. Недавно поместье перешло к новому владельцу. Орган разобрали и вытащили вон, а комнату, где он стоял, отделали под спальню с самым пышным и богатым убранством. Но в спальне той никто не ночует дважды.

А Маргарет Калдервуд, всю седую и вмиг постаревшую, на другой же день положили в могилу.

Джеймс Брандер Мэтьюз

Вздорные призраки

Перевод Наталии Роговской

Красавец-лайнер на всех парах рассекал тихую гладь Атлантики, с каждым часом приближаясь к американским берегам. На листках с расписанием и картой маршрута, отпечатанных пароходной компанией, рейс помещался в графе «туда», хотя почти все пассажиры плыли «обратно» – возвращались домой после заграничного летнего отдыха и считали дни до той долгожданной минуты, когда увидят наконец свет маяка на Файр-Айленде. На подветренной палубе у входа в каюту капитана, которая в дневные часы служила салоном для пассажиров первого класса, уютно устроилась небольшая компания американцев. Герцогиня (в пассажирской ведомости она значилась как миссис Мартин, но друзья и знакомые звали ее Герцогиней с Вашингтонской площади) и Бэби ван Ренселар (младшая из двух сестер, она навсегда осталась для своей родни маленькой, хотя могла бы уже обладать правом голоса, если бы таковое распространялось на представительниц слабого пола) – так вот, Герцогиня и Бэби ван Ренселар обсуждали приятный английский голос и не то чтобы неприятный английский акцент бравого молодого лорда, направлявшегося тем же рейсом в Америку за новыми впечатлениями. Дядюшка Ларри и Дружище Джонс затеяли спор – какое расстояние пройдет корабль за следующие сутки; каждому хотелось подбить другого на пари.

– Ставлю два к одному, что четыреста двадцать мы не одолеем, – сказал Дружище Джонс.

– Идет, – с готовностью ответил Дядюшка Ларри. – В прошлом году на пятый день мы прошли четыреста двадцать семь.

Это был семнадцатый по счету вояж Дядюшки Ларри в Европу, его тридцать четвертое трансатлантическое плавание.

– А когда вы приплыли домой? – подала голос Бэби ван Ренселар. – Мне все равно, сколько миль мы проходим в сутки, лишь бы поскорее доплыть.

– Мы вошли в бухту в воскресенье вечером, через семь дней после отплытия из Квинстона, и бросили якорь на рейде напротив карантинной станции в понедельник, в три часа утра.

– Надеюсь, это не повторится. Когда корабль стоит, я совсем не могу спать.

– А я могу, только в тот раз мне спать не пришлось, – невозмутимо продолжал Дядюшка Ларри, – потому что моя каюта была первая от носа, и якорный мотор тарахтел прямо у меня над головой.

– И тогда вы вышли на палубу и увидели, как над заливом восходит солнце, – подсказал ему Дружище Джонс. – Вдалеке мерцали электрические огни большого города, на востоке, над фортом Лафайет, занималась заря, бледное небо окрасилось нежным румянцем, и…

– Так вы возвращались домой вместе? – удивилась Герцогиня.

– Если кто-то тридцать четыре раза переплыл Атлантику, это еще не значит, что у него монополия на рассветы, – нашелся Дружище Джонс. – Нет, я описал свой собственный рассвет, и, смею вас заверить, картина была восхитительная.

– Я не стану мериться рассветами, но готов помериться шутками, – все так же невозмутимо заметил Дядюшка Ларри. – Ставлю шутку про мой рассвет против двух шуток про ваш.

– Вынужден признаться, что никаких шуток про рассвет я не припомню.

Дружище Джонс был честный малый и не стал бы экспромтом придумывать шутку, лишь бы не ударить лицом в грязь.

– Значит, мой рассвет победил за явным преимуществом, – самодовольно заявил Дядюшка Ларри.

– А что за шутка? – не выдержала Бэби ван Ренселар, поддавшись женскому любопытству, которое бессильно перед искусной провокацией.

– Извольте. Я стоял на корме, и вместе со мной были еще двое: один американский патриот и типичный бродяга-ирландец. Американский патриот вдруг возьми и брякни – дескать, в Европе такого рассвета вовек не увидишь; но ирландец не растерялся и говорит: «Оно конечно – к вам-то рассвет приходит после нас, когда нам он уже без надобности».

– Да, в чем-то он прав, – задумчиво произнес Дружище Джонс, – там у них кое-что и правда лучше, чем у нас. Хотя бы зонты.

– И наряды, – добавила Герцогиня.

– И древности, – внес свою лепту Дядюшка Ларри.

– Зато многое у нас в Америке в сто раз лучше! – возразила Бэби ван Ренселар, еще не испорченная низкопоклонством перед дряхлеющими монархиями деспотичной старухи Европы. – У нас полно приятных вещей, которых в Европе днем с огнем не сыскать. У нас мороженое вкуснее!

– И девушки красивее, – добавил Дружище Джонс, не глядя на нее.

– И призраки что надо, – заметил Дядюшка Ларри как ни в чем не бывало, будто речь шла о самых обычных вещах.

– Призраки? – переспросила Герцогиня.

– Призраки. Лично мне нравится это слово. Зовите их привидениями, если вам угодно, или духами. Что-что, а призраки у нас и впрямь первый сорт, тут мы кого хочешь заткнем за пояс…

– А как же чудесные истории про духов Рейна и Черного Леса, про них вы забыли? – перебила его мисс ван Ренселар с чисто женской непоследовательностью.

– Я прекрасно помню про Рейн и Черный Лес и про всю заграничную нечисть, включая эльфов, фейри и хобгоблинов; но если мы посмотрим на простых честных призраков, то, как говорится, в гостях хорошо, а дома лучше. Ведь в чем главное отличие нашего отечественного призрака – назовем его spiritus Americanus – от обычных привидений мировой литературы? В том, что он, так сказать, созвучен американскому чувству юмора. Взять хотя бы сюжеты Вашингтона Ирвинга. К примеру, «Всадник без головы». Уморительная история о призраке! А Рип ван Винкль? Помните, с каким юмором, с каким неподражаемым юмором рассказано о встрече Рипа с гоблинами-матросами из команды Гендрика Гудзона? Но нагляднее всего американский подход к мифическому и мистическому проявился в бесподобной истории о двух вздорных призраках.

– О двух вздорных призраках! – в один голос повторили за ним Герцогиня и Бэби ван Ренселар. – Кто это такие?

– Неужели я вам про них не рассказывал? – вопросом на вопрос ответил Дядюшка Ларри, и в его глазах вспыхнул огонек радостного предвкушения.

– Он все равно расскажет, раньше или позже, так какой смысл откладывать, можем послушать и сейчас, – ворчливо предложил Дружище Джонс.

– Если вам неинтересно, могу не рассказывать.

– Ну пожалуйста, Дядюшка Ларри, расскажите! Я обожаю истории с призраками, – взмолилась Бэби ван Ренселар.

– Давным-давно, – начал Дядюшка Ларри, – вернее, всего несколько лет назад, в славном городе Нью-Йорке жил-был молодой американец, и звали его Дункан – Элифалет Дункан. Как и его имя, он был наполовину янки, наполовину шотландец, а по профессии, естественно, юрист, и в Нью-Йорк он подался искать удачи. Его отец-шотландец в свое время перебрался в Новый Свет, осел в Бостоне и женился на девушке из Салема. Двадцати лет от роду Элифалет Дункан потерял обоих родителей. От отца он получил в наследство изрядную сумму денег, чтобы начать самостоятельную жизнь и карьеру, а кроме того – гордость за свое шотландское происхождение. Дело в том, что шотландский род Дунканов принадлежал к титулованной знати, и хотя отец Элифалета был младшим сыном младшего сына барона, он всегда сам помнил и своему сыну наказывал не забывать про их благородную кровь. В наследство от матушки-янки Элифалет получил решительный характер и небольшой старый дом в Салеме, который принадлежал ее семье лет двести. В девичестве она носила фамилию Хичкок, а Хичкоки жили в Салеме с самого его основания. В пору знаменитого процесса над ведьмами прапрапрадед ее отца, Элифалета Хичкока, играл в городе далеко не последнюю роль. Так вот, в старинном доме, доставшемся от матери моему другу Элифалету Дункану, обитало привидение.

– Призрак одной из тамошних ведьм, разумеется? – встрял Дружище Джонс.

– Разумеется, нет. Всех ведьм, как известно, отправили на костер. Когда и кому являлся призрак сожженного на костре? Вы про такое слыхали? – спросил Дядюшка Ларри.

– Между прочим, это веский довод в пользу кремации, – прокомментировал Дружище Джонс, уклонившись от прямого ответа.

– Да, если не любишь привидений. А я их люблю! – заявила Бэби ван Ренселар.

– И я тоже, – поддержал ее Дядюшка Ларри. – Обожаю призраков – прямо как англичане лордов.

– Не отвлекайтесь, продолжайте свой рассказ, – распорядилась Герцогиня, властно пресекая не относящиеся к делу споры.

– В старом салемском доме водилось привидение, – подытожил Дядюшка Ларри. – И привидение особенное – во всяком случае, с весьма необычными свойствами.

– С какими? – спросила Бэби ван Ренселар, дрожа и замирая от нетерпения.

– За ним замечали немало странностей. Начать с того, что оно никогда не являлось хозяину дома. Как правило, оно подкарауливало нежеланных гостей. За последние сто лет привидение отвадило от дома четырех тещ, но хозяину от него никакого беспокойства не было.

– Наверное, при жизни, то есть в бытность свою во плоти, этот призрак был кем-то из сыновей-Хичкоков, – высказал догадку Дружище Джонс, не желая довольствоваться ролью слушателя.

– Другая особенность, – не обращая на него внимания, продолжал Дядюшка Ларри, – состояла в том, что при своем первом появлении оно никогда никого не пугало. И только при повторной встрече нагоняло страху на тех, кто его видел, и какого страху! Редкий гость отваживался попытать счастья в третий раз. Едва ли не самым удивительным в этом добровольном потустороннем помощнике было отсутствие лица. По крайней мере, лица его никто не видел.

– Может быть, лицо было чем-то закрыто? – предположила Герцогиня; чем дальше, тем отчетливее она понимала, что никогда не любила историй с привидениями.

– Это так и осталось для меня загадкой. Я сам беседовал с теми, кто видел призрака, и ни один из опрошенных ничего не мог мне рассказать про его лицо. Как ни странно, свидетели словно бы не обращали внимания на его внешность, хотя и не говорили, что лица у него не было или оно было чем-то закрыто. И только потом, пытаясь в спокойной обстановке восстановить в памяти все обстоятельства встречи с таинственным существом, они вдруг осознавали, что лица его не видели. И хоть убей не могли сказать, было ли оно закрыто, или его просто не было, или в чем вообще дело. Они знали одно – лица они не видели. Столько достоверных рассказов очевидцев, но по сей день неизвестно, было ли лицо у привидения, которое обитало в старом салемском доме, и если да, то какое.

– Страсть как интересно! – восхитилась Бэби ван Ренселар. – А почему привидение там больше не живет?

– Я этого не говорил, – ответил Дядюшка Ларри с большим достоинством.

– Но вы сказали «обитало» в старом салемском доме, поэтому я решила, что теперь его там нет. Или есть? – не унималась юная леди.

– Погодите, всему свое время. Элифалет Дункан обычно проводил в Салеме летние каникулы, но привидение ему не докучало, ведь он был в доме хозяин, – к его великой досаде, надо заметить, ибо ему очень хотелось своими глазами увидеть загадочного жильца, который своевольничал в его владении. Но ему это ни разу не удалось, ни разу. Он привозил в дом то одного, то другого приятеля и просил, если тому вдруг явится призрак, погромче крикнуть, а сам ложился спать в соседней комнате и нарочно держал дверь открытой; но когда он, разбуженный криком испуганного приятеля, вбегал в его спальню, никакого привидения там уже не было, и ему оставалось ни с чем возвратиться в постель и довольствоваться укоризненными вздохами: привидение считало, что Элифалет поступает некрасиво – разве можно всеми правдами и неправдами искать знакомства, в котором тебе отказано!

Рассказчик вынужден был прерваться: Дружище Джонс встал с места, чтобы поплотнее укутать теплым пледом ноги Бэби ван Ренселар, – на небо набежали серые тучи, и сразу похолодало; от воды потянуло сыростью.

– В одно прекрасное весеннее утро, – возобновил свой рассказ Дядюшка Ларри, – Элифалет Дункан получил сногсшибательное известие. Я уже говорил, что его семья по отцовской линии принадлежала к шотландской знати и что отец Элифалета был младшим сыном младшего сына тамошнего барона. Судьба распорядилась так, что все братья и дядья Элифалетова батюшки умерли, не оставив наследника мужского пола, – все, за исключением старшего сына старшего сына барона, который, само собой разумеется, носил фамильный титул и звался барон Дункан из Дункана. Сногсшибательное известие, которое Элифалет Дункан получил в Нью-Йорке одним прекрасным утром, состояло в следующем: барон Дункан вместе с единственным сыном попал на яхте в черный шквал вблизи Гебридских островов, и оба, отец и сын, погибли. Таким образом, мой приятель Элифалет Дункан унаследовал титул и состояние.

– Как романтично! – оживилась Герцогиня. – Он стал бароном!

– Да, – промолвил Дядюшка Ларри, – он стал бы бароном, если бы пожелал, только он не пожелал.

– Ну и дурак! – постановил Дружище Джонс.

– Как сказать, – ответил Дядюшка Ларри, – я бы не спешил с выводами. Видите ли, Элифалет Дункан был только наполовину шотландец, а наполовину янки и смотрел на дело трезво. Он предпочитал помалкивать о своей нечаянной удаче, пока не выяснит, насколько шотландский титул обеспечен шотландским состоянием. И вскоре дознался, что никаких денег нет: покойный лорд женился по расчету и жил исключительно на доход от приданого леди Дункан. Практичный Элифалет рассудил, что лучше быть сытым нью-йоркским юристом и жить припеваючи за счет своей адвокатской практики, чем быть голодным шотландским лордом и жить за счет титула, а попросту говоря – едва сводить концы с концами.

– Но он не отказался от титула? – уточнила Герцогиня.

– Нет, – подтвердил Дядюшка Ларри, – только об этом никто не знал, кроме меня и, может быть, еще пары близких друзей. Элифалет не такой болван, чтобы вешать на дверях табличку: «Барон Дункан из Дункана, поверенный, судебный адвокат».

– Ну ладно, а при чем тут ваше привидение? – не слишком вежливо поинтересовался Дружище Джонс.

– То привидение действительно ни при чем, зато другое очень даже при чем. Надо вам сказать, Элифалет на редкость сведущ во всем, что касается потусторонних сил. Причина, возможно, в его салемском доме с привидением, а возможно, в его шотландских корнях. Так или иначе, он поднаторел в науке о духах и дамах в белом, о банши и боги и прочей нечисти, чьи присказки, проказы и прорицания запечатлены в анналах шотландской аристократии. Ни одно мало-мальски известное привидение в многовековой истории родовитых шотландских семейств не прошло мимо его внимания. Знал он и о некоем Дункановом призраке, который связан магическими узами с обладателем титула барона Дункана из Дункана.

– Мало ему было дома с привидением в Салеме, так за ним еще числился и родовой призрак в Шотландии? – поразилась Бэби ван Ренселар.

– Вот именно. Но шотландский призрак был симпатичнее салемского, хотя у них с трансатлантическим собратом было кое-что общее: шотландец никогда не являлся обладателю титула, точно так же как призрак из Салема никогда не показывался на глаза хозяину дома. Дунканова призрака вообще никто не видел. Он был незримым ангелом-хранителем. Его долг состоял исключительно в том, чтобы всегда находиться в личном услужении у барона Дункана из Дункана и вовремя предупреждать его о грядущей опасности. Семейное предание хранит множество примеров необычайно развитой у Дунканов способности предчувствовать несчастье. Кому-то из баронов хватало мудрости прислушаться к внутреннему голосу и отказаться от участия в опасном начинании, которое, конечно же, было обречено. Другие упрямились, не желали верить своему сердцу и очертя голову неслись навстречу неминуемому поражению и смерти. Но не было случая, чтобы лорд Дункан попал в беду по неведению.

– Тогда каким же образом отец и сын угодили в бурю у Гебридов? – ехидно поинтересовался Дружище Джонс.

– Их сгубило просвещение, ведь образованному человеку не пристало идти на поводу у суеверия. Сохранилось письмо лорда Дункана, которое он написал жене за несколько минут до того, как поднял парус; лорд пишет, какую жестокую внутреннюю борьбу ему пришлось выдержать, чтобы пойти наперекор почти неодолимому желанию отменить выход в море. А послушайся он дружеского совета родового призрака, шотландцам не пришлось бы слать письмо на другой берег Атлантики.

– Неужели после смерти старого барона этот родовой призрак перебрался из Шотландии в Америку? – с неподдельным интересом спросила Бэби ван Ренселар.

– Наверное, приплыл третьим классом, – ввернул Дружище Джонс, – а может быть, и в каюте?

– Это мне неизвестно, – спокойно ответил Дядюшка Ларри, – и Элифалету тоже. Поскольку никакая опасность ему не грозила и предупреждать его было не о чем, он просто не знал, на страже ли призрак. Хотя, конечно, Элифалет все время был начеку. Но доказательств призрачного присутствия у него не имелось, пока он не приехал в старый салемский дом, аккурат в канун четвертого июля. С ним был его приятель, служивший в регулярной армии со дня обстрела форта Самтер; молодой человек полагал, что после четырехлетней заварушки на Юге (с перерывом на шестимесячный отдых в Либби) и десятка лет непрерывных стычек с индейцами на Равнинах его никакими привидениями не испугаешь. Весь вечер Элифалет и его приятель-офицер сидели на крыльце, курили и обсуждали уложения военного права. Немного за полночь, когда они уже хотели разойтись по комнатам и лечь спать, в доме поднялся дикий шум. Не крик, не визг, не вой – никаким словом нельзя назвать то, что они услышали. Это было неописуемо, непостижимо – все задрожало, затряслось, загудело, и наконец что-то словно бы вырвалось через открытое окно с протяжным душераздирающим стоном. Офицер, товарищ Элифалета, прошел испытание Холодной гаванью, но в тот миг он похолодел, как никогда в жизни. Элифалет не сомневался, что это проделки местного, салемского привидения. Следом за первым жутким звуком раздался другой – резкий, отрывистый, невыносимо пронзительный, от которого кровь еще пуще стыла в жилах. Однако что-то в этом крике показалось Элифалету странно знакомым, и он догадался: должно быть, его фамильный призрак, дух-покровитель Дунканов, подает ему знак.

– Если я правильно вас поняла, вы намекаете на то, что там оказались сразу оба призрака? – забеспокоилась Герцогиня.

– Оба, – подтвердил Дядюшка Ларри. – Один являлся принадлежностью дома и обитал там постоянно, а другой неотлучно находился при бароне Дункане – куда барон, туда и он, в Салем так в Салем. Но Элифалету некогда было размышлять – призраки снова заголосили, и не по очереди, а разом, и что-то шепнуло ему – какое-то присущее ему шестое чувство, – что призраки не нашли общего языка, не поладили, невзлюбили друг друга, короче говоря, что они ссорятся.

– Призраки – и ссорятся! Вот это да! – простодушно восхитилась Бэби ван Ренселар.

– То ли дело, когда призраки живут в мире и согласии, – обронил Дружище Джонс, на что Герцогиня заметила:

– Это было бы куда пристойнее.

– Вы все, конечно, знаете, – резюмировал Дядюшка Ларри, – что две световые или звуковые волны при взаимном наложении могут дать темноту или тишину. Вот и эти вздорные призраки «наложились» друг на друга. Только ни тишины, ни темноты не последовало. Какое там: едва Элифалет с приятелем-офицером вошли в дом, началось настоящее спиритуалистическое светопреставление. Бубен звенел, колокольчик тренькал, огненное банджо бренчало и летало по комнате как бешеное.

– Откуда у них взялось банджо? – недоверчиво спросил Дружище Джонс.

– Вот уж не знаю. Как-нибудь материализовалось, наверное, заодно с бубном. Вы же не думаете, что добропорядочный нью-йоркский адвокат станет держать дома склад музыкальных инструментов (хватило бы снарядить маленький бродячий оркестр!) просто на случай, если вдруг пара призраков решит устроить ему музыкальный сюрприз? Как известно, у всякой потусторонней сущности свой пыточный музыкальный инструмент – как у всякого святого мученика свое орудие страстей. Ангелы, если меня правильно информировали, вечно играют на арфе, ну а призраки обожают банджо и бубны. Элифалету Дункану достались привидения, которые шли, вероятно, в ногу со временем и способны были, я думаю, самостоятельно обеспечить себя музыкальными инструментами. Так или иначе, той ночью, которую Элифалет Дункан с приятелем провели в старом салемском доме, инструменты у них имелись. И призраки на них играли, а еще звонили в колокольчик и непрестанно стучали тут и там. И так продолжалось всю ночь.

– Всю ночь? – ужаснулась Герцогиня.

– Всю ночь напролет, – степенно подтвердил Дядюшка Ларри, – и следующую ночь тоже. Элифалет ни на миг не сомкнул глаз, как и его приятель. На вторую ночь офицеру явилось местное привидение; на третью наведалось снова; наутро офицер собрал свои вещи и первым же поездом отбыл в Бостон. Вообще-то, жил он в Нью-Йорке, но готов был уехать хоть в Бостон, лишь бы не встречаться больше с салемским призраком. В отличие от него Элифалет никакого страха не испытывал, отчасти потому, что сам ни разу не видел ни домового, ни титульного призрака, а отчасти потому, что с миром духов чувствовал себя по-свойски и запугать его было не так-то просто. Но после трех подряд бессонных ночей, лишившись компании приятеля, он начал терять терпение и подумал, что это уже чересчур. Хотя Элифалет по-своему любил призраков, он предпочитал их по одному, а не всех скопом. На его вкус, из двух призраков один был лишний. Коллекционировать привидения в его планы не входило. Он сам плюс один призрак – славная компания, но он плюс два призрака – увольте.

– И что же он сделал? – спросила Бэби ван Ренселар.

– А что тут сделаешь? Он еще немного выждал в надежде, что они выдохнутся, но он выдохся первый. Понимаете, призраки привыкли спать днем, для них это в порядке вещей, но люди спят ночью, а по ночам призраки устраивали в доме тарарам. Они без конца затевали перепалки и перебранки, и стоило часам на лестнице пробить двенадцать, они и вовсе не знали удержу, какие только номера не откалывали – по всему дому стук-перестук, колокольчики заливаются, бубен звенит, огненное банджо бренчит и летает по воздуху, но хуже всего было то, что эти двое ругались как извозчики.

– Никогда бы не подумала, что привидения сквернословят, – удивилась Герцогиня.

– А как он понял, что они ругались? Разве мог он их слышать? – с сомнением спросил Дружище Джонс.

– Верно, – похвалил его Дядюшка Ларри, – слышать их он не мог… так, чтобы разобрать слова. Только невнятное бормотание, пыхтенье да кряхтенье. Но впечатление было такое, что они ругаются почем зря. Если бы они ругались членораздельно, Элифалета это удручало бы намного меньше, потому что тогда он знал бы худшее. Но постоянно чувствовать, что воздух в доме отравлен непристойностями, оказалось выше его сил, и через неделю такой жизни он сдался, махнул рукой и уехал на Белые горы.

– Пусть выясняют отношения без него! Так, наверное, он подумал, – не выдержав, вставила Бэби ван Ренселар.

– Нет, вовсе нет. В его отсутствие они никак не могли бы ссориться, – объяснил Дядюшка Ларри. – Дело в том, что Элифалет не мог сам уехать, а титульного призрака оставить в доме, тогда как домовый призрак, напротив, ни при каких обстоятельствах не мог покидать дом. Поэтому когда уехал Элифалет, с ним уехал и фамильный шотландский призрак, а местный, салемский, остался в доме. Если вас разделяют сотни миль, ссориться как-то не с руки, и в этом отношении призраки ничем не отличаются от людей.

– А дальше, что было дальше? – спросила Бэби ван Ренселар с очаровательным нетерпением.

– А дальше случилась удивительнейшая вещь. Элифалет Дункан направился к Белым горам по железной дороге, которая идет через вершину горы Вашингтон, и в поезде встретил старого школьного приятеля (после школы они ни разу не виделись), и тот познакомил его с сестрой, а сестра была необыкновенно мила, и Дункан влюбился в нее с первого взгляда, и к тому времени, как поезд взобрался на вершину горы Вашингтон, бедняга от любви скатился в пропасть самоуничижения – он полагал, что недостоин ее, и все же мечтал ей понравиться, хотя бы чуть-чуть.

– Не вижу, что тут удивительного, – сказал Дружище Джонс, бросив взгляд на Бэби ван Ренселар.

– Кто она, эта молодая особа? – спросила Герцогиня, которая одно время жила в Филадельфии.

– Мисс Китти Саттон, родом из Сан-Франциско, дочь судьи Саттона, совладельца юридической фирмы «Пиксли и Саттон».

– Очень достойная семья, – благосклонно кивнула Герцогиня.

– Надеюсь, ее мать не та крикливая и беспардонная миссис Саттон, которую я лет пять назад повстречал в Саратоге во время летних каникул? – насторожился Дружище Джонс.

– Возможно, та самая, – сдержанно ответил Дядюшка Ларри.

– Старая грымза. Недаром ребята прозвали ее мамашей Горгоной.

– Что ж, милашка Китти Саттон, в которую влюбился Элифалет Дункан, – дочь мамаши Горгоны. Но он в глаза не видел матери – та жила где-то на Западе, в Лос-Анджелесе, Фриско или Санта-Фе, – зато вдоволь насмотрелся на дочь, пока она с братом и его женой путешествовала по Белым горам. Их троица переезжала из одной гостиницы в другую, и Дункан повсюду их сопровождал, так что трио превратилось в квартет. К концу лета он надумал сделать предложение. Подходящий случай найти было не трудно – вся компания ежедневно отправлялась любоваться видами. Он хотел не откладывая исполнить задуманное и тем же вечером повез девушку на озеро Виннипег кататься на лодке при луне. Усаживая ее в лодку, он твердо решил: теперь или никогда, и тут же у него закралось подозрение, что она прочла его мысли.

– Девушки, – изрек Дружище Джонс, – не садитесь ночью в лодку с молодым человеком, если не хотите за него выйти.

– Да, иногда лучше сразу отказать и не мучиться, – как бы между прочим заметила Бэби ван Ренселар.

– Едва Элифалет взялся за весла, сердце у него сжалось от недоброго предчувствия. Он попробовал избавиться от наваждения, но ничего не получалось. С каждой минутой тревога росла. Не успел он раз десять взмахнуть веслами (а грести он привык быстро), как ощутил чье-то таинственное присутствие между собой и мисс Саттон.

– Не иначе призрак, он же ангел-хранитель, пытался уберечь его от женитьбы? – снова перебил рассказчика Дружище Джон.

– Угадали, именно так, – подтвердил Дядюшка Ларри. – И Элифалет внял совету, сдержал себя и тихо-мирно доставил девушку назад в гостиницу; предложения руки и сердца она не услышала.

– Вот дурень, – фыркнул Дружище Джонс. – Подумаешь, призрак! Если я решу сделать предложение, меня никто не остановит. – И он выразительно посмотрел на Бэби ван Ренселар.

– На следующий день, – продолжал Дядюшка Ларри, – Элифалет проспал, и когда с опозданием спустился к завтраку, то узнал, что Саттоны утренним поездом уехали в Нью-Йорк. Он хотел немедленно мчаться вдогонку, но вновь почувствовал, как его волю сковала таинственная сила. Два дня он провел в мучительной борьбе с собой, пока наконец не собрался с духом осуществить задуманное, что бы там призрак ему ни внушал. В Нью-Йорк он прибыл уже затемно. Наспех переодевшись, он отправился в гостиницу, где остановились Саттоны, в надежде повидать хотя бы ее брата. Буквально каждый дюйм пути ему приходилось брать с боем, преодолевая яростное сопротивление ангела-хранителя, и он даже подумал, что же будет, если мисс Саттон примет его предложение. Призрак запретит ему венчаться? В гостинице ему никого увидеть не удалось, и он вернулся домой с намерением на следующий день, пораньше, снова нанести визит и покончить с этим. На следующий день около двух часов пополудни он вышел из конторы, исполненный решимости узнать свою судьбу. Пройдя примерно пять кварталов, он с удивлением обнаружил, что дух-покровитель Дунканов больше не препятствует его матримониальным планам. Ощущение неминуемой беды, внутреннего разлада, странной раздвоенности, как если бы что-то его упорно удерживало, – все вдруг исчезло без следа. У Элифалета словно камень с души упал, и он, не чуя под собой ног, помчался в гостиницу. Мисс Саттон была одна. Он произнес заветные слова, и получил ответ.

– Она, конечно, согласилась? – спросила Бэби ван Ренселар скорее утвердительно.

– Конечно, – подтвердил Дядюшка Ларри. – И пока они, не помня себя от радости, забрасывали друг друга признаниями и заверениями, в гостиную вошел ее брат с выражением скорби на лице и телеграммой в руке. Скорбь была вызвана телеграммой из Фриско, в которой сообщалось о внезапной кончине их матушки, миссис Саттон.

– Так вот почему фамильный призрак больше не противился этому союзу? – догадался Дружище Джонс.

– Как всегда в точку. Призрак-покровитель понимал, что мамаша Горгона – серьезная помеха счастью Дункана, и честно предупреждал его об этом. Но как только помехи не стало, призрак тотчас дал согласие на брак.

Плотная, влажная завеса тумана опускалась все ниже, и с одного конца корабля другой был уже еле различим. Дружище Джонс заботливо поправил плед, укрывавший Бэби ван Ренселар, и снова вернулся на место, под свое теплое покрывало.

Дядюшка Ларри ненадолго прервал рассказ, раскуривая очередную тонкую сигару, – он курил их одну за другой.

– Полагаю, лорд Дункан, – (Герцогиня никогда не забывала про титулы), – после свадьбы призраков уже не видел.

– Он вообще никогда их не видел, ни до, ни после. Но они едва не расстроили его свадьбу, едва не разбили два юных сердца.

– Уж не хотите ли вы сказать, будто вашим призракам было известно о неких особых обстоятельствах или непреодолимом препятствии и потому они не могли молчать? – высказал предположение Дружище Джонс.

– Да разве может какой-то призрак, и даже два призрака, помешать девушке выйти замуж за любимого человека? – возмутилась Бэби ван Ренселар.

– Действительно, это кажется невероятным. – Дядюшка Ларри попытался немного согреться, два или три раза подряд пыхнув своей тонкой сигаркой. – И не менее странным, чем сам этот факт, было то, что случилось потом. Видите ли, из-за смерти матери мисс Саттон потребовала отложить свадьбу на год, и поэтому у них с Дунканом была уйма времени, чтобы рассказать друг другу о себе всё-всё. Элифалет немало узнал о ее школьных подругах, а Китти вскоре заочно познакомилась со всем его семейством. Он долго не говорил ей о титуле, поскольку не любил хвастаться. Зато в подробностях описал свой старый салемский дом. И однажды вечером, ближе к концу лета, незадолго до свадьбы, назначенной на первые дни сентября, она объявила ему, что не хочет никакого свадебного путешествия и мечтает провести медовый месяц в его старом салемском доме, в тишине и покое, вдали от всех и вся. Элифалет сперва очень обрадовался – его самого это более чем устраивало. Но потом вспомнил про призраков и схватился за голову. К этому времени он уже рассказал ей о духе-покровителе рода Дунканов, и новость о том, что у ее мужа будет в личном услужении фамильный призрак, вызвала у нее ребяческий восторг. Но он ни словом не обмолвился о привидении в старом салемском доме. И теперь, представив себе, как она до смерти напугается, если тамошний призрак вздумает ей явиться, он понял, что проводить в Салеме медовый месяц ни в коем случае нельзя. Он честно выложил ей все как есть – как при его появлении в Салеме два призрака «накладываются» друг на друга, и устраивают тарарам, и двигают существующие предметы, и материализуют несуществующие, и вообще делают жизнь в доме невыносимой. Китти слушала его в полном молчании, и Элифалет решил, что она передумала ехать в Салем. Но он сильно ошибался.

– Как это типично для мужчины – думать, что она передумает, – обронила вслух Бэби ван Ренселар.

– Она сказала ему, что не вынесет соседства призраков, но ни за что не выйдет замуж за труса, который перед ними пасует.

– Как это типично для девицы – быть до смешного непоследовательной, – обронил Дружище Джонс.

Тонкая сигара Дядюшки Ларри давно потухла. Он закурил следующую и продолжил:

– Элифалет пытался ее урезонить, но безуспешно. Китти стояла на своем. Она твердо решила провести медовый месяц в старом салемском доме и так же твердо решила, что не переступит его порог, пока там обитают привидения. Если Элифалет не сможет дать ей гарантий, что призрачный жилец уберется оттуда и она будет избавлена от концертов и фокусов с материализациями, то она просто-напросто откажется за него выходить. Она не потерпит, чтобы два вздорных призрака, что-то там между собой не поделивших, отравили ей медовый месяц, а свадьба может и подождать, пока он не обеспечит ей нормальные условия для жизни в доме.

– Какая, право, неразумная молодая особа, – сказала Герцогиня.

– Да, именно так и подумал Элифалет, хоть и был без памяти в нее влюблен. В глубине души он не сомневался, что сумеет ее переубедить. Однако не сумел. Она закусила удила. А если девица закусила удила, остается смириться с неизбежным. И Элифалет смирился. Он уяснил, что должен либо отказаться от нее, либо избавиться от призраков; и поскольку ее он любил, а призраками не дорожил, он вознамерился их приструнить. Характер у Элифалета всегда был решительный – он ведь полукровка, помесь шотландца с янки, а обе породы славятся тем, что не бегут от опасности, поджав хвост. Короче говоря, он составил план действий и отправился в Салем. На прощание он поцеловал Китти, и ему показалось, что ей не хочется его отпускать, но она храбрилась, не подавала виду и даже пошла его проводить, а придя домой, целый час проплакала и потом ходила как в воду опущенная, пока на следующий день он к ней не вернулся.

– Так он сумел прогнать призраков? – спросила Бэби ван Ренселар, сгорая от любопытства.

– Я к этому как раз и веду, – ответил дядюшка Ларри; дойдя до кульминационного момента в повествовании, он, как и полагается опытному рассказчику, сделал долгую паузу. – Вы сами понимаете, что Элифалет взялся за тяжелое дело и охотно воспользовался бы отсрочкой, однако нужно было безотлагательно выбирать между девушкой и призраками, а потерять девушку он ни в коем случае не хотел. Он попытался придумать или припомнить какой-нибудь простой и быстрый способ разделаться с привидениями, но в голове было пусто. Хорошо бы выкурить призраков из дома, и чтобы духу их больше не было! А что, если подговорить их наделать долгов? Тогда можно было бы напустить на них шерифа. Или пристрастить их к спиртному – призрака-дебошира с явными симптомами белой горячки можно было бы на веки вечные упечь в психушку. Увы, подобные прожекты не выдерживали критики.

– Так что он предпринял? – не выдержал Дружище Джонс. – Суд просит защиту высказываться по существу.

– Помяните мое слово, вы пожалеете о своей несдержанности, – попенял ему Дядюшка Ларри, – когда узнаете, как все обернулось.

– Как, как, Дядюшка Ларри? – взмолилась Бэби ван Ренселар. – Не томите!

И Дядюшка Ларри вернулся к рассказу:

– Элифалет отправился в старый салемский дом, и как только часы пробили двенадцать, вздорные призраки опять затеяли свару. Снова тут и там начался перестук, затренькали колокольчики, зазвенели бубны, забренчали летающие банджо, и весь набор манифестаций и материализаций был представлен в точности как прошлым летом. Единственное отличие, которое Элифалет сумел уловить, состояло в повышенном градусе сквернословия; разумеется, мы можем говорить лишь о самом общем впечатлении, ибо ни единого слова как такового он не слышал. Элифалет велел себе набраться терпения и некоторое время просто слушал и наблюдал. Ни одного из призраков он, конечно же, не видел, поскольку ни тот, ни другой не могли ему показаться. Наконец все это его порядком разозлило, и он решил, что пора вмешаться. Он грозно постучал по столу и попросил тишины. Убедившись, что завладел вниманием призраков, Элифалет объяснил им, как обстоит дело: он любит девушку, но не сможет на ней жениться, пока не очистит дом от привидений. Он обращается к ним, как к старым друзьям, сказал он, и взывает к их чувству благодарности. Титульный призрак веками пользовался гостеприимством и покровительством рода Дунканов, а домовый призрак почти двести лет даром жил в старом салемском доме. И теперь он, Элифалет, покорнейше просит их поскорее выяснить отношения друг с другом и раз навсегда избавить его от ненужных сложностей. Он предложил им, не откладывая в долгий ящик, решить свой спор в честном поединке; кто победит, тот и останется. Элифалет заранее обо всем побеспокоился и привез с собой все, что нужно для дуэли. И он выдвинул на середину комнаты тяжелый чемодан и разложил на столе пару револьверов, пару ружей, пару дуэльных шпаг и пару разбойничьих ножей. Он вызвался быть секундантом – обеих сторон сразу – и дать команду сходиться. Потом он достал из чемодана колоду карт и пузырек с ядом: если призракам претит кровопролитие, они могут сыграть в карты, и проигравший примет яд. Он с волнением ждал, что они ответят. На некоторое время воцарилось молчание. Потом он явственно почувствовал, как в одном углу комнаты все задрожало и затряслось, и тут же вспомнил, что при первом упоминании дуэли из этого угла донесся тихий звук вроде испуганного «ах», если перевести это на понятный нам язык. Интуиция подсказывала ему, что там притаился домовый дух и что он порядком напуган. В противоположном углу комнаты началось какое-то движение, как если бы титульный дух выступил вперед, всем своим видом выражая оскорбленную рыцарскую гордость. Не то чтобы Элифалет все это видел, он вообще никогда не видел призраков, но он их прекрасно чувствовал. Еще через минуту натянутого молчания из угла, где находился фамильный призрак, послышался голос – сильный, звучный, но слегка прерывающийся от негодования. Вот бесспорное доказательство, произнес голос, что Элифалет слишком недолго пробыл главой своего клана и не вполне усвоил родовые правила чести, иначе он не посмел бы предположить, будто некто одной с ним крови способен обратить оружие против дамы. Элифалет возразил, что ему и в голову не приходило предлагать Дунканову духу поднять руку на женщину и все, чего он хотел, это чтобы один призрак вступил в единоборство с другим. И тогда голос известил Элифалета, что тот, другой, – женщина.

– Что?! – От неожиданности Дружище Джонс подскочил на месте. – Уж не хотите ли вы сказать, что салемское привидение – женщина?

– Точно такой же вопрос задал Элифалет Дункан, слово в слово, – сообщил дядюшка Ларри, – только ответ был ему уже ни к чему. Он вдруг разом вспомнил все, что знал про домового призрака, и сам понял, что титульный призрак сказал чистую правду. Он никогда не задумывался о половой принадлежности привидения, но теперь у него не оставалось ни малейших сомнений, что дух салемского дома – женщина. Едва Элифалет осмыслил это открытие, он тотчас нашел и выход из затруднительного положения. Призраков надо поженить! И тогда не будет больше никаких ссор, манифестаций и материализаций, никаких концертов, стуков, колокольчиков, бубнов и банджо. Поначалу призраки встретили его идею в штыки. Голос из угла объявил, что Дунканов дух не собирается и никогда не собирался связывать себя брачными узами. Но Элифалет принялся жарко с ними спорить, упрашивать, убеждать и улещивать, а уж как он разливался о радостях супружеской жизни! Правда, ему пришлось признать, что он пока не представляет, как уговорить священника их обвенчать, но голос из угла вполне серьезно заверил его, что на этот счет беспокоиться нечего: в мире духов священников хоть отбавляй. И тут впервые заговорило салемское привидение – мягким грудным голосом, с каким-то диковинным, староновоанглийским выговором, который резко контрастировал с рокочущей шотландской манерой фамильного призрака. Элифалет Дункан, по всей видимости, забыл, напомнил ему женский голос, что она замужем. Но Элифалет и бровью не повел, поскольку внимательно изучил ее дело. Он сказал ей, что она заблуждается: по сути, она не замужнее привидение, а вдовствующее, поскольку ее супруга за убийство жены вздернули на виселице. Тогда Дунканов призрак обратил внимание на большую разницу в их возрасте, ведь ему без малого четыреста пятьдесят, тогда как ей всего двести. Но Элифалет не зря выступал в суде перед присяжными – он произнес блестящую речь, убедительно и пылко уговаривая призраков сочетаться браком. Позже он пришел к заключению, что они только и ждали, чтобы их уговорили, но тогда он искренне полагал, будто перед ним стоит сложнейшая задача и не жалея сил расписывал им преимущества своего плана.

– И он их уговорил? – спросила Бэби ван Ренселар с обычным женским интересом к матримониальным делам.

– Уговорил, – успокоил ее дядюшка Ларри. – Не устояв перед его красноречием, дух-покровитель Дунканов и привидение, обитавшее в старом салемском доме, согласились на помолвку. С тех пор они ему больше не докучали. Вздорные призраки остались в прошлом. И в тот самый день, когда счастливый Элифалет Дункан поджидал Китти Саттон у ограды церкви Милосердия, они тоже обвенчались, призвав на помощь знакомого призрака духовного звания. Сразу после церемонии призрак-жених и призрак-невеста отбыли в свадебное путешествие, а лорд и леди Дункан поехали на свой медовый месяц в старый салемский дом.

Дядюшка Ларри умолк. Сигарка у него опять догорела. История про двух вздорных призраков была рассказана. Маленькая компания на палубе океанского лайнера погрузилась в задумчивое молчание, пока его не нарушил свирепый рев сирены на маяке, способный пробиться сквозь самый густой туман.

Чарльз Уэбстер Ледбетер

Комната барона

Перевод Людмилы Бриловой

Мадам Елена Петровна Блаватская отличалась многообразием талантов и была самой необычной личностью из всех, кого я знал. Ее последователи, разумеется, видят в ней выдающегося учителя оккультизма, которому все мы бесконечно обязаны, но для нас, кому повезло быть знакомым с ней непосредственно, она значит гораздо больше, и наша память хранит ее в самых различных ролях. К примеру, в тех редких случаях, когда она соглашалась продемонстрировать свой талант пианистки, ее игра поражала и зачаровывала. Пусть она ненавидела условности и нередко без всякой необходимости их нарушала (или так нам в то время казалось), однако при желании изобразить большую аристократку выступала в этом амплуа так убедительно, как никто другой. Блестящий собеседник, она могла рассуждать о чем угодно, но ближе всего ей была область мистического. Все ее повествования бывали остроумны и выразительны, но лучше всего ей удавались истории о привидениях.

Никогда не забуду нашего совместного путешествия из Египта в Индию в 1884 году, когда мы вечерами слушали на борту парохода «Наварино» ее рассказы. В пеструю компанию наших попутчиков затесалось несколько миссионеров, причем иные из них того агрессивно-невежественного типа, что в нынешние времена, пожалуй, немного повывелся. Пикировки происходили сплошь и рядом, причем презабавные, поскольку мадам Блаватская знала вероучение и священные тексты христианства гораздо лучше, чем его самозваные поборники. Однако даже самые зловредные из миссионеров поддавались гипнотизму, когда мадам Блаватская вечерами после обеда принималась рассказывать на палубе истории о привидениях. Она зачаровывала слушателей, играла на них, как на струнах, и при случае наводила такую жуть, что, как я неоднократно замечал, они после подобного рассказа боялись оставаться одни и повсюду ходили парами.

Именно при таких обстоятельствах мы познакомились с «Пещерой эха», «Околдованной жизнью» и другими легендами, которые при желании можно прочитать в ее «Кошмарных историях». Я запомнил один эффектный рассказ, не попавший в этот сборник. Если бы у меня получилось изложить его в манере мадам Блаватской, читатели, вероятно, испытали бы те же чувства, что и мы в тот вечер, но я знаю, что это невозможно. Однажды я пересказал этот сюжет, как сумел, одной своей знакомой – известной романистке, и она постаралась, кое-что меняя и привнося живописные подробности, сделать его выразительней и драматичней, однако и ей не удалось воспроизвести магическое очарование, каким облекла его мадам Блаватская. Что не сумела сделать писательница, то тем более не подвластно и мне, и все же я попытаюсь как можно точнее передать все, что запомнил из рассказа мадам Блаватской.

* * *

Двое юношей (назовем их Шарль и Анри) совершали как-то пешее путешествие по самым привлекательным местам живописной французской земли. Однажды, уже под вечер, перед ними возник красивый городок, лежавший в уединенной долине. Гостиницы, лавки и дома поменьше теснились в центре, на берегах небольшой речушки, а просторные жилища видных горожан были раскинуты по пологим склонам окрестных холмов. Друзья рассчитывали провести ночь в главной гостинице города; один из них, месье Шарль, собирался в гости к знакомым, жившим на окраине.

На краю долины, где дорога пошла под уклон, путешественники увидели старый, похожий на красивую картинку, дом, чуть ли не сплошь одетый плющом и другими вьющимися растениями. Он стоял немного в стороне от дороги и весь, вместе с обширным парком, носил на себе следы запустения, ясно говорившие о том, что здесь никто не живет, причем уже долгие годы. Друзья поразились как виду дома, так и его живописному расположению, и Анри, который увлеченно коллекционировал старомодную мебель, стал гадать о том, какие сокровища здесь, возможно, хранятся. Поскольку дом явно пустовал, юношам, естественно, вздумалось разыскать смотрителя, чтобы тот пустил их внутрь, и они направились к крохотной сторожке, тоже запущенной и тонувшей в пышной растительности и все же, несомненно, обитаемой.

В ответ на стук к двери подошел древний старец. Он выслушал просьбу осмотреть комнаты и, вежливо извинившись, отказал. Завязалась беседа: старый смотритель, очевидно, вел очень уединенное существование и был рад случаю с кем-то поговорить. Анри первым делом справился о мебели, узнал, что она старая, очень старая, и стоит нетронутой с тех давних времен, когда уехали последние жильцы, и им овладело неудержимое желание взглянуть на нее хоть одним глазком. Со всей возможной деликатностью он намекнул старику, что готов щедро его вознаградить, однако услышал в ответ:

– Нет, месье, простите, но это невозможно. Я бы и рад воспользоваться вашим великодушием: живется мне туго, а времена нынче тяжелые. Но нет, об этом не может быть и речи.

– Но почему же, в конце концов? – удивился Анри. – Дом явно годами стоит пустой; проезжие и прохожие появляются редко, никто ничего не узнает, так почему бы не сделать приятное нам и не заработать самому?

– Ах, месье, не смею. Не из-за владельца или его агента: они и вправду ничего бы не узнали. Беда не в них, беда куда хуже! Не смею, месье, вы уж мне поверьте.

Почуяв тайну, друзья насели на старика, упрашивая открыть им истинную причину, и после долгих уговоров выяснили: у дома дурная слава, там случались ужасные вещи, и последние два десятка лет никто туда не входил, за исключением только агента, который изредка появляется и делает осмотр. Еще больше, чем старой мебелью, Анри интересовался сверхъестественными явлениями. Тут же заподозрив нечто занимательное, он спросил:

– Вы говорите, у дома дурная слава? То есть, по слухам, там являются привидения?

– Увы, да, месье, – признался старик. – Но это не пустые толки, а жуткая правда.

Разумеется, наши приятели не успокоились, пока не услышали всю историю, хотя это стоило им немалого труда: старику, судя по всему, не хотелось говорить, и, ведя рассказ, он то и дело осенял себя крестным знамением. Сюжет оказался прост; последний владелец вел жизнь скрытную и порочную, предавался, по слухам, дикому разгулу, заботился только о себе, был чудовищно жесток и сластолюбив. Подробностей старик не знал, но, так или иначе, дела барона всплыли на поверхность, на него посыпались несчастья, от которых он нашел (или думал, что нашел) избавление в самоубийстве. Однажды вечером он нежданно-негаданно возвратился из Парижа, и на следующее утро его обнаружили мертвым в кресле. Горло у барона было перерезано.

По словам старика, за этим последовала череда самых страшных разоблачений, одна история безумней другой. В чем именно они заключались, смотритель не знал, миновало слишком много лет, да он и не разобрался во всех этих сложных обстоятельствах. Была вроде бы какая-то тяжба, семья потеряла все богатства, дом достался дальним родственникам. Судебное разбирательство завершилось, и новый собственник вступил во владение, когда со смерти барона минуло уже много лет. Но и тогда к обстановке дома никто не притронулся; ожидали нового хозяина, чтобы он все осмотрел; только, с помощью приглашенных садовников, привели в порядок парк. Прибыл хозяин с женой и слугами, провел в доме ночь, а на следующий день они, объявив, что ноги их больше здесь не будет, вернулись в Париж.

– А что с ними случилось? – изнывая от любопытства, спросил Анри. – Что они видели?

– Не знаю, месье, – ответил старик. – Слухи ходили разные, а какие из них правдивые, трудно сказать. Хозяин попытался сдать дом в аренду. Дважды там селились жильцы, но дольше одной ночи не задерживались. Во втором случае вышел скандал: одна дама была так напугана, что с ней случились припадки. Потом, говорили, она лишилась рассудка и умерла; после этого дом уже не сдавали. Правда, четырежды приезжали чужаки с письменным распоряжением от хозяина пустить их на одну ночь, и всякий раз это добром не заканчивалось. Один, как господин барон, перерезал себе глотку; другого хватил кондрашка, еще двое от страха сошли с ума. При одном упоминании этого места всех стало бросать в дрожь.

– А теперь, любезный, послушайте меня, – сказал Анри, – причем внимательно. Я говорил, что интересуюсь старинной мебелью, и обещал наполеондор, если вы разрешите мне посмотреть, что имеется в chateau[4]. Но дома с привидениями мне в сто раз интересней, и после вашего рассказа я хочу и просто обязан провести ночь в этом. Даю сто франков, если вы меня пустите.

– Ей-богу, господин, об этом и думать нечего. Конец тут один: вы умрете, а я окажусь убийцей. Я бы рад вам помочь, но нет, даже не просите.

Но все эти возражения лишь добавляли Анри упрямства; он увеличивал мзду и клялся, что в любом случае вина не ляжет на старика; если ему так хочется, пусть только откроет дверь дома, запрется у себя в сторожке и отстранится от всего дальнейшего. Смотритель мучительно колебался. Любезного француза прельщала, конечно, щедрая мзда, но главное, неловко было отказывать настойчивому чужаку, которому, очевидно, до смерти хотелось провести эксперимент. Однако суеверный страх был сильнее алчности, и понадобился почти час уговоров, чтобы вырвать у старика неуверенное, на грани слез, согласие.

Смотритель пообещал днем показать юношам комнаты, в том числе и ту, проклятую, служившую кабинетом господину барону; а когда, с наступлением темноты, они явятся снова, то, ничего не поделаешь (старик дрожал от отчаяния), отдать им ключ – но только в сторожке, потому что ни в коем случае не переступит свой порог и уж тем более не приблизится к зловещему зданию. И даже после этого он вновь и вновь твердил, что умывает свои руки, не сомневается в роковом исходе и может только молиться за обреченных юношей.

Приятели подбадривали старика, хлопали по плечу, сулили завтра утром распить с ним бутылку вина, смеялись над его дурными предчувствиями, но он продолжал оплакивать горькую участь, которая, по его мнению, с неизбежностью их ожидала. Потом он показал им дом (Анри пришел в восторг от великолепных образчиков красивой старинной мебели), портрет барона в гостиной, длинную комнату на первом этаже – собственный кабинет барона – и наконец то самое кресло, в котором барон совершил самоубийство.

Перед уходом юноши всучили старику обещанные деньги, которые он принял с явной неохотой, хотя, судя по всему, отчаянно нуждался.

– Месье, эти деньги для меня целое состояние, и все же, чует мое сердце, не надо бы мне их брать, потому как выходит, это цена ваших жизней, а может – кто знает? – и ваших бессмертных душ. Господин барон – злой человек, и что случается с его жертвами, никому не известно.

Обсуждая по дороге к себе предстоящее приключение, Анри с Шарлем посмеивались над стариком, и все же его мрачный, безнадежный настрой не мог на них не повлиять. Вернувшись в живописный маленький городок, они заказали самую лучшую еду, какая нашлась в уютной маленькой гостинице. В дом с привидениями, согласно уговору, нужно было явиться в половине одиннадцатого, а сейчас только-только пробило шесть.

Как уже было сказано, у Шарля поблизости жили друзья и он собирался их навестить; он еще прежде, на подходе к городу, спускаясь с холма, показал Анри их дом. Анри с ними не был знаком, а потому не пошел с Шарлем, отговорившись необходимостью срочно написать несколько писем. Из гостей Шарль вернулся с сообщением, что его друзья настойчиво приглашают к себе на обед обоих путешественников; Анри, однако, не успевая с письмами, попросил, чтобы Шарль пошел один и за него извинился. Он пообещал встретиться с Шарлем в половине одиннадцатого у дома его друзей, благо тот располагался примерно на пути в проклятый chateau и большой крюк делать не пришлось бы. Обо всем условившись, Шарль снова отправился к друзьям, а Анри заказал себе в гостинице скромный обед и вернулся к письмам.

Разделавшись с обедом и письмами, Анри отнес их на почту и незадолго до половины одиннадцатого пустился в путь к дому, указанному Шарлем. За написанием писем он не думал ни о чем другом, но теперь, со свободной головой, неизбежно обратился мыслями к предстоявшему приключению. Волей-неволей он признался себе, что теперь, в сумерках, оно представляется не столь развлекательным и не внушает такого куража, как ясным и приветливым летним днем.

В Анри даже зрело желание махнуть на все рукой и забраться в уютную постель, ожидавшую его в чистенькой гостинице, но он отогнал от себя эти малодушные мысли: нельзя было отказываться от столь редкостной возможности, а кроме того, разочаровывать Шарля, который, при всей своей внешней сдержанности, тоже жаждал этого приключения. Не кривя душой, Анри признался себе, что трусит и в одиночку ни за что не пустился бы в эту авантюру; но он надеялся, что рядом с другом, флегматиком по натуре, опираясь на его поддержку, взбодрится и достойно выдержит испытание. И все же он не мог не думать о бедственной участи четырех своих предшественников и не гадать, было ли им так же боязно, как теперь ему.

Вот уже показался нужный дом – и в тени, под козырьком крыльца, встречавший приятеля Шарль, который, очевидно, был настроен не терять ни минуты, поскольку не стал ждать, пока Анри за ним зайдет, а успел уже проститься с хозяевами и закрыть за собой дверь. Анри громко и весело его приветствовал, но Шарль, сходя по лестнице, отозвался едва слышно. Темень стояла не такая густая, однако Анри, хоть и старался, не смог разглядеть лица приятеля. И все же от Анри не укрылось, что Шарль держится непривычно: distrait[5], чем-то озабочен, вместо ответов что-то угрюмо буркает.

После нескольких неудачных попыток завязать шутливый разговор Анри тактично оставил приятеля в покое и только время от времени делал случайные, пустячные замечания, которые не требовали ответа. Ему подумалось, что Шарль, вероятно, расстроен из-за какого-то случившегося в гостях contretemps[6] либо услышал дурные новости. Но расспрашивать он не стал, поскольку был уверен, что приятель в подходящую минуту расскажет все сам. Тем временем у самого Анри на душе скребли кошки. Беспокойство все нарастало, казалось, какая-то загадочная сила неспешно, но неотвратимо высасывает из него силы, мужество и даже самою жизнь. Никогда прежде он не испытывал такого непонятного, такого зловещего чувства.

Путь к дому с привидениями прошел едва ли не в полной тишине. Когда приятели постучали в дверь старого смотрителя, тот заново принялся протестовать и сетовать. По его словам, чем больше он думал об их предприятии, тем больше убеждался, что не хочет принимать в нем участие. Дошло до того, что старик предложил вернуть им деньги, поскольку совесть не дозволяет ему их принять. Анри отказался взять их обратно, ласково заверил старика, что все будет хорошо, утром они встретятся, живые и здоровые, и к уже врученной мзде будет сделано небольшое добавление.

Старый смотритель с достоинством возразил, что и так уже одарен сверх всякой меры и если утром убедится, что юноши живы и здоровы, большей радости ему и не нужно. Анри был очень тронут участием старика и сопроводил пожелание доброй ночи дружеским рукопожатием. Шарль все время держался сзади и практически не проронил ни слова, за исключением тех случаев, когда смолчать не удавалось. Очевидно, он по-прежнему был не в духе, и Анри оставалось только гадать, что за этот не столь уж длительный промежуток времени так испортило приятелю настроение.

Они отперли дверь, вошли в большой пустой дом и, запалив взятый с собой потайной фонарь, без труда нашли кабинет покойного барона. Эта необычная комната представляла собой пристройку, выступавшую в сад, – так иногда располагают бильярдные. Скорее всего, в первоначальный план дома она не входила и была добавлена позднее. Формы она была продолговатой, по длинным сторонам тянулся ряд застекленных наружных дверей, в торцах помещались огромные, почти во всю стену, зеркала. Таким образом, возникал особенный эффект: наблюдателю казалось, будто комната не имеет конца, двери множились и множились, выстраиваясь в безграничную перспективу. Мебель была обильна и разнообразна, а в четырех углах, как настоящие рыцари на страже, стояли доспехи. В самой середине находился просторный, со множеством ящиков, письменный стол, а перед ним – кресло барона, то самое, в котором он совершил самоубийство.

Как было условлено, старик оставил на столе заправленную лампу, и приятели быстро ее зажгли. Впрочем, чтобы развеять сумрак в таком большом помещении, понадобилось бы два десятка таких ламп; дальние углы по-прежнему тонули в таинственной тени. Лампа отражалась и переотражалась в огромных зеркалах, отчего возникала странная, жутковатая игра света. Воздух отдавал затхлостью, обычной для помещения, которое долгое время простояло закрытым, и от всего этого Анри было сильно не по себе и хотелось как можно скорее вернуться в гостиничную спальню – такую удобную и прозаичную с ее современной обстановкой.

Кроме того, Анри все слабел и слабел – так же, наверно, чувствует себя муха, когда паук высасывает ее жизненные соки, оставляя одну пустую оболочку. Разумеется, с этим нужно было бороться, и Анри попытался скрыть приступ дурноты за незамысловатой беседой с шуточками в адрес Шарля, по-прежнему молчаливого и понурого. Но тот отделывался самыми краткими ответами, говорившими о том, что настроение его не изменилось – или нет, еще ухудшилось. Теперь, разглядывая друга в ярком свете лампы, Анри еще больше встревожился из-за его странного вида и поведения. Похоже, Шарль тоже это отчасти сознавал и старался избегать света. Он опустился на диван и долгое время не двигался, а на веселые замечания Анри отвечал угрюмо и односложно.

Затем, однако, его странная вялость сменилась не менее странным беспокойством: он вскочил с дивана и принялся, как дикий зверь в клетке, мерить шагами длинную комнату. То ли воображение Анри играло с ним шутки, то ли сходство Шарля с диким зверем проявилось не только в беспорядочных метаниях: в нем, обычно кротком и миролюбивом, словно бы закипала едва сдерживаемая свирепость. Анри не понимал своих ощущений и, сознавая их нелепость, пытался от них отделаться, но это упорное хождение взад-вперед так подействовало на его ослабевшие нервы, что в конце концов он был вынужден попросить приятеля остановиться. Тот, судя по всему, его не понял, и пришлось несколько раз повторить просьбу, после чего Шарль с раздраженным возгласом вернулся на диван, однако же не впал заново в апатию: что-то явно не давало ему покоя и мешало сидеть на месте.

Анри встревожился не на шутку; подобную перемену едва ли могли вызвать обычные причины – что, если приятель заболел? Он уже от души раскаивался в том, что отважился на эту затею: ведь, как уже было сказано, рассчитывал довести ее до благополучного конца при помощи и поддержке друга, но теперь странным образом все более убеждался, что не получит ни того, ни другого. Как бы то ни было, стремительно близился полуночный час, когда, если верить слухам, появлялся барон. Анри решил ради приличия дождаться этого магического часа и потом как можно скорее отвести приятеля в гостиницу и уложить в постель, а наутро, если ему не станет лучше, обратиться к деревенскому врачу.

Шарль тем временем окончательно потерял самообладание: снова вскочил на ноги и принялся шагать туда-сюда. В его странной, бесшумной походке чудилась притом какая-то угроза. Замечания приятеля он игнорировал, словно бы не слышал; вся его энергия была направлена на это зловещее безостановочное хождение. Следившему за ним Анри показалось, что у Шарля меняются сами черты лица; вспомнились поневоле спиритические сеансы – что происходит с лицом медиума, когда его устами начинает вещать «дух-контролер». Сам Анри был так взвинчен, что уже не мог этого терпеть, и, хотя угрюмые манеры приятеля не располагали к общению, решился высказаться и тем самым разрядить обстановку. Но едва он открыл рот, как Шарль внезапно сел, но не на диван, как раньше, а в кресло барона, стоявшее перед столом. Пряча глаза от света, он погрузился в еще большую, чем прежде, апатию.

– Вставай, – вскричал Анри, – сию минуту вставай! Ты что, забыл: это то самое кресло, в котором, говорят, повадился сидеть барон! – Анри взглянул на часы. – И час его вот-вот пробьет!

Но Шарль молчал и не двигался. Выйдя из себя, Анри затряс его за плечо и громко завопил:

– Да очнись ты наконец! Что такое с тобой делается?

Не успел он замолкнуть, как часы на башне снаружи начали отбивать полночь. Вдруг непонятный глухой стук привлек внимание Анри к концу комнаты: в огромном зеркале отражались он сам и Шарль, большая лампа на столе поблизости бросала на них яркий свет. Он увидел собственное растерянное лицо, Шарля, заслонившего рукой лоб, но вот предполагаемый Шарль поднял голову, и Анри с ужасом понял, что это вовсе не его друг! В зеркале отразилось лицо, знакомое им обоим по портрету, – и в эту самую минуту барон снова перерезал себе горло бритвой!

С воплем ужаса оторвав взгляд от зеркала и переведя на человека, которого держал за плечо, Анри удостоверился: не Шарль, а барон с дьявольской ухмылкой торжествующей злобы взирал на него снизу вверх. Тут же на руку Анри потоком хлынула кровь, и он, ощутив, что ум у него заходит за разум, как подкошенный рухнул на пол.

Очнулся он от того, что чья-то дрожащая рука тронула его за плечо и взволнованный голос спросил:

– Где ваш друг?

Сначала мысли у Анри путались и слова не выговаривались, но понемногу он пришел в себя и осознал, где находится. Он лежал на полу в центре комнаты барона, рядом со столом, и над ним склонялся насмерть перепуганный старый смотритель.

– Где ваш друг, месье? – спрашивал старик. – Где второй господин?

В мозгу Анри мгновенно всплыли жуткие события прошлой ночи, он сел и огляделся. Шарля, в самом деле, поблизости не было, от страшного визави, повторившего поступок барона, тоже не осталось и следа. Ответа на вопрос старика Анри не знал, но, собравшись с мыслями, рассказал о том, что ему довелось пережить. Старый смотритель не переставал причитать, ломал себе руки как безумный, снова и снова повторял, что с самого начала не сомневался в плохом исходе этой сумасбродной затеи, сурово укорял себя за то, что принял в ней пусть даже и косвенное участие.

– Какой кошмар! Выходит, ваш друг исчез? – восклицал он.

– Да, нужно обыскать дом. Наверно, он помешался от страха – убежал и спрятался. А может, лишился сознания, как я, но где-то в другой комнате. Пойдемте поищем.

– Но вы сами, месье… вы ведь ранены? – забеспокоился старик.

– Нет, не думаю. Я только очень ослаб и весь дрожу.

– Но посмотрите на свою руку, она в крови!

Убедившись в его правоте, Анри содрогнулся от ужаса. Когда повторился акт самоубийства, его руку залило кровью – барона или Шарля, Анри не знал, – и кровь осталась на месте, как отвратительное свидетельство реальности этой жуткой сцены!

– Воды мне, – взмолился он, – воды поскорее, а то я отсеку себе руку!

Старик проворно принес ему миску воды из соседнего колодца, и Анри смыл зловещие пятна. Они отмылись легко, как настоящая кровь, но Анри по-прежнему ощущал их на коже; ему казалось, его рука испоганена навек. Медленно, потому что к Анри еще не вернулись силы, они переходили из комнаты в комнату в тщетных поисках Шарля. Им попадались на пыльном полу отпечатки их собственных ног, следы, оставленные во время дневного осмотра дома, но где искать Шарля, по-прежнему было непонятно.

– Не иначе как дьявол его уволок! – воскликнул старик.

Продолжили поиски в ближайшей части парка, но тут Анри изменили силы, и он решил вернуться в городок и навести справки там. Но прежде чем проститься, он постарался успокоить старика:

– Не горюйте, на вас нет никакой вины. С самого начала и до конца вы умоляли нас отказаться от этой безумной авантюры, но мы вам не вняли. Если случилась беда, не вы за нее в ответе. Знать не знаю, где сейчас мой друг и что вообще произошло прошлой ночью, но уверен: никакой дьявол его не унес. Если он видел то же, что я… но как он мог видеть, если это он и был? Ничего не понимаю, но, наверно, он испугался – испугался и убежал. Я еще его найду – надеюсь, что найду; в любом случае не сомневайтесь, что это так. Уж вам-то нечего себя упрекать, и я никоим образом не стану вас винить. Я вообще не собираюсь никому рассказывать о событиях прошлой ночи, разве что придется в интересах друга. А сейчас я пойду в деревню. Если будут новости, я непременно с вами повидаюсь, прежде чем продолжу путешествие.

Немного утешив старика, Анри пожал ему руку и ушел.

Пока он медленно шагал по дороге, в мозгу у него роились тревожные мысли. К нему еще не вернулась способность здраво рассуждать, пережитой кошмар не укладывался в голове. Он даже не мог сосредоточиться на мыслях о том, как вести себя дальше и сообщить ли властям об исчезновении приятеля.

Решение еще не было найдено, но впереди уже показалась гостиница, и Анри незамеченным прошел к себе в номер. В комнате Шарля не нашлось никаких следов, постель стояла неразобранной. У себя Анри сразу повалился на диван; больше всего ему хотелось выспаться: только вернув себе силы, он сможет взглянуть в лицо свалившейся на него страшной и непонятной беде. Он чувствовал, что должен как-то действовать, причем действовать незамедлительно, однако ни сил, ни плана действий у него не было. Он понимал, что нуждается в отдыхе, однако был слишком взвинчен, чтобы заснуть. Так он и лежал без сна, смутно гадая о том, чем все это закончится.

Усталый и разбитый, он уже начал поддаваться дремоте, но внезапно дверь распахнулась и перед ним предстал Шарль – в обычной одежде и такой спокойный, словно ничего не случилось!

Вскочив на ноги, выкрикивая что-то невнятное, Анри ринулся к пораженному Шарлю и схватил его за руку, чтобы проверить, видит ли он своего друга или галлюцинацию, порождение воспаленного мозга.

– Дружище, да что с тобой такое? – удивился Шарль. – Что стряслось?

– Слава Богу, это ты, – выдохнул Анри, – и снова выглядишь молодцом. Только не ты, а я должен спросить, что стряслось и где ты был прошлой ночью, после того как таинственным образом исчез?

– Исчез? Ты о чем? Как тебе известно, мы расстались в шесть и ты должен был зайти за мной к моим друзьям в половине одиннадцатого, но не зашел. Я очень о тебе беспокоился.

– Не зашел? Ты о чем? Но я же зашел, встретился с тобой…

– Что? Встретился? В последний раз я видел тебя в шесть в гостинице, а потом не встречал. За этим стоит какая-то тайна, и, судя по твоему виду, тайна страшная. Садись-ка и рассказывай.

– Расскажу обязательно, но прежде ты мне расскажи, где провел ночь.

– У своих друзей, конечно. Пообедал, как и собирался, но, к несчастью, после обеда у меня закружилась голова. Ничего серьезного, однако приступ прошел не сразу, потом я от слабости едва держался на ногах, и друзья настояли, чтобы я выбросил из головы задуманное приключение и, более того, до утра не сделал и шагу за их порог. Они хлопотали вокруг меня, как наседки, постелили постель в свободной комнате, поили лекарствами, обещали, когда ты явишься, все тебе объяснить и привести ко мне, если я еще не усну. Но под действием лекарств я заснул задолго до половины одиннадцатого. Проспал до утра и проснулся свежий и бодрый. Услышал, что ты не являлся, забеспокоился и со всех ног кинулся в гостиницу, вот и весь сказ! А теперь выкладывай поскорей свою историю.

Под изумленные возгласы Шарля Анри, как сумел, поведал о пережитом, и приятели принялись гадать, что бы все это значило на самом деле. Ясно было, во всяком случае, что зловещий барон как-то прознал об их намерениях – возможно, незримо сопровождал их днем при осмотре дома – и затем решил завлечь Анри в ловушку, которая могла оказаться смертельной, для чего принял облик его друга, без помощи и поддержки которого тот бы не пустился в авантюру. Не исключалось, что и недомогание Шарля было каким-то образом подстроено бароном; так или иначе, барон им воспользовался и занял место Шарля. Также было понятно, что силы для своей материализации барон забирал у Анри.

Самый ужас этой истории заключался вот в чем: у Анри совсем сдали нервы и опасную затею он предпринял только в расчете на помощь и поддержку друга, однако в решающий момент, когда эта помощь была особенно важна, друг сам оказался призраком! Разговоры длились часами, но ничего сверх того друзья придумать не могли. По крайней мере, оба от души сошлись на том, что отказываются от дальнейших попыток разгадать тайну комнаты барона.

Но, несмотря на это, они чувствовали себя обязанными еще раз посетить их доброго знакомца-смотрителя и успокоить его насчет последствий своего странного приключения. Правда, визит они приурочили к полудню и не допускали даже мысли о том, чтобы вновь пересечь порог проклятого дома. Старик-смотритель переживал муки отчаяния, но, завидев обоих юношей в полном здравии и благополучии, истово возблагодарил Господа и поведал, что с его души снят теперь тяжкий груз, ибо он все утро клял себя за свой непростительный грех, каковым считал участие в событиях минувшей ночи.

Приятели рассказали ему всю историю, которую, по их мнению, он имел полное право знать. Их очень интересовало, хорошо ли он разглядел ночью месье Шарля и не заметил ли в нем чего-нибудь подозрительного, но старик ответил:

– Нет, я особенно не разглядывал второго господина. Вспоминаю сейчас, что месье Шарль держался в стороне от двери, откуда шел свет, но я не обратил внимания, слишком уж был взволнован.

Старик вновь принялся восторгаться тем, что видит их живыми и здоровыми и совесть его теперь чиста.

Юноши настояли, чтобы он принял добавку к вознаграждению, уверили в ответ на его протесты, что полученный опыт пойдет им на пользу, но, сколь бы ни озолотило старика это диковинное приключение, он торжественно поклялся, что никогда, ни при каких условиях, даже за все богатства Ротшильда больше не позволит никому провести ночь в комнате барона.

Вернон Ли

Марсий во Фландрии

Перевод Светланы Теремязевой

I

– Вы правы. Это не подлинник. Это совсем другое распятие. Il y a eu substitution[7], – сказал старичок-антиквар из города Дюн и с таинственным видом кивнул, не сводя с меня испуганного взгляда.

Он произнес это едва слышным шепотом. В канун Дня обретения распятия в некогда знаменитой церкви сновали люди, украшавшие храм к празднику, и пожилые женщины с ведрами и швабрами, в странных головных уборах. Антиквар притащил меня сюда сразу, как только я приехал, чтобы праздничная толпа прихожан не помешала мне потом хорошенько осмотреть церковь.

Перед знаменитым распятием стояли несколько рядов незажженных свечей, а само изваяние было окружено венками из ветвей смолистой приморской сосны и гирляндами из бумажных цветов и разноцветного муслина. По обеим сторонам от распятия горели паникадила.

– Его подменили, – повторил антиквар, опасливо озираясь по сторонам. – Il y a eu substitution.

Я и сам сразу заметил очевидное: это была работа французского мастера тринадцатого века, довольно реалистическое изображение, в то время как легендарное творение святого Луки, несколько веков провисевшее у Гроба Господня в Иерусалиме, а затем, в 1195 году, таинственным образом выброшенное на берег моря близ города Дюн, представляло собой византийский образ, как и его чудотворный «близнец» из Лукки.

– Но кому понадобилось его подменять? – с невинным видом спросил я.

– Тише! – нахмурившись, зашипел антиквар. – Не здесь. Потом, потом…

Он провел меня по церкви, куда прежде стремились бесчисленные толпы богомольцев. Однако как отступило море, оставив после себя топкое соленое болото у подножия скал, так со временем отхлынули и волны стремившихся в храм паломников. Это была небольшая, но красивая и величественная церковь в сдержанном готическом стиле, сложенная из красивого светлого камня, который морская влага покрыла пятнами чудесного ярко-зеленого цвета от фундамента до капителей и лиственного орнамента. Антиквар показал мне трансепт и звонницу – их строительство было приостановлено в четырнадцатом веке, когда чудеса в церкви пошли на убыль. Затем он повел меня в караульню – большую комнату в трифории, с камином и каменными сиденьями для тех, кто денно и нощно стерег драгоценное распятие. По словам старика, в детстве он видел в окне этой караульни пчелиные ульи.

– Разве во Фландрии принято нанимать стражу, чтобы охранять церковные реликвии? – спросил я, поскольку ни разу не слышал о таком обычае.

– Ну что вы! – ответил антиквар и снова оглянулся по сторонам. – Стража была только в этом храме. Вы никогда не слышали о чудесах, которые здесь происходили?

– Нет, – прошептал я, заразившись его таинственностью. – Или вы имеете в виду легенду о том, что статуя Спасителя отвергала все новые кресты, пока море не выбросило на берег настоящий крест?

Антиквар покачал головой и молча пошел по крутым ступенькам вниз, где находился неф. Я задержался на секунду в караульном помещении, чтобы оглядеть комнату еще раз. Ни один храм не производил на меня столь странного впечатления. От пламени канделябров расплывались широкие круги света, перемежавшиеся с темными тенями колонн, между скамьями в нефе мерцал фонарь ризничего. В церкви пахло душистой сосновой хвоей, навевавшей воспоминания о песчаных дюнах и скалах, снизу доносились женские голоса, плеск воды и звяканье ведер. Все это смутно напоминало подготовку к шабашу ведьм.

– Какие же чудеса происходили в этой церкви? – спросил я, когда мы с антикваром вышли на темную площадь. – И что вы имели в виду, когда говорили о распятии? Почему вы решили, что его подменили?

На улице было совсем темно. Позади нас на фоне бледного, залитого лунным светом неба высилась черная несимметричная громада контрфорсов и остроконечных башенок. Морской ветер тихо покачивал высокие деревья в церковном саду, в темноте желтым огнем горели ярко освещенные окна, похожие на объятые огнем арки порталов.

– Пожалуйста, обратите внимание на горгулий, – сказал антиквар, указывая вверх.

И в самом деле, на краю крыши виднелись четкие уродливые очертания волкоподобных чудовищ, еще более страшные оттого, что сквозь разинутые пасти застывших монстров струился желто-голубой лунный свет. Налетел порыв ветра, деревья зашелестели, на самой верхушке шпиля задребезжал и жалобно заскрипел флюгер.

– Боже мой, кажется, что эти твари сейчас завоют! – воскликнул я.

Старый антиквар тихо рассмеялся.

– Вот, – сказал он, – я вам говорил! В этой церкви творились такие чудеса, каких не было ни в одном христианском храме. Она помнит их до сих пор! Ну что, видели вы когда-нибудь такую дикую, необузданную церковь?

Внезапно, переплетаясь с тихим дыханием ветра и скрипом флюгера, из здания послышались резкие вибрирующие звуки.

– Органист настраивает свой инструмент, ведь завтра праздник, – пояснил антиквар.

II

На следующий день я купил одну из книжечек, которыми бойко торговали в церкви: историю чудотворного распятия. В тот же день мой друг антиквар любезно рассказал мне все, что знал об этом. Сложив все воедино, я получил более или менее правдивую версию. Вот она.

Осенью 1195 года, после ужасного шторма, на берег моря возле города Дюн было выброшено судно. В те времена Дюн был маленькой рыбацкой деревушкой в устье реки Нис, напротив опасного подводного рифа.

Судно перевернулось и разбилось в щепки; возле него, на песке и смятой траве, лежало скульптурное изображение распятого Спасителя, но без креста и без рук – по всей видимости, они были сделаны из отдельного каменного блока и откололись. Как только весть о находке распространилась по округе, немедленно нашлись ее владельцы. На распятие претендовали: маленькая местная церковь, на чьих землях статуя была найдена, бароны Крей, имевшие право забирать себе все грузы, выброшенные на берег в этом месте, и огромное аббатство Сен-Лy из Арраса, духовные окормители здешних мест. Однако живший неподалеку праведный отшельник имел видение, разрешившее спор. Этому человеку явился сам святой Лука, который поведал, что фигуру Спасителя изготовил он сам, что это одно из трех распятий, висевших у Гроба Господня в Иерусалиме, что три рыцаря – нормандец, тосканец и аррасец, получив благословение небес, похитили распятия у неверных, положили в три лодки без гребцов и пустили по морю. Первая лодка была выброшена на берег у побережья Нормандии возле Саленеля; вторая причалила к берегу возле итальянского города Лукка, а третью нашел рыцарь из Артуа. Что касается последнего пристанища распятия, то, сказал отшельник, пусть оно само решает, где ему быть. Так посоветовал ему святой Лука. Распятие торжественно отправили обратно в море и в тот же день вновь нашли на прежнем месте – на песке и примятой траве в устье Ниса. После чего распятие поместили в маленькую церковь Дюна. Вскоре в храм потекли толпы верующих, желавших возложить свои дары к ногам каменного Христа, и церковь, освященную присутствием Спасителя, решили перестроить.

«Святой образ из Дюна» – Sacra Dunarum Effigies – творил удивительные, нерядовые чудеса. Слава о нем быстро разлетелась по стране, ибо чудеса не прекращались. Как уже сказано, образ нашли без креста; несмотря на горячие молитвы и напряженные поиски по всему побережью, ни креста, ни остальных утраченных деталей море не выбросило. После долгих дискуссий было решено изготовить новый крест и прикрепить его к образу. Для этой цели из Арраса в Дюн вызвали самых искусных камнерезов. И что же? В тот самый день, когда крест торжественно установили в церкви, произошла неслыханная, ужасная вещь. Образ, накануне вечером подвешенный совершенно прямо, на следующий день сместился и резко накренился вправо, словно желая избавиться от креста.

Это видели не только сотни прихожан, но и местные монахи. Они немедленно зафиксировали случившееся в летописи, которая вплоть до 1790 года хранилась в епископских архивах Арраса, в монастыре Сен-Лу.

Дальше начались чудеса, прославившие чудотворное распятие на весь христианский мир. Образ никак не хотел оставаться в одном положении, все время смещался в сторону, и каждый раз создавалось впечатление, что это свершалось ценой огромных усилий. А через десять лет после обретения распятия, в один прекрасный день монахи и жители Дюна обнаружили, что образ висит в прежнем положении, но – о чудо! – без креста, сломанного в трех местах и брошенного на ступеньки перед входом в часовню.

Горожане, чьи дома стояли неподалеку от церкви, рассказали, что среди ночи их разбудили глухие раскаты грома. Наверное, это был звук падения каменных обломков, хотя… кто знает? Возможно, шум произвел сам образ, наконец-то сумевший избавиться от чужеродного креста. В этом и заключалась тайна: распятие, изготовленное руками святого и чудом попавшее в Дюн, отвергло сделанный для образа крест как нечто богопротивное. Так объяснил случившееся настоятель церкви в ответ на гневные проповеди аббата из Сен-Лу, выражавшего недовольство по поводу столь странных чудес. И в самом деле: как вскоре обнаружилось, кусок мрамора не был очищен от греховного прикосновения человека и не прошел необходимых обрядов до того, как образ прикрепили к кресту. Огромная, непростительная оплошность! С опозданием, но заказали новый крест. Его освящение произошло лишь через несколько лет.

Тем временем настоятель приказал построить в церкви караульное помещение с камином и нишей, после чего получил разрешение Папы посадить в караульню стража, наблюдавшего за распятием днем и ночью под предлогом того, что драгоценную реликвию могут украсть.

К этому времени образ затмил все подобные скульптуры, и деревушка Дюн, расположенная вдали от основных путей паломников, быстро превратилась в город – достояние сказочно разбогатевшего настоятеля церкви Святого Креста.

Что касается аббатов монастыря Сен-Лy, у них на этот счет имелось свое мнение. Номинально оставаясь вассалами монастыря, настоятели церкви в Дюне постепенно вытянули у Папы привилегии, фактически дававшие им независимость. В частности, им разрешалось отсылать в аббатство Сен-Лy лишь незначительную часть доходов, получаемых от бесчисленных паломников. Особенно злобствовал по этому поводу аббат Вальтериус: он обвинил церковный приход Дюна в том, что там специально наняли сторожа, дабы распространять домыслы о странных перемещениях образа Спасителя, до сих пор пребывавшего без креста, игнорируя тот факт, что нет такой прямой линии, по которой можно было бы выправить положение фигуры. В конце концов был сделан и освящен новый крест, и в том же году, в праздник Святого Креста, образ прикрепили к нему в присутствии огромного количества монахов и прихожан. На этот раз, решили все, Спасителю понравится крест, и невероятные происшествия, вызывавшие сомнение в святости образа, прекратятся.

Эти ожидания вскоре развеялись. В ноябре 1293 года, через год после возникновения странных слухов о распятии, образ вновь сдвинулся. Точнее, судя по положению креста, фигура начала извиваться. В том же году, в канун Рождества, крест сломался во второй раз и упал на пол, рассыпавшись на множество осколков. В караульном помещении лежал дежуривший в ту ночь священник – как подумали сначала, мертвый. Изготовили третий крест, и на этот раз освящение проводилось втайне. Под предлогом ремонта крыши церковь на время закрыли, чтобы совершить обряд, очищающий святыню, побывавшую в руках рабочих, от осквернения. Впоследствии настоятель старался пресечь разговоры о чудесах так же настойчиво, как его предшественник трубил о них повсюду. Священник, стороживший церковь в канун того примечательного Рождества, таинственным образом исчез; якобы он сошел с ума и был отправлен в церковную тюрьму, чтобы не наговорил лишнего. Вскоре – не без помощи монахов из Арраса – о маленькой церкви в Дюне поползли самые странные слухи. Следует напомнить, что церковь стояла на небольшом холме и была отделена от города высокими деревьями. С одной стороны ее окружали монастырские постройки, с другой – вода, с третьей – высокие стены. Тем не менее люди утверждали, что по ночам, когда ветер дует со стороны церкви, оттуда доносятся странные звуки. Во время шторма эти звуки были слышны особенно отчетливо: вой, стоны и громкий топот, как во время деревенских плясок. Один шкипер рассказывал, что в День Всех Святых, когда его судно входило в устье реки Нис, он видел, что церковь ярко освещена, а в ее огромных окнах полыхает пламя. Но тот шкипер был известным пьяницей, любителем дурацких россказней, и все решили, что свет в караульне он принял за пылающий огонь. На защиту церкви встали не только горожане, но и монастырь, чье процветание зависело от толп паломников, и странные истории очень быстро были замяты. Однако они достигли ушей настоятеля монастыря Сен-Лу. После этого произошло событие, которое все расставило по своим местам.

Ибо в канун Дня Всех Святых 1299 года в церковь ударила молния. Очередной сторож был найден мертвым посреди нефа; крест был сломан пополам, и – о ужас! – образ Спасителя исчез. Всеобщий страх усилился, когда статуя была найдена за алтарем: она лежала, изогнувшись, словно в конвульсиях, и на ней – об этом говорили шепотом – остались черные следы от удара молнии.

На этом чудеса в Дюне закончились.

В Аррасе собрался церковный собор, и храм закрыли на год. Затем открыли вновь; на новом освящении присутствовал сам аббат монастыря Сен-Лу, а настоятель церкви Святого Креста прислуживал ему во время мессы. Была построена новая часовня, где установили украшенное драгоценными каменьями чудесное распятие, увенчав голову Спасителя огромной и пышной короной – по слухам, полученной в дар от герцога Бургундского.

Эта пышность, как и присутствие аббата, стала понятна, когда настоятель выступил вперед и объявил, что свершилось последнее и самое великое из чудес. Подлинный крест, на котором образ Спасителя висел у Гроба Господня и ради которого статуя разрушила все иные кресты, оскверненные руками грешников, был выброшен волнами на берег близ Дюна – в том самом месте, где сто лет назад нашли изображение распятого Спасителя. «Вот, – сказал настоятель, – объяснение ужасных происшествий, наполнявших скорбью наши сердца. Но теперь святой образ удовлетворен, он будет мирно покоиться в храме и творить чудеса в ответ на наши молитвы».

Одна часть этого предсказания сбылась: с того дня образ больше не двигался. Но чудеса в храме прекратились. Появились новые реликвии, обретенное распятие стали забывать, толпы паломников поредели. Теперь в церкви собирались лишь местные прихожане, а строительство так и не было закончено.

Что же случилось? Никто не знал, да и не хотел знать. Но в 1790 году дворец архиепископа Аррасского был разграблен, и некий нотариус, живший поблизости, купил значительную часть монастырских архивов по цене бумажного мусора. Неизвестно, зачем он это сделал – то ли из интереса к историческим документам, то ли из желания найти факты, способные подтвердить его неприязнь к церковникам. Потом об этих документах надолго забыли – до тех пор, пока их не купил мой друг антиквар. Среди бумаг, похищенных из дворца во время беспорядков, находились и хроники из забытого монастыря Сен-Лу, в том числе собрание записей о церкви в Дюне. Эти записи представляли собой отрывки из протоколов допроса, учиненного в 1309 году. Чтобы понять их смысл, необходимо вспомнить, что в то время как раз начались процессы против ведьм, а после расправы с тамплиерами стало модно решать финансовые проблемы государства с помощью религии.

Оказывается, после катастрофы, случившейся в канун Дня Всех Святых, в октябре 1299 года, настоятеля Урбана де Люка внезапно обвинили в святотатстве и колдовстве, в сотворении чудес дьявольскими средствами и превращении своей церкви в сатанинский вертеп.

Настоятель понял, что обвинения исходят от разъяренного аббата монастыря Сен-Лу. Привилегии, полученные от архиепископа, позволяли ему немедленно обратиться в высший церковный трибунал, но вместо того, чтобы спасать свою жизнь, настоятель отдал себя на милость аббата, которого открыто презирал. Аббат, по-видимому, был удовлетворен таким поворотом событий, и вскоре, после ряда формальных допросов, дело было закрыто, о чем и говорят соответствующие записи, сохранившиеся в архивах архиепископа Аррасского.

Часть этих записей мой друг любезно позволил мне перевести с латинского языка, чтобы читатель мог составить собственное мнение о деле.

«Следующий пункт. Господин аббат выражает удовлетворение тем, что его преподобие отец настоятель не имел личных сношений с духом зла (Diabolus). Тем не менее серьезность обвинения требует…»

Далее страница оторвана.

«Гуго Жако, Симон ле Куврер, Пьер Дени, а также опрошенные горожане из Дюна дали нижеследующие свидетельства.

Шум из церкви Святого Креста доносился по ночам, когда бушевал шторм, и всегда предвещал кораблекрушение. Из церкви раздавались стоны, грохот, волчий вой, а иногда звуки флейт. Некий Жан, присужденный к выжиганию клейма и наказанию кнутом за разведение костров на берегу моря, в результате чего в устье Ниса разбивались корабли, во время допроса с применением блоков и веревки показал следующее: банда пиратов, в которой состоял и он, заранее определяла приближение шторма именно по звукам из этой церкви. Свидетель нередко перелезал через ограду и шнырял по церковному двору в ожидании этих звуков. Завывания и стоны, описанные предыдущими свидетелями, ему хорошо знакомы. Он слышал рассказ одного крестьянина о том, как однажды ночью его преследовала стая волков, хотя хорошо известно, что в нашей местности за последние тридцать лет не замечено ни одного волка. Свидетель полагает, что началу жесточайшего шторма всегда предшествовали громкие звуки флейт и дудок (quod vulgo dicuntur flustes et musettes), причем такие сладкие, каких не слыхивал и король Франции у себя при дворе. На вопрос, видел ли он что-либо, свидетель ответил, что видел ярко освещенную церковь, но по приближении к ней она оказывалась темной, и только в караульне горел слабый огонек. Однажды ночью, когда флейты, дудки и вой звучали особенно громко, ему показалось, что он видел волков, а на крыше церкви маячила человеческая фигура, однако он испугался и убежал, и более ничего не знает.

Следующий пункт. Господин аббат желает, чтобы его преподобие ответил, положив руку на Евангелие, слышал ли он сам вышеназванные звуки.

Его преподобие категорически отрицает, что когда-либо слышал подобные звуки. Однако под угрозой допроса с пристрастием (дыба?) признался, что ему часто рассказывал об этом священник, дежуривший в церкви по ночам.

Вопрос: Рассказывал ли тот священник его преподобию что-либо еще?

Ответ: Да, но только на исповеди. Более того, последний сторож – убитый молнией нечестивец, совершивший несколько ужасных преступлений, безумец, которого следовало бы отправить в сумасшедший дом, – был нанят только потому, что никто не соглашался дежурить в церкви по ночам.

Вопрос: Расспрашивал ли отец настоятель предыдущих сторожей?

Ответ: О том, что они слышали по ночам, сторожа рассказывали только на исповеди. Предшественники отца настоятеля свято блюли тайну исповеди, и он сам желал бы поступить так же.

Вопрос: Что произошло со сторожем, ночевавшим в церкви после Дня Всех Святых?

Ответ: Настоятель этого не знает. Тот человек сошел с ума. Его преподобие полагает, что сторожа отправили в дом умалишенных».

Очевидно, его преподобию Урбану де Люка был приготовлен некий неприятный сюрприз, поскольку дальше я прочел:

«Следующий пункт. По приказу господина аббата слуги вводят Робера Бодуина, священника, некогда служившего сторожем в церкви Святого Креста и в течение десяти лет находившегося в тюрьме, куда его отправили по приказу его преподобия настоятеля. Сторож отказывается говорить, закрывает лицо руками и издает вопли. Его пытаются успокоить, говорят ему ласковые слова. За дело берется сам господин аббат – безуспешно. Наконец, под угрозой применения дыбы, сторож перестает упрямиться и немного успокаивается, но время от времени вскрикивает, жалуется и болтает всякий вздор, как это делают умалишенные.

Вопрос: Помнит ли священник, что происходило накануне Дня Всех Святых в церкви до того, как он упал в обморок?

Ответ: Нет. Грех говорить о таких вещах перед лицом высокого церковного собрания. Он всего лишь невежественный человек, к тому же сумасшедший. И очень хочет есть.

Он получает кусок белого хлеба со стола самого господина аббата. После этого перекрестный допрос продолжается.

Вопрос: Что он помнит из событий, произошедших в День Всех Святых?

Ответ: Он считает, что не всегда был сумасшедшим. И не всегда сидел в тюрьме. Ему кажется, что когда-то он плыл в лодке по морю и т. д.

Вопрос: Помнит ли свидетель, бывал ли он когда-либо в церкви города Дюн?

Ответ: Не помнит. Но уверен, что не всегда сидел в тюрьме.

Вопрос: Слышал ли свидетель когда-либо вот такие звуки? (Господин аббат приказал своему шуту, прекрасному музыканту, заиграть на свирели.)

При этих звуках свидетель задрожал с головы до ног, разрыдался, упал на колени, схватил господина аббата за полы сутаны и попытался спрятать в них голову.

Вопрос: Почему он испытывает такой неподобающий ужас в присутствии доброго господина аббата?

Ответ: Свидетель не в силах слышать звуки свирели. От них у него стынет кровь. Он много раз говорил господину настоятелю, что больше не останется на ночь в караульне. Он боится за свою жизнь. Он не осмеливается осенять себя крестным знамением и не может читать молитвы, потому что боится огромного дикого человека. Этот человек схватил святой крест, разломил его пополам и принялся забавляться с обломками. В это время с крыши слетели все горгульи и пустились в пляс, встав на задние ноги и завывая, а дикий человек играл на церковном органе. Чтобы чудовища не забрались в караульню, свидетель быстро составил круг из маленьких крестиков, сложенных из стеблей ржи. Ах, ах, ах! Опять эти звуки! Воют волки!

Всеобщая суматоха.

Следующий пункт. Больше от свидетеля не удается добиться ничего. Он падает на пол и начинает биться как одержимый. Его быстро удаляют с глаз его преосвященства господина аббата и его преподобия отца настоятеля».

III

На этом записи допросов прерываются. Удалось ли высокому церковному собранию выяснить правду об ужасных событиях, происходивших в церкви города Дюн? Догадались ли они, что послужило причиной?

– А причина и в самом деле была, – сказал антиквар, снимая очки, – вернее, существует до сих пор. Сейчас вы поймете то, чего шесть веков назад не могли понять ученые духовные лица.

Он встал, взял с полки ключ и повел меня к себе домой. Жил он на берегу реки Нис, в миле от Дюна.

Между низкими фермами виднелись соляные топи, покрытые сиреневыми зарослями кермека. Это был Остров Птиц – огромная песчаная отмель в устье Ниса, где собирались все виды морских пернатых. За ним, озаренные зловещим красным светом вечерней зари, мелькали белые гребешки морских волн. С другой стороны простиралась суша, где высоко над крышами домов возносила свой шпиль церковь города Дюн: виднелись ее высокая звонница, ломаные изгибы фронтонов и контрфорсов, а сидящие на крыше горгульи и окружавшие церковь сосны на фоне кроваво-красного неба казались совсем черными.

– Я же вам говорил, – рассказывал антиквар, вставляя ключ в замок одной из дворовых построек, – что распятие подменили. Сейчас в церкви Дюна висит вовсе не то чудотворное распятие, которое было выброшено на берег волнами в тысяча сто девяносто пятом году. Я считаю, что в нашей церкви находится скульптурная копия, о чем есть соответствующая запись в архивах монастыря Сен-Лу. В тысяча двести девяносто девятом году ее предоставили аббату камнерезы Этьен Ле Мае и Гийом Пернель, и в том же самом году в Дюне прекратились сверхъестественные явления. А подлинный образ Спасителя вы сейчас увидите и все поймете.

Антиквар открыл дверь, вступил в низкий сводчатый коридор, зажег фонарь и пошел вперед. Очевидно, мы попали в подвал какого-то средневекового здания: в темноте между массивными колоннами витали запахи вина, влажной древесины и еловых веток, которыми были утыканы стены.

– Здесь, – антиквар поднял фонарь над головой, – его и заточили, но прежде проткнули железным прутом, как вампира, чтобы он больше не ожил.

Изваяние стояло, прислоненное к темной стене, в окружении вязанок хвороста. Фигура была выше человеческого роста, обнаженная; руки отломаны по самые плечи, голова с растрепанными волосами тянулась вверх, лицо искажено от невыносимой муки, мышцы напряжены, как у всех распятых, ноги связаны веревкой. Такие изображения я видел во многих музеях. Я подошел ближе, чтобы рассмотреть ухо: оно было в форме остроконечного листа.

– Ах, я вижу, вы все поняли, – сказал антиквар.

– Да, я понял, – ответил я, не зная, что он имеет в виду. – Эта статуя – вовсе не Христос, а древний сатир Марсий, ожидающий кары.

Антиквар кивнул.

– Именно так, – сухо подтвердил он. – Это все объясняет. И мне кажется, аббат и настоятель поступили предусмотрительно, когда проткнули его железным прутом, вынося из церкви.

Джон Кендрик Бангз

Неудавшийся экзорцизм

Перевод Людмилы Бриловой

I. Случай на юбилее

Ну вот, опять. Меня снова осаждал призрак, и на этот раз самый мерзкий из всех, каких я до сих пор имел удовольствие лицезреть. Невзрачный, приземистый, простецки одетый и донельзя вульгарный. На своем веку я перевидал немало кокни, включая и самых злостных, но этот перекокнил их всех, а хуже всего то, что я не нахожу способа от него избавиться. Он преследует меня, как ангел мести, уже полгода, и против него оказались бессильны все испробованные мной приемы экзорцизма, в том числе и тот, который порекомендовал мой друг Питерс – а ведь Питерс знает о привидениях больше, чем кто бы то ни было, исключая меня. После первой встречи с этим низкопробным субъектом, состоявшейся в Лондоне, существование мое было отравлено, и все силы я по сей день вынужден отдавать бесплодной борьбе.

Прошлым летом, а именно 21 июня, я рано утром собрался посмотреть торжественную процессию в честь шестидесятилетия пребывания на английском престоле ее величества королевы Виктории, для чего занял удобное место на углу Нортумберленд-авеню и Трафальгарской площади. Я попал в третий ряд зрителей, но это меня не смущало, поскольку те, кто стоял впереди, уступали мне ростом. К тому же здесь мне не грозили полицейские дубинки, а ведь на свете нет никого опасней лондонской полиции. Ей чуждо добродушие ирландских бобби, которые не мешают веселиться нью-йоркской толпе: того, кого вытолкнут за ограничительную линию, бобби лишь слегка пощекочет кончиком дубинки, тогда как его лондонский коллега вобьет бедняге голову в плечи.

Я еще в 1887 году, при праздновании пятидесятилетнего юбилея царствования, изучил манеру английской полиции обращаться с толпой и теперь утешался сознанием, что до моей головы доберутся не раньше, чем разнесут два передних ряда голов, а кроме того, имел в виду, что, когда первый ряд будет повержен, настанет время уносить ноги, пусть даже не досмотрев зрелище до конца.

Прошло совсем немного времени, и толпа, выстроившаяся вдоль ограничительной линии от авеню до набережной Виктории, начала немилосердно напирать сзади; пришлось прикладывать все силы, чтобы устоять на месте, тем более что малорослый кокни передо мной, к узенькой спине которого была притиснута моя жилетка, вообще не сопротивлялся давлению. Странное дело, но его присутствия вроде бы и не ощущалось – твердой опоры я не находил. Чтобы удержать задние ряды, я, как норовистая лошадь, врос ногами в землю, а туловище откинул назад под углом в семьдесят пять градусов.

Силы и упорства мне не занимать, однако с каменной стеной толщиной десять футов я сравниться не могу; давление росло, сопротивляться было невмочь, волей-неволей пришлось потревожить моего хлипкого соседа. Обернувшись, он выразил свое недовольство несколькими непригодными для печати фразами, но не сделал ни малейшей попытки мне подсобить: размазня из зеленого горошка, а не спина.

– Простите, – извинился я, – ничего не могу сделать. Вот если полисмены забегут сзади и проредят толпу, которая на меня напирает, тогда я перестану вас пихать.

– Скажу вам одно, – огрызнулся он, – если не слезете с моих ребер, я буду вам являться до конца ваших дней.

– Мне было бы куда проще, будь у вас внутри не каша, а позвоночник, – вспылил я. – Что вы такое вообще: медуза или гуттаперчевый человек?

Ответить он не успел, потому что задние ряды поднажали еще больше, притиснув меня к мужчине из первого ряда, и я с ужасом увидел, как бока коротышки поперло в разные стороны, а в середине, по всей длине, образовалась складка. Он напомнил мне вырезанную из бумаги куколку – до того, как ее полностью расправят.

– Боже правый! – пробормотал я. – Что это было?

– Пу-пу-пустите же! – заверещал он. – Не видите, что ли, вы меня совсем ужали? Взад осадите, чтоб вас!

– Не могу, – выдохнул я. – Простите, но…

– Да подавись своим «простите»! Это мое место, болван…

Этого я уже не стерпел и, не имея возможности размахнуться ногой, поддал ему коленом. Не будь я так зол, я раньше бы догадался, в чем тут дело. Колено прошло насквозь и придало ускорение мужчине из первого ряда, бросив его на фалды стоявшего впереди полицейского. И это еще хорошо, ведь если бы пострадавшим не занялась полиция, он мог бы в бешенстве меня ударить. Когда его уносили на носилках, человечек-медуза вернул себе нормальные пропорции – словно бы надули резиновую игрушку.

– Да что вы, черт побери, такое? – крикнул я, ошеломленный этим зрелищем.

– Погоди, узнаешь! – взорвался он. – Да я тебе такой выпих устрою – забудешь, как тебя зовут, дуб американский!

Это выражение взбесило меня до крайности. Да, я американец и меня признают могучим, но чтобы представитель британских низов именовал меня так, явно имея в виду что-то оскорбительное? Я попытался снова съездить ему коленом. И снова колено прошло насквозь, угодив на сей раз в полицейского – где-то рядом с кобурой. Взбешенный офицер, обернувшись, злобно замахнулся дубинкой – не на коротышку, а на меня. Похоже, он эту медузу вовсе не видел. И тут меня осенило. Страшная правда заключалась в том, что мой недруг был призраком – жалким огрызком какого-то давнего празднества, и видеть его мог только я, поскольку обладаю такой способностью. По счастью, полицейский промахнулся с ударом, я извинился, сослался на пляску святого Витта, по причине которой моя несчастная нога мне не подчиняется, и подкрепил повинную половиной соверена. И слова, и монета были приняты, воцарился мир, и вскоре я имел удовольствие наблюдать проезд целого суверена – во всяком случае, мне было сказано, что дама, чей зонтик от солнца заслонял ее всю, кроме локтя, и есть ее величество королева.

Более до конца процессии не случилось ничего интересного, разве что призрачный коротышка время от времени оборачивался и отвешивал мне любезность, за какую существо материальное несомненно заплатило бы жизнью. Главная история началась ночью, и конца ей до сих пор нет. Когда я готовился ко сну, гадкий субъект явился ко мне на квартиру, и его скрипучий голос не смолкал до начала пятого. Я указал ему на дверь, но он не ушел. Я попытался его ударить, но что толку бить дым?

– Ладно, – сказал я, одеваясь. – Если ты не уходишь, тогда уйду я.

– Это то самое, чего я добиваюсь, – отозвался призрак. – Стану тебя выпихивать, как ты выпихивал меня. Как тебе это понравится? Вчера было 21 июня. Целый год от тебя не отстану, вот и считай.

– Ха! Помнится, вчера ты назвал меня американским дубом. Американский – это верно. Скоро я возвращаюсь в великие и славные Соединенные Штаты, и только ты меня и видел.

– Соединенные Штаты? – не смутился он. – Туда я доберусь запросто. В пароходах недостатка нет. Если захочу, могу и шторм оседлать, но это не всегда удобно. Иные не доходят до пункта назначения, а делать пересадку сложно. Однажды шторм, на котором я ехал, замер посреди океана, а другого пришлось ждать неделю, и принес он меня вместо Нью-Йорка в Африку.

– Ошибся штормом, выходит? – рассмеялся я.

– Да, – кивнул призрак.

– А тонуть тебе не случалось? – поинтересовался я.

– Болван! Тонуть? С чего это вдруг? Духи не тонут!

– Слушай, если ты еще раз обзовешь меня болваном, я… я…

– Что? – осклабился он. – Что ты со мной сделаешь? Ты хитер, но я же призрак!

– Погоди – увидишь!

Обозленный, я выбежал за порог. Ответ был слабоват и, признаюсь честно, мне за него стыдно, однако ничего лучшего я не смог придумать. В четыре часа утра жизненные силы у большинства людей претерпевают отлив, и то же самое можно сказать о моей находчивости.

Часа три или четыре я бесцельно слонялся по городу, потом вернулся к себе и обнаружил, что комната пуста. За время блужданий, однако, я нагулял себе волчий аппетит и, хотя обычно ограничиваюсь очень скромным завтраком, чувствовал, что без обеда из шестнадцати блюд никак не обойдусь. Всегдашнее вареное яйцо я решил заменить «Савоем» и ровно в девять вошел в утренний зал этого превосходного отеля. Представьте себе мой восторг, когда за столиком у окна я обнаружил семейство, с которым познакомился на пароходе, Трэвисов из Бостона (мисс Трэвис, глядевшая все так же надменно, более прежнего поражала красотой), и они пригласили меня к ним присоединиться. С готовностью согласившись, я нацелился было на особенно аппетитный кусок дыни, и тут в столовую вошел все тот же призрачный простолюдин: шляпа лихо сдвинута набок, клетчатые штаны такой крикливой расцветки, что разбудит мертвого, а посередине зеленая, в шотландскую клетку, жилетка – напяль такую, и тебя прогонят взашей даже с американского поля для гольфа.

– Слава Богу, что они не видят это животное! – пробормотал я, когда призрак подошел ближе.

– Привет, старина! – выкрикнул он, хлопая меня по спине. – Представь меня своим очаровательным друзьям.

Гнусно ухмыляясь, он окинул взглядом мисс Трэвис, и я с ужасом убедился, что она каким-то чудом видит его так же ясно, как я.

– Право же, – холодно обратилась ко мне миссис Трэвис, – мы… мы не можем, знаете ли… мы… Пошли, Элинор. Пусть этот джентльмен остается со своим другом, а мы позавтракаем у себя в номере.

Трэвисы встали и, всем видом выражая презрение, удалились. Субъект сел на стул мисс Трэвис и стал жевать ее булочку.

– Послушай, – воскликнул я наконец, – какого дьявола?

– Выпих номер два, – ответил он с той же гнусной ухмылкой. – Ловко сработано, а? Погоди, третий тоже не задержится. Это будет экстра-класс, как вы, американцы, любите говорить. Ну, бывай!

С этими словами он исчез, тем самым избавив меня от неприятностей, потому что еще немного – и я бы запустил ему в голову кофейник. Есть мне, конечно, тут же расхотелось, самым главным было найти Трэвисов и объясниться, так что я, не прикоснувшись к остаткам завтрака, пошел к стойке администратора, чтобы послать миссис Трэвис карточку. Ответ не заставил себя ждать.

– Ле-еди говорит, сэр, что она ушла и, скорее всего, не вернется, – проблеял по возвращении надменный лакей.

Эта мелкая пакость взбесила меня потому, что она сулила в будущем новые беды; я решил, пока адское отродье не прознало о моих намерениях, срочно покинуть Англию и вернуться в Америку. Из «Савоя» я тут же отправился в контору «Грин Стар Лайн», заказал каюту на пароходе «Дайджестик», отплывавшем ближайшим утром из Ливерпуля, и принялся паковать вещи, и тут оно явилось снова.

– Готовишься в путь?

– Да, – отрезал я, но потом попытался втереть ему очки. – Меня пригласил на неделю в Лимингтон мой старый друг доктор Ливертон.

– Ага-ага. Спасибо за адрес. Навещу тебя там, не сомневайся. Выпихну так, что вмиг поседеешь. Au revoir[8].

И призрак исчез, твердя данный мною адрес:

– Доктор Ливертон, Лимингтон… Доктор Ливертон. – Под конец он добавил: – Нипочем не забуду.

Когда он исчез, я довольно захихикал. «Он хитер, но… есть же и хитрее!» – сказал я себе, радуясь тому, как легко от него отделался. После сытного ланча я сел на ливерпульский поезд и на следующее утро отплыл на борту «Дайджестика» в Нью-Йорк.

II. Злосчастный вояж

Редко мне доводилось испытывать такое восхитительное чувство, как в то утро, когда «Дайджестик», сказав Мерси последнее мерси, поднял якорь и я представил себе, что вскоре буду отделен от своего призрачного преследователя необозримым пространством океана. Жизнь снова показалась раем, и я, весело насвистывая, стал спускаться в свою каюту. Увы, счастье преходяще, что свисти – что не свисти!

Из двери помещения, единственным обитателем которого я по наивности себя считал, неслась нечестивая брань. Кто-то ругал мыло, костерил освещение, проклинал строителей, неправильно разместивших иллюминаторы, и стюардов – за плохие постельные принадлежности.

– Странно, – сказал я стюарду. – Я нанял эту каюту для себя одного. А слышу, там кто-то есть.

– Нет-нет, сэр. – Стюард распахнул дверь. – Тут пусто.

Несомненно, так ему и казалось.

– Неужели вы ничего не слышали? – воскликнул я.

– Слышал, – честно признал он, – но подумал, что вы чревовещатель, сэр, и решили подурачиться.

Стюард ухмыльнулся, я был слишком зол, чтобы ответить. А далее… Ну вы поняли. Это оказался он – вульгарней прежнего, если такое возможно.

– Привет! – небрежно бросил он, забавляясь с чемоданом. – Переправляешься?

– Ничего подобного, – саркастически отозвался я. – Искупаться решил. Когда выйдем на глубину, сигану за борт и поплыву к Азорским островам. На пари – кто быстрее.

– Сколько ставишь?

– Пять шиллингов. – Я подумал, что большую сумму ему не удержать в руке.

– Ха! По мне, лучше на кебе гоняться. Как я привык.

– А, так вот чем ты занимался? Кебом правил. Что ж, эта профессия требует большого ума. Великое интеллектуальное достижение – проехаться от Реформ-клуба до Темзы, а?

Я надеялся задразнить его так, чтобы он скукожился.

– Ну, не знаю, – отозвался призрак миролюбиво. – Скажу одно: если хочешь проехаться в хэнсоме от Клуба до Темзы, пусть лучше на козлах будет такой кучер, как я, чем мистер Гладстон или принц Уельский.

– Принц Уельский? – переспросил я насмешливо.

– Так я и знал. Ты же дуб, американский дуб. Ты ведь думаешь, он элем заведует, оттого и принц Уэльский.

Мне полагалось рассмеяться, и тут я придумал, как умиротворить призрака. Надо бы, по примеру знакомых политиков, подпоить его.

– Как насчет выпить? – спросил я.

– Нет, спасибо, не пью. Позволь предложить тебе сигару.

Я согласился, он вынул коробку, извлек оттуда очень неплохую на вид сигару и протянул мне. Попытавшись откусить кончик, я поранил себе язык, а пришелец с того света разразился хохотом.

– А теперь что смешного? – вскинулся я.

– Ты смешной. Каким же надо быть дурнем – запустить зубы в кончик призрачной сигары!

Все мысли о примирении тут же испарились, и я решил прибегнуть к угрозам.

– Жалкий плебей! – вскричал я. – А ну, убирайся, не то я переломаю тебе все кости!

– Отлично, – хладнокровно ответил призрак, царапая что-то в лежавшем под рукой блокноте. – Вот адрес.

– Какой адрес?

– Адрес кладбища, где лежат кости, до которых ты добираешься. Войдешь в боковую калитку, спросишь любого из могильщиков…

– Гнусный негодяй! – вскричал я. – Это моя каюта. Я ее оплатил и намерен владеть ею единолично. Понял?

В ответ призрак захлопал в ладоши и, наклонившись ко мне, проговорил театральным шепотом:

– Браво! Браво! Ты великолепен. Мог бы и Лира сыграть. А повтори-ка, что ты сказал в конце!

Его невозмутимость меня взбесила, я потерял голову. Схватив бутылку с водой, я с размаху швырнул ее в призрака. Бутылка пролетела насквозь и разбила зеркало над столиком с умывальными принадлежностями. Осколки с оглушительным звоном полетели на пол, дверь каюты распахнулась – на пороге показался капитан в сопровождении стюарда и врача.

– Что тут делается? – спросил меня капитан.

– Я оплатил свой единоличный проезд в этой каюте, – ответил я, дрожа от ярости, – и возражаю против присутствия постороннего. – Я указал на незваного гостя.

– Какого такого постороннего? – удивился капитан, глядя туда, где непристойно скалилась призрачная особь.

– Какого постороннего? – возмутился я, от волнения забыв об истинном положении дел. – Да вот этой… этого… зовите как знаете. Расположился здесь и уже минут двадцать поливает меня бранью, и я, черт возьми, не намерен это терпеть!

– Случай ясный. – Капитан со вздохом повернулся к врачу. – Есть у вас смирительная рубашка?

– Спасибо, капитан, – сказал я, немного успокаиваясь. – Смирительная рубашка – это бы хорошо, но толку от нее не будет. Как видите, он нематериален. Он лежит на кладбище Кенсал-Грин, так что смирительная рубашка нам не помощник.

Тут доктор выступил вперед и осторожно подхватил меня за руку.

– Разденьтесь, – сказал он, – и прилягте. Вам нужен покой.

– Мне? – Я все еще не понимал, в какой нахожусь ситуации. – Ничего подобного. Я об одном прошу: выставите его.

– Снимайте одежду и ложитесь, – командным тоном повторил доктор. Повернувшись к капитану, он попросил отрядить себе в помощь двоих матросов. – Он так просто не дастся, – добавил доктор шепотом. – Окончательно тронулся.

Мне трудно – собственно, невмочь – описывать в подробностях жуткую сцену, которая за этим последовала. Достаточно сказать, что доктор настаивал на требовании раздеться и лечь в постель, а я, сознавая свою правоту, отказывался подчиниться, пока стюард и двое здоровенных матросов, которых капитан призвал на помощь, насильно меня не раздели и не уложили, привязанного, на нижнюю койку. Кипя от гнева, я высказал прямо и недвусмысленно все, что об этом думал. Кошмар да и только: меня, здравомыслящего, полного сил, любящего гулять по палубе и наслаждаться жизнью, в жаркий день, ни за что ни про что, привязали к койке в трюме, а причиной всему этот гаденыш, этот призрачный кокни! Я излил свои чувства без обиняков.

На второй день после отплытия из Ливерпуля, по требованию двух молодых леди из соседней каюты, капитан переместил меня в третий класс. Они сказали, что не желают слушать выкрики маньяка по ту сторону стены.

А когда я, по-прежнему связанный, водворился на убогой койке в каюте третьего класса, кто, по-вашему, пришел меня навестить? Он самый, мой призрачный дружок.

– Ну, – начал он, усаживаясь на край койки, – что ты сейчас об этом думаешь? Чем я не мастер художественного выпиха?

– Это верно. – Я презрительно фыркнул. – Но знай одно, мистер Фантом: когда я умру и сам стану призраком, этот призрак вышибет из тебя, к чертовой матери, дух, иначе мне с ним будет не по пути!

Тут мне показалось, что призрак чуть побледнел, однако я был слишком утомлен, чтобы различать столь мелкие детали, поэтому закрыл глаза и уснул. Через несколько дней доктор, убедившись, что пациент спокоен и мыслит здраво, распорядился меня освободить, и до конца рейса я был, наравне со всеми другими пассажирами, сам себе хозяином, хотя замечал над собой постоянный надзор и досадовал на то, что не могу вернуться в свою просторную каюту, которая к тому же, по всей видимости, осталась в полном распоряжении призрачного кокни.

После недели путешествия судно достигло Нью-Йорка и я беспрепятственно ступил на берег. Однако на пирсе я застал своего чертова дружка, и он умножил мои неприятности тем, что от моего имени задекларировал на таможне несколько сомнительных предметов из моих чемоданов, что стоило мне энного количества долларов, которые я предпочел бы сэкономить. После того, что случилось на борту, я решил смолчать и смириться, затаив надежду, что в отдаленном будущем мой дух доберется до его духа и напрочь вышибет из него дух.

Так оно и пошло. Призрачный кокни не тревожил меня до ноября, когда мне довелось читать лекцию в одном из колледжей на Северо-Западе. После дальней дороги я взошел на кафедру, ведущий представил меня аудитории, и лекция началась. Когда она дошла до середины, на свободном стуле неподалеку возник призрачный кокни и своим грубым гоготом принялся сбивать меня с мысли в самые ответственные и несмешные моменты моей речи! Замолчав, я сошел с кафедры и в боковой комнатушке обнаружил своего недруга.

– Выпих номер четыре! – крикнул он и исчез.

Именно тогда я решил обратиться за советом к Питерсу.

– Обсуждать тут нечего, – сказал я Питерсу, – этот тип меня губит. После случая с Трэвисами я сделался изгоем общества; не сомневаюсь, они не станут молчать и я отныне буду жертвой остракизма. На «Дайджестике» было поставлено под сомнение мое душевное здоровье, а теперь, впервые за всю жизнь, я осрамился перед двумя тысячами слушателей на публичной лекции, а ведь до этого читал их десятками, ни разу не сбившись. Так дальше продолжаться не может.

– Да уж, – согласился Питерс. – Надеюсь, я помогу тебе от него избавиться, но не уверен: методика еще не до конца отработана. Огнетушитель ты не пробовал?

Надо сказать, Питерсу в двух случаях удалось полностью изничтожить двух очень неприятных призраков при помощи бесцветных и не имеющих запаха жидкостей, в присутствии которых горение не может происходить.

– В составе всех этих молодцов существенным элементом является огонь, жизненная искра, – объяснил Питерс, – и, если ты направишь на твоего недруга сопло огнетушителя, он просто-напросто погаснет.

– Не пробовал, но при первом же удобном случае попробую.

Прощаясь с Питерсом, я был преисполнен надежд, если не уверенности, в успехе экзорцизма.

Дома я взял два огнетушителя, хранившихся у задней двери на случай пожара, и испытал один из них на лужайке. Я хотел убедиться, что он не подведет, и убедился: огнетушитель рванул, как сифон для содовой, заряженный динамитом. Впервые за долгие дни я испытал подлинное счастье.

«Теперь эта пошлая тварь усвоит, что от меня надо держаться подальше», – ликовал я. Но радости хватило ненадолго. То ли наглый коротышка меня подслушал, то ли подглядел из укрытия, как я испытывал огнетушитель, но ночью он явился ко мне в надежном защитном снаряжении: макинтоше в ослепительно-яркую клетку и с колпаком на голове. Как только я направил на него струю, он отвернулся, и весь заряд пришелся на плечи. Единственным, что пострадало от эксперимента, оказалась моя рукопись, промокшая так, что ее не удалось спасти. Я трудился над ней целый день, и гневу моему не было предела. Когда огнетушитель выдохся, призрак повернулся ко мне и схватился за бока, а заметив на столе пачку промокших листов, едва не лопнул от смеха.

– Пре-елестно! – заходился он. – Нет, каков выпих – самый лучший из всех, а ведь случайно получился! Здорово ты искупал свою рукопись – вот бы и всем писателям взять с тебя пример, а?

Я был слишком возмущен, чтобы ответить, и слишком раздражен тем, что впустую провел день взаперти, поэтому выбежал за порог и целых два часа бродил по полям. Когда я вернулся, призрака уже не было.

III. Призрак пытается исправить содеянное

Через три недели призрак объявился снова.

– Боже милостивый! – воскликнул я. – Это опять ты?

– Да, – ответил он. – Я пришел сказать, что мне очень жаль погибшей рукописи. Беда: целый день работы коту под хвост.

– Полностью согласен, – холодно отозвался я. – Впрочем, ты запоздал с соболезнованиями. Чтобы я поверил в твое раскаяние, тебе следовало бы уйти и больше никогда не попадаться мне на глаза.

– Я доказал его иначе, – проговорил он, – правда-правда. У меня, знаешь ли, тоже есть совесть, хотя, честно говоря, я ею нечасто пользуюсь. Но в этот раз, когда я обдумал, что произошло, голосок внутри меня шепнул: «Поступай, как знаешь, старина, с этим человеком, беси его и выпихивай хоть до посинения, но работу его не трогай. Этой работой он добывает себе кусок хлеба…»

– Да, – прервал я его, – а после сказанного мною на пароходе – о том, что я с тобой сделаю, когда мы будем на равных, тебе хочется, чтобы я пожил подольше. Прекрасно тебя понимаю. Любому станет страшно при мысли о жалкой участи, которая тебя ждет, когда мой дух возьмется за дело. А ведь я уже его тренирую.

– Эх ты, жалкий смертный! Да от тебя смех берет! Нашел чем меня напугать! А что мешает мне тоже взяться за тренировки? Тренироваться можно и вдвоем – да хоть бы и втроем. Еще немного, и я пожалею, что постарался тебе помочь в этой истории с рукописью.

Меня охватило смутное предчувствие новой беды.

– Что? – нервно спросил я.

– Я говорю, я уже раскаиваюсь, что постарался тебе помочь в истории с рукописью. Признаюсь, сочинение – особенно стихов – для меня адский труд, и мне жалко себя: столько труда потратил, чтобы написать материал взамен размокшего, а в ответ одна черная неблагодарность.

– Не понимаю, – встревожился я. – О чем это ты?

– Я написал и отослал в газеты, где тебя печатают, полдюжины стихов и рассказов.

– Какое же это имеет отношение ко мне?

– Большое. Тебе поступит гонорар. Я подписал их твоей фамилией.

– Т… ты… ты… ты… что сделал? – завопил я.

– Подписал их твоей фамилией. Самое длинное – сонет «Углепогрузчику». Думаю, на целых шесть журнальных страниц, не меньше…

– Идиот! – крикнул я. – В сонете не бывает больше четырнадцати строк!

– Ну как же, бывает, – спокойно возразил призрак. – В том твоем сонете – больше четырех сотен. Еще я написал катрен «О Бессмертии», длиной три страницы – без ложной скромности, в жизни не читал ничего забавней. Отправил в «Уикли Методист».

– Боже, Боже, Боже! – простонал я. – Катрен на три страницы!

– Да. – Призрак преспокойно закурил одну из своих чертовых сигар. – А вся слава достанется тебе.

В моей душе вспыхнул луч надежды, и я зашелся смехом.

– Они поймут, что рукопись не моя. В редакции «Уикли Методист» знают мой почерк.

– Это точно. – И призрак обратил в прах все мои надежды. – Вот поэтому я позаботился узнать, какой ты пользуешься машинкой. Мой катрен отпечатан на машинке той же фирмы.

– Но письмо – сопроводительное письмо к рукописи? – ввернул я.

– Ну, с этим совсем просто. Я отпечатал его на той же машинке, на тонкой бумаге и в конце скопировал на просвет твою подпись. Все будет хорошо, дружище. Никто ничего не заподозрит.

Бросив взгляд на призрачные часы, извлеченные из призрачного кармашка, мой недруг исчез, а я остался наедине с горем, подобного которому не знал всю свою жизнь. Из-за призрака я потерпел крах как член общества, как лектор, а во время морской поездки просто как человек со здравым умом, а теперь он нацелился в самую уязвимую точку – мои литературные амбиции. Я не мог успокоиться, пока не прочитал тот самый «трехстраничный» катрен «О Бессмертии». Зная своего недруга как пошляка, я не сомневался: под моим именем появился опус, за который мне, даже в самом безразличном и беззаботном настроении, будет невыносимо стыдно. Утешало лишь одно: и его стихи, и машинопись, и скопированный им автограф так же призрачны, как он сам, и соответственно так же недоступны глазу большинства окружающих. Вскоре, однако, я убедился в тщетности этой надежды; на следующее утро мне на дом принесли дюжину пакетов от лучших «потребителей» моей продукции с сентиментальной писаниной этого… этого… Ладно, ни в одном языке не найдется пристойного слова для его обозначения. Чтобы подобрать подходящий к случаю эпитет, мне пришлось бы изучить арийский язык – ну, или Киплинга. Все подробности, все мелкие детали говорили о том, что внутри возвращенных пакетов находятся плоды моего творчества. В верхнем углу конвертов были обозначены мои фамилия и адрес. Почерк ничем не отличался от моего, хотя я в жизни не делал этих надписей. Толстенные рукописи, судя по виду, были набраны на моей пишущей машинке и снабжены подписями, которые я не отличил бы от своей.

А сами сочинения!

Но «сочинения» – не то слово… Собственно, этому безобразию просто нет названия, даже самый примитивный, изобилующий непристойностями язык тут бессилен. И каждый пакет сопровождало письмо из редакции периодического издания, куда был послан рассказ или стих. Мне настоятельно советовали на время воздержаться от работы, а в одном случае даже пройти лечение в институте Кили!

Я тут же сел и написал соответствующим издателям письма с подробным объяснением происшедшего – и все они вернулись невскрытыми; адресаты, как правило, сообщали, что уделят время просмотру не ранее, чем через год, когда я хорошенько отдохну, а редактор «Уикли Методист», с которым у меня сложились самые приятельские отношения, не поленился отправить моему брату телеграмму с советом обеспечить мне надежный присмотр. В своем сердечном, хотя и неуместном, участии он дошел до того, что тиснул частное объявление, сводившееся примерно к следующему: «С прискорбием должен сообщить читателям, что один из наших лучших авторов, мистер Такой-то (то есть я), вследствие внезапной и тяжелой болезни, вызванной нервным истощением, лишен возможности выходить из дома». Засим следовал обзор моих литературных заслуг, в котором явственно опознавался заготовленный заранее некролог.

Пока я со слезами на глазах читал этот некролог, голос за спиной, с характерным для кокни выговором, произнес:

– Выпих номер пять!

Призрак заливисто засмеялся, а я со всей силы швырнул в него чернильницу, единственным результатом чего стали испорченные обои.

IV. Провал

Испорченные обои, не говоря уже о потере средств к существованию, – на пятом выпихе мое терпение кончилось. С трудом взяв себя в руки, я надел шляпу и кинулся на телеграфную станцию, чтобы отправить Питерсу послание с пометкой «срочно».

«Бога ради, нужен твой экзорцизм. Немедленно доводи его до совершенства и вези сюда, – гласила телеграмма. – Ответ оплач.»

Ответ Питерса, скорый и крайне дурашливый, не добавил мне спокойствия.

«Не знаю, с чего мне оплакивать ответ, но нужно так нужно. Обещаю оплакать. Но о чем плач? О твоем здравом рассудке?» – телеграфировал он. Посылать такую телеграмму человеку, попавшему в затруднительное положение, – настоящая низость, и я вовек не простил бы Питерса, если бы он к тому же не оплатил свое послание. Я взъярился и готов был изругать его на все корки, но неугомонный призрак явился снова и отвлек меня.

– Ну, что ты обо мне думаешь? – Призрак преспокойно устроился на моей оттоманке. – Выпих что надо, а? – Он обратил внимание на кляксу на обоях. – Новое слово в декоре. Тебе бы устроиться на работу в обойную фирму. Дать тебе правильную мишень и побольше чернил – и будет из клякс такая картина, что куда там любому мастеру.

Я сделал вид, что его не замечаю, и мы немного помолчали, а затем он снова заговорил:

– Не в духе, а? Я тебя не осуждаю. Ничто так не травит душу, как бессильный гнев. Говорят, некоторые от него даже лопаются. Мне и раньше случалось доводить людей до ручки – опыт есть. Как-то один парень нанял мой кеб сроком на час. Катались по всему Лондону, потом остановились у таможни; он зашел внутрь, я ждал снаружи. Ждал-ждал, но так и не дождался. Понятное дело, парень улизнул через черный ход. Ловкий фокус, меня провели за нос, но только до поры до времени; сделавшись призраком, я начал донимать его на регентский манер. Я отыскал ловкача через три года после своей кончины, и до последнего дня мой призрачный кеб его преследовал. Пойдет в церковь – моя упряжка прямиком за ним, по центральному проходу. Явится к девице с визитом – кеб тут же, в гостиной, лошади ржут-заливаются, копытом бьют. Понятно, другие не видели ни меня, ни лошадей, ни кеба, но он-то видел – и божечки, как же он на стенку лез! Злобой наливался, а сделать ничего не мог и под конец лопнул, как мыльный пузырь! Ухохотаться можно. Лошади, и те смеялись.

– Спасибо за историю. – Мне захотелось позлить его своим спокойствием. – Я ее запишу.

– Запиши, – кивнул призрак. – Зачтется мне как шестой ловкий выпих. Читатели и так говорят, что фантазия у тебя уж больно необузданная. Опубликуй этот рассказ – и твоему сочинительству конец.

– Опять же спасибо, – все так же мирно отозвался я. – На сей раз за намек. Совет верный, не стану записывать.

– Не записывай. И пусть эта идея сидит у тебя в голове как заноза. Как ни поступишь, всяко будет мне на пользу.

И призрак снова исчез.

На следующее утро ко мне приехал Питерс.

– Вот и я, – поздоровался он. – Метод наконец отлажен, сможешь, наверно, воспользоваться. Тебе ведь нужна помощь. Я это понял, как только прочел телеграмму. Ты весь на нервах. А какое у тебя в доме отопление?

– При чем тут отопление? – вскинулся я. – Испарить гаденыша не получится.

– Я и не собираюсь. Пробовал раньше, не работает. Мой метод другой, лучше. Ты обращал внимание на то, что бывает, когда куришь в доме, обогреваемом горячим воздухом из печи? Когда облако дыма попадает в струю воздуха от заслонки, его вертит и крутит, пока не отпустит или не разорвет на куски?

– Да, обращал. Ну и что?

– Почему бы тебе не наладить с твоим кокни дружеское общение, чтобы он завел привычку наведываться каждую ночь? Ты бы, выждав удобный случай, направил на него струю воздуха от печи, которая оставит от призрака одни ошметки.

– Господи! – возликовал я. – Старина, да ты гений!

Вскочив с места, я тряс Питерсу руку, пока он не запросил пощады.

– Прибереги силы для призрака, – посоветовал он. – Они тебе понадобятся. Развлечение не для слабонервных – наблюдать, как он станет дергаться и извиваться, распадаясь постепенно на куски. Так в стародавние времена четвертовали преступников.

Услышав это, я содрогнулся и чуть было не отверг наш план, но при мысли о катастрофе, которая мне грозит, преодолел эту минутную слабость.

– О, не знаю. – Я покачал головой. – Зрелище жуткое, конечно, но будут в нем и приятные стороны. Дом словно специально устроен для такой операции, особенно при теплой погоде. Однажды горячим воздухом от печки выдуло в форточку рукопись стиха – она лежала на столе у противоположной стены.

– Ну и ну! – поразился Питерс. – Не вентиляция, а настоящий циклон!

К счастью, происходило это зимой, и мы смогли вполне испытать возможности печки, притом с успехом. Выдув мыльный пузырь, мы следили, как он плыл в воздухе, пока не попал в горячий поток, как менял очертания, как мотался, ища спасения, по комнате и как наконец лопнул. Наблюдая за этим поистине восхитительным зрелищем, я ни на минуту не усомнился, что бесплотному наглецу, разрушавшему мою жизнь, Немезида уже подписала приговор. Я был настолько уверен в успехе нашего плана, что едва мог дождаться своего недруга. Я спал и видел, как безжалостная воздушная тяга рвет его тело на части, пока не уничтожит все до кусочка. К моей великой досаде, призрак не показывался целых две недели. Я было начал опасаться, что он как-то прознал о моих намерениях и задумал шестой по счету «выпих»: разочаровать меня своим отсутствием. Но беспокоился я зря, призрак наконец явился, причем в ночь, когда все благоприятствовало моему замыслу. Вовсю задувал западный ветер, от печки временами тянуло так, что при других обстоятельствах мне сделалось бы страшно. Воздушный поток, стремившийся по диагонали комнаты, от печной заслонки к камину и дымоходу, шевелил все, что находилось у него на пути. Бумаги, бахрома на креслах ерошились и дыбились, как в трубе пневмопочты; раза два я всерьез испугался того, с какой силой подскакивало в заросший сажей дымоход пламя камина.

Однако в скором времени, когда рядом внезапно материализовался мой призрачный кокни, заботы о безопасности дома тут же выскочили у меня из головы и я тайком убавил жар, рассчитывая подпустить недруга к линии воздушного потока, а затем включить полную мощность и наблюдать экзекуцию столь же быстротечную, какой мои друзья из газет называют казнь на электрическом стуле. И в этом как раз заключалась моя ошибка, хотя, признаюсь, вид тошнотворного субъекта, ступившего ровнехонько на нужное место, доставил мне несказанное удовольствие.

– Не ждал, что я вернусь, а? – заговорил он, материализовавшись в библиотеке. – Соскучился небось?

– Чертовски соскучился! – Я радушно протянул ему обе руки в знак приветствия, а он в ответ недоверчиво нахмурился. – К твоим выходкам я уже притерпелся, понимаю, что деться некуда, и мне даже понравилось. Как ты поживал, что поделывал?

– Ба! – фыркнул призрак. – С чего вдруг такие нежности? Причин, чтобы сюсюкать, у тебя, как ты знаешь, не прибавилось. Ну, что за камень ты в этот раз держишь за пазухой?

– Ей-богу, Арри, ты не прав… и кстати, прости, что я назвал тебя Арри. Более подходящего имени мне в голову не пришло.

– Называй меня, как тебе придет в твою дубовую голову. Но помни, я все равно не поверю, будто ты ко мне проникся. Бр-р-р-р… – Его пробрала дрожь. – Холод собачий. Ты что, лед готовишь про запас?

– В камине разведен огонь. – Мне хотелось подманить его к камину: тогда бы он, естественно, оказался прямо на линии тяги.

Призрак окинул недоверчивым взглядом сначала меня, а потом камин, и с издевательски дребезжащим смехом пожал плечами.

– Ха! Какую же каверзу ты задумал, чтобы от меня избавиться? Патентованные поленья с взрывным устройством и какой-то химией внутри?

– Фома неверующий! – рассмеялся я.

– Да, я никогда никому не верю. – Конечно же, вопреки моему совету призрак расположился непосредственно перед заслонкой.

Удача сама пошла мне в руки.

– Совсем не греет, – пожаловался дух.

– Выключено. Сейчас включу, специально для тебя, – с трудом сдерживая ликование, отозвался я. И включил.

Зрелище, как я и говорил, было приятное, но не такое, как мне представлялось. Я рассчитывал, что боковые завихрения скрутят призраку ноги и свернут шею, но его подхватил основной поток. Ну да, он, как мыльный пузырь или как хворост в кипящем масле, если за ним не присматривать, принимал формы одна причудливей другой, но на части не распадался. Борясь за свободу, он выворачивался так отчаянно, что подобных поз я не видывал даже на самых прекрасных картинах Обри Бердслея. Однажды его нога и правая рука все же угодили в край завихрения, и я надеялся, что они растянутся, как резина, и в конце концов оторвутся, но призрак нечеловеческим усилием сумел их высвободить, сведя свои потери к единственному пальцу; произошло это уже в другом конце комнаты, у самой каминной решетки. Чтобы не угодить в недра камина, призрак попытался зацепиться за нее ногами, но промахнулся и, бессильный, как перышко, полетел вверх тормашками в самую глубь, а оттуда, брыкаясь, упираясь и сыпля отборной бранью, – в дымоход.

От волнения у меня захватило дух, и я не встретил свой триумф смехом, но чуть погодя последовала нервная реакция: я хохотал до слез, вспоминая эту картину. Вскоре, однако, меня ждало крушение всех надежд.

Не ко времени, дико некстати, образовалась обратная тяга (такое случается нередко из-за конструктивных недостатков моего камина), которая занесла беднягу в комнату; растянутый и побитый, без пальца, он пыхтел и дрожал от гнева.

Первые его слова я повторить не решаюсь. Вырвавшись из его покореженной души, они просвистели, как свистит выпускной клапан океанского парохода, а взгляд буквально прожег меня насквозь.

– Все, решено! – злобно добавил он. – Я думал, еще один выпих, и отпущу тебя с миром, но ты приготовил мне эту подлянку с печкой, и теперь я от тебя не отстану до конца твоих дней и устрою такой ад, что ты будешь молить о смерти за годы до того, как придет твой срок. На выпихи я мастер, в этом ты убедился, но раз тебе больше по вкусу выкруты, то так тому и быть. Ты обо мне еще услышишь!

Он исчез, а я, не стану скрывать, рухнул на кушетку и залился слезами отчаяния.

Метод Питерса не принес результата, и положение мое сделалось совсем аховым. Что такое выкрут, я догадывался, понаблюдав, как корчился призрак, когда его уносил циклонический поток. При этом мне стало понятно, что выпихивание еще не самое страшное, его худо-бедно можно потерпеть, больше всего надо бояться выкручивания.

Но у моей истории есть эпилог, и теперь все снова хорошо, потому что… Однако прибережем объяснение для следующей, заключительной, части.

V. Эпилог

Ситуация сложилась безвыходная, и я, страшась непонятного будущего, сел и подготовил объявление, которое думал поместить во все газеты, еженедельные и ежемесячные периодические издания. Я обещал солидное вознаграждение за идею, которая поможет мне избавиться от призрачного кокни. Изобретательный разум человеческий нашел, что противопоставить крысам, мышам и прочим бытовым вредителям. Неужели же нигде в мире не найдется изобретателя, способного бросить вызов вредному привидению? От крыс помогает динамит, от хруща – жуколовка, так почему бы какому-нибудь безвестному пока ученому не взяться за духоанализ и не разработать что-нибудь вроде духоловки или другого эффективного средства? – спрашивал я себя. Вполне можно предположить, что среди миллионов людей, населяющих планету, есть кто-то, кроме нас с Питерсом, сделавший темой своих научных занятий изучение призраков и методов экзорцизма, и, добравшись до этого человека, я, быть может, избавлюсь от напасти. Соответственно, я составил следующее объявление:

«Молодому перспективному автору,

преследуемому мстительным духом,

ТРЕБУЕТСЯ:

ДУХОТЕРАПИЯ.

Щедрая награда будет выплачена любому

чудодею, признанному или непризнанному, который до 1 февраля 1898 года вышлет мне подробное изложение

ГАРАНТИРОВАННОГО МЕТОДА

избавления от

ПРИЗРАКОВ.

Все сообщения будут рассматриваться

как сугубо конфиденциальные,

пока данный метод не приведет к успешному

ЭКЗОРЦИЗМУ,

после чего право применения данной терапии передается

БЕСПЛАТНО

лучшим практикующим

медиумам современности».

Присовокупив вымышленное имя и временный адрес, я собирался уже отослать объявление, и тут от моего приятеля Уилкинса из Флориды, знатока электротехники и миллионера, пришло приглашение к нему в Лейк-Уорт на рождественские праздники.

«У меня есть отличный проект, – писал Уилкинс, – и я хотел бы, чтобы ты присутствовал при испытании. Приезжай, если сможешь, – полюбуешься моим новым парусно-моторным ботом и универсальным динамическим «Одиноким рыболовом».

Идея мне сразу понравилась. При моих взвинченных нервах перемена обстановки пришлась бы кстати. Кроме того, Уилкинс был прекрасным компаньоном.

На время забыв о своих горестях, я упаковал чемодан и отправился на юг, к Уилкинсову острову. К этому путешествию мстительный призрак приурочил первый выкрут: в Джексонвилле меня среди ночи разбудил некто, кого я принял за проводника, и сказал, что нужно сделать пересадку. Я перешел в другой вагон и уснул, а наутро обнаружил, что мчусь на всех парах к полуострову, а не, как полагалось, к архипелагу Кис, и в результате высадился в крохотном местечке под названием Хомосасса.

Разумеется, сбил меня с пути под покровом ночи никакой не проводник первого поезда, а дух-преследователь, но это я понял, лишь сидя на платформе станции Хомосасса и гадая, какого черта я здесь забыл. Призрак как раз объявился самолично, откровенно упиваясь успехом того, что он назвал выпихом номер семь и выкрутом номер раз.

– Приятное, между прочим, местечко, – проговорил он с тошнотворной ухмылкой. – До Лейк-Уорта рукой подать, нет? Всего-то два дня добираться, нашелся бы только в расписании подходящий поезд, да не ошибиться бы опять с пересадкой.

Я сделал вид, что его не замечаю, и, изображая беззаботность, стал насвистывать интермеццо из «Cavalleria Rusticana»[9].

– Задумано неплохо, старина, но не выйдет номер, – сказал призрак. – Вроде бы душа у тебя поет, но я-то знаю, тебе не до песен. Жди теперь второго выкрута. Это будет почище урагана.

Как и предсказывал призрак, я добрался до Лейк-Уорта только через два дня, но там сразу забыл о досаде и унынии, потому что испытания, обещанные Уилкинсом, оказались в высшей степень интересными. Динамический «Одинокий рыболов» был хорош, но парусно-моторный бот просто удивителен. Первое изобретение не содержало в себе ничего сложного. Оно представляло собой бобину, приводимую во вращение электричеством; луфарь задевает конец лесы, та сматывается, увлекая рыбу, – плюх, и она в верше. А вот в основе парусно-моторного бота лежал совершенно новый принцип.

– Чтобы плыть, ветер мне совсем не обязателен, – сказал Уилкинс, подтягивая грот, лениво колыхавшийся при штиле. – Вот смотри… – Он коснулся кнопки на румпеле. – Здесь включается электровентилятор на корме, искусственный ветер надувает парус, дело сделано.

Все пошло так, как он сказал. Гигантский вентилятор с дюжиной лопастей, установленный на корме, набрал бешеную скорость, паруса тут же раздулись, и «Хорэс Дж.» (название бота), подгоняемый искусственным ветром, стремительно понесся вперед.

– Красота, Билли, просто ошалеть! – воскликнул я.

– Да уж! – подхватил хорошо знакомый голос совсем рядом.

Я дернулся как укушенный. Призрак явился снова и явно готовился к второму выкруту. Вскочив с сиденья, я мгновенно сориентировался, кинулся за вентилятор и направил мощнейший воздушный поток в призрачного мстителя, припечатав его к задней поверхности паруса.

– Ага, лопни твои глаза, получай!

Он попытался ответить, но не сумел. Стоило ему открыть рот, как ветер буквально вгонял его слова обратно в глотку. Трепыхаясь, как лист, призрак лежал на парусе, распластанный и беспомощный.

– Горячий воздух тебе, значит, нипочем, дурло сквозистое! – орал я. – Посмотрим, придется ли тебе по вкусу свежий норд-ост.

Не стану утомлять читателя дальнейшими подробностями того, что произошло в Лейк-Уорте. Достаточно сказать, что я пять часов держал бедолагу в пневматическом плену на вогнутой поверхности паруса. Освободиться он, как ни старался, не смог, и когда мы с Уилкинсом вечером пристали к берегу, исчез, поливая меня непечатной бранью, а мне пришла идея, благодаря которой я наконец избавил себя от напасти.

Тремя днями позднее в Нью-Йорке я арендовал небольшое конторское помещение в несгораемом здании генераторной станции неподалеку от Мэдисон-сквер, оборудовал его, якобы для использования по назначению, и в чулане, в восточном углу, спрятал самый большой вентилятор, какой удалось купить. Диаметр его десять футов, лопастей шестнадцать. Когда я его включал, он сносил с места все, что было в комнате. Столы, стулья, даже чернильный прибор из граненого стекла весом два фунта, с грохотом ударялись в мощную оштукатуренную стену из камня и стали. И я стал поджидать призрака.

Достаточно будет сказать, что он явился преспокойно, ничего не подозревая, занял стул, который я специально для него приготовил, и только-только начал меня поносить, как я включил вентилятор, который с ревом устремил на призрака сокрушительный поток, пригвоздивший его к стене, как бабочку к пробке. Наконец он угодил ко мне в плен – и остается пленником по сей день. Уже три недели это колесо крутится круглосуточно, и никакие ухищрения не помогают призраку вырваться из пределов, на которые распространяется его действие. И так будет всегда, пока я буду в состоянии платить шесть сотен долларов в год за аренду и за электричество, необходимое для работы вентилятора. Время от времени я прихожу посмотреть на призрака и читаю по его губам обращенные ко мне ругательства, не произносимые, однако, вслух: ведь чтобы загнать их обратно в глотку, хватало даже вентилятора Уилкинса – а уж мой, в два раза более мощный, еще лучше ограждает мои уши от яростных инвектив недруга.

Дабы доказать правдивость своего рассказа, я с удовольствием угостил бы этим зрелищем всех, кто проявит любопытство, но меня останавливает опасение, как бы владельцы здания, узнав, каким образом я использую контору, не попросили меня ее освободить.

Разумеется, в случае поломки вентилятора призрак может в конце концов вырваться на свободу, но производитель гарантирует пять лет непрерывной эксплуатации без перебоев, так что хотя бы на этот срок я могу чувствовать себя спокойно, а впоследствии, быть может, мой недруг признает, что мы квиты. Меня бы это вполне устроило.

Тем временем я предоставляю вышеописанный апробированный метод в безвозмездное пользование всем своим возможным товарищам по несчастью – и в качестве единственной награды за свою остроумную находку готов удовольствоваться их совместной благодарностью.

Монтегю Родс Джеймс

Номер 13

Перевод Наталии Роговской

Среди городов Ютландии Виборг пользуется заслуженной славой. Это центр епархии с красивым, хотя и почти заново отстроенным собором, чудесным садом, живописным озером и аистами, которых здесь великое множество. Неподалеку Хальд – едва ли не главная природная достопримечательность Дании; совсем рядом Финдеруп, где марск Стиг лишил жизни короля Эрика Клиппинга в День святой Цецилии в 1286 году. В семнадцатом веке могилу Эрика открыли, и на его черепе насчитали пятьдесят шесть отметин от ударов булавой с кубическим навершием… Впрочем, я не собираюсь писать путеводитель.

В Виборге есть отличные гостиницы, «Прейслерс» и «Феникс», где вас обслужат по первому разряду. Но мой кузен, о котором пойдет речь, в свой первый приезд в Виборг остановился в «Золотом льве». С тех пор он туда ни ногой, и причина его устойчивой неприязни будет, наверное, понятна из последующих страниц.

«Золотой лев» – одно из немногих городских зданий, уцелевших во время разрушительного пожара 1726 года; огонь практически полностью уничтожил собор, приходскую церковь, ратушу, да почти все, что было здесь древнего и замечательного. Гостиница сложена из красного кирпича, вернее, у нее кирпичный фасад с высоким ступенчатым щипцом и каменной плитой с названием над входом; но двор, куда заезжает омнибус, черно-белый, фахверковый – дерево и штукатурка.

Когда кузен направился к парадным дверям, импозантный фасад, целиком освещенный вечерним солнцем, предстал перед ним во всей красе. Кузен пришел в восторг от духа седой старины, которым на него повеяло, и заранее поздравлял себя с приятнейшим и несомненно занятным времяпрепровождением в этом «постоялом дворе», столь типичном для старой Ютландии.

В Виборг мистера Андерсона, моего кузена, привели дела, однако не в привычном толковании этого слова. Занимаясь изысканиями по истории датской церкви, он узнал, что в виборгском архиве хранятся спасенные из огня документы, относящиеся к последним дням католицизма в Дании. Он планировал провести в городе две, а то и три недели, чтобы внимательно все изучить и снять себе копии, и очень надеялся, что в «Золотом льве» найдется для него просторный номер, способный служить одновременно и спальней, и кабинетом. Он изложил свои пожелания хозяину гостиницы, и тот после некоторых раздумий предложил ему самому взглянуть на самые вместительные номера и выбрать один на свой вкус. Мистер Андерсон охотно согласился.

Верхний этаж почти сразу был отвергнут – гостю показалось, что после целого дня трудов слишком высоко взбираться по лестнице будет утомительно; на третьем этаже комнаты нужного размера не оказалось; зато на втором было на выбор сразу две или три, все более чем пригодные.

Хозяин настоятельно рекомендовал номер 17, но мистеру Андерсону не понравилось, что окна смотрят на глухую стену соседнего дома и во второй половине дня в комнате будет темно. Номер 12 или номер 14 куда как лучше, рассудил он, – оба выходят на улицу, и даже если здесь немного шумно, с этим можно мириться ради прямого вечернего света и приятного вида из окна.

В конце концов выбор пал на номер 12. Как и в номерах по соседству, там было три окна, все по фасадной стене, отчего комната казалась необычайно вытянутой в длину, но, к счастью, потолок был высокий. Камин, разумеется, отсутствовал, зато имелась красивая, более или менее старинная чугунная печка; сбоку от нее висела картина с жертвоприношением Исаака Авраамом и с надписью вверху: «I Bog Mose, Cap. 22»[10]. Больше в комнате ничего замечательного не было, за исключением неплохой цветной гравюры, примерно 1820 года, с видом города Виборга.

Близилось время ужина, и Андерсон, совершив положенное омовение, спустился вниз; до гонга оставалось еще несколько минут. От нечего делать он принялся изучать список постояльцев. По датскому обычаю, имена записывались мелом на большой грифельной доске, расчерченной на столбцы и строки; в начале каждой строки краской был вписан номер комнаты. Список имен не особенно впечатлял. Один адвокат, или сагфёрер, какой-то немец да коммивояжеры из Копенгагена. Единственное, что давало некоторую пищу для размышлений, это отсутствие в перечне комнат тринадцатого номера; но и в этом наблюдении большой новизны не было – с подобным Андерсон уже не раз сталкивался в датских отелях. Интересно, подумал он, действительно ли предубеждение против злосчастного числа, хоть и общеизвестное, настолько широко укоренилось, что комнату с таким номером сдать затруднительно, и он решил напрямик спросить здешнего хозяина, часто ли ему самому или кому-то из его собратьев по профессии приходилось сталкиваться с отказом гостя селиться в тринадцатом номере.

Он ничего не рассказал мне (а я излагаю историю в точности так, как услышал от него) о своих впечатлениях от ужина, упомянул только, что вечером распаковывал и раскладывал вещи, книги и бумаги, но это малоинтересно. Ближе к одиннадцати Андерсон собрался было лечь в постель, однако тут вышла маленькая заминка. По примеру многих других в наши дни, мой кузен взял себе за правило читать перед сном и свято верил в то, что без нескольких страниц печатного текста ему ни за что не уснуть, а нужная книга – которую он читал в поезде и заменить которую никакая другая, конечно же, не могла, – осталась, как назло, в кармане пальто, на вешалке перед входом в столовую.

Сбегать вниз за книгой было минутным делом, и поскольку света в коридорах хватало, он без труда нашел дорогу назад, к собственной двери. Так он считал, по крайней мере, пока не повернул ручку и не толкнул дверь: она упрямо не хотела открываться, и он с удивлением услышал, как кто-то словно бы метнулся к ней изнутри. Все ясно – он просто ошибся. Где же его комната – правее, левее? Он взглянул на номер и увидел: «13». Следовательно, его комната должна быть слева. Там она и была. И только позже, когда он улегся в постель, и прочел свои вожделенные три-четыре страницы, и задул лампу, и повернулся на бок, его вдруг осенило: стало быть, вопреки тому, что на гостиничной доске внизу номер 13 не значится, комната с таким номером в гостинице определенно есть! Он даже пожалел, что сам не занял ее. Возможно, он оказал бы небольшую услугу хозяину, дав ему в будущем шанс с полным основанием ссылаться на почтенного английского джентльмена, который три недели жил в тринадцатом номере и остался весьма им доволен. Впрочем, не исключено, что комнату использовали как помещение для слуг или для каких-нибудь хозяйственных нужд. Скорее всего, она не такая просторная, как его нынешний номер. И он сонным взглядом обвел комнату, довольно хорошо различимую в полусвете от уличного фонаря. Странная вещь, подумал он, при тусклом освещении комнаты обычно кажутся больше, чем при ярком, а эта как будто сжалась в длину и на столько же выросла в высоту. Чудеса, да и только. Но ему пора было спать, а не строить догадки, и он уснул.

На следующий день Андерсон пошел в атаку на местный архив. Встретили его, по датскому обыкновению, очень радушно, и все, чего бы он ни пожелал, готовы были предоставить ему без лишних проволочек. Разложенные перед ним документы превзошли самые смелые его ожидания. Помимо множества официальных бумаг, здесь была увесистая связка писем – вся сохранившаяся переписка последнего в стране католического епископа Йоргена Фриса, из которой можно было извлечь массу любопытных и, как еще выражаются, «интимных» подробностей жизни и личности датского прелата. Судя по письмам, в городе тогда только и говорили что о некоем доме, которым епископ владел, но в котором сам не жил. Жилец же явно пользовался дурной славой и стал костью в горле местных церковных реформистов. Он порочит наш город, возмущались они, он совершает тайные богопротивные ритуалы, он продал душу врагу рода человеческого. И если этот змей и упырь, этот трольман пользуется покровительством и кровом епископа, то в какую же зловонную яму скверны и суеверия скатилась Вавилонская церковь! Епископ оказался не из пугливых и за словом в карман не лез. По его уверениям, он и сам сурово порицал колдовство и прочую мерзость и призывал своих противников вынести дело на рассмотрение надлежащего суда – церковного, разумеется, – дабы вызнать всю подноготную. Он, епископ, готов первый во всеуслышанье осудить магистра Николаса Франкена, если будут представлены доказательства его вины хотя бы в одном из тех преступлений, которые ему огульно приписывают.

Андерсон успел лишь бегло взглянуть на следующее письмо за подписью предводителя протестантской партии Расмуса Нильсена (рукописный отдел уже закрывался), однако ухватил его общий смысл, сводившийся к тому, что нынешним христианам римские епископы не указ и что епископский суд более не может и не должен служить надлежащей и компетентной инстанцией для разбирательства столь серьезного, столь тяжкого преступления.

Архив Андерсон покинул в сопровождении пожилого господина – директора этого достойного учреждения; по дороге они разговорились, и речь естественным образом зашла об упомянутых мной бумагах.

Герр Скавениус, главный архивариус Виборга, в общем и целом прекрасно осведомленный о вверенных его заботам документах, не был специалистом по периоду Реформации. Он с живейшим интересом выслушал рассказ Андерсона о его находках, заранее предвкушая удовольствие от грядущей научной публикации.

– Пресловутый дом епископа Фриса, – кстати заметил он, – большая загадка для меня. Ума не приложу, где он стоял. Я тщательно изучил топографию старого Виборга, но, на беду, в реестре епископских владений от 1560 года, который сохранился в нашем архиве почти полностью, именно раздела с перечнем его городского имущества и недостает. Ну да ладно. Может быть, удача мне еще улыбнется.

Немного «размяв ноги» (я теперь уже не припомню, где и как), Андерсон вернулся в гостиницу «Золотой лев» – поужинать, разложить пасьянс и лечь спать. По пути в свою комнату он вдруг сообразил, что так и не поговорил с хозяином про отсутствующий на доске номер 13 и что, прежде чем поднимать эту тему, неплохо было бы еще раз убедиться в наличии тринадцатого номера.

Исполнить задуманное было проще простого. Вот дверь, а вот и номер, все очевидно; больше того, внутри, за дверью, определенно что-то происходило: подойдя ближе, Андерсон услышал шаги и голоса – или голос. Правда, когда он на несколько секунд застыл на месте удостовериться в номере комнаты, шаги внутри замерли, явно у самой двери, и он невольно вздрогнул, услышав частое, с присвистом дыхание, – так дышит человек, пребывающий в крайнем возбуждении. Андерсон проследовал к себе в комнату и вновь изумился, насколько меньше она кажется теперь, чем тогда, когда он остановил на ней свой выбор. Он даже испытал легкий укол разочарования. Но, в конце концов, успокоил он себя, номер всегда можно поменять. И тут ему понадобилось достать какую-то мелочь (носовой платок, если не ошибаюсь) из дорожного саквояжа, который растяпа-носильщик поставил в самом неудобном месте – на шаткий трехногий табурет у стены в противоположном от кровати углу. Поразительная вещь – саквояжа нигде не было. Не в меру расторопная прислуга куда-то его убрала; значит, все содержимое переложено в шкаф. Нет, и там ничего, хоть лопни с досады. Мысль о краже он тотчас же отмел. Такие случаи в Дании исключительно редки, дело скорее в недомыслии (это здесь как раз не редкость), надо будет поставить горничной на вид. Понадобившаяся ему вещица была не так уж важна для его комфортного существования, чтобы не подождать с этим до утра, поэтому он счел за лучшее не звонить и не беспокоить прислугу. Он подошел к окну – крайнему правому окну – и выглянул наружу, на притихшую улицу. Напротив высилось здание с большими участками голой, без окон, стены; ни одного прохожего, ночь, темень, почти ничего нельзя было различить.

Лампа в комнате горела у него за спиной, и на стене дома напротив он видел собственную тень. И тень бородатого господина из номера 11, слева по коридору. Бородач раз-другой прошел по комнате в рубашке без сюртука, расчесал волосы, потом снова ненадолго возник – теперь в ночной сорочке. И еще тень постояльца в номере 13, справа от Андерсона. Так-так, это уже кое-что поинтереснее, подумал мой кузен. Номер 13, как и он сам, облокотившись на подоконник, смотрел из окна на улицу. Похоже, это был высокий худой мужчина – или, может статься, женщина? Андерсон видел только голову, обмотанную материей, вероятно, взамен ночного колпака; и лампа у него или у нее была, судя по всему, с красным абажуром и непрерывно мерцала. На голой стене напротив красноватый отсвет то вспыхивал, то пропадал какими-то нервными вспышками. Андерсон немного высунулся из окна в надежде получше рассмотреть соседа, но углядел на подоконнике только ворох легкой, скорее всего белой ткани, и больше ничего.

Вдалеке на улице послышались шаги, они быстро приближались, и номер 13, словно очнувшись и устыдившись своего непрезентабельного вида, молниеносно отпрянул от окна внутрь, и красный свет потух. Андерсон докурил сигарету, положил окурок на подоконник и лег в постель.

Его разбудила горничная, которая принесла ему горячую воду и прочее для утреннего туалета. Он приподнялся на кровати и, составив в уме нужную датскую фразу, произнес, отчетливо выговаривая каждое слово:

– Вы не должны трогать мой саквояж. Где он?

Как нередко бывает, горничная только рассмеялась и, не дав вразумительного ответа, вышла за дверь.

От возмущения Андерсон сел в постели с намерением окликнуть ее, да так и замер, неподвижно глядя перед собой. Его саквояж как ни в чем не бывало стоял на своей треноге ровнехонько там, где его в первый день оставил носильщик. Для человека, который гордится своей наблюдательностью, это был чувствительный удар. Каким образом он ухитрился не заметить саквояж накануне вечером, он просто отказывался понимать; так или иначе, пропажа нашлась.

Дневной свет не только возвратил из небытия саквояж, он вернул комнате в три окна ее истинные пропорции, и жилец с удовлетворением отметил, что в своем выборе все-таки не ошибся. Почти одевшись, он подошел к среднему из трех окон посмотреть, какая погода. И тут его постиг еще один удар. Определенно прошлым вечером что-то стряслось с его наблюдательностью. Он готов был поклясться десять раз кряду, что перед сном курил у крайнего правого окна, и вот теперь он собственными глазами видел окурок сигареты на подоконнике среднего.

Пора было идти на завтрак. Он запаздывал, однако номер 13 припозднился и того больше: его башмаки все еще стояли за дверью, мужские башмаки. Значит, номер 13 – мужчина. И только сейчас Андерсон краем глаза заметил табличку над дверью: «14». Должно быть, он по рассеянности миновал дверь номера 13. Три глупейшие ошибки за двенадцать часов – это чересчур для методичного, ясно мыслящего человека. И он повернул назад проверить себя. Сразу за номером 14 оказался номер 12, его собственный. Номера 13 не было вовсе.

Перебрав в уме одно за другим все, что он ел и пил в течение суток, Андерсон решил на время забыть о странной загадке. Если его зрение или разум начали сдавать, он еще успеет в этом убедиться; если же дело в ином, тогда ему повезло столкнуться с прелюбопытным явлением. И в том, и в другом случае дальнейший ход событий заслуживал самого пристального внимания.

В дневные часы он вновь углубился в корреспонденцию епископа, о которой я уже коротко рассказал. К его разочарованию, переписка оказалась неполной. Ему удалось обнаружить еще только одно письмо, относящееся к делу магистра Николаса Франкена. Епископ Йорген Фрис писал Расмусу Нильсену:

«Хотя мы ни в коей мере не согласны с вашими измышлениями по поводу нашего суда и всегда готовы дать вам решительный отпор, в настоящее время, поскольку наш любезный и досточтимый магистр Николас Франкен, супротив которого вы смеете выдвигать насквозь лживые и злокозненные обвинения, внезапно покинул нас, сей предмет обсуждению не подлежит. Но ежели вы и впредь посмеете клеветнически заявлять, будто бы святой апостол и евангелист Иоанн в своем боговдохновенном Откровении вывел Римско-католическую церковь в образе и символе вавилонской блудницы, тогда пеняйте на себя…» и т. д.

Как Андерсон ни искал, он так и не сумел найти продолжения этой полемики, ни единой подсказки о причине или характере таинственного исчезновения casus belli[11], который столь внезапно покинул поле брани. Оставалось предположить, что Франкен неожиданно умер, и поскольку последнее письмо Нильсена – написанное, несомненно, при жизни Франкена, – от ответа епископа отделяло всего два дня, смерть явно наступила скоропостижно.

Ближе к вечеру Андерсон ненадолго наведался в Хальд и выпил чаю в Беккелуне; и за весь этот день, пребывая в довольно взвинченном состоянии, он не заметил, однако, никаких тревожных признаков надвигающейся слепоты или слабоумия, каковые всерьез опасался в себе обнаружить после утренней путаницы.

За ужином он оказался рядом с хозяином гостиницы.

– Объясните мне, – сказал он после дежурного обмена двумя-тремя незначащими фразами, – почему в большинстве датских гостиниц номер 13 исключен из перечня комнат? Вот и у вас его тоже нет.

Хозяин очень оживился:

– Кто бы мог подумать, что вы замечаете такие вещи! Признаюсь, я и сам задавал себе этот вопрос. Лично я считаю, что образованному человеку нет дела до глупых суеверий. Взять меня: еще когда я ходил в школу здесь, в Виборге, наш учитель и слышать не желал о подобной чепухе. Ну да его уж нет, давно умер… А какой человек был, просто золото, честный, принципиальный, и, между прочим, не только головой умел работать, но и руками. Помню, как мы, мальчишки, – зимой было дело, снегу намело…

И он ударился в воспоминания.

– Так, по-вашему, никаких веских причин исключать номер 13 не имеется?

– Нет, конечно. Но, видите ли, в чем загвоздка… К примеру, меня к гостиничному делу приобщил мой отец. Сначала он держал гостиницу в Орхусе, а потом, когда родились дети, перебрался в Виборг, он ведь отсюда родом и до самой смерти держал «Феникс», до 1876 года то есть. Тогда я и открыл свое дело в Силькеборге, а эту гостиницу купил всего в позапрошлом году.

За сим последовал обстоятельный рассказ о том, в каком состоянии ему достались дом и дела, когда он прибрал их к своим рукам.

– Так что же, когда вы здесь появились, был среди номеров тринадцатый?

– Нет, что вы. Я как раз к этому и веду. Видите ли, в гостиницах вроде нашей останавливаются в основном странствующие коммерсанты, у них вся жизнь на колесах. Попробуйте поселить эту публику в номер тринадцать! Да они скорее согласятся провести ночь на улице. Конечно, если вы спросите меня, то мне ровным счетом все равно, какой номер написан у меня над дверью, о чем я им так прямо и говорю; но они знай твердят, что это число несчастливое. У них всегда наготове сотни историй про то, как один их товарищ-коммивояжер заночевал в тринадцатом номере и с тех пор ходит сам не свой, а другой растерял всех своих клиентов, а третий… словом, что-нибудь да стрясется, не то, так это, – закруглил свою тираду хозяин, не припомнив иного выразительного примера.

– В таком случае для каких надобностей вы используете свой тринадцатый номер? – поинтересовался Андерсон, поймав себя на странном волнении, не соразмерном ничтожности вопроса.

– Мой тринадцатый номер? Но мы же с вами о том и толкуем, что здесь нет никакого тринадцатого номера. Мне казалось, вы это уже заметили. Ведь он был бы по соседству с вашим.

– Да, верно, только почему-то я думал… вернее, мне показалось, вчера вечером, что я видел в коридоре дверь с номером тринадцать. Честно говоря, я почти уверен, что не ошибся, потому что и в первую ночь я ее тоже видел.

Разумеется, как Андерсон и ожидал, герр Кристенсен от души посмеялся и снова, очень терпеливо и членораздельно, повторил, что в его гостинице номера 13 нет и никогда не было – ни при нем, ни до него.

Его уверенность несколько успокоила Андерсона, хотя и не вполне, и он подумал, что наилучшим способом выяснить раз и навсегда, действительно ли он поддался странной галлюцинации, было бы пригласить хозяина к себе в номер выкурить сигару перед сном, тем более что у него имелся вполне удобный предлог – фотографии с видами английских городов, которые он взял с собой в поездку.

Герр Кристенсен был польщен и с готовностью принял приглашение. Они условились встретиться около десяти, а прежде Андерсон хотел написать несколько писем. С тем они и расстались. Вопрос о существовании номера 13 начал до такой степени нервировать моего кузена, что он, втайне сгорая от стыда, предпочел идти к своей комнате со стороны номера 11, дабы избавить себя от необходимости миновать злосчастную дверь – или то место, где, по логике, эта дверь должна была находиться. Войдя к себе, он быстро, с опаской обвел взглядом комнату, но ничего подозрительного не заметил, если не считать смутного ощущения, что комната опять стала меньше. Саквояж – или его отсутствие – проблемы уже не представлял: Андерсон самолично вынул из саквояжа все содержимое и задвинул его под кровать. Сделав над собой усилие, он выкинул из головы все мысли о номере 13 и сел писать письма.

Соседи вели себя относительно тихо. Время от времени в коридор отворялась дверь и на пол со стуком падала пара обуви, или же мимо, мурлыкая что-то себе под нос, шествовал постоялец-коммивояжер, а то еще за окном протарахтит по разбитой булыжной мостовой телега или по каменной плитке тротуара простучат торопливые шаги.

Андерсон покончил с письмами, заказал в номер виски с содовой, подошел к окну и задумчиво уставился на стену напротив, наблюдая за движением теней.

Насколько он помнил, в номере 14 поселился адвокат, солидный немногословный господин – даже за общим столом он обыкновенно отмалчивался, уткнувшись в стопку бумаг рядом с тарелкой. Однако наедине с собой он, как видно, привык давать волю своим необузданным порывам. Иначе с чего бы ему пускаться в пляс? Тень из окна соседней комнаты не оставляла сомнений в характере его ужимок. Снова и снова его худосочная фигура вскачь неслась мимо оконного проема – он размахивал руками и с необычайным проворством вскидывал тощую ногу. Кажется, он был без сапог, и, вероятно, паркет в его комнате был подогнан идеально: наружу не прорывалось ни звука. Сагфёрер герр Андерс Йенсен, отплясывающий у себя в гостиничном номере в десять часов вечера, – сюжет, достойный эпического полотна большого стиля; и мысли Андерсона, подобно мыслям Эмилии из «Удольфских тайн», сами собой «сложились в следующие строки»:

Вечером, в десять часов,

Заявляюсь к себе в отель.

Швейцары шепчут:

– Он нездоров!

Да чихать я на них хотел.

Дверь на ключ – и тотчас

Скидываю башмаки

И до утра пускаюсь в пляс.

Соседи, бранясь, не смыкают глаз,

Но мне ваши жалобы не указ:

Закон я знаю и чту, но вас

Не надо мне – и ваших гримас…

Подите вон, дураки![12]

Стихотворение, предложенное вниманию читателя, несомненно, вышло бы много длиннее, если бы в эту минуту в дверь не постучал хозяин гостиницы. Судя по его удивленному виду, герр Кристенсен, точно так же, как немногим ранее Андерсон, заметил в комнате какую-то перемену. Однако он ничего не сказал. Английские фотографии вызвали у него горячий отклик и дали обильную пищу для воспоминаний о случаях из собственной жизни. Остается гадать, каким образом Андерсон сумел бы направить беседу в желаемое русло загадочного тринадцатого номера, если бы адвокат вдруг не запел – да еще таким дурным голосом, что оставалось предположить одно из двух: он либо мертвецки пьян, либо вконец ополоумел. Голос, который они оба явственно слышали, был высокий, по-козлиному тонкий и надтреснутый – вероятно, певец давно не практиковался. О словах и мелодии говорить не приходилось. Голос то взмывал к пронзительным верхам, то снова ухал вниз с протяжным завыванием холодного зимнего ветра в печной трубе – или церковного органа, у которого внезапно лопнули мехи. Звук был до того жуткий, что Андерсон, окажись он в тот миг совсем один, наверняка выскочил бы вон искать убежища и поддержки у любого соседа-коммивояжера.

Хозяин застыл с раскрытым ртом.

– Ничего не понимаю, – наконец вымолвил он, утирая пот со лба. – Какой кошмар! Однажды я слышал нечто подобное, но грешил на кошку и оказался прав.

– Он сумасшедший? – спросил Андерсон.

– Выходит, что так. Ах, как жаль! Такой хороший постоялец, и весьма преуспел в своем деле, как я слыхал, и у него ведь семья, детей надо поднимать…

В дверь нетерпеливо постучали и, не дожидаясь приглашения, вошли. Это был адвокат – в одном исподнем и страшно взлохмаченный. Он весь кипел от негодования.

– Простите за вторжение, сударь, но я покорнейше прошу вас прекратить…

Он оборвал себя на полуслове, ибо сам сообразил, что ни один из находившихся в комнате не повинен в безобразии; а между тем после минутной паузы дикий шум возобновился с новой силой.

– Бога ради, что здесь творится? – вскричал адвокат. – Где это? Кто это? Уж не рехнулся ли я?

– По всей видимости, герр Йенсен, звук доносится из соседнего, то есть вашего, номера. Может быть, там у вас кошка провалилась в дымоход или еще что-то?..

Ничего умнее Андерсону в голову не пришло, хотя он первый признал бы, что его догадка не выдерживает критики, но это было все же лучше, чем просто стоять и слушать истошные завывания и смотреть на толстое, бледное лицо хозяина – беднягу прошиб холодный пот, и он дрожал, как в лихорадке, судорожно сжимая ручки кресла.

– Нет, исключено, – твердо сказал адвокат, – исключено. Никакого дымохода там нет. Я нагрянул к вам, поскольку не сомневался, что шум доносится отсюда, из соседнего номера.

– А между вами и мной нет еще одной двери? – быстро спросил Андерсон.

– Нет, сударь, – довольно резко ответил герр Йенсен. – Во всяком случае, нынче утром не было.

– Вот как! – не сдавался Андерсон. – А вечером?

– Не знаю, не уверен, – сказал адвокат после секундного колебания.

Внезапно пение – больше похожее на душераздирающие вопли – в соседней комнате прекратилось, и певец вдруг словно бы рассмеялся какой-то своей мысли тихим, вкрадчивым смехом. У троих слушателей мороз пробежал по коже. Потом все стихло.

– Ну-с, – язвительно начал адвокат, – что вы на это скажете, герр Кристенсен? Что все это значит?

– Боже мой, – запричитал Кристенсен, – да откуда мне знать? Я понимаю не больше вас, господа, и молю только об одном: никогда не слышать ничего подобного.

– Тут я с вами согласен, – буркнул герр Йенсен и что-то добавил вполголоса; Андерсону показалось, что он расслышал последние слова Псалтири – «omnis spiritus laudet Dominum»[13]; впрочем, он мог ослышаться.

– Но нельзя же сидеть сложа руки, – заявил Андерсон, – нас трое, и мы все вместе должны что-то предпринять. Для начала давайте пойдем и осмотрим соседнюю комнату.

– Но это же номер герра Йенсена, – жалобно возразил хозяин. – Что проку туда идти, ведь он сам только что оттуда.

– Я теперь ни в чем не уверен, – сказал Йенсен. – Думаю, джентльмен прав: нужно пойти и проверить.

Из подручных средств обороны имелись трость и зонт. Вооружившись ими, отряд опасливо выступил в коридор. Там царила мертвая тишина, но из-под соседней двери пробивался свет. Андерсон и Йенсен приблизились в ней вплотную. Адвокат повернул ручку и резко толкнул дверь от себя. Бесполезно – дверь не поддалась.

– Герр Кристенсен, – обратился к хозяину Йенсен, – вам придется пойти разбудить кого-то из обслуги – мужчину, и покрепче. Приведите его, мы обязаны с этим разобраться.

Хозяин молча кивнул и засеменил прочь, рад-радехонек убраться подальше от места боевых действий. Йенсен и Андерсон остались возле двери.

– Вот видите, – сказал Андерсен, – номер тринадцать!

– Да, ваша дверь вон там, а моя там.

– У меня в комнате три окна… в дневное время, – подавив нервный смешок, с запинкой вымолвил Андерсон.

– Ну и ну – такая же картина и у меня! – изумился адвокат.

Он на секунду оторвал взгляд от двери и уставился на Андерсона. Теперь он стоял к двери спиной. Внезапно она отворилась, из щели выпросталась рука и вцепилась ему в плечо, точно клешня. На руке болтались ветхие, пожелтевшие лохмотья, а кожа была сплошь покрыта длинными седыми волосами.

Вскрикнув от ужаса и отвращения, Андерсон едва успел вырвать Йенсена из железной хватки, как дверь снова захлопнулась и за ней послышался утробный хохот.

Йенсен ничего не видел, но, когда Андерсон сбивчиво объяснил ему, какой опасности он чудом избегнул, спасенный адвокат так разволновался, что предложил отказаться от рискованного предприятия и поскорее запереться в одном из номеров – либо у него самого, либо у Андерсона.

Однако, пока он излагал свой план, к месту событий подоспел хозяин с двумя дюжими работниками; вид у этой троицы был серьезный и встревоженный. Йенсен встретил их бурным потоком описаний и объяснений, и нельзя сказать, что это возбудило в них желание поскорее ввязаться в бой.

Работники тотчас побросали предусмотрительно взятые с собой ломики и без обиняков заявили, что не собираются рисковать головой и лезть в лапы к дьяволу. На хозяина было жалко смотреть, он вконец растерялся и не понимал, как быть: если сейчас отступить перед опасностью, его гостинице крышка, но геройствовать и самому идти на штурм отчаянно не хотелось. По счастью, Андерсон в порыве вдохновения нашел способ поднять боевой дух деморализованного воинства.

– И это, – насмешливо сказал он, – хваленая датская доблесть, о которой я столь наслышан? Там, за дверью, даже не немец, а если бы и немец – нас пятеро против одного!

Расчет оказался верен – работники вместе с Йенсеном, крякнув, навалились на дверь.

– Погодите! – скомандовал Андерсен. – Нельзя терять голову. Вы, хозяин, станьте здесь с лампой, а из вас двоих один пусть ломает дверь, но когда дело будет сделано, сразу не входите!

Работники мрачно кивнули в знак согласия, и тот, что помоложе, шагнул вперед, поднял свой ломик и со всей силы обрушил его на верхнюю дверную панель. Вопреки ожиданиям, ни треска, ни хруста расколовшегося дерева они не услышали – только глухое «бум», словно ударили в каменную стену. Испуганно вскрикнув, парень бросил свое орудие и схватился за локоть. Все глаза, как по команде, устремились на него, но уже в следующее мгновение Андерсон вновь перевел взгляд на дверь. Ее не было. Он в упор смотрел на оштукатуренную стену коридора с порядочной выбоиной в том месте, куда пришелся удар. Номер 13 исчез без следа.

Они стояли в оцепенении, молча глядя на стену. Внизу, во дворе, пропел первый петух, и, обернувшись на звук, Андерсон сквозь окошко в конце длинного коридора увидел, что небо на востоке уже бледнеет, и значит, скоро начнет светать.

– Быть может, – робко произнес хозяин гостиницы, – господам угодно провести остаток ночи в свободном номере? Там, правда, одна двуспальная кровать.

Ни Йенсена, ни Андерсона предложение не смутило. После всего пережитого оба предпочитали не разлучаться. И пока один у себя в номере собирал необходимые мелочи, которые могут понадобиться на время ночлега, второй держал свечу. Они мимоходом отметили, что в номере 12 и в номере 14 было по три окна.

* * *

На следующее утро вчерашняя компания в полном составе собралась в номере 12. Хозяин гостиницы, естественно, меньше всего желал бы привлекать стороннюю помощь, и в то же время требовалось безотлагательно выяснить, какая тайна сокрыта в этой части здания. В итоге на двух давешних молодцов из обслуги возложили обязанности плотников. От стены отодвинули мебель и, безвозвратно испортив изрядную часть паркета, подняли пол в той трети комнаты, которая примыкала к номеру 14.

Вы, конечно, приготовились услышать, что под полом обнаружили скелет, – скажем, магистра Николаса Франкена. Отнюдь. Кое-что, впрочем, нашли: в углублении между половыми балками стоял небольшой медный ларец, а в нем лежал аккуратно сложенный лист пергамента с какими-то записями, всего строчек двадцать. Оба, Андерсон и Йенсен (палеограф-любитель, как выяснилось), пришли от находки в сильное возбуждение, ибо надеялись с ее помощью открыть ключ к разгадке необычных явлений, свидетелями которых им довелось стать.

* * *

У меня дома уже десять лет хранится фолиант с неким астрологическим сочинением; сам я прочесть его так и не удосужился. На фронтисписе гравюра Ганса Зебальда Бехама – мудрецы, сидящие вкруг стола. По этой детали знатоки, возможно, догадаются, о какой книге идет речь. Название ее я запамятовал, а книги у меня под рукой нет; но суть не в этом, а в том, что форзацы ее испещрены письменами и за все десять лет мне так и не удалось установить, где верх, а где низ, и уж подавно – на каком языке все это написано. Примерно в таком же положении оказались Йенсен с Андерсоном, бившиеся над документом из медного ларца.

Через два дня напрасных усилий Йенсен, обладавший из них двоих духом более дерзновенным, рискнул выдвинуть гипотезу, что язык документа либо латынь, либо древнедатский.

Андерсон от выводов воздержался и высказался за то, чтобы передать ларец с пергаментом музею виборгского Исторического общества.

О своем датском приключении он поведал мне несколько месяцев спустя, когда мы сели передохнуть, прогуливаясь по лесу в окрестностях Упсалы после визита в тамошнюю библиотеку, где наткнулись на старинный договор, по которому некто Даниэль Сальтениус (впоследствии профессор древнееврейского в Кёнигсберге) продал душу сатане; я очень смеялся, но Андерсон никакого повода для веселья здесь не видел.

– Молодой дуралей! – сердито бросил он, имея в виду Сальтениуса, который был всего-навсего студентом, когда совершил сей опрометчивый шаг. – Да понимал ли он, с кем вздумал шутки шутить?

На все мои досужие резоны он только махнул рукой. Позже, на прогулке, он рассказал мне то, что вы сейчас прочли. Он не захотел признаться мне, какой урок извлек из этой истории, а моя точка зрения его не убедила.

Герберт Джордж Уэллс

Похищенное тело

Перевод Сергея Сухарева

Мистер Бессел – глава фирмы «Бессел, Харт и Браун» на Сент-Пол-Черч-Ярд – не первый год пользовался среди тех, кто питает интерес к изысканиям в области психологии, репутацией свободного в суждениях и добросовестного исследователя. Он не был женат и, вопреки обычаю тех, кто располагал достаточными для того средствами, жил не в предместье, а занимал квартиру в Олбани, близ Пиккадилли. Мистера Бессела в особенности интересовали идея передачи мысли на расстояние и вопрос о прижизненных призраках, поэтому в ноябре 1896 года, совместно с мистером Винси из Стейпл-Инн, он предпринял ряд опытов с целью изучить возможность волевым усилием дистанционно спроецировать собственный призрак.

Эти опыты проводились так: в заранее назначенный час мистер Бессел запирался в одной из своих комнат в Олбани, а мистер Винси – у себя в гостиной на Стейпл-Инн, и затем каждый мысленно сосредоточивал все свое внимание на партнере. Мистер Бессел уже овладел искусством самовнушения и первым делом, насколько ему это удавалось, пытался загипнотизировать самого себя, после чего перенестись сквозь пространство «живым призраком» в жилище мистера Винси, находившееся на расстоянии около двух миль. Несколько раз подряд эксперимент не давал ни малейшего результата, однако не то на пятый, не то на шестой вечер мистер Винси в самом деле увидел перед собой (или же вообразил, что видит) призрачную фигуру мистера Бессела. По его словам, этот фантом, хотя и кратковременный, выглядел необычайно отчетливым и реальным. В глаза мистеру Винси бросилось, что белое как мел лицо мистера Бессела выражало тревогу, а волосы его были растрепаны. Несмотря на предсказуемость этого явления, в первую минуту мистера Винси оно настолько поразило, что он застыл на месте и онемел, но тотчас же ему почудилось, будто призрак обернулся и вмиг испарился.

Коллеги условились, что постараются сфотографировать призрак, буде таковой возникнет, однако мистеру Винси недостало присутствия духа схватить аппарат, лежавший в готовности на столе рядом с ним, а когда он сумел это сделать, было уже поздно. Чрезвычайно, впрочем, взволнованный даже этим частичным успехом, он записал в блокнот точное время события и немедля нанял кеб до Олбани, дабы сообщить мистеру Бесселу о происшедшем.

Там мистер Винси с удивлением обнаружил, что входная дверь у мистера Бессела в этот поздний час распахнута настежь, во всех комнатах горит свет и всюду царит немыслимый беспорядок. На полу валялась большая бутылка шампанского – уже пустая, горлышко которой было отбито ударом о массивную чернильницу на письменном столе. Восьмиугольный подсобный столик, на котором помещались обычно бронзовая статуэтка и стопка книг, был грубо опрокинут, а на лимонного цвета обоях красовались, словно ради издевки, отпечатки пальцев, испачканных чернилами. Изящную портьеру из тонкого ситца безжалостно сорвали с колец и швырнули в камин; комнату наполняла гарь от тлеющей ткани. Словом, вся обстановка в жилище мистера Бессела непостижимым образом была перевернута вверх дном. Мистер Винси, уверенный, что застанет хозяина в мягком кресле поджидающим его прихода, не мог поверить своим глазам и беспомощно оцепенел перед этим непредвиденным зрелищем.

Смутно чувствуя, что случилась какая-то беда, он направился к каморке привратника с вопросами:

– Где мистер Бессел? Вам известно, что вся мебель в гостиной мистера Бессела раскидана и перевернута?

Привратник, ничего не ответив, молча повиновался призывным жестам мистера Винси и последовал за ним в апартаменты мистера Бессела поглядеть, что там произошло.

– Теперь все ясно! – произнес он, созерцая невообразимый кавардак. – Я и не знал. А мистер Бессел в бегах. У него мозги поехали!

Далее привратник поведал мистеру Винси, что примерно полчаса тому назад – то есть чуть ли не в тот самый момент, когда призрак мистера Бессела появился в гостиной мистера Винси, сбежавший жилец (без шляпы и с всклокоченными волосами) метнулся из ворот Олбани на Виго-стрит и затем скрылся в направлении к Бонд-стрит.

– Промчался мимо меня, – продолжал привратник, – и как-то отрывисто загоготал, точно душили его. Рот разинул, глаза вытаращил – признаюсь вам, сэр, нагнал на меня страху. – Привратник попытался воспроизвести услышанный им смех, но имитация его ничей слух явно бы не развеселила. – Машет рукой, а пальцы скрючил и царапает ими воздух, точно когтями – вот эдак… И то и дело свирепо шептал: «Жизнь!» Только одно слово: «Жизнь!»

– Боже мой! – твердил мистер Винси. – Вот так так! Боже мой, Боже мой!

Других слов у него не находилось. Изумлению его, само собой, не было границ. В сильнейшем замешательстве он переводил взгляд с разгромленной комнаты на привратника – и потом обратно. Мистер Винси высказал предположение, что мистер Бессел, вероятно, скоро вернется и все объяснит, но дальше этого разговор не продвинулся и вскоре иссяк.

– Может статься, зубы у него прихватило, – заметил привратник. – Бывает, челюсть так зверски заноет – ни с того ни с сего, хоть на стенку лезь. Я и сам, случалось, в таких случаях расшвыривал все, что под руку попадется. – Привратник задумался. – Но если так, с какой стати он повторял на бегу: «Жизнь! Жизнь!»?

Этого мистер Винси не знал. Мистер Бессел так и не появился, и в итоге мистер Винси, еще разок-другой беспомощно оглядев комнату, оставил на самом видном месте письменного стола короткую записку и в крайне расстроенных чувствах вернулся к себе домой, в Стейпл-Инн. Случившееся повергло его в ступор. Выходке мистера Бессела он был не состоянии подыскать никакого разумного объяснения. Он попытался читать, но это ему не удалось; пошел прогуляться, однако был настолько поглощен своими мыслями, что едва не угодил под экипаж на Чансери-Лейн; наконец – часом раньше, чем обычно, – лег в постель. Уснуть мистер Винси не мог довольно долго, вспоминая о безмолвной картине разгрома в гостиной мистера Бессела, а когда забылся все-таки неспокойной дремотой, был тотчас же неприятным образом потрясен необычайно ярко представшей перед ним фигурой мистера Бессела.

Мистер Бессел – бледный, с искаженным лицом – беспрерывно размахивал руками: весь его вид, наряду с отчаянной жестикуляцией, необъяснимым образом пронизал мистера Винси страхом и вместе с тем внушил настоятельную потребность действовать. Мистер Винси уверен, что слышал обращенный к нему жалостный зов своего коллеги по эксперименту, хотя в ту минуту полагал это обманом слуха. Он пробудился под живейшим впечатлением от увиденного и какое-то время лежал в темноте недвижно, дрожа всем телом, охваченный тем смутным и непостижным ужасом перед неведомым, какой внушают сны даже самым стойким из смертных. Так или иначе, мистер Винси пересилил себя, перевернулся на другой бок и снова уснул, однако сон повторился, причем еще ярче и отчетливей.

Мистер Винси очнулся в полном убеждении, что его друг находится в чудовищной опасности и нуждается в помощи. О том, чтобы снова уснуть, речь не шла, ведь с Бесселом явно приключилось что-то нехорошее; сон у него как рукой сняло. Сомнений не оставалось: мистер Бессел попал в какую-то страшную беду. Винси еще полежал некоторое время, тщетно пытаясь побороть эту уверенность, но в конце концов сдался. Вопреки всем доводам рассудка, он встал с постели, зажег газ, оделся и пустился в поход по безлюдным улицам, где изредка попадался безмолвный полицейский и кое-где катили тележки с утренними выпусками газет: нужно было справиться на Виго-стрит, не вернулся ли мистер Бессел.

До цели мистер Винси так и не добрался. Когда он проходил по Лонг-Эйкр, необъяснимый импульс побудил его свернуть к рынку Ковент-Гарден, который как раз пробуждался к ночной деятельности. Рынок освещали желтые огни, на фоне которых причудливо суетились темные силуэты. Вдруг послышались крики, и мистер Винси увидел фигуру человека, который обогнул угол отеля и помчался ему навстречу. Это был, безусловно, мистер Бессел. Но мистер Бессел, совершенно несхожий с прежним мистером Бесселом. Без шляпы, взъерошенный, с распахнутым воротом, свирепо кривя рот, он сжимал за наконечник трость с костяным набалдашником. Рот его свирепо кривился, и он не бежал, а несся широкими прыжками навстречу коллеге. При встрече ход свой он не замедлил.

– Бессел! – выкрикнул Винси.

Бегун и вида не подал, что узнал мистера Винси и услышал собственное имя. Вместо того он в бешенстве обрушил на друга трость: удар пришелся по лицу и едва не вышиб глаз. Мистер Винси, ошеломленный и вконец растерянный, качнулся назад, потерял равновесие и тяжело рухнул на тротуар. Когда он упал, ему показалось, что мистер Бессел перепрыгнул через него. Немного опомнившись, мистер Винси увидел, что мистера Бессела и след простыл, а полицейский вместе с несколькими торговцами и носильщиками с рынка бросились за ним в погоню.

С помощью прохожих (улица быстро наполнилась сбежавшимися со всех сторон людьми) мистер Винси не без труда поднялся на ноги. И очутился в толпе зевак, спешивших поглазеть на его травму. Его наперебой заверяли, что теперь он в полной безопасности и недосягаем для сумасшедшего, каковым они посчитали мистера Бессела. Тот внезапно вырос посреди рынка и с воплями «Жизнь! Жизнь!» принялся колошматить направо и налево окровавленной тростью, приплясывая и торжествующе хохоча при каждом удачном ударе. Пареньку и двум женщинам он проломил головы, мужчине размозжил запястье, ребенка свалил на землю без чувств и на какое-то время разогнал всех, кто оказывался у него на пути, орудуя тростью яростно и беспощадно. Потом совершил налет на кофейную палатку, швырнул керосиновую горелку в окно почтовой конторы – и с хохотом умчался после того, как опрокинул ближайшего из двух полицейских, которые набрались смелости на него кинуться.

Первым побуждением мистера Винси было естественное желание примкнуть к погоне за своим другом, чтобы по возможности уберечь его от мести возмущенной толпы. Но шевелился он по-черепашьи: полученный удар давал о себе знать, и намерение его осталось неосуществленным. Меж тем пронеслось известие, шумно подхваченное толпой, о том, что мистеру Бесселу удалось ускользнуть от преследователей. Поначалу мистер Винси ушам своим не верил, однако новость повторялась из уст в уста, а скорое возвращение двух гордых, несмотря на неудачу, полицейских развеяло все его сомнения. Дальнейшие расспросы пользы не принесли, и мистер Винси поплелся к себе в Стейпл-Инн, прикладывая платок к мучительно болевшему носу.

Мистер Винси был разгневан и расстроен до крайности. Ему представлялось неоспоримым, что мистер Бессел в ходе эксперимента по передаче мысли на расстояние впал в буйное умопомешательство, однако на вопрос, почему же он после этого являлся мистеру Винси во сне с бледным печальным лицом, ответа не находилось. В поисках разгадки мистер Винси тщетно ломал голову. В итоге он пришел к выводу, что не только мистер Бессел помутился разумом, но и весь порядок вещей в целом опрокинулся вверх дном. Впрочем, что делать он и понятия не имел. Он тщательно запер комнату, развел огонь в газовом камине, отделанном асбестовыми плитками, и во избежание новых неприятных сновидений не стал ложиться в постель, а до самого рассвета просидел за книгами, ничего в них не понимая и прикладывая к израненному лицу примочки. На протяжении всего этого бодрствования его не покидала странная уверенность, что мистер Бессел пытается с ним заговорить, но мистер Винси всячески сопротивлялся этой иллюзии.

Перед рассветом физическое изнеможение взяло над мистером Винси верх: он улегся в постель и наконец, махнув рукой на сновидения, уснул. Встал он поздно, терзаемый беспокойством, ушибы у него болели довольно сильно. Утренние газеты ничего не сообщали о помешательстве мистера Бессела: весть об этом поступила слишком поздно. Тревога, усугубленная лихорадкой от полученного ранения, сделалась в конце концов невыносимой, и после безуспешного визита в Олбани Винси направился на Сент-Пол-Черч-Ярд к мистеру Харту, компаньону мистера Бессела, бывшего вроде бы его ближайшим другом.

Там он с удивлением узнал, что мистера Харта, даже не подозревавшего о случившемся происшествии, ночью также напугал призрак – в точности такой, какой явился мистеру Винси: мистер Бессел, бледный и растрепанный, отчаянными жестами умолял о помощи. Иначе истолковать подаваемые им знаки было нельзя.

– Перед вашим приходом я как раз собирался в Олбани, навестить мистера Бессела, – сказал мистер Харт. – Уверен, что с ним приключилось что-то неладное.

Обменявшись мнениями, оба джентльмена решили обратиться за сведениями о пропавшем друге в Скотленд-Ярд.

– Его наверняка арестовали, – заключил мистер Харт. – Так долго разгуливать ему не позволят.

Однако полицейские власти отнюдь не посадили мистера Бессела за решетку. Подтвердив правдивость слов мистера Винси, они добавили новые свидетельства, иные из которых превосходили злонамеренностью те, что были ему известны: целый список разбитых витрин магазинов по Тоттнем-Корт-Роуд, драка с полицейским на Хэмпстед-Роуд, наглое нападение на женщину. Все эти бесчинства были совершены между половиной первого и без четверти два пополуночи, и, как убедились друзья Бессела, с половины десятого, когда он покинул свое жилище и пустился в эти необычные похождения, за каждым очередным насилием следовало другое, еще большее. Начиная приблизительно с часа ночи и почти до двух он неистово мчался по Лондону, с поразительной ловкостью ускользая от пытавшихся его остановить или задержать.

Однако без четверти два мистер Бессел исчез. До этого момента свидетелей его безобразий было множество. Десятки людей его лицезрели, спасались от него бегством или старались настичь, и внезапно все это прекратилось. Без четверти два мистера Бессела видели несущимся по Юстон-Роуд к Бейкер-стрит; он размахивал жестянкой с пылающим рапсовым маслом и кидал языки пламени в окна домов, мимо которых пробегал. Но ни один из полицейских на Юстон-Роуд за музеем восковых фигур и никто из прохожих на боковых улочках, куда он непременно должен был затем свернуть, ничего на него похожего не видели. Вот он был – и вот его не стало. О его дальнейших действиях полиция, как ни старалась, ничего не узнала.

Мистера Винси все это ошарашило еще больше. Слова мистера Харта о неминуемом аресте мистера Бессела отчасти его утешили и тем самым несколько притормозили умственный разброд. Но всякий новый поворот событий продолжал нагромождать настоящую кучу дикостей, уже непосильную для разумного восприятия. Мистер Винси задавался вопросом, уж не сыграла ли с ним его память гротескную шутку, возможно ли вообще все то, что недавно произошло, и после полудня он вновь разыскал мистера Харта, дабы облегчить бремя, нестерпимо давившее на его душу. Он застал мистера Харта за разговором с хорошо известным частным детективом, но поскольку этот джентльмен в расследовании дела ничуть не продвинулся, то и нам незачем вдаваться в подробности этой беседы.

Усиленные поиски мистера Бессела продолжались весь день и всю ночь, но никакого результата не дали. И весь день мистера Винси не покидало подсознательное убеждение, что мистер Бессел жаждет его внимания, и всю ночь ему неотступно снился его коллега с лицом, искаженным мукой и залитым слезами. И рядом с Бесселом в этом сновидении неизменно являлись другие, смутно различимые, однако злобные лица – судя по всему, лица преследователей.

На следующий день, в воскресенье, мистеру Винси вспомнились удивительные рассказы о миссис Баллок – медиуме: она, будучи впервые в Лондоне, начинала тогда вызывать всеобщий интерес, и он решил обратиться к ней за консультацией. Миссис Баллок остановилась в доме широко известного исследователя – доктора Уилсона Пейджета, и мистер Винси, хотя до того с ним незнакомый, немедля к нему отправился с намерением воззвать о помощи. Но стоило ему только упомянуть имя Бессела, как доктор Пейджет его перебил:

– Вчера вечером, уже очень поздно, мы получили сообщение.

Он вышел из комнаты и вскоре вернулся с грифельной доской, на которой значились слова, начертанные хотя и дрожащей рукой, но, несомненно, почерком мистера Бессела!

– Как у вас это оказалось? – изумился мистер Винси. – Вы хотите сказать, что…

– Мы получили это вчера вечером, – подтвердил доктор Пейджет.

Постоянно прерываемый мистером Винси, он пустился в объяснения, каким образом возникли эти строчки. Во время сеансов миссис Баллок впадает в транс, глаза у нее закатываются далеко за веки, а тело цепенеет. Затем она начинает говорить очень быстро, обычно на разные голоса. Тут же ее руки (одна или обе) приходят в движение и при наличии доски с грифелем принимаются писать на ней сообщения, никак не связанные с потоком устной речи. Многие даже считают ее более выдающимся медиумом, чем знаменитая миссис Пайпер. Теперь перед мистером Винси лежало одно из таких сообщений, написанное левой рукой миссис Баллок: «Джордж Бессел… опыт… Бейкер-стрит… помогите… изнемогаю». Примечательно, что ни доктор Пейджет, ни два других его сотрудника ничего не знали об исчезновении мистера Бессела. Эта новость появилась только в вечерних выпусках субботних газетах, и они отложили полученное послание в сторону наряду со многими другими, записанными миссис Баллок, столь же бессвязными и загадочными.

Выслушав рассказ мистера Винси, доктор Пейджет тотчас энергично ухватился за ключ, который помог бы найти мистера Бессела. Вряд ли имеет смысл подробно описывать меры, предпринятые им совместно с мистером Винси; достаточно сказать, что ключ оказался действенным и поиски дали результат именно благодаря ему.

Мистера Бессела нашли на дне одинокого ствола шахты, которая обвалилась и была заброшена в начале работ по проведению новой электрической железнодорожной линии близ станции Бейкер-стрит. У него были сломаны рука, нога и два ребра. Строительную площадку ограждал временный забор около двадцати футов высотой, и чтобы угодить в эту шахту, мистеру Бесселу, немолодому человеку плотного сложения, пришлось преодолеть эту преграду, что выглядело маловероятным. Одежда мистера Бессела была насквозь пропитана рапсовым маслом, помятая жестянка лежала рядом с ним, но пламя, к счастью, при падении потухло. Признаки безумия совершенно исчезли, однако мистер Бессел чудовищно ослаб – и при виде своих спасителей истерически разрыдался.

Из-за плачевного состояния его жилища мистера Бессела поместили в дом доктора Хаттона на Аппер-Бейкер-стрит. Лечили больного обезболивающими и успокоительными средствами; все, что могло напомнить ему о недавно пережитом кризисе, тщательно устранялось. Но на второй день пациент сам выразил желание поведать свою историю.

С тех пор мистер Бессел неоднократно повторял этот рассказ (среди его слушателей был и я), варьируя отдельные детали, как обычно, когда повествуют о действительно пережитом; впрочем, никаких противоречий – даже в мелочах – он не допускал. Суть происшедшего, по его словам, состояла в следующем.

Для лучшего уяснения случившегося с мистером Бесселом необходимо вернуться к эксперименту, проделанному им в сотрудничестве с мистером Винси. Как помнит читатель, первые попытки мистера Бессела выйти из плотской оболочки успеха не принесли. Однако всякий раз он стремился сосредоточить на этом всю силу воли – «желал этого всеми фибрами души», как он выразился. Наконец, когда надежды уже почти иссякли, цель была достигнута. Мистер Бессел утверждает, что он, оставаясь живым, и вправду усилием воли покинул тело и перешел в иное, запредельное, пространство или состояние.

Высвобождение, по его словам, было мгновенным. «Я продолжал сидеть на месте, крепко зажмурив глаза и вцепившись в ручки кресла, всячески стараясь сосредоточиться мыслями на Винси, как вдруг ощутил себя вне своего тела: я увидел его со стороны, но сам внутри его не находился; руки ослабли, голова поникла на грудь».

Ничто не могло поколебать мистера Бессела в уверенности, что он освободился от плоти. Новый опыт он описывает совершенно невозмутимым, деловым тоном. Он ощутил себя неосязаемым: этого он ожидал, хотя и не предвидел, что необычайно раздастся вширь (так, во всяком случае, ему представлялось). «Я сделался громадным облаком – если допустимо такое сравнение, – прикрепленным к своему телу. Поначалу мне казалось, будто я обрел большую часть себя, тогда как сознательное мозговое «я» составляло лишь малую его частицу. Я увидел – очень ярко и отчетливо – Олбани, Пиккадилли, Риджент-стрит, а также интерьеры домов в крошечном масштабе, словно наблюдал за миниатюрным городом с воздушного шара. Плывущие мимо клубы дыма постоянно застилали эту картину, но первое время меня это занимало не слишком. Самое поразительное, чему я не устаю поражаться до сих пор, заключается в том, что я предельно ясно различал не только улицы, но и внутренность домов; видел человечков – мужчин и женщин, следил, как они обедают и беседуют у себя дома, играют в бильярд, выпивают в ресторанах, отелях и забитых до отказа увеселительных заведениях. Все это походило на то, что творится внутри улья, изготовленного из прозрачного стекла».

Именно этими словами мистер Бессел поведал свою историю, которую я в точности занес на бумагу. Начисто забыв о мистере Винси, он продолжал созерцать открывшуюся перед ним панораму. Он признал, что, движимый любопытством, спустился пониже и эфемерной теперь рукой попытался коснуться прохожего на Виго-стрит. Ничего не вышло, хотя его палец вроде бы проткнул человека насквозь. Что-то помешало ему притронуться к прохожему, но что конкретно – описать мистер Бессел затруднился. Препятствие он уподобил листу стекла.

«Ощущение мое, – продолжал он, – походило, вероятно, на ощущение котенка, который впервые пробует ударить лапкой по своему отражению в зеркале». Всякий раз, когда я слушал рассказ мистера Бессела, он неизменно прибегал к этому сравнению. Впрочем, оно было не совсем точным, поскольку, как читатель вскоре убедится, существовали и способы преодолеть непроницаемую в целом препону, позволяющие прорваться сквозь барьер обратно и вновь вернуться в наш материальный мир. Передать все эти беспрецедентные явления языком повседневного опыта, разумеется, в высшей степени затруднительно.

Превыше всего мистера Бессела огорошило накрывшее его полнейшее безмолвие, каковому он не переставал дивиться: в новом мире он очутился в стране, где царила нерушимая тишина.

На первых порах мистер Бессел не испытывал ничего, кроме изумления. Главным образом его интересовало, где он обретается. Вне тела – во всяком случае, вне телесной оболочки, но не только. Мистер Бессел полагает (и я, кстати, разделяю его мнение), что он всецело находился где-то и вне пространства – в нашем понимании. Предельно напряженным усилием воли он переместился из своего тела в мир потусторонний и невообразимый, однако близко соседствующий с нашим и так странно расположенный по отношению к нему, что в этом ином мире ничто не мешает нам рассматривать, как снаружи, так и изнутри, все сущее на нашей планете. Раздумье над этим фактом надолго, как показалось Бесселу, вытеснило из его сознания все прочие мысли, а затем он вспомнил об условленной встрече с мистером Винси, для которой переживаемый им беспримерный опыт служил, собственно говоря, только прелюдией.

Мистер Бессел сосредоточился на вопросе, как ему передвигаться в новообретенной оболочке. Какое-то время он не мог порвать узы, связующие его с плотским остовом. Какое-то время его непривычное облачное тело моталось, съеживалось, раздувалось, извивалось и корчилось, стремясь на волю, и вдруг, совершенно внезапно, соединительная нить порвалась. На миг все вокруг мистера Бессела затмилось взвихренными клубами мглистых испарений, потом через короткий просвет он увидел, как его недвижное тело бессильно сникло, а голова безжизненно откинулась набок; далее мистера Бессела, будто громадное облако, повлекло вперед заодно с множеством призрачных туч, меж тем как внизу, похожий на игрушку, лежал светящийся лабиринт лондонских улиц.

Теперь, однако, мистер Бессел осознал, что подвижная туманность перед его глазами – не простое скопление паров, и прежнюю безрассудную отвагу вытеснил ужас. Теперь он увидел – сначала неясно, а затем вдруг весьма отчетливо, что всюду его окружают лица и что каждый клуб или завиток мнимого скопления облаков на самом деле представляет собой чью-то физиономию. Но что это были за физиономии! Сотканные из теней, из едва сгустившегося газа. Такие вперяют в тебя чуждый всему привычному и оттого невыносимый взгляд, когда тебе снится кошмар. Злобные, жадные глаза горят ненасытным любопытством, брови сдвинуты, губы кривятся в ухмылке. Призрачные руки на лету цеплялись за мистера Бессела, а вместо тел за ними влеклись эфемерные хвосты, состоящие из черной хмари. Ни слова, ни звука не было слышно, хотя губы шевелились, словно они тараторили наперебой. Тени теснились вокруг него гурьбой в сонном безмолвии, свободно пронизывая смутную туманность, бывшую его телом, их становилось все больше и больше. И призрачный мистер Бессел, охваченный ледяным ужасом, плыл через это множество молчаливых, непрерывно вращавшихся глаз и цепких пальцев.

Столь мало человеческого было в этих лицах, такое ожесточение источали застывшие глаза, столь угрожающе тянулись к нему пальцы, что мистеру Бесселу и в голову не приходило попытаться завязать разговор с этими скользящими в пустоте тварями. Похоже, это были фантомы слабоумных, чада пустого вожделения, существа нерожденные, не узнавшие благодати бытия, с которым их связывали только гримасы и жесты, выражавшие зависть к живущим и безмерное желание существовать.

К чести Бессела, он не утратил присутствия духа и среди безгласной орды духов зла по-прежнему помнил о Винси. Вложив всего себя в усилие воли, он, сам не поняв как, очутился над Стейпл-Инн – и увидел коллегу, который сидел в кресле у камина, всем видом выражая сосредоточенное внимание.

А вокруг него вились и теснились, как они теснятся и вьются вокруг всего того, что живет и дышит, другие скопища бесполезных бессловесных теней: они жаждали, стремились, искали, вожделели отыскать хотя бы ничтожнейшую лазейку, лишь бы проникнуть в область земного существования.

Какое-то время мистер Бессел безуспешно пытался привлечь к себе внимание своего друга. Старался перекрыть поле его зрения, двигать предметы в комнате. Однако мистер Винси ничего не замечал, не подозревая о близком соседстве с бесплотным созданием. Странная преграда, которую мистер Бессел уподоблял листу стекла, разделяла их непроницаемой стеной.

Наконец мистер Бессел решился на отчаянный шаг. Я уже упоминал, что неким удивительным образом он мог видеть человека не только снаружи, как видим его мы, но также и изнутри. Он протянул свою призрачную руку и запустил туманные черные пальцы в мозг ничего не подозревающего мистера Винси.

Не успел он это сделать, как мистер Винси вдруг встрепенулся, словно отбрасывая от себя посторонние мысли, а крохотное темно-красное тельце, расположенное в сердцевине его мозга, набухло и ярко зарделось. Позже мистер Бессел ознакомился с анатомическим строением мозга, и теперь ему известно, что это так называемый шишковидный глаз – бесполезный, по мнению медиков, орган. Да, хотя многим это и покажется странным, но в глубине нашего мозга, недоступной и для малейшего лучика света, таится глаз! В тот момент мистер Бессел, совершенно незнакомый с устройством головного мозга, ни о чем подобном даже не подозревал. Заметив перемену в состоянии этого миниатюрного узелка, он, все еще робея при мысли о последствиях, притронулся к нему кончиком указательного пальца. В ту же секунду мистер Винси вздрогнул, и мистеру Бесселу стало ясно, что он его видит.

И тогда же мистер Бессел ощутил, какая беда приключилась с его телом: по скоплению теней промчался могучий вихрь и повлек его прочь. Осознание катастрофы было столь сильным, что о мистере Винси он забыл начисто – и немедля устремился назад, а все бессчетные физиономии погнались за ним вслед, будто гонимые ветром листья. Но с возвращением он опоздал. Тело, оставленное им недвижным и бездыханным, будто оно поникло от скоропостижной кончины, вдруг распрямилось, подчиняясь какой-то неведомой силе и чьей-то сторонней воле. Глаза мнимого трупа широко раскрылись, руки и ноги неуверенно задвигались.

Мистер Бессел следил за этой сценой в неописуемом ужасе и порывисто бросился было навстречу, но тщетно: путь ему вновь преградила стеклянная стена. Он неистово колотил в нее кулаками, а вокруг издевательски скалились и потешались над ним злые духи. Мистер Бессел впал в дикую ярость. Он сравнивает себя с птицей, которая неосторожно влетела в комнату и впустую бьется об оконное стекло, не пускающее ее на свободу.

Но, гляньте-ка, что это? Тело, некогда принадлежавшее ему, от восторга пустилось в пляс. Мистер Бессел видел, как оно разевает рот, испуская вопли, которых он не слышал, и мечется по комнате со все возрастающим бешенством. Обезумев от наслаждения жизнью, расшвыривает по углам любимую им мебель, рвет в клочья книги, разбивает бутылки и жадно глотает из осколков остатки содержимого, скачет и громит все подряд в упоении бытием. Потрясенный мистер Бессел не в состоянии был и шевельнуться. Еще раз с размаху бросился изо всех сил на непреодолимый барьер, а потом, сопровождаемый глумливыми духами, поспешил в полном смятении к Винси – поведать о пережитом надругательстве.

Однако мозг мистера Винси был теперь заперт для призраков, и бестелесный мистер Бессел напрасно гнался за коллегой, когда тот поспешил на Холборн взять кеб. Расстроенный и мучимый страхом, мистер Бессел ринулся назад – и обнаружил, как его оскверненное тело с гиканьем в исступленном ликовании творит бесчинства на Берлингтон-Аркейд…

Теперь внимательный читатель, вероятно, начинает понимать объяснение, которое дал мистер Бессел относительно первой части этой необычной истории. Существо, чей безумный пробег по Лондону причинил столько несчастий и нанес такой ущерб, действительно обладало телом мистера Бессела, однако мистером Бесселом не являлось. Это был злой дух, возникший из того странного мира за гранью бытия, в который мистер Бессел опрометчиво вторгся. На протяжении двадцати часов этот дух распоряжался телесной оболочкой мистера Бессела, а выселенная из него духовная сущность мистера Бессела металась из конца в конец в неведомом срединном мире теней, тщетно взывая о помощи. Мистер Бессел подолгу бился за доступ в сознание мистера Винси и своего сотоварища мистера Харта. Мы знаем, что и с тем, и с другим его усилия не пропали даром. Однако мистер Бессел не владел языком, посредством которого он мог бы обрисовать спасителям свое положение через отделявшую его от них пропасть: его слабые пальцы ощупывали мозг каждого – и безуспешно. Однажды, впрочем, как нами уже упоминалось, ему удалось увлечь мистера Винси в сторону с его пути, так что тот столкнулся с бегущим украденным телом, но втолковать ему смысл происшедшего не удалось, и толку от встречи не воспоследовало никакого…

Все эти часы мистера Бессела изводила неотступная мысль о том, что свирепый временный собственник его тела возьмет да и разделается с оным, а он на веки вечные останется прозябать в мире теней. С каждым часом страх терзал Бессела все сильнее, и ужас его только нарастал. Пока он метался в бесплодной лихорадке, неисчислимые сонмы потусторонних обитателей осыпали его бранью и не давали думать. А завистливое множество сотоварищей удачливого счастливчика не отставало от него, пока тот мчался по Лондону, и бурно приветствовало его славные деяния.

Такова, по-видимому, и есть жизнь этих бесплотных насельников мира, который является всего лишь тенью нашего. Они вечно ищут случая вселиться в тело смертного, дабы предаться неистовствам, безумствам, похотям и любым необузданным порывам. Мистер Бессел не был одиночкой в запредельной области. Свидетельством этому служит то, что сначала он повстречал одну, а затем несколько теней схожего с ним облика: они утратили свои тела, возможно, таким же образом, как и он, и теперь блуждали в горести по безотрадному миру, промежуточному между жизнью и смертью. Изъясняться они не могли, поскольку этот мир нем, однако мистер Бессел распознал в них собратьев по смутным очертаниям человеческого тела и по выражению безысходной печали на лицах.

Но как они попали в этот мир небытия, мистер Бессел сказать не мог; не мог он ответить и на вопрос, где находятся потерянные ими тела: то ли все еще предаются безрассудствам на земле, то ли умерли, тем самым отрезав прежним владельцам путь назад. Мы с мистером Бесселом придерживаемся мнения, что это не суть духи умерших. Однако доктор Уилсон Пейджет полагает, что они – разумные души людей, одержимых в нашем мире безумием.

Наконец мистеру Бесселу случилось попасть туда, где столпилась кучка таких бестелесных и бессловесных существ. Протолкнувшись между ними, он увидел в ярко освещенной комнате нескольких мужчин и довольно полную женщину в платье из черного бомбазина, которая неловко сидела на стуле с откинутой назад головой. Помня ее портреты, он узнал в ней миссис Баллок, медиума. Далее он различил, что отдельные узелки и волокна ее мозга излучают такое же свечение и так же подрагивают, как и шишковидный глаз, увиденный им в мозгу мистера Винси. Свечение было прерывистым, меняясь от подлинной иллюминации до едва заметного сумеречного пятнышка, которое медленно передвигалось по участкам мозга миссис Баллок. Она продолжала что-то говорить и писать одной рукой. Мистер Бессел обратил внимание, что столпившиеся вокруг него людские тени и необозримый сонм призрачных духов запредельного мира всячески старались опередить друг друга и коснуться освещенного участка в мозгу медиума. Если кому-то это удавалось или же его оттесняли прочь, голос миссис Баллок и ее почерк менялись. Поэтому речь ее представляла собой по большей части бессвязный поток, лишенный внятного смысла. То одна душа излагала отрывочное послание, то другая исторгала прерываемую мольбу, то миссис Баллок приходилось проборматывать нелепые фантазии духов, порожденные неисполнимыми желаниями. Уяснив, что медиум вещает от лица духа, который коснулся ее мозга, Бессел начал яростно пробиваться к ней поближе. Но он находился на самом краю толпы и никак не мог проложить себе путь; наконец, тревожась о своем теле, отлучился посмотреть, что с ним творится. Искал он долго, начал уже опасаться, что оно погублено, однако в итоге обнаружил его на дне шахты на Бейкер-стрит. Тело Бессела судорожно корчилось, изрыгая проклятия от нестерпимой боли. При падении пострадали нога, руки и два ребра. К тому же злобный дух бесился от того, что праздновать ему удалось столь недолго и что корчи и метания причиняют мучительную боль.

Теперь мистер Бессел с удвоенной решимостью вернулся в комнату, где продолжался сеанс. Едва оказавшись там, он заметил, как один из мужчин, стоявших возле медиума, взглянул на часы, словно намекая на скорое окончание сеанса. Многие тени в отчаянии отступили назад, но мистеру Бесселу мысль, что конец сеанса близок, только придала новые силы: он бешеным рывком продрался сквозь толпу соперников и сумел прикоснуться к мозгу миссис Баллок. Случилось так, что как раз в этот момент участок мозга засветился особенно ярко, и миссис Баллок записала на грифельной доске послание, которое и сохранил доктор Уилсон Пейджет. Затем другие тени и скопище злых духов оттеснили мистера Бессела в сторону, и до конца сеанса приблизиться к медиуму он больше не сумел.

Итак, он направился на Бейкер-стрит и в течение долгих часов наблюдал, как злой дух беснуется в похищенном им и покалеченном теле, корчится и сыплет ругательствами, стонет и рыдает, извлекая из страдания поучительный урок. Перед рассветом ожидаемое мистером Бесселом событие наконец-то произошло: мозг ярко вспыхнул, злой дух вырвался наружу, а мистер Бессел вселился в собственное тело, куда уже и не чаял вновь попасть. И сразу же безмолвию – нерушимому безмолвию – настал конец: он услышал над собой шум транспорта и голоса прохожих, а тот странный мир – тень нашего мира, с темными и безмолвными тенями напрасных желаний и потерянных смертных – исчез всецело и навсегда.

Мистер Бессел пролежал на дне шахты около трех часов, прежде чем его нашли. Невзирая на мучительную боль от переломов, забыв о мраке и сырости, проливая слезы из-за физического страдания, мистер Бессел, тем не менее, ликовал всем сердцем при мысли, что он снова обретается среди людей, в добром и радушном мире.

Эдвард Фредерик Бенсон

Храм

Перевод Анастасии Липинской

Мы с Фрэнком Инглтоном покинули Лондон в начале июля, намереваясь провести не меньше двух месяцев в Корнуолле. Поездка ни в коем случае не носила сугубо развлекательный характер, поскольку спутник мой занимался изучением остатков доисторической цивилизации, которые находят на территории древнего графства в поразительном количестве, а я работал над книгой, и ее давно следовало закончить, но, увы, до этого было еще очень далеко. Естественно, хотелось и чуточку отдохнуть – немного поиграть в гольф и покупаться в море, но работа поглощала все наши мысли и к моменту возвращения мы намеревались собрать щедрый урожай своих трудов.

Деревня Сент-Карадок, судя по всему, сулила удачу нашему предприятию – в окрестностях ее имелись развалины, которые никто из археологов пока толком не изучал, и расположены они были вдали от популярных курортов, что обещало нам относительное спокойствие. Ожидались и желаемые развлечения: в глубине гостиничного сада стоял домик гольф-клуба, при нем – площадка с интересным, достаточно разнообразным рельефом, включавшая в себя песчаные дюны, миновав которые можно было за пять минут добраться до пляжа. Удобная гостиница оказалась полупустой – впору подумать, что сама фортуна благоприятствовала нашим начинаниям. Мы вселились туда, не определившись с дальнейшими планами. Фрэнк собирался до отъезда посетить также и другие части графства, но здесь, на расстоянии мили от гостиницы, находился странный круг монолитов, что-то вроде Стоунхенджа в миниатюре, известный под названием «Совет Пенрута». Как рассказал мне Фрэнк, всегда считалось, что это место отправлений друидического культа, но он не доверял подобным заключениям и намеревался тщательно изучить все на месте.

Вечером второго дня после приезда мы с ним решили туда прогуляться. Самый короткий путь лежал через дюны, а потом по крутому, поросшему травой склону и распаханной возвышенности. В мягком и теплом климате колосья пшеницы уже налились и начинали зреть, приобретая темно-золотистый оттенок. К нашей цели вела через поля узенькая тропка, и уже издалека на фоне желтеющей пшеницы был заметен круг черных, суровых камней, высотой четыре-пять футов. Вся земля в окрестностях была возделана, но плуг явно никогда не касался внутреннего круга, где лежал древний дерн, какой часто можно увидеть в дюнах – с короткой бархатистой травой и островками тимьяна и колокольчиков. Это казалось странным – плуг легко прошел бы между монолитами в обе стороны, и получилось бы еще пол-акра плодородных земель.

– Почему там не распахано? – спросил я.

– Мы в краю суеверий и древнего волшебства, – сказал Фрэнк. – Никто не прикасается к этим кругам и не использует их. И обрати внимание: тропка через поля, по которой мы шли, огибает этот круг, но его не пересекает, а, описав дугу, идет дальше в прежнем направлении. – Он рассмеялся. – Когда я сегодня утром проводил тут измерения, появился местный фермер. Обошел камни по кругу, как я заметил, а когда его собака, что-то унюхав, забежала внутрь, подозвал ее, легонько шлепнул и выбранил: нечего, мол, чтоб больше туда не совалась.

– Но в чем же дело? – спросил я.

– С чем-то это место связано – с какой-то жутью, с проклятием. Местные уверены, как и археологи, что прежде здесь находился храм друидов, где совершались чудовищные ритуалы и человеческие жертвоприношения. Но те и другие ошибаются – тут никогда не было храма, это был зал совета, что подтверждается самим названием – «Совет Пенрута». Храм наверняка располагался где-то неподалеку, и мне, право, очень хотелось бы найти его.

Карабкаться по крутому скользкому склону холма со стороны деревни оказалось нелегко, и мы уселись внутри круга, привалившись спинами к двум соседним камням. Пока мы отдыхали, Фрэнк объяснил мне, на чем основана его убежденность.

– Если не поленишься пересчитать, то обнаружишь, что тут двадцать один камень, и к двум мы с тобой прислонились, а если измерить расстояния между ними, окажется, что все промежутки одинаковые. У каждого камня восседал член совета, а всего их было двадцать один. А если бы тут находился храм, то между двумя камнями с восточной стороны было бы большее расстояние – там располагались бы ворота храма, обращенные к рассветному солнцу, а где-нибудь внутри круга, возможно, в самой середине, лежал бы большой плоский камень, жертвенник, на котором, вне всякого сомнения, приносили в жертву и людей. Или же, если камень утрачен, можно было бы найти соответствующее углубление. Это отличительные признаки храма, а здесь их не видать. Всегда считалось, что это храм, и его описывали как таковой. Но я уверен, что моя гипотеза верна.

– А в округе храма нигде нет? – спросил я.

– Безусловно, есть. Если какое-нибудь из местных доисторических поселений было достаточно велико, чтобы иметь собственный зал совета, то и храм тут обязательно был, хотя руины его, очевидно, не сохранились. Когда в страну пришло христианство, старую религию – если ее можно назвать религией – объявили нечестивой, и места поклонения были разрушены, подобно тому, как израильтяне уничтожили рощи Ваала. Но я намереваюсь очень тщательно исследовать окрестности – вон в тех лесах должны были остаться следы. Там как раз такое отдаленное место, где храм мог избежать уничтожения.

– А какой была эта древняя религия? – спросил я.

– О ней известно очень мало. Очевидно, то была религия не любви, но страха. Богами были слепые силы природы, проявляющие себя в виде разрушительных бурь и эпидемий, и, чтобы умилостивить их, требовались человеческие жертвоприношения. А жрецы, разумеется, занимались магией и колдовством. Они были правящим классом и поддерживали свою власть посредством запугивания. Если кто-то оскорблял их, скорее всего, за ним посылали и сообщали: боги-де требуют, чтобы в следующее летнее равноденствие на рассвете, когда первые утренние лучи прольются в восточные ворота храма, им принесли в жертву твоего старшего сына. В те времена имело смысл слыть образцовым прихожанином.

– Сейчас эта местность кажется такой безобидной, – сказал я. – Храмы древних богов опустели.

– Да, но просто поразительно, как живучи старинные суеверия. Меньше года назад в Пензансе состоялся процесс по делу о ведовстве. У одного из местных фермеров скот стал болеть и подыхать, и хозяин отправился к старухе, которая заявила, что животные околдованы, однако за деньги она готова снять заклятье. Он все платил и платил, а потом ему надоело, и он подал на нее в суд.

Фрэнк посмотрел на часы.

– Давай прогуляемся перед обедом, – предложил он. – Чтобы не возвращаться тем же путем, можно спуститься по склону холма и пройтись по лесу. Выглядит он чудесно.

– И может скрывать языческий храм, – добавил я, вставая.

Мы обогнули пшеничные поля и нашли тропку, ведущую вверх по склону через большой еловый лес. Деревья не отличались высотой, а преобладающие здесь юго-западные ветра пригнули их ветви к земле. Но верхушки деревьев были очень густые, и в лесу нас окутал загадочный сумрак. Подлеска не было совсем, на земле лежал толстый слой опавшей хвои, прямые стволы напоминали колонны, сплетение ветвей – кровлю, а все в целом производило впечатление огромного зала, выстроенного самой природой. Над головой царило безветрие, было так темно и тихо, что ничего не стоило вообразить, будто идешь по крытому коридору. В воздухе благовонием висел густой еловый запах, а ноги ступали бесшумно, словно по ковру. Не перепархивали с ветки на ветку, не перекликались птицы, слышалось только сонное жужжание мух, напоминавшее протяжную ноту органа.

День стоял жаркий; снаружи с моря дул свежий ветер, но здесь, в неподвижности, воздух сгустился до духоты, и, по мере того, как мы глубже погружались во мрак, меня охватывало какое-то гнетущее ощущение. Это было неуютное место, и вокруг словно бы витали какие-то невидимые сущности. Видимо, Фрэнку тоже так показалось.

– Мне почему-то чудится, что за нами подглядывают из чащи, причем мы им не по нраву. Вот откуда мне в голову приходят подобные глупости? – проговорил он.

– Это же роща Ваала, да? Та, что избежала уничтожения и полна духов жрецов-убийц?

– Хорошо, если так. Тогда их можно спросить, как пройти к храму.

Вдруг Фрэнк вскинул руку:

– Эй, что там такое?

Я проследил за его пальцем и уловил вроде бы, как за деревьями мелькнуло что-то белое. Но, прежде чем я смог приглядеться, оно исчезло. Похоже, на нервы мне подействовали жара и духота.

– Ну, это не наш лес, – сказал я. – Думаю, у других не меньше прав здесь разгуливать. Однако хватит с меня древесных стволов, пора отсюда выбираться.

Не успел я договорить, как впереди посветлело – сквозь частокол стволов проглянули дневные лучи, и вот мы уже на опушке. Свет дня, легкий ветерок – это было все равно что вырваться из людного и душного помещения на открытый воздух.

Нашим глазам предстал чудесный вид: впереди расстилалась широкая полоса дерна, древнего и гладкого, как тот, что в кругу, расцвеченного тимьяном, васильками и воловиком. Тропа, по которой мы следовали, ее пересекала, и, когда путь резко пошел под уклон, мы внезапно набрели на очаровательный домик, низкий, двухэтажный, окруженный лужайкой и клумбами. Холм позади него явно когда-то раскопали под карьер, но это было давно, теперь же его склоны поросли сплетениями плюща и брионии, а внизу образовался пруд. За лужайкой виднелась березовая и грабовая роща, полукругом окаймлявшая поляну, где располагались дом и сад. Сам дом, в пышных зарослях жимолости и вьющейся фуксии, похоже, пустовал: дым из труб не шел, а ставни были закрыты. Обойдя низенький заборчик и приблизившись к фасаду, мы убедились, что были правы – на воротах висела записка, возвещающая, что строение сдается внаем и что обращаться надо к агенту по недвижимости в Сент-Карадоке.

– Но это же карманный рай, – сказал я. – Отчего бы нам…

Фрэнк перебил меня:

– Разумеется, почему бы и нет. Наоборот, этому все благоприятствует. Служащий гостиницы сказал мне, что на следующей неделе прибудет много народу, и интересовался, надолго ли мы. Надо будет поспрашивать завтра с утра и найти агента и ключи.

На следующее утро, вооружившись ключами, мы обнаружили, что интерьер дома ничуть не уступает его внешнему виду. Более того, агент подобрал нам и прислугу – пухлую расторопную жительницу Корнуолла, которая обещала приходить вместе с дочкой каждое утро, но сказала, что, подав нам ужин, будет возвращаться к себе в Сент-Карадок. Если это нас устроит, она приступит к выполнению своих обязанностей, как только мы поселимся в доме; однако необходимо иметь в виду, что ночевать там она не станет. Более ни о чем мы ее не спрашивали, поскольку получили заверения, что она опрятна, искусная кухарка и мастерица на все руки – и по прошествии двух дней переезд состоялся. Арендная плата оказалась на удивление низкой, и, когда мы пошли осматривать домик, мой подозрительный ум был готов к отсутствию водопровода или кухонной плите, которую можно раскалить докрасна, в то время как в печи сохранится холод арктической ночи. Но столь обескураживающих открытий не случилось; миссис Феннелл покрутила краны, разобралась с дымовыми заслонками и, умело прибрав в доме, торжественно заявила, что нам непременно будет очень удобно. «Но на ночь я уйду домой, джентльмены, – сказала она. – Обещаю, к восьми утра у вас будет горячая вода и готовый завтрак».

Мы переехали после полудня; багаж наш отвезли часом ранее, и когда мы прибыли, чемоданы уже были распакованы и одежда водворена в шкафы, а в гостиной готов чай. Гостиная, прилегающая к ней столовая и небольшой выложенный паркетом холл составляли жилые помещения нижнего этажа. За гостиной была кухня, которой миссис Феннелл осталась вполне довольна. Наверху располагались две хорошие спальни, а над кухней – две комнаты поменьше для слуг, но там на тот момент жить было некому. В обеих спальнях имелся выход в общую ванную; для двух друзей, живущих в одном доме, здесь было все необходимое и ничего лишнего. Миссис Феннелл подала нам отличный незатейливый ужин, а к девяти заперла внешнюю дверь кухни и ушла.

Перед сном мы погуляли по саду, радуясь своему везению. Гостиница, как сказал нам служащий, уже начинала заполняться, в столовой вечером должно было стать шумно от множества голосов, в гостиной тесно, и всяко было лучше переселиться в это безмятежное обиталище, где кроме нас появлялась лишь обслуга, очень ненавязчивая, которая приходила на рассвете и к вечеру удалялась. Оставалось лишь проверить, будет ли наша безупречная кухарка столь же пунктуальна поутру.

– Однако же интересно, отчего бы им с дочкой не поселиться здесь? – спросил Фрэнк. – В деревне они живут одни. Право же, заперли бы свой домик – и не трудили бы себе ноги каждым утром и вечером.

– Стадное чувство, – сказал я. – Им приятно знать, что поблизости, со всех сторон, живут люди. А мне вот это не нравится. Я…

Тут мы свернули у ворот сада, где прежде была записка о том, что дом сдается, и, окинув случайным взглядом открытое всхолмленное пространство и кайму черного леса, я заметил мелькнувший там огонек – словно бы кто-то чиркнул спичкой, которая тут же погасла. За доли секунды я, однако, успел понять, что вспышка произошла в глубине: на светлом фоне показались очертания еловых стволов.

– Видел? – спросил я Фрэнка.

– Свет в лесу? Да, он там появлялся несколько раз. Всего на миг – а потом исчезал. Наверно, какой-то фермер ищет дорогу домой.

Это было весьма разумное предположение, и, не задумавшись почему, я охотно за него ухватился. В конце концов, кто еще может идти через лес, если не люди с ферм, возвращающиеся домой после закрытия «Красного льва» в Сент-Карадоке? На следующее утро от глубокого сна меня пробудило появление миссис Феннелл с горячей водой; вновь воссоединиться с миром бодрствующих стоило мне немалых усилий. Чувство было такое, будто я видел долгий и отчетливый сон о чем-то темном и смутном, о каких-то гиблых местах, и, проспав восемь часов кряду, я отчего-то не чувствовал себя отдохнувшим. За завтраком Фрэнк, против обыкновения, молчал, но вскоре мы принялись строить планы на день. Он решил, пока я работаю, снова исследовать лес, а днем, перед чаем, сыграть со мной в гольф. Прежде чем он ушел, а я сел за письменный стол, мы прошлись по саду, тихо дремлющему на жарком утреннем солнце, и еще раз поздравили себя с тем, что переехали из гостиницы. Мы спустились к пруду у подножия изрытого склона и там расстались: я направился домой, а он, чтобы не терять зря времени, по заросшей тропинке к той самой роще из берез и грабов. Но не успел я пересечь лужайку, как услышал оклик:

– Скорей сюда, я нашел кое-что интересное!

Я вернулся назад. Фрэнк за деревьями рассматривал высокий черный камень, мшистая верхушка которого торчала над подлеском.

– Гранитный монолит, – взволнованно сообщил он. – Как те камни в круге. Возможно, тут был другой круг, а может, это один из камней храма. Он глубоко в земле и выглядит так, будто всегда тут стоял. Давай посмотрим, нет ли в роще и других таких же.

Он решительно двинулся в гущу деревьев справа от тропки, и я, заразившись его энтузиазмом, принялся изучать местность слева. Вскоре я наткнулся на второй камень, похожий на первый, и Фрэнк, обнаруживший третий, эхом откликнулся на мой радостный возглас. Далее его усилия вознаградила еще одна находка, а, выйдя из рощи на край затопленного карьера, я увидел среди тростников у самой воды пятый, опрокинутый, монолит.

От волнения я, разумеется, выбросил из головы свои рабочие планы, после сытного обеда был отменен и гольф, и к вечеру мы установили примерную планировку всего комплекса. Камни по большей части находились в роще, полукругом огибающей дом, и, вооружившись измерительной лентой, мы выяснили, что они располагаются на равных расстояниях друг от друга, за исключением двух восточных, разделенных двойным промежутком. На берегу пруда к югу от дома недоставало нескольких монолитов, но в каждом случае, копая на правильном расстоянии, мы обнаруживали в траве осколки камней, очевидно, пущенных в свое время на строительные материалы, – этот вывод Фрэнка подтверждали гранитные фрагменты стен нашего домика.

Он набросал схему расположения монолитов и передал мне лист с планом.

– Это, несомненно, храм, – сказал он, – и на востоке имеется двойной интервал, о котором я тебе говорил и который представлял собою ворота.

Я посмотрел на рисунок.

– Тогда наш дом стоит прямо посреди него.

– Да, но какие вандалы додумались строить прямо здесь? – отозвался он. – Возможно, жертвенник находится где-то под домом. Боже правый, ужин уже готов, миссис Феннелл? Я и не заметил, что уже так поздно.

За вторую половину дня небо затянуло тучами, и, пока мы сидели за ужином, при полном безветрии пошел сильный дождь и зарокотал над морем гром. Миссис Феннелл пришла справиться о наших пожеланиях на завтра, и, поскольку было ясно, что надвигается сильнейшая гроза, я спросил, не хотят ли они с дочкой переночевать здесь, чтобы не вымокнуть в дороге.

– Нет, мне уже пора, сэр, спасибо, – отказалась она. – В Корнуолле можно и промокнуть, ничего страшного.

– Но как же ваш ревматизм? – спросил я. Она упоминала, что страдает от этой болезни.

За незанавешенным окном ярко блеснула молния, и дождь забарабанил сильнее.

– Нет, я пойду, уже поздно. Спокойной ночи, джентльмены!

Мы слышали, как она повернула ключ в кухонной двери, а потом увидели в окне служанку с дочерью.

– Даже зонтики не взяли, – сказал Фрэнк. – Вымокнут же по дороге.

– Не понимаю, почему они не остались.

Фрэнк вскорости занялся подготовкой масштабного плана, который собирался осуществить на следующий день, и взялся за набросок дома: тот, как был уверен мой приятель, стоял прямо посередине храма. Для плана ему требовалось лишь определиться с габаритами нижнего этажа, и, обмерив гостиную, коридор и столовую, он направился в кухню. Тем временем я принялся за работу, которую должен был сделать еще утром, и собирался провести за ней два часа, прежде чем лечь в постель. Было трудно ухватиться за прерванную нить, и какое-то время я мучился, снова и снова начиная и вычеркивая фразы, однако вскоре дело пошло лучше, я уже благополучно погрузился в работу и был тем совершенно счастлив, но тут Фрэнк вдруг позвал меня из кухни.

– Погоди, я занят.

– Пожалуйста, на минутку! – крикнул он.

Я отложил перо и подошел к нему. Фрэнк отодвинул кухонный стол и откинул шерстяной половик.

– Гляди!

Пол был вымощен местным камнем, скорее всего, из того самого карьера. Но в центре располагалась продолговатая гранитная плита, размером примерно шесть на четыре фута.

– Какой здоровенный камень! – воскликнул я. – Как только не поленились его сюда притащить?

– Его никто не тащил. Готов поспорить, он был тут, когда клали пол!

И тут я понял.

– Жертвенник?

– Пожалуй. Гранитный, и прямо посреди храма. Что же еще?

Меня охватил внезапный ужас. Именно на этом камне раскладывали юношей и девушек, вырванных из материнских объятий, связанных по рукам и ногам, а жрец, закрыв ладонью глаза жертвы, погружал кремневый нож в гладкое белое горло, разрывал ткани, пока из перерезанной артерии не начинала хлестать кровь… В неверном свете свечи, которую держал Фрэнк, камень казался влажным и мрачно поблескивал. И не присоединялся ли к стуку дождя по крыше бой барабанов, заглушающий крики жертв?..

– Жуть какая, – пробормотал я. – Лучше бы ты его не находил.

Фрэнк, опустившись на колени, изучал поверхность камня.

– Не могу с тобой согласиться. Это всего лишь финальный штрих, подтверждающий мое открытие. И потом, нашел я его или нет, он все равно тут лежит.

– Ну все, я пошел работать, – сказал я. – Все лучше, чем эти жертвенники.

Он рассмеялся:

– Надеюсь, не менее интересно.

Когда я вернулся к работе, оказалось, что отнюдь нет, и, как я ни будил в себе необходимую для любого творчества заинтересованность, это было бесполезно. Мне никак не удавалось сосредоточиться на написанном; ум бегло скользил по теме, требующей углубленного внимания. Мысли были заняты чем-то другим. Невольно я стал изучать темные углы комнаты, но ничего там не обнаруживалось, и в то же самое время странная мгла, темнее той, что сгустилась над домом, угнетала мой дух. К ней примешивался необъяснимый страх, но главным образом отчаяние и подавленность, пока что далекие и неопределенные… Застыв с пером в руке, я пытался анализировать этот хаотический поток ощущений и сидел так, когда Фрэнк громко позвал из кухни, дверь которой я, возвращаясь, оставил открытой.

– Эй! – крикнул он. – Что там такое? Кто здесь?

Я вскочил с места и поспешил к нему. Он стоял у плиты, держа свечу над головой и глядя на садовую дверь, которую миссис Феннелл, уходя, закрыла.

– Что такое? – спросил я.

Он обернулся, вздрогнув от моего голоса.

– Странно, – проговорил он. – Я только что измерял камень и вдруг краем глаза увидел, что дверь вроде бы открыта. Но она ведь заперта, правда?

Он подергал за ручку – действительно, дверь была на запоре.

– Обман зрения, – предположил он. – Ну так вот, на сегодня я закончил. Но что за ночь! Ужасно душно, правда? И ни ветерка.

Мы вернулись в гостиную. Я отложил свою многострадальную рукопись, и мы достали карты, чтобы сыграть в пикет. Но после одной партии Фрэнк зевнул и поднялся.

– Похоже, еще одну я не высижу, глаза совсем слипаются. Давай подышим воздухом – дождь вроде бы прекратился – и пойдем спать. Или собираешься продолжить работу?

Я, в общем, не собирался, но его предложение заставило меня предпринять еще одну попытку. Я испытывал какую-то странную подавленность, и разумнее всего было попытаться ее перебороть.

– Посижу еще полчасика, – сказал я, – попробую продвинуться.

И мы вместе вышли из дома. Дождь, как Фрэнк и говорил, закончился, но тьма стояла непроглядная, и мы, шаркая ногами, сделали несколько шагов по посыпанной гравием дорожке в сторону угла дома. Под окнами гостиной лежал кружок света, и можно было различить поблескивающие от капель дождя цветочные клумбы. Стояла ночь, однако все еще было так жарко, что над дорожкой поднимался пар. За пределами этого круга все тонуло во мраке: лужайка, склон холма, еловый лес наверху. Но, как и прошлой ночью, там показался огонек. Теперь, однако, он светил на опушке: стволов перед ним не было.

Фрэнк тоже его заметил.

– Сегодня слишком сыро, – сказал он, – но завтра вечером предлагаю сходить туда и выяснить, кто эти ночные скитальцы. Огонек приближается, вот там еще один.

Тут появился и третий огонек, а потом все они исчезли.

Я честно попытался продолжить работу, хотя и тщетно, и клевал носом над безнадежно исчирканной страницей. Я погрузился в дремоту, а потом и в настоящий сон, а когда проснулся, лампа уже догорала и фитиль коптил. Я словно вернулся откуда-то издалека и, все еще в полусне, зажег свечу, потушил лампу и подошел к окнам, чтобы закрыть ставни. И тут сердце мое замерло – снаружи вроде бы кто-то стоял и заглядывал в окно. Впрочем, должно быть, это мне почудилось спросонья: очнувшись, я понял, что смотрю на собственное отражение, отбрасываемое свечой на окно. Я внушал себе, что ничего другого там нет, но, поднимаясь наверх по скрипучей лестнице, усомнился, действительно ли в это верю.

На следующее утро, одеваясь после долгой тягостной ночи, я задумался о полузабытом воспоминании, к которому вчера пытался найти ключ. В гостиной был книжный шкаф с парой десятков томов, и, открыв книгу, а потом другую, я обнаружил, что они подписаны именем Сэмюэля Таунвика. Я знал, что несколько месяцев назад видел это имя в газете, но не мог вспомнить, в какой именно связи. Однако же, коль скоро им были помечены эти книги, можно было предположить, что так звали владельца снятого нами дома. При оформлении сделки имя его не прозвучало; агент обладал всей полнотой прав, и мы просто заплатили ему за две недели проживания. С утра это имя продолжало меня преследовать, а поскольку у меня были еще кое-какие дела в Сент-Карадоке, я пешком отправился туда, чтобы расспросить агента подробней. Фрэнк был слишком занят своим планом, чтобы сопровождать меня, и я пошел один.

Этим утром подавленность и смутные опасения одолевали меня сильнее прежнего, и шестое чувство, не нуждающееся в словах, подсказывало, что мой приятель стал жертвой такой же беспричинной тоски. Но не отошел я от дома и пятидесяти ярдов, как бремя упало с моих плеч и вернулась жизнерадостность, более подобающая такому утру. Воздух после вчерашнего дождя стал чище, с моря дул легкий ветерок, и, словно выйдя из тоннеля, я наслаждался утренним великолепием. В деревне что-то шумно праздновали; мистер Крэнстон принял меня и вежливо расспросил, удобно ли мы устроились и довольны ли работой миссис Феннелл, и я, заверив его, что все прекрасно, задал свой вопрос.

– Дом принадлежит мистеру Сэмюэлю Таунвику, верно?

Улыбка агента чуть поблекла.

– Принадлежал, сэр. Я действую от имени душеприказчиков.

Внезапно, как вспышка, ко мне вернулось потерянное воспоминание.

– А, помню. Он умер скоропостижно, было расследование. Я хочу знать остальное. Может, все же расскажете?

Прежде чем посмотреть мне в лицо, агент отвел глаза:

– Это была малоприятная история. Вообще-то душеприказчики не хотят, чтобы ее обсуждали.

И тут мне припомнилось кое-что еще.

– Самоубийство, – вырвалось у меня. – Помешательство, обычный вердикт. И уж не поэтому ли миссис Феннелл отказывается ночевать в доме? Вчера вечером она ушла под проливным дождем.

Я с готовностью обещал ему сохранить наш разговор в тайне, поскольку не имел ни малейшего желания посвящать в эту историю Фрэнка, и агент обо всем мне поведал. Мистер Таунвик, оказывается, пробыл несколько дней в глубоко подавленном состоянии, и однажды утром слуги обнаружили, что он лежит под кухонным столом с перерезанным горлом. Рядом нашли заостренный, странной формы кусок кремня, покрытый кровью. Рваная рана свидетельствовала, что Таунвик пилил себе горло, пока не перерезал яремную вену. Убийство исключалось, поскольку он был крепко сложен, а на теле и в комнате не имелось никаких признаков борьбы или следов постороннего вторжения. Обе кухонные двери были заперты изнутри, ценности не тронуты, а тело лежало так, что заключить оставалось только одно: мистер Таунвик по собственной воле распростерся под столом и там намеренно лишил себя жизни.

…Я повторил обещание хранить тайну и вышел.

Теперь я знал источник своего безымянного ужаса и подавленности. Я боялся не призрака Таунвика, а силы, заставившей его покончить с собой на жертвеннике, что бы эта сила собой ни представляла.

Я снова поднялся по холму; сад сиял в лучах июльского полдня, и в воздухе были разлиты покой и умиротворение. Но едва я миновал рощу и оказался внутри круга, как на меня опять мертвым грузом навалилась невидимая ноша. Там действительно что-то было – ужасное, грозное и могущественное.

Фрэнка я обнаружил в гостиной. Он склонился над планом и, когда я вошел, встрепенулся от неожиданности.

– Привет! – бросил он. – Я проделал все измерения и хочу сегодня же управиться с планом. Не знаю отчего, но чувство такое, будто надо поторопиться – а на меня, как назло, накатила жесточайшая тоска. Непонятно, в чем дело, но в любом случае занять себя – это спасение. Иди пообедай, мне что-то не хочется.

Приглядевшись, я заметил в его лице какие-то трудноопределимые перемены. В глазах стоял ужас, идущий изнутри, – не знаю, как это можно описать иначе.

– Что-то стряслось? – спросил я.

– Нет, просто тоска. Хочу продолжить работу. Знаешь, вечером нам надо посмотреть, откуда появляются те огоньки.

Весь остаток дня Фрэнк корпел над работой и встал, лишь когда начало смеркаться.

– Готово, – сказал он. – Боже правый, да это всем храмам храм! Устал до смерти, вздремну до ужина.

На меня нахлынул страх; казалось, он вторгался сквозь открытые окна снаружи, из сумерек, где собирались подкрепления, готовые поддержать его напор. И все же сдаться ему было бы ребячеством. Мы уже остались дома одни – сообщили миссис Феннелл, что в такую жару удовольствуемся холодным ужином, и пока Фрэнк спал, в кухонной двери скрипнул ключ, и я заметил, как женщина с девочкой прошли мимо окна.

Но тут Фрэнк встрепенулся. Я зажег лампу и увидел, как он ощупал жилетный карман, извлек оттуда какой-то предмет и протянул мне.

– Кремневый нож, – пояснил он. – Я подобрал его утром в саду. Очень острое лезвие.

Тут у меня от страха волосы встали дыбом, и я едва не подскочил на месте:

– Слушай, когда ты весь день сидишь в четырех стенах, на тебя нападает хандра. Спустимся-ка в деревню, поужинаем в гостинице.

Головы Фрэнка я не видел, она оставалась в тени, и оттуда послышался странный смешок:

– Не могу. Как ты не понимаешь? Они окружили дом, выхода нет. Слушай! Разве ты не слышишь, как стучат барабаны и визжат флейты? Ко мне тянутся руки. Боже! Как страшно умирать.

Он встал и странными шаркающими шажками двинулся к кухне. Каменный нож лежал на столе, Фрэнк его подхватил. Какие-то невидимые сущности прибывали и прибывали со всех сторон, но я боялся не за себя, потому что целью их был мой друг. Они просачивались не только в окно, но и сквозь сплошные стены, а снаружи, на лугу, неспешно и церемонно собирались огоньки. Я все еще владел собой, сознание неотвратимой грозной опасности придало мне отвагу отчаяния. Соскочив со стула, я привалился спиной к кухонной двери.

– Э, нет, туда нельзя. Нам надо выбираться наружу. Соберись, Фрэнк. Мы прорвемся; за пределами сада мы будем в безопасности.

Мои слова не подействовали на Фрэнка; он словно бы меня не слышал. Его рука легла мне на плечо, пальцы сдавили мускулы и, как стальные острия, впились до самых костей. Преисполнившись безумной силы, он легко, как перышко, отодвинул меня в сторону.

Оставался лишь один выход. Свободной рукой я с размаху ударил его в подбородок, и он бревном рухнул на пол. Я тут же подхватил его под колени и потащил, бесчувственного и обмякшего, к двери.

Трудно передать словами, что творилось в последовавшие за тем минуты. Я ничего не видел. Ничего не слышал. Ничьи руки меня не касались, но никакая мучительная, разрывающая на части душу и тело, боль не сравнится с тем, что чувствуешь, когда вокруг ярятся незримые множества. Мне не противостоял явный противник, и в том был весь ужас: уверен, что никакой призрак или ходячий мертвец не в состоянии вызвать столь всепоглощающий страх.

Прежде чем неощутимые сущности окружили меня и мою бесчувственную ношу плотным кольцом, я вытащил Фрэнка на лужайку, и лишь тогда на меня обрушилась вся их мощь. Странные блуждающие огоньки витали вокруг, воздух полнился приглушенными голосами, и, пока я волочил Фрэнка по траве, ноша моя все тяжелела. Казалось, я тащу неодушевленный предмет; я изнемогал, хватал ртом воздух и снова тащил.

– Боже, помоги нам обоим! – услышал я собственное бормотание. – Избави нас от невидимых врагов наших… – Потом снова поволок Фрэнка, задыхаясь от натуги. Вот уже и рощица, где стояли в кругу камни, и я собрал волю в кулак, понимая, что дух мой истощен и что скоро я перестану сопротивляться.

– Боже Всевышний, спаси и сохрани! – выкрикнул я и чуть помедлил, собираясь с последними силами. Всем телом подавшись вперед, на слабеющих от тяжкого груза ногах, я сделал шаг, потом еще один, и мы миновали рощу и проклятое место.

Больше я ничего не помнил. Я повалился на Фрэнка, а когда пришел в себя, обнаружил, что он шевелится, а я лежу лицом в росистой траве. В окне дома все еще горела лампа, стояла тихая ночь, а небо было ясное и все в звездах.

Персеваль Лэндон

Конечная станция

Перевод Елены Микериной

Эту историю мне поведал в Рангуне человек по фамилии, кажется, Торренс – хотя точно не помню, да, возможно, я и не знал, как его зовут. Я в самом деле не знаю о нем почти ничего, за исключением того, что он явно верил в этот рассказ. По его словам, он все услышал от самого Джона Зильбермайстера, и я в этом не сомневаюсь. Зильбермайстера Торренс запомнил как самого заурядного верзилу, на редкость прямого в высказываниях и начисто неспособного разглядеть шутку. Что, кстати говоря, относится и к самому Торренсу. Он сказал, что специально это проверял и в названное Зильбермайстером время Северная Тихоокеанская действительно доходила до Эндертона; кроме того, у Зильбермайстера не было очевидных мотивов лгать. Плести басни, как рикша, Торренс не умел, стало быть, и этого всего тоже не выдумал. Так или иначе, за что купил, за то и продаю.

Торренс, человек простой, на склоне лет довольно серьезно увлекся «Христианской наукой». Он занимал немаленькую должность в железнодорожной компании и, по всей вероятности, был одним из самых деятельных ее работников. Послушать его, так авария на железной дороге невозможна в принципе, разве что по причине помутнения рассудка. Умер Торренс, кажется, два года спустя после того, как поделился со мной этой историей; ради его же блага надеюсь, что он сохранил веру в догматы «Христианской науки» до самого конца, ибо нуждался он в них отчаянно. Он скончался от холеры в Банмо в 1904 году.

Торренс показал мне рангунские антикварные магазины, и с его помощью я выискал пару интересных вещиц среди множества современных суррогатов – называть их подделками несправедливо, – заполняющих витрины торговцев. Одна из них – бронзовая змейка, которая сидела, свернув округлый хвост, и подмигивала мне рубиновыми глазами в бильярдной «Стрэнда», пока Торренс рассказывал историю; помню еще, что с отмели Гастингса как раз подходил калькуттский пароход и время от времени стонал на реке, точно заблудшая душа. Жара стояла страшная. Средств от москитов, к которым уже привыкли в Индии, в Рангуне нет. На всю комнату был один жужжащий электрический вентилятор, но зону обдува целиком захватили два немецких торговца бриллиантами и их облаченные в черное жены.

– Несколько лет назад, – сказал Торренс, – ко мне пришел человек по имени Зильбермайстер. Он предъявил отличные рекомендации и спросил, нельзя ли ему устроиться на строительство новой ветки, ведущей к юньнаньской границе. Это было еще до того, как Керзон закрыл весь проект. Смею заметить, Керзон поступил верно. Дорога на северо-восток и по эту, и по ту сторону границы – дело чрезвычайно дорогое, а возможно, и неосуществимое. Ветка должна была пройти через глубокие ущелья – Зильбермайстер называл их «каньоны». Спуск зигзагом, с помощью возвратных тупиков, вниз, ко дну, а затем подъем обратно наверх, – другого способа перебраться через ущелье никто не придумал; а при таких огромных предварительных расходах перевозки едва ли принесли бы и один процент прибыли. Но мы в Рангуне хотели установить прямое сообщение с Китаем по политическим причинам, и если бы индийские власти согласились разделить затраты поровну, Бирманские железные дороги взялись бы за строительство.[14] Зильбермайстер с его опытом в прокладывании дорог идеально подошел бы для этой работы. Он оставался в Рангуне, пока в Калькутте решали судьбу проекта, и мы часто виделись. Как-то вечером Зильбермайстер рассказал мне свою историю, и думаю – если я хоть что-то о нем понимаю, – он говорил правду.

За несколько лет до этого, когда крупный нью-йоркский синдикат, на который работал Зильбермайстер (и еще тридцать тысяч человек), продвигал строительство Северной Тихоокеанской в Небраске, он месяца три был начальником конечной станции в Эндертоне. Вся станция – крепкая деревянная хижина у путей. Номинально поезда доставляли туда пассажиров, но на деле редко кто ехал дальше Каслтона, сурового пионерского поселения, разросшегося уже до полудюжины магазинов, семи «гостиниц», будки с электрогенератором и тридцати-сорока деревянных домов с вычурными названиями. Продолжение железной дороги от Эндертона как раз строилось. Землекопы были в основном итальянцы. Дело было трудное, работы на отрезке протяженностью около восьми миль приостановили из-за постоянных обвалов на склонах берегов маленькой, наполовину пересохшей речки. Как-то утром в четверг берег осыпался, и погиб рабочий-итальянец. Событие это было вполне заурядное; всем землекопам известно, что ради большого дела им приходится жертвовать жизнью, и в целом людские потери на этом участке Северной Тихоокеанской были меньше ожидаемых. В строительном городке, вмещавшем от трехсот до четырехсот рабочих, как всегда, дежурили полицейские.

В пятницу вечером, между шестью и семью часами, Зильбермайстер сидел в домике на станции в Эндертоне и просматривал зарплатную ведомость за неделю, когда подошел локомотив из Каслтона. Зильбермайстер ждал доставки денег, чтобы на следующий день выдать рабочим недельное жалованье. Суб-инспектор сошел с площадки, в руках у него был холщовый мешок с наличностью. Все как и каждую пятницу. Одновременно двое железнодорожных служащих сняли с тендера полдюжины больших ящиков с затребованным оборудованием и отнесли их в багажную кладовую, которая занимала половину станционного домика. Инспектор проверил ведомости, завизировал их и получил квитанцию за доставленные деньги. После этого Зильбермайстер запер деньги в сейфе в своей комнате, а затем осмотрел ящики, которые оставили в кладовой. Среди грузов был довольно мрачный предмет – гроб, отправленный компанией из Каслтона для погребения жертвы недавнего происшествия. Похороны были назначены на утро воскресенья.

Получив еще одну квитанцию за ящики, инспектор сообщил машинисту, что можно отправляться обратно. А перед этим он подошел к Зильбермайстеру и сказал:

– Вы здесь один, с такими деньгами. Не боитесь? Может, оставить с вами человека на ночь?

Зильбермайстер пожал плечами и с улыбкой отклонил предложение. Он сказал, что за строительным городком присматривает полиция; сам он, вместе со слугой-негром, провел здесь уже много ночей и не боится грабителей. При нем есть револьвер, а за деньги ему отвечать всего одну ночь. Они обменялись рукопожатием, и инспектор отбыл так же, как появился.

Зильбермайстер затем перепроверил бухгалтерские книги, еще раз пересчитал деньги, убедился, что двери надежно заперты, отослал на ночь слугу-негра – тот убрал все со стола для ужина, пока Зильбермайстер провожал инспектора до локомотива, – и, заперев дверь, ведущую на перрон, занялся делами по хозяйству. Рабочий день был окончен, из Каслтона уже не должны были вызывать – подходящий момент, чтобы почистить и настроить телеграфный аппарат, стоявший на столе у стены, а то с утра он что-то пошаливал. С этой целью Зильбермайстер отсоединил аппарат и, будучи неплохим – хоть и старой школы, отметил Торренс, – электриком, за несколько минут произвел почти все необходимые манипуляции. Отложив телеграф, он закурил трубку и стал готовить ужин. К тому времени уже сгустились сумерки, и он зажег керосиновую лампу на столе. А также – скорее просто по привычке, зная, что он едва ли понадобится, – и масляный фонарь «бычий глаз», который обычно брал с собой на вечерний обход.

Потом Зильбермайстер полез в буфет и достал буханку хлеба, мясные консервы и банку мармелада. Приготовления к ужину были нехитрые. Вечер выдался холодный, и, собираясь выпить перед сном горячего грога, Зильбермайстер зажег спиртовку и налил в чайник воды из кувшина. Пока закипала вода, он открыл консервы, отрезал кусок хлеба на немецкий манер и расставил все на столе. Солнце уже совсем село, и только последние отблески с тусклого западного горизонта еще проникали в окна. Он посмотрел в окно на перрон и широкую пустошь за ним. Ни одной живой души – ни дерева, ни кустика. Зильбермайстер запер на ночь дом и закрыл ставни. Он сел ужинать, примостил книгу под лампой и устроился поуютнее. Солонина имела не очень аппетитный вид, и он вдруг вспомнил, что в сундуке у стены была припрятана бутылка соуса. Он встал, открыл сундук и в поисках соуса с грохотом вывалил на пол почти все его содержимое. Он и не заметил, что телеграфный аппарат на дальнем столе выстучал короткое и резкое сообщение: во всяком случае, внимание Зильбермайстера привлекли только последние удары. Он повернул голову на звук, но молоточек уже замер. Так и не найдя соус, он поднялся с колен, бормоча: «Он точно что-то сказал», и пошел к столу, чтобы запросить у Каслтона повтор, но обнаружил, что сам же отключил аппарат, когда чистил, – о чем совсем забыл. Решив, что ему почудилось, он вернулся к сундуку, где был соус, и через пару минут нашел, что искал. Затем снова сел к столу и о телеграфе больше не думал. Он погрузился в чтение, но посреди захватывающей фразы телеграфный аппарат заговорил снова. На этот раз ошибки быть не могло. Зильбермайстер точно знал, что, когда три минуты назад он подходил к аппарату, тот был полностью отключен. Он положил нож с вилкой и слушал словно во сне. Никаких сомнений. «Э – Н–Т». Вызывали станцию Эндертон – резко, настойчиво, четко. Он подождал немного, и, несмотря на то что прием он не подтвердил, поступило короткое сообщение. Выстучанные слова он пробормотал вслух: «Следите за ящиком».

С минуту Зильбермайстер сидел неподвижно. Отрицать факт было нельзя, и все же разум отказывался верить в то, что слышали уши. В комнате стояла мертвая тишина, только спиртовка шипела – закипал чайник. Зильбермайстеру казалось, что он угодил в кошмарный сон. Он не доверял своим ощущениям и решил испытать прибор еще раз. Он встал из-за стола, подошел к телеграфу, взял его и перенес на другое место. Он поставил его перед собой на стол, рядом с солониной, затем потушил спиртовку, чтобы ничто не нарушало тишины, уселся и стал ждать, нависнув над аппаратом, весь превратившись в зрение и слух. Лампа освещала его острый подбородок и глубоко посаженные глаза, которые были прикованы к маленькому устройству из латуни и дерева. Долго ждать не пришлось. Провода со штепселями еще покачивались, свисая с края обеденного стола, а аппарат уже снова вызывал Эндертон: «Э – Н–Т». На лбу Зильбермайстера выступил пот, но он не шелохнулся. Молоточек все стучал. То же послание – краткое, ясное и разборчивое: «Следите за ящиком».

Зильбермайстер провел рукой по лицу и задумался. Откуда бы ни пришла телеграмма, она была недвусмысленной. Он взял масляный фонарь, проверил, хорошо ли горит фитиль, погасил лампу на столе и бесшумно встал. Подойдя к двери, разделявшей гостиную и багажную кладовую, он очень тихо открыл ее и стал ждать. Влачилась еле-еле минута, за ней вторая, третья, а Зильбермайстер по-прежнему стоял в темноте, неподвижный, как дверной косяк. Ни в доме, ни снаружи не раздавалось ни звука. Тишина была столь полной, что, по словам Зильбермайстера, слышалось, как кровь циркулирует по барабанной перепонке, – весьма неплохое выражение, подумал Торренс.

Наконец – разрядка. Донесся звук, как будто мышь что-то грызет. Зильбермайстер легко опустился на одно колено и прислушался внимательнее. Скрежет был бесконечно тихий, однако означать мог только одно: трение металла о металл – и Зильбермайстер сразу догадался, что происходит. В гробу был человек, и он приладил крышку так, чтобы выбраться, не поднимая шума. Когда Зильбермайстер услышал бы его, уже было бы слишком поздно. Тут на перроне послышались осторожные шаги. Зильбермайстер действовал без промедления. В некоторых ящиках с оборудованием, доставленных тем вечером, были стальные инструменты, и двое мужчин с трудом затащили их в кладовую. Зильбермайстер был силен, но сам не мог взять в толк, как ему удалось без чьей-либо помощи стащить один ящик вниз и водрузить его на гроб, от чего последний чуть не рассыпался.

Едва он это сделал, с игрой в прятки было покончено, и человек в гробу стал звать своего сообщника с улицы. В ответ последовал удар в дверь, как будто тараном. Ящик должен был на какое-то время придержать бандита, так что Зильбермайстер метнулся обратно в гостиную навстречу новой опасности – и обнаружил, что дверь на перрон проломлена чуть выше засова. Он взял револьвер и, дабы предупредить нападение сзади, навел его на гроб и спустил курок. Выстрела не последовало. Вне всяких сомнений, его предали. Слуга-негр провернул все, пока Зильбермайстер провожал инспектора до локомотива, – вытащить патроны было проще простого, ведь револьвер лежал на столе. Возвращаться в кладовую времени не было. Схватив небольшой ломик, Зильбермайстер едва успел добежать до двери, через дыру в которой уже тянулась к засову рука чернокожего слуги. Он схватил негра за руку и стал втаскивать в дом, пока в подмышку тому не врезались рваные края пробоины. Он с силой ударил ломиком, и негр завопил от страшной боли. Зильбермайстер ударил снова, и снова, и снова. Что происходило в ту ужасную минуту, он сам не понимал. Он продолжал бить вслепую, машинально, хотя колотил уже по обвисшему рукаву. Кладовую, откуда он только что выбежал, оглашал грохот: пленник отчаянно пытался высвободиться, и ящик на крышке гроба ходил ходуном. Зильбермайстер ничего не замечал. Он потерял голову. Обе лампы уже погасли, и все, что он мог делать в темноте, – это не отпускать и бить.

Вдруг раздался свисток приближающегося паровоза. До утра поезда не ожидалось, но Зильбермайстер признал, что в ту минуту ему уже ничто не казалось странным. Пара вооруженных мужчин и инспектор соскочили на перрон, схватили слугу-негра, который к тому моменту свисал в полубессознательном состоянии из отверстия в двери, и ворвались в дом как раз вовремя, чтобы задержать человека в кладовой – сбросив наконец ящик, тот выламывал крышку гроба изнутри. Незаурядное было зрелище.

Инспектор втащил слугу – рука его представляла собой кровавое месиво с осколками кости – в дом и грубо отшвырнул в сторону. Тот без единого стона рухнул в угол. Затем двое мужчин ввели в гостиную грабителя. Зильбермайстер подошел к столу, сел и обхватил руками голову. Инспектор смотрел на него с изумлением.

– Слава богу! – сказал Зильбермайстер, подняв голову. И чуть погодя добавил: – Почему вы вернулись?

– Ваша телеграмма застала нас перед самым отправлением из Каслтона, – ответил инспектор. – Повезло, не правда ли? – прибавил он хмуро.

Зильбермайстер снова поднял голову и, как будто не услышав ответа, повторил:

– Но почему вы вернулись?

– Говорю же, ваша телеграмма пришла очень вовремя, – довольно мрачно отозвался инспектор.

Последовала десятисекундная пауза. Потом Зильбермайстер указал на отключенный аппарат и повторил снова:

– Почему вы вернулись? – Глаза у него закатились. – Я ничего не телеграфировал.

И он без чувств повалился на пол.

Вот и все, что мне об этом известно. Эту историю рассказал мне Торренс, и Торренс, несомненно, в нее верил.

Роджер Патер

A porta inferi[15]

Перевод Александра Волкова

Профессор Ауфрехт уезжал в Лондон, и я проводил его до станции, где мне нужно было сделать кое-какие покупки, поэтому сквайра и старого доминиканца я не видел до самого вечера. Когда после ужина мы беседовали в библиотеке, вошел Эйвисон – унести кофейный прибор.

– Я всегда побаиваюсь Эйвисона, – доверительно сообщил отец Бертранд, как только дворецкий со своим подносом удалился. – При нем у меня такое чувство, будто я должен вести себя образцово – точно школьник в присутствии директора.

– Понимаю, о чем вы, – откликнулся сквайр. – То же чувство мне внушал и старик Уилсон, его предшественник. Видите ли, однажды Уилсон застал меня в буфетной за поеданием десерта, тогда как мне следовало мирно почивать в кроватке у себя в детской. Даже став священником и его господином, я постоянно ощущаю, что он подозревает меня в склонности к подобным выходкам, стоит только ему за мной не уследить! Иное дело Эйвисон; он, знаете ли, служит здесь всего лет тридцать, а Уилсон был дворецким еще до моего рождения.

– Неужели Уилсон тридцать лет как умер? – спросил отец Бертранд. – Но да, очевидно, так оно и есть. Достойнейший был старик. Про себя я всегда именовал его «служителем», звание слуги было для него слишком неблагородным. Помню, во время первого визита сюда я не мог избавиться от ощущения, что меня придирчиво экзаменуют – и в случае провала он воспретит вам принимать меня впредь. Это все мое воображение, Филип, или же он и впрямь имел право наложить вето на посещение вашего дома тем или иным вашим знакомцам?

– О нет, – рассмеялся сквайр. – Таких вольностей Уилсону не дозволялось, но, должен согласиться, он умел донести до меня, какого он мнения о моих друзьях. Не бойтесь, Бертранд, вы с честью выдержали первое испытание. «Этот молодой доминиканец – настоящий джентльмен, сэр» – таков был его вердикт. Старый добрый Уилсон. Помню его как сейчас.

– Кажется, Теккерей заметил, что снискать одобрение дворецкого есть высшее свидетельство благородного происхождения? – спросил я.

– Не уверен, – ответил сквайр. – Хотя, думается мне, Теккерей имел в виду, что политическому деятелю надежнее всего походить на дворецкого, ибо это всегда подразумевает порядочность. Тем не менее я доверял суждениям Уилсона, и в молодости они мне частенько пригождались. Однако странно, что мы завели этот разговор сегодня: мы с ним один-единственный раз чуть не поссорились именно из-за его мнения о моем приятеле-медиуме, чью историю я рассказал вам вчера. Во время своего визита тот сильно не понравился старику дворецкому, и после его ухода между нами разыгралась небольшая сцена. Уилсон буквально умолял меня не завязывать с ним близкого знакомства, а я рассердился и в резких выражениях напомнил старику о его обязанностях. Он воспринял мой укор с кротостью, словно агнец, и попросил прощения за то, что осмелился говорить со мной в такой манере. «Но вам даже не вообразить, мистер Филип, – добавил он, – каково мне видеть подобного человека среди ваших друзей».

– Я хотел спросить у вас, что сталось с тем медиумом, – сказал отец Бертранд, – но запамятовал. Тот случай, о котором вы рассказали, был единичным или вам доводилось наблюдать и другие проявления его способностей?

– Что ж, – не сразу ответил сквайр, – пожалуй, вы будете надо мной смеяться, но мнение старика Уилсона подействовало на меня гораздо сильнее, чем я выказал, и вскоре мне стали известны кое-какие подробности, которые это мнение подтвердили. В итоге от этого знакомца я отдалился, а вскоре он вовсе покинул Англию, и я встретил его лишь однажды, много лет спустя, совершенно случайно. – Сквайр с минуту помолчал, потом продолжил: – Если вам угодно, я расскажу, что тогда произошло. Вся встреча заняла несколько часов, но оставила впечатление весьма необыкновенное, и потом я часто благодарил Бога, что последовал совету Уилсона и не позволил нашему былому знакомству укрепиться.

Случай, о котором я рассказал вчера, произошел году в 1858-м, и затем примерно на год с лишним тот человек совсем исчез из моей жизни. Однако всякий раз при виде фонтана Челлини он мне вспоминался – и я часто задумывался, где он и что с ним. Слухов о нем ко мне не доходило, и со временем я решил, что он умер.

Более двадцати лет спустя меня отправили миссионером в предместье большого промышленного города на севере. Предместье это располагалось всего в двух-трех милях от центра города, но на деле было обыкновенной деревней, а единственная особенность моей миссии состояла в том, что мне вменялось в обязанность навещать большой приют для умалишенных, состоявший в ведении прихода. Здание, в котором это заведение размещалось, первоначально было особняком, принадлежавшим местному помещичьему роду, но род этот пресекся, и когда имение выставили на торги, его приобрел муниципалитет, а помещичий дом переоборудовали сообразно новому назначению. Среди обитателей приюта было несколько католиков, католиком оказался и один из докторов, с которым мы вскоре сдружились. Однажды, когда я собирался попрощаться, он предложил мне выпить чаю у него в квартире. Она располагалась во флигеле бывшего особняка, где я еще не был, из окон был виден старый сад.

– Ну и ну! – воскликнул я. – Я думал, что обошел весь парк, но это место для меня совсем новое.

– Да, так оно и есть, – ответил он. – Видите ли, пациентов с более серьезными заболеваниями мы вынуждены содержать отдельно от прочих, и эта часть парка предназначена для них. Если угодно, после чая мы можем прогуляться по старому саду; надо полагать, больных там сейчас раз-два и обчелся, и мне вполне уместно будет вас сопроводить.

По правде сказать, я всегда немного робел в присутствии больных, даже самых безобидных, но стоило мне мельком взглянуть на этот сад, как мне захотелось осмотреть его целиком; поэтому я принял приглашение, и после чая мы спустились вниз по террасе.

Сад разбили еще в восемнадцатом веке – и весьма искусно: мощеные тропинки, где старые каменные парапеты и вазы составляли изысканный фон для клумб с пышными цветами, здесь и там перемежаемых тисовыми деревьями, кроны которых были причудливо подстрижены.

Вокруг не замечалось ни души, и я совершенно позабыл о своем беспокойстве, пока мы не прошли сквозь высокую живую изгородь у подножия пологого холма и не оказались на лужайке. За ней лежал небольшой пруд, и когда я взглянул туда, мое сердце неистово заколотилось, ибо в той стороне, на коленях, в профиль к нам, стоял человек, чье лицо я прекрасно помнил. Это был мой прежний приятель-медиум, и, помимо сгорбленных плеч и совсем поседевших волос, внешность его за все эти годы почти не изменилась, поэтому я сразу его узнал. У меня перехватило дыхание, и я лишился дара речи – но отнюдь не от неожиданности. Кровь прилила мне к сердцу, и я ощутил глубокую жалость, когда разглядел, чем он занят: он осторожно, с увлечением и сосредоточенностью, стоя на коленях, лепил башенки из грязи. Доктор, вероятно, заметил мое волнение, и взял меня за руку с явным намерением увести, но я его остановил.

– Нет-нет, доктор, – прошептал я. – Я не напуган, совсем нет. Но этого человека, который стоит на коленях… я его когда-то хорошо знал… в этом я уверен.

– Пожалуй, – ответил доктор вполголоса, – это самый любопытный случай, с которым нам доводилось иметь дело – и совершенно непонятный. Я попросил бы вас рассказать, что вам известно об этом человеке.

– Да, безусловно. Но я хочу с ним поговорить. В любой момент он может повернуться и узнать меня, а я не хочу, чтобы он подумал, будто я пришел за ним шпионить.

– Вы правы, и если вам удастся снискать его доверие, это может оказаться очень важным, поскольку у него расстройство личности, а ваша старая дружба, быть может, оживит его память и восстановит связи с минувшим.

С этими словами он подвел меня к стоявшему на коленях человеку, но тот не повернулся и словно бы не заметил нашего присутствия, пока доктор громким голосом не обратился к нему:

– Вставайте, Лашингтон, я привел к вам старого приятеля. Вглядитесь получше – узнаете его или нет?

Очень медленно, как бы с усилием, пациент поднял голову и повернул ее в нашу сторону; но хотя двигался он и заторможенно, оправиться от удивления я не успел, поскольку доктор, обращаясь к нему, назвал имя, совершенно не сходное с тем, какое он носил прежде, однако он откликнулся на него, будто на свое собственное!

– Скажите, узнаёте ли вы меня спустя столько лет? – спросил я после того, как он некоторое время молча и бессмысленно меня разглядывал.

– Узнаю тебя? Да пусть лучше меня пристрелят, если я тебя узнаю, – проговорил он наконец; и я удивился еще сильнее, ибо эти слова, произнесенные грубо и развязно, не имели ничего общего со спокойной, изысканной речью моего прежнего знакомца.

– Подумайте еще, Лашингтон, – сказал доктор. – Ведь этот джентльмен не ошибается: он хорошо знал вас много лет назад.

Человек хмуро взглянул на него и злобно рявкнул:

– Да что тебе про меня известно, гробокопатель? Не суйся, куда не следует, не то поплатишься. Уж не прознал ли чего насчет меня – кем я был много лет назад? Я бы тогда и словом с тобой не перекинулся – да и сейчас не желаю, хоть ты и упек меня в эту свою чертову кутузку.

– Прошло целых двадцать лет с тех пор, как мы с вами последний раз виделись, – кротко промолвил я, желая по возможности его утихомирить. – Тогда я был мирянином, так что платье на мне теперь другое, да и внешность моя изменилась; но, надеюсь, вы помните мое лицо.

– Нет, не помню, – отрезал он, хотя, подумалось мне, не столь убежденно, словно память его понемногу начала проясняться. – Но ты говоришь, будто уверен, что знаешь меня, да? Меня, Дика Лашингтона?

– Совершенно уверен, – ответил я. – Но должен оговориться. Когда мы встречались двадцать лет тому назад, вас звали не Дик Лашингтон, а…

И я произнес имя, под которым знал этого человека. Оно произвело на него мгновенный и устрашающий эффект. Не успели слова слететь с моих губ, как он вскочил на ноги, дрожа от волнения. Его лицо побелело от ярости, на губах выступила пена, и я подумал, что сейчас с ним случится припадок.

– Лжец, лжец, лжец! – вопил он мне в лицо. – Как ты смеешь это говорить? Это неправда – клянусь преисподней, неправда! Он мертв – этот мерзавец, за которого ты меня принимаешь. Я не оскверню своих уст, повторяя его гнусное имя, – а ты начнешь твердить, будто я его убил. Дьявол, говори – ну же! Это ложь, да, но и все, что ты говорил прежде, – ложь, ложь, сплошная ложь!

С этими словами сумасшедший снова рухнул на колени и запустил пальцы глубоко в грязь. Только теперь я заметил, что позади нас стоит надзиратель, и увидел, как доктор подал ему знак.

– Идемте, отец, – шепнул он мне. – Нужно, чтобы пациент успокоился. Надзиратель за ним присмотрит, и он быстрее придет в себя, если мы удалимся отсюда.

Доктор взял меня под руку и повел к бывшему особняку. Когда мы миновали живую изгородь и отошли на достаточное расстояние, с которого нас никто не мог услышать, доктор заговорил снова:

– Боюсь, эксперимент не удался, отец. Я еще не видел, чтобы Лашингтон терял самообладание так внезапно, к тому же у него больное сердце, так что подобная вспышка может оказаться роковой.

– То, что мы видели, поистине ужасно, – отозвался я, – но я не уверен, что наши усилия были тщетны. Вы в этой области специалист, а я профан, однако больной, вне сомнения, по-прежнему помнит свое настоящее имя, хотя и не желает, чтобы его знали окружающие.

– Верно, – ответил доктор, – но чем это поможет нам, отец?

– Для начала позвольте мне рассказать о его прежней жизни – о тех днях, когда мы с ним поддерживали знакомство, и тогда судите сами, насколько дельны мои соображения по поводу его недуга.

Тем временем мы подошли к дому, и, вновь оказавшись в гостиной у доктора, я рассказал ему все, что знал. Изложу это вкратце. Когда я впервые повстречал Лашингтона – если не возражаете, я буду называть его этим именем, ибо незачем раскрывать его подлинную личность, – он был юношей хорошо образованным, имел достаточный личный доход и вращался в высшем лондонском обществе, что вполне естественно, ибо происходил он из благородного семейства. Потом он увлекся спиритизмом и был представлен Хьюму, знаменитому медиуму. Я со своей стороны пытался его отговорить и всегда отказывался присутствовать на их сеансах, хотя он частенько меня туда зазывал, однако он оставил мой совет без внимания и все более и более погружался в свое занятие, поскольку обнаружил у себя особые способности медиума; а Хьюм часто увещевал его посвятить всю свою жизнь «Делу», как он выражался. Также я рассказал доктору историю, которую вы слышали вчера вечером, – о том, что произошло здесь, когда я вынес показать Лашингтону фонтан Челлини, – а кроме того, упомянул, как впоследствии, с изрядно подпорченной репутацией, он покинул страну, и с тех пор я ничего о нем не слышал до этого самого дня. Далее я попросил поведать об обстоятельствах, при которых мой знакомый оказался в лечебнице. Доктор слегка замялся, прежде чем ответить:

– Что ж, отец, вы знаете, что нам не позволено сообщать о подобных фактах кому-либо, помимо больничного персонала, но вас, я полагаю, можно считать одним из нас. Рассказ не затянется: как я уже говорил, Лашингтон – загадка для нас самих. Его доставил сюда примерно пять лет назад поверенный одного известного в обществе человека, главы семейства, к которому он принадлежит; но даже семейный адвокат поведал нам совсем немногое. Пребывание Лашингтона за границей, о котором вы только что упоминали, завершилось ровно десять лет назад, поскольку, прежде чем попасть сюда, он лет пять прожил в Белфасте. Долгое время он не имел личных сношений с родственниками, однако они поддерживали с ним связь через семейных поверенных, которые раз в шесть месяцев посылали ему чек на его полугодовой доход, получение каковых чеков он всегда подтверждал.

Такое положение устраивало обе стороны, поскольку Лашингтон упорно избегал своего семейства, и они, насколько мне известно, отвечали ему тем же, хотя я не доискался, из-за чего; но то, что вы рассказали о его деятельности в качестве медиума, отчасти проясняет этот вопрос. Однако незадолго до того, как он оказался здесь, его поверенные вместо обычной формальной записки, которой он подтверждал поступление чеков, получили длинное письмо, исполненное ругательств и оскорблений. Лашингтон открыто обвинял своих родственников в мошенничестве и угрожал им судебным разбирательством за злоупотребление доверием и за присвоение его денег. Это была явная нелепость, но поскольку главным опекуном был известный в обществе человек, о котором я упоминал, он не рискнул оставить обвинение без ответа и направил одного из поверенных в Ирландию, чтобы тот повидал Лашингтона и разобрался в случившемся.

Прибыв в Белфаст, он обнаружил, что его подопечного днем ранее арестовали по уголовному обвинению, но на следствии признали душевнобольным. Поверенный воспользовался своими полномочиями всесторонне защищать интересы семьи, и вскоре больного доставили сюда. И вот теперь начинается самая странная часть этой истории. Как вам известно, одна из особенностей его недуга состоит в утрате осознания собственной личности. Больной упорствует в том, будто его зовут Дик Лашингтон, и даже отрицает, что когда-либо носил свое настоящее имя, или же, как сегодня, утверждает, будто человек, якобы его носивший, умер. Но это обстоятельство представляется еще более странным потому, что много лет назад в Белфасте действительно жил некий Дик Лашингтон. То был отъявленный мошенник, хитрый и беззастенчивый, закоренелый преступник, который много лет провел в заключении, а выйдя на свободу, сделался главарем самой опасной в городе банды. Наконец он совершил убийство и, не сумев скрыться, покончил с собой, чтобы тем самым избежать ареста и виселицы. Но удивительней всего то, что настоящий Дик Лашингтон расстался с жизнью тридцать лет тому назад, раньше, чем наш пациент – в ту пору молодой и уважаемый человек – перебрался в Белфаст. Однако один из старейших полицейских чиновников, знакомый с ним до того, как он попал сюда, заявил, что голосом, манерами, оборотами речи и набором ругательств он в точности походит на отъявленного преступника Лашингтона, чье имя присвоил этот несчастный, сроду Лашингтона не видевший!

– Невероятно! – воскликнул я. – Явный случай одержимости.

Не успел я это произнести, как раздался стук в дверь и вошел надзиратель.

– Прошу прощения, сэр, – обратился он к доктору, – я пришел доложить о Лашингтоне. После того, как вы и другой джентльмен ушли из сада, он успокоился, и я отвел его в комнату. Там он в изнеможении бросился на кровать и заплакал, одновременно говоря сам с собой другим своим голосом – вы понимаете, о чем я, – по-джентльменски. Немного спустя он подозвал меня и попросил: «Передайте ему, что я хочу его видеть». – «Кому передать?» – «Разумеется, Филипу – тому джентльмену, который только что был в саду». Конечно, сэр, я не хотел беспокоить вас подобным вздором, поэтому ответил, что тот джентльмен наверняка ушел; но он не унимался. «Идите и посмотрите», – настаивал он; и как я ни пытался, ничем не сумел его отвлечь. Наконец я сказал, что пойду и посмотрю, поэтому я здесь, сэр.

– И очень хорошо! – нетерпеливо перебил доктор. – Надеюсь, мы не опоздаем и застанем его в мирном настроении. Идемте, отец, это важно. Если Лашингтон еще в таком состоянии, мы сумеем что-нибудь с ним сделать.

– Конечно, идемте скорее! – откликнулся я, и мы поспешили в келью к несчастному, куда вошли вдвоем с доктором, оставив надзирателя у порога и наказав ему войти, если мы его позовем. Больной – судя по всему, совсем обессиленный – лежал на кровати, но едва мы вошли, повернулся к нам и тяжело вздохнул.

– О, Филип, подойдите ко мне, – чуть слышно пробормотал он.

Я мигом оказался рядом и взял его за руки.

– Увидеть вас снова, после стольких лет, – промолвил он почти шепотом. – О, Филип, если бы я внял вашему совету!

Я сжал его пальцы, не осмеливаясь заговорить, и он минуту-другую пролежал с закрытыми глазами. Потом он внезапно поднял веки и бросил на меня взгляд, исполненный ужаса.

– Заберите меня с собой, Филип, – воскликнул он, – скорее, пока другой не вернулся!

И он прильнул ко мне, словно испуганное дитя. Я осторожно уложил больного обратно на кровать, поддерживая обеими руками бедное слабое тело, и попытался подбодрить.

– Вы теперь в полной безопасности, дружище, – тихонько прошептал я. – Пока я здесь, он ни за что не вернется.

– Вы думаете? – нетерпеливо переспросил он. – Тогда… тогда не оставляйте больше меня в одиночестве. Бог мой! Как я ненавижу его, этого дьявола; и подумать только, как охотно я его впустил!

– Ничего страшного, мы вместе его изгоним, вы и я, – бодро заверил я его, хотя про себя терялся в догадках, что все это означает; а потом как бы невзначай добавил: – Расскажите мне, кто он?

– Кто он? – вскричал несчастный, охваченный еще более сильным ужасом, чем прежде. – Кто он? Конечно же, Дик Лашингтон – человек-дьявол, который проникает внутрь меня и пользуется мной. Говорю вам, пользуется мной, будто рабом. Мои руки, мое тело, мой мозг, мою волю – всего меня заполучил он в свое распоряжение. Он гнусный, ненавистный дьявол, и все это он совершил, притворившись моим другом.

– Тише, тише, успокойтесь, – сказал я, – вы сами себя изводите. Успокойтесь, он не вернется, пока я здесь. Видите, я теперь священник, вы об этом знали? Обещаю, вы будете в безопасности.

– Слава Богу, – произнес он уже спокойнее, – но, Филип, не покидайте меня. Мне недолго осталось, я вас не задержу. Когда-то вы были моим другом, станьте теперь моим спасителем. Обещайте, что будете со мной до конца. Не оставляйте меня умирать здесь наедине с ним.

– Искренне обещаю сделать все, что в моих силах, для вашего спасения, – торжественно ответил я. – А теперь успокойтесь и постарайтесь заснуть. – И я опустил голову больного на подушку и держал его руку в своей, пока он не сомкнул глаза.

– Я сделаю все – все, что вы скажете, – прошептал он, – только не покидайте меня, иначе я погиб.

После этого он замер, и меньше чем через пять минут, к моему удивлению, его пальцы, крепко державшие мою руку, разжались, и он уснул, словно младенец. Доктор тихонько подкрался к двери и подал знак надзирателю, чтобы тот вошел.

– Стойте возле кровати, – приказал он, – и если больной проснется, сразу скажите: «Отец Филип здесь и придет, если вы потребуете». Если он потребует, то позвоните в колокольчик, который соединен с моей комнатой.

Потом доктор взял меня за руку и на цыпочках повел по галерее.

– Что ж, – заключил я, когда мы добрались до комнаты доктора. – Не знаю, что думаете вы, но мне кажется, что налицо явный случай одержимости. Я слышал о других подобных случаях среди медиумов.

– Мне тоже так кажется, – признался доктор. – Но я более склонен предпринять незамедлительные меры, чем выяснять происхождение его недуга. Вы осознаете, мой дорогой отец, что на себя взяли?

– Вы имеете в виду обещание сделать для него все, что в моих силах? – спросил я.

– Я имею в виду вообще вмешательство в это дело, – угрюмо ответил он. – Теперь его жизнь в ваших руках, и если вы обманете его ожидания, если вам не удастся то, ради чего он вас призовет, я думаю, что последствия будут роковыми!

– Я, конечно, не стану отказываться от последствий моего обещания, – ответил я, – но вы запомнили, что он мне сказал? «Мне недолго осталось, дайте слово, что будете со мной до конца». Я могу ошибаться, но если он убежден в своей близкой смерти, то разве не более чем вероятно, что так оно и случится?

– Да, конечно, – согласился доктор, – в этом что-то есть. А если с ним произойдет еще один припадок вроде того, который вы видели в саду, я не думаю, что он выживет. В противном случае я не удивлюсь, если он протянет еще некоторое время, возможно, несколько недель.

– Тогда мне придется сделать кое-какие распоряжения насчет приходских дел, – сказал я, – однако я полагаю, что ему осталось несколько часов. Я давно научился доверять чутью умирающего.

Мы еще побеседовали на эту тему, и каждый из нас упорно отстаивал собственный взгляд.

– Что ж, надеюсь, вы окажетесь правы, – подытожил доктор. – Так будет лучше по многим соображениям. Однако с сугубо профессиональной точки зрения я не вижу причины, почему…

Его слова резко оборвало звяканье колокольчика, донесшееся из-за двери в смежную комнату. Доктор вскочил на ноги и подбежал к двери.

– Нет! – воскликнул он. – Это из комнаты Лашингтона. Идемте, отец.

И вновь мы поспешили по коридору. Когда мы оказались в комнате Лашингтона, я с трудом поверил собственным глазам. Человек, которого менее получаса назад мы оставили совершенно беспомощным, стоял на коленях возле простертого на полу надзирателя, а тот пытался расцепить пальцы маньяка, крепко сжимавшие его горло. Доктор кинулся на плечи безумцу. Под тяжестью внезапной ноши тот повалился назад, и надзиратель сумел подняться на ноги. Сумасшедший выпростал руки, но мне удалось схватить одну за запястье, а надзиратель, крупный и сильный мужчина, вскоре совладал с другой.

– Наручники, у меня в кармане – быстрее, доктор! – крикнул он. – Наденьте их, пока мы его удерживаем! – И мы в считаные секунды одолели несчастного, сковав его запястья наручниками за спиной. Он продолжал сопротивляться, пока надзиратель не скрутил ему лодыжки ремнем; но с тремя мужчинами ему было не справиться, и вскоре он лежал на кровати, совершенно обездвиженный. За все это время он не вымолвил ни слова, а только глубоко и напряженно дышал, содрогаясь всем телом; наконец он немного успокоился, и я решил, что пора с ним поговорить.

– Все хорошо, дружище, – мягко сказал я, – не бойтесь; это я, Филип – я здесь, как и обещал.

Сумасшедший устремил на меня взгляд, исполненный жуткой ненависти.

– Все хорошо, да? – яростно выкрикнул он. – Если бы не эти треклятые наручники, я бы тебе показал, что такое «все хорошо»! Вздумал разыгрывать со мной свои дрянные, никчемные поповские штучки? Решил закогтить своего старого дружка, да и отправить его на небеса, пока главного не было на месте? Тьфу! – И он плюнул в меня. – Грязная скотина!

– Попросите надсмотрщика подождать за дверью, – сказал я доктору, ибо меня внезапно посетила вдохновенная мысль, и тот по его приказанию удалился.

– Ну и что ты будешь делать, черт бы тебя побрал? Гимн споешь? – ухмыльнулся сумасшедший, когда я достал из кармана требник. Я ничего не ответил, раскрыл требник на молитвах об умирающих и, преклонив колени, принялся читать их медленно и вслух, между тем как нечто, населявшее тело моего бедного друга, издало злобный, полный ненависти вопль.

Сцену, которая разыгралась далее, невозможно описать словами, однако я твердо следовал своему замыслу и по возможности размеренно прочел подряд все литании и молитвы по отходящей душе, а нечто на постели металось из стороны в сторону, насколько позволяли его путы, и грубый, хриплый голос Дика Лашингтона, давно скончавшегося убийцы, выкрикивал ругательства, распевал похабные песни, призывал проклятия на мою голову и изрыгал невообразимые богохульства. Когда я дочитал молитвы до конца, у меня возник вопрос: «Что делать дальше?» И тут внезапно произошло непостижимое явление. Меня словно бы охватила некая могучая сила, завладевшая телом, волей и всеми моими способностями, так что я более не управлял своей душой или плотью, но лишь повиновался. Я сознавал, что поднялся на ноги и встал возле кровати. Потом услышал, как мой голос сурово и повелительно произносит слова: «Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа, повелеваю тебе, демон, – изыди из него прочь!»

Тело, лежавшее на кровати, рванулось вперед, словно бы силясь освободиться от пут, а потом повалилось навзничь с воплем бессильной злобы и ярости, подобного которому я не слышал прежде и не хотел бы услышать впредь. Я изумленно наблюдал, как гневное, багровое, со вздувшимися жилами лицо постепенно разглаживалось и бледнело, как взгляд безумца уступал место взгляду моего давно утраченного друга. Затем губы слегка шевельнулись, и я услышал слабый шепот:

– Да благословит вас Бог, Филип, вы спасли меня! Господи Иисусе, помилуй меня, грешного!

Голос затих, умирающий застонал и содрогнулся всем телом, и я поспешно произнес над ним отпущение грехов. С минуту стояла тишина, а затем доктор шагнул вперед.

– Теперь ступайте, отец, – тихо промолвил он. – Вы сдержали обещание. Он умер.

Джон Бакан

Дубрава Астарты

C’est enfin que dans leurs prunelles

Rit et pleure-fastidieux

L’amour des choses eternelles,

Des vieux morts et des anciens dieux!

Paul Verlaine[16]

Перевод Анастасии Бродоцкой

I

Мы сидели у костра милях в тридцати к северу от селения под названием Такуи, когда Лоусон вдруг объявил, что намерен подыскать себе дом. Он уже дня два был немногословен, и я догадывался, что у него появился основательный повод задуматься о чем-то своем. Я полагал, что это какая-то новая шахта или проект орошения, и никак не ожидал, что речь пойдет об усадьбе.

– Пожалуй, мне не стоит возвращаться в Англию, – проговорил Лоусон, носком башмака поправив искрящее полено. – Непонятно, чего бы ради. С деловой точки зрения я принесу компании гораздо больше пользы в Южной Африке, чем на Трогмортон-стрит. Родных у меня не осталось, только четвероюродная сестра, а городская жизнь не по мне. Мой жуткий дом на Хилл-стрит принесет столько же, сколько я за него отдал: позавчера Айзексон прислал каблограмму, что нашел покупателя, готового взять все вместе с мебелью. Баллотироваться в парламент я не собираюсь, а стрелять в мелких пташек и ручных косуль терпеть не могу. Я от природы колониалист и не понимаю, почему мне нельзя обустроить свою жизнь, как хочется. Кроме того, я десять лет как люблю эту страну все сильнее и сильнее – и теперь влюблен без памяти.

Лоусон откинулся в шезлонге, так что заскрипел холст, и взглянул на меня из-под полуопущенных век. Помню, я им залюбовался. В грубых нечищеных ботинках, бриджах и серой рубашке он выглядел как прирожденный охотник, исследователь нехоженых земель, хотя каких-нибудь два месяца назад носил подобающий коммерсанту строгий костюм и каждое утро ездил в Сити. Светловолосый и от природы белокожий, он великолепно загорел, а у ворота рубашки была видна четкая линия, где загар кончался. Мы с Лоусоном познакомились несколько лет назад, когда он служил в брокерской конторе и работал за половину комиссионных. А потом он уехал в Южную Африку, и вскоре я узнал, что теперь он партнер в горнодобывающей компании, которая получала баснословные доходы с каких-то золотоносных участков на севере. Следующим его шагом стало возвращение в Лондон в роли новоиспеченного миллионера – молодого, красивого, в самом расцвете душевных и телесных сил, и матери девиц на выданье наперебой засыпали его приглашениями. Мы вместе играли в поло, в сезон немного охотились, однако по некоторым признакам было ясно, что типичного английского джентльмена из Лоусона не получится. Он не пожелал покупать поместье, хотя к его услугам была добрая половина «старинных английских домов». Лоусон объявил, что он человек деловой и на праздную жизнь сквайра у него нет времени. Кроме того, каждые несколько месяцев он срывался и мчался в Южную Африку. Я видел, что ему не сидится на месте, поскольку он всегда заманивал меня поохотиться с ним на крупную дичь где-то в глуши. И в глазах у Лоусона было что-то, выделявшее его из обычного ряда наших светловолосых соотечественников. Большие, карие, загадочные, они струили из своих потаенных глубин свет иной расы.

Намекнуть на что-то подобное значило положить конец нашей дружбе, поскольку Лоусон очень гордился своим происхождением. Едва разбогатев, он отправился в геральдическую палату, чтобы узнать, кто его предки, и тамошние услужливые господа обеспечили ему родословную. Оказалось, что он отпрыск дома Лаусонов или Лоуисонов, древнего и довольно-таки малопочтенного клана по шотландскую сторону границы. Именно поэтому он съездил поохотиться в Тевиотдейл и взял в привычку учить наизусть длинные шотландские баллады. Однако я знавал его отца, финансового журналиста, которому так и не удалось добиться особых успехов, и слышал о деде, который торговал древностями где-то на задворках Брайтона. Думаю, что дед не менял фамилию и не забывал регулярно посещать синагогу. Отец все более укреплялся в христианской вере, а мать была белокурой саксонкой из центральных графств. Когда я перехватил устремленный на меня взгляд Лоусона из-под тяжелых век, у меня не было никаких сомнений. Мой друг принадлежал к расе более древней, нежели Лаусоны с шотландской границы.

– Где вы думаете подыскивать дом? – спросил я. – В Натале или на Капском полуострове? Если не поскупитесь, можете купить поместье Фишеров.

– Да пропади оно пропадом, это поместье Фишеров! – сердито возразил он. – К чему мне заросшая голландская ферма с беленым домиком? Такое можно с тем же успехом найти и в Рохамптоне, а не на Капском полуострове.

Он поднялся на ноги и, обогнув костер, приблизился к краю уклона, где за колючим кустарником виднелась промоина между холмами. В сорока милях от нас, на три тысячи футов ниже, лежала равнина, и кусты на ней серебрились в свете луны.

– Поселюсь где-нибудь здесь, – проговорил наконец Лоусон.

Я присвистнул.

– Тогда готовьтесь раскошелиться, старина. Придется сделать все с самого начала – включая карту местности.

– Знаю, – отозвался он. – Это самое интересное. Да провались оно – почему мне нельзя потакать своим капризам? У меня огромное состояние, а завещать его некому. Ну, обоснуюсь я за сто миль от железнодорожной станции – и что? Проложу автомобильную дорогу, проведу телефон. Почти весь провиант стану выращивать сам, организую колонию, чтобы обеспечить рабочие места. Когда вы приедете ко мне погостить, у вас будут лучшие блюда и напитки на свете и такая охота, что просто слюнки потекут. В эти речки я запущу кумжу из Лохлевена – на высоте шесть тысяч футов все дозволено. Заведем и свору гончих, будем загонять кабанов в лесах, а если захочется крупной дичи, так она есть на равнинах Мангве у наших ног. Право слово, я построю такую усадьбу, о какой никто и мечтать не смел. Идешь-идешь нехожеными тропами – и вдруг перед тобой лужайки и розарии! – Лоусон опустился обратно в кресло и мечтательно улыбнулся, глядя в огонь.

– Но почему именно здесь? – недоумевал я. Мне нездоровилось, и красоты здешней природы меня не прельщали.

– Сам не знаю. Думаю, именно такую землю я и искал всю жизнь. Всю жизнь мечтал о доме на зеленом плато в приличном климате, а внизу чтобы был тропический лес. Понимаете, я люблю жару и яркие цвета, но при этом мне по душе и холмы, и зелень, и все, что напоминает о Шотландии. Подавайте мне помесь Тевиотдейла и Ориноко – и, Господом Богом клянусь, по-моему, это здесь!

Я с любопытством наблюдал за своим другом – как он говорит о своем новом увлечении, как оживленно звучит его голос, как сверкают глаза. Мне было очевидно, что в нем течет кровь двух рас – одна жаждала роскоши, другую манили безмятежные просторы севера. Лоусон пустился рассказывать, каким видит дом. Проект он закажет Адамсону, и здание должно словно вырастать из пейзажа, будто валун на склоне. Там будут не только воздушные веранды и прохладные залы, но и большие камины, чтобы греться зимой. Все будет очень простое, свежее – «чистое, как утро», по его выспреннему выражению, – но тут верх взяла другая мысль, и Лоусон заговорил о том, что перевезет сюда несколько полотен Тинторетто с Хилл-стрит.

– Видите ли, я хочу, чтобы дом у меня был цивилизованный. Никакой глупой роскоши, только лучшие картины, фарфор и книги… Всю мебель закажу по старым простым английским образцам из местных сортов древесины. Не хочу везти в новую страну подержанные деревяшки. Да, клянусь Юпитером, Тинторетто – отличная мысль, и еще вазы династии Мин, которые я купил… Думал их продать, но лучше привезу сюда.

Лоусон битый час рассказывал о своих планах, и чем дальше он говорил, тем подробней и богаче становилась его мечта, а когда настала пора ложиться спать, он набросал уже скорее не усадьбу, а дворец. Лоусона ни в коей мере нельзя было назвать любителем роскоши. Сейчас ему вполне хватало саквояжа фирмы «Вулзли», а воду для бритья он грел в жестяной кружке и не жаловался. Мне показалось очень странным, что человек с такими простыми привычками обладает столь развитым вкусом к дорогим безделушкам. Укладываясь, я сказал себе, что мать-саксонка из центральных графств не очень-то разбавила сильную восточную породу.

Наутро, когда мы собирались в путь, моросил дождь, и я взобрался в седло в скверном настроении. Похоже, у меня был легкий жар, и меня раздражала эта пышная, но холодная растительность на плоской равнине, где все ветра норовили пробрать тебя до костей. Лоусон, как всегда, был бодр и весел. Мы не охотились, а переезжали в другие охотничьи угодья, так что все утро спешили на север по краю плоскогорья.

К полудню развиднелось, и день превратился в пиршество чистого цвета. Ветер стих, сменившись тихим бризом, солнце заливало безбрежные зеленые просторы и венчало мокрый лес огненным венцом из самоцветов. Лоусон пустил коня легким галопом по заросшему папоротниками склону и только ахал, любуясь всем этим великолепием.

– Земля обетованная, – раз двадцать повторил он. – Я ее обрел!

Возьмите участок сассекских холмов, пустите по каждой лощине речку, добавьте рощицу-другую, а по краю, где в Англии обрывались бы к морю утесы, набросьте покрывало лесов, чтобы смягчить крутой склон, спускающийся на тысячи миль к голубым равнинам. Возьмите бриллиантовый воздух Горнерграта, буйство красок, которое видишь на побережье залива в Вест-Хайленде в конце сентября. Рассыпьте повсюду цветы из тех, что мы растим в теплицах, герани величиной с зонтики от солнца, цветы аронника размером с граммофон. Тогда вы получите представление о местах, где мы проезжали. Я начал понимать, что заурядными их все-таки не назовешь.

А перед самым закатом мы перевалили за гребень холма и нашли место еще лучше. Это была неглубокая узкая долина в полмили шириной, по дну которой бежал сине-зеленый поток, весь в порогах, как река Спин, и белоснежным каскадом обрушивался с края плато в сумеречный лес. С противоположной стороны плавный ступенчатый подъем вел к каменистому бугру, откуда открывалась величественная панорама равнин. По всей долине были разбросаны мелкие рощицы, там и сям в полукружье зелени серебрились низкие затопляемые участки берега, кучки грациозных высоких деревьев кивали с гребня холма. Это было до того приятное зрелище, что мы из чистого восхищения его совершенством остановились и несколько долгих минут молча смотрели.

А потом я сказал:

– Тот самый дом.

И Лоусон тихонько отозвался:

– Тот самый!

В багряных сумерках мы медленно спустились в долину. Обоз мы опережали на полчаса, так что у нас было время все осмотреть. Лоусон спешился и набрал с заливных лужаек большой букет. Все это время он напевал себе под нос – старинный французский мотив о Кадете Русселе и его trois maisons[17].

– Чья это земля? – спросил я.

– Скорее всего, моей компании. У нас здесь много миль земли. Но кто бы ни был владелец, ему придется продать мне участок. Здесь я раскину свои шатры, старина. Здесь и только здесь!

В самой середине долины, в излучине речки, был один лесок, который даже в полумраке бросился мне в глаза своей необычностью. Он состоял из высоких, стройных деревьев, будто из волшебной сказки, – такие в старину рисовали монахи в молитвенниках. Нет, эту мысль я сразу отринул. Не христианские это были деревья. И лесок был не просто лесок, а священная дубрава – из тех, где в лунном свете мелькала некогда тень Артемиды. Роща была совсем маленькая, всего сорок-пятьдесят ярдов в поперечнике, а в самой ее середине что-то темнело – хижина, подумалось мне в первый миг.

Мы углубились под сень стройных стволов, и тут меня – уж не померещилось ли? – охватил странный трепет. Возникло такое чувство, будто я непрошеным гостем приближаюсь к храму какого-то божества – неведомой прелестной богини этой чудной долины. Самый воздух замер, будто зачарованный, повисла настораживающая мертвая тишина.

Конь мой вдруг вздрогнул от шелеста легких крыльев. С ветвей вспорхнула стайка горлиц, и я увидел, как сверкнуло на фоне опалового неба их блестящее зеленое оперенье. Лоусон их, похоже, не заметил. Его взгляд был прикован к центру дубравы – к тому, что там стояло.

Это была коническая башенка, древняя, замшелая, однако, насколько я мог судить, совершенно целая и невредимая. Всем известен знаменитый Конический храм в Зимбабве, его изображения есть в любом путеводителе. Эта башенка была примерно такая же, но в тысячу раз совершенней. Высотой она была футов тридцать, из сплошной каменной кладки, ни окошка, ни двери, ни щелочки, столь же гладкая, как и тогда, когда ее сложили руки древних строителей. И снова у меня возникло ощущение, будто я незваным проник в святая святых. Ведь я заурядный современный профан – какое я имею право смотреть на это прекрасное творение в кругу стройных деревьев, в дубраве, которую неведомая белая богиня сделала некогда своим прибежищем?

Лоусон окликнул меня, и я вышел из оцепенения.

– Поедем отсюда, – хрипло проговорил он, взял моего коня под уздцы (своего он оставил на опушке дубравы) и вывел его на открытое пространство. Но я заметил, что он то и дело оглядывался, и рука у него дрожала.

– Решено, – сказал я после ужина. – К чему вам теперь старомодные венецианцы и китайские вазы? Самая изысканная старинная вещица в мире будет у вас прямо в саду – храм, древний, словно само время, на земле, которая, говорят, не имеет истории. На сей раз внутренний голос привел вас в нужное место.

Кажется, я говорил, что у Лоусона были голодные глаза. От внутреннего жара они светлели и загорались, но теперь, когда он сидел, глядя вниз, в оливковые тени долины, в них полыхал алчный огонь. С тех пор, как мы вышли из дубравы, Лоусон почти ничего не говорил.

– Где мне прочитать о таком? – спросил он, и я посоветовал ему несколько книг.

Час спустя он спросил, кто построил башенку. Я рассказал ему то немногое, что знал о путешествиях финикийцев и сабеев, и напомнил библейскую историю о Тире и Сидоне. Он повторил себе под нос несколько имен и названий и вскоре отправился спать.

Устраиваясь на ночь, я бросил в долину последний взгляд – она раскинулась передо мной, окрашенная лунным светом в черный и молочно-белый. До меня будто бы донесся слабый шелест крыльев – над дубравой облачком вились невесомые гостьи.

– Горлицы Астарты вернулись, – сказал я себе. – Добрый знак. Они приняли нового владельца.

Однако, засыпая, я вдруг подумал, что это на самом деле очень страшные слова.

II

Три года спустя, чуть ли не день в день, я вернулся посмотреть, что получилось у Лоусона из его увлечения. Он часто приглашал меня в Вельгевонден – так он решил назвать поместье, хотя я не знаю, почему он решил присвоить голландское название местности, куда не ступала нога бура. В последнем письме была какая-то путаница с датами, и я сообщил день и время своего прибытия каблограммой и отправился в путь, не дождавшись ответа. На маленькой захолустной станции Такуи меня встретило авто, и после долгих миль по скверному шоссе я очутился за воротами парка на дороге, ехать по которой было сущее удовольствие. Прошедшие три года почти не повлияли на пейзаж. Лоусон кое-что посадил – хвойные деревья, цветущие кусты и тому подобное, однако мудро рассудил, что Природа по большей части опередила его. Тем не менее, судя по всему, потрачено было целое состояние. Английские дороги не могли тягаться со здешней подъездной аллеей, по обе стороны тянулись полосы стриженого дерна, вырезанные где-то на роскошном лугу. Когда мы перевалили за гребень холма и увидели внизу тайную долину, я не сдержал возгласа восторга. Дом стоял на дальнем холме, откуда открывался вид на все окрестности, и темное дерево и белая штукатурка стен словно бы вырастали из склона, как будто были здесь с начала времен. Долина внизу была разделена на лужайки и сады. Стремительный поток питал голубое озеро, а его берега были настоящим лабиринтом зеленой тени и пышных цветущих зарослей. Кроме того, я заметил, что дубрава, которую мы исследовали, когда попали сюда впервые, стояла теперь посреди просторной лужайки, которая подчеркивала ее совершенство. У Лоусона был превосходный вкус – либо отменные советчики.

Дворецкий сказал, что хозяин вскоре вернется, и проводил меня в библиотеку, где мне подали чай. Своих Тинторетто и вазы эпохи Мин Лоусон все-таки решил оставить дома. Библиотека была продолговатая, с низким потолком, стены до половины обшиты тиковыми панелями, а на полках стояло множество книг в изящных переплетах. На паркетном полу лежали хорошие ковры, однако никаких украшений не было, за исключением трех. На резном камине стояли две древние птицы из мыльного камня, каких находят в Зимбабве, а между ними на подставке из эбенового дерева – алебастровый полумесяц с любопытным рельефом из знаков зодиака. Мой гостеприимец пересмотрел свои планы по отделке интерьера, однако мне эта перемена понравилась.

Лоусон вернулся примерно в половине седьмого, когда я уже выкурил две сигары и едва не уснул. Три года всегда сказываются на внешности, но к такой перемене в Лоусоне я не был готов. Во-первых, он располнел. Вместо стройного молодого человека, которого я знал, передо мной предстал рыхлый толстяк, шаркавший на ходу, усталый и вялый. Загара больше не было, лицо сделалось бледным и обрюзгшим, будто у городского клерка. Он был на прогулке и оделся в бесформенное фланелевое одеяние, которое болталось даже на его раздавшейся фигуре. А самое скверное – он был не слишком рад меня видеть. Пробормотал что-то о том, как я добрался, после чего плюхнулся в кресло и уставился в стеклянные двери, выходившие на долину.

Я спросил, не болел ли он в последнее время.

– Болел? Нет! – сердито отозвался он. – Ничего подобного. Я прекрасно себя чувствую.

– Вид у вас не слишком спортивный, а казалось бы, жизнь в таком месте помогает сохранить форму. Что вы с собой сотворили? Охотничьи угодья не обманули ваших ожиданий?

Он ничего не ответил, но пробормотал что-то вроде «провались она, эта охота».

Тогда я попробовал сменить тему и заговорил о доме. И рассыпался в похвалах – совершенно искренних.

– Другого такого места нет на всем белом свете, – сказал я.

Тут он наконец посмотрел на меня – и я увидел, что глаза у него по-прежнему глубокие и беспокойные. На этом мертвенно-бледном лице они парадоксально подчеркивали его семитские черты. Я верно догадался о происхождении Лоусона.

– Да, – медленно проговорил он. – Другого такого места нет – на всем белом свете.

Затем он поднялся.

– Пойду переоденусь. Обед в восемь. Позвоните Трэверсу, он покажет вам вашу комнату.

Я переоделся в изысканной спальне с видом на сады в долине и на склон, уходивший к далекой череде равнин, голубых и шафрановых в свете заката. Одевался я в скверном расположении духа, поскольку Лоусон меня всерьез обидел – и всерьез встревожил. Либо он очень нездоров, либо повредился в уме, и к тому же очевидно, что, если я упомяну о своем беспокойстве, он только рассердится. Я порылся в памяти, не доходило ли до меня каких-нибудь слухов, но нет. Я ничего не слышал о Лоусоне, кроме того, что его спекуляции на бирже привели к невероятному успеху и что с этого холма он руководил деятельностью компании необычайно умело. Если Лоусон болен, если он сошел с ума, никто об этом не знал.

Обед обернулся сущим мучением. Лоусон, отличавшийся раньше особым вкусом в одежде, вышел к столу в смокинге с мягкой пикейной рубашкой. Со мной он едва перемолвился словом, зато на слуг обрушивался с руганью, приводившей меня в ужас. Один несчастный лакей так разволновался, что капнул соусом ему на рукав. Лоусон вырвал блюдо у него из рук и разразился бранью в припадке какой-то эпилептической ярости. Кроме того, этот некогда величайший в мире трезвенник поглощал шампанское и старый бренди в таких количествах, что от одного взгляда становилось дурно.

Курить он бросил и через полчаса после того, как мы вышли из столовой, объявил, что идет спать. Я глядел, как он, колыхаясь, взбирается по лестнице, и меня охватили злость и недоумение. Затем я отправился в библиотеку и раскурил трубку. И твердо решил, что уеду завтра же рано утром. Однако пока я сидел, уставившись на алебастровую луну и птиц из мыльного камня, гнев испарился, сменившись дружеской заботой. Я вспомнил, каким славным был раньше Лоусон, как хорошо нам было вместе. Особенно мне вспомнился тот вечер, когда мы обнаружили эту долину и дали волю мечтам. Какая чудовищная алхимия здешних мест превратила джентльмена в животное? Я подумал о выпивке и наркотиках, о безумии и бессоннице, однако все это не укладывалось в мои представления о моем друге. Я еще не вполне отказался от решения уехать, но у меня зародилась мысль, что, возможно, подчиняться порыву не стоит.

Когда я отправился к себе, то повстречал сонного дворецкого.

– Сэр, комната мистера Лоусона в конце вашего коридора. Спит он не очень хорошо, поэтому вы, вероятно, услышите, как он ходит ночью. В котором часу вам подать завтрак, сэр? Мистер Лоусон обычно завтракает в постели.

Моя комната выходила в широкий коридор, тянувшийся вдоль всего фасада. Насколько я мог судить, комната Лоусона была третьей по счету от моей – после еще одной гостевой спальни и комнаты его камердинера. Уставший и расстроенный, я сразу рухнул в постель. Обычно я сплю крепко, но тут вскоре понял, что сон как рукой сняло и мне предстоит беспокойная ночь. Я встал, ополоснул лицо, перевернул подушки, подумал об овечках, бредущих из-за холма, и об облаках, плывущих по небу, однако от этих старых уловок не было никакого проку. Примерно через час подобных фантазий я сдался под натиском действительности и, лежа на спине, глядел на белый потолок и на пятна лунного света на стенах.

Ночь, несомненно, выдалась потрясающая. Я поднялся, накинул халат и пододвинул кресло к стеклянным дверям. Близилось полнолуние, и все плато было залито серебристым и молочно-белым светом. Берега реки были затенены, однако на озеро косо падала широкая полоса света, отчего оно превращалось в подобие горизонта, а кромка земли за ним походила на кудрявое облако. Далеко справа виднелись изящные очертания рощицы, которую я теперь называл про себя Дубравой Астарты. Я прислушался. В воздухе не было ни звука. Казалось, земля мирно спит в лунном свете, и все же у меня было ощущение, что эта безмятежность – лишь иллюзия. Все кругом было охвачено лихорадочным беспокойством.

Никаких обоснований своей догадке я не мог привести, однако ощущение меня не покидало. Под маской глубокой тишины на освещенном луной просторе происходило какое-то движение. У меня возникло то же чувство, что и три года назад, тем вечером, когда я въехал в дубраву. Я не думал, что это неведомое воздействие вредоносно. Я лишь понимал, что все очень странно, и от этого был настороже.

Через некоторое время мне явилась мысль взять книгу. В коридоре не было никакого освещения, кроме луны, однако во всем доме было очень светло, когда я осторожно спустился по большой лестнице и прошел через переднюю в библиотеку. Включил свет, но сразу выключил. Нет, искусственное освещение было ни к чему, я вполне мог обойтись без него.

Я взял французский роман, однако библиотека заворожила меня, и я остался здесь. Сел в кресло перед камином с каменными птицами. Очень уж диковинно смотрелись в лунном свете эти неуклюжие создания, точь-в-точь доисторические бескрылые гагарки. Помню, как мерцал алебастровый полумесяц, словно полупрозрачная жемчужина, и я невольно погрузился в размышления о его истории. Быть может, подобный самоцвет участвовал в обрядах, которые проводили в Дубраве Астарты древние сабеи?

Затем я услышал, как мимо стеклянных дверей кто-то прошел. В таком большом доме наверняка имелся сторож, однако эти торопливые шаркающие шаги, несомненно, не были тяжкой поступью скучающего слуги. Они прошуршали по траве и стихли вдали. Я начал подумывать, не вернуться ли в свою комнату.

В коридоре я заметил, что дверь спальни Лоусона распахнута и горит свет. Меня охватило непростительное любопытство – мне захотелось заглянуть туда. В комнате было пусто, постель осталась несмятой. Теперь я знал, чьи шаги послышались за стеклянными дверями библиотеки.

Я зажег прикроватную лампу и постарался заинтересовать себя книжкой под названием «Cruelle Enigme»[18]. Однако в голове царил беспорядок, и я не мог сосредоточить взгляд на странице. Я отшвырнул книгу и снова сел к стеклянным дверям. У меня возникло ощущение, будто я сижу в ложе на каком-то спектакле. Долина превратилась в обширную сцену, и на ней вот-вот должны были появиться исполнители. Я глядел туда с таким напряженным вниманием, словно ожидал выхода всемирно известной примадонны. Однако ничего не случилось. Лишь тени смещались и удлинялись из-за движения луны по небу.

И тут внезапно беспокойство покинуло меня, и в тот же миг тишину нарушил крик петуха и шелест листвы на легком ветерке. Меня потянуло в сон, я повернулся к кровати – и снова услышал шаги снаружи. Сквозь стеклянные двери мне было видно, как через сад к дому кто-то идет. Это был Лоусон, закутанный, кажется, в махровый халат, какие носят на круизных судах. Шел он медленно, с трудом, словно смертельно устал. Я не видел его лица, однако весь его облик говорил о бесконечной усталости и унынии.

Я рухнул в постель и крепко проспал до позднего утра.

III

Прислуживал мне личный камердинер Лоусона. Когда он разложил мне одежду, я спросил, как здоровье его хозяина, и получил ответ, что спал он дурно и встанет поздно. Затем камердинер, англичанин с озабоченным лицом, по собственному почину кое-что мне рассказал. У мистера Лоусона очередной приступ. Это пройдет через день-другой, но пока мистер Лоусон ни на что не годен. Камердинер посоветовал мне обратиться к мистеру Джобсону, управляющему, который будет меня развлекать в отсутствие хозяина.

Джобсон прибыл к ланчу, и его появление стало первым, что меня в Вельгевондене обрадовало. Это был огромный неотесанный шотландец из Роксбургшира; несомненно, Лоусон нанял его, помня о своей приграничной родословной. У него были короткие седоватые бачки, обветренное лицо и пронзительно-спокойные голубые глаза. Мне стало ясно, почему в поместье такой образцовый порядок.

Начали мы с охоты, и Джобсон описал, какую рыбу и дичь могут мне предложить здешние угодья. Рассказывал он кратко, по-деловому, и я все время ловил на себе его испытующий взгляд. Было очевидно, что ему есть о чем мне поведать помимо охоты.

Я сообщил ему, что был здесь с Лоусоном три года назад, когда он выбрал место для усадьбы. Джобсон изучал меня с прежним любопытством.

– Слыхал о вас от мистера Лоусона. Я так понимаю, вы его старинный друг.

– Самый старинный, – ответил я. – И мне жаль, что, как оказалось, это место ему не подходит. Почему, я представить себе не могу – ведь у вас вид вполне цветущий. Ему уже давно нездоровится?

– Временами – то лучше, то хуже, – отвечал мистер Джобсон. – Серьезные приступы приключаются у него, пожалуй, раз в месяц. Но в целом ему здешние места не на пользу. Совсем не тот, как тогда, когда я сюда приехал.

Джобсон смотрел на меня очень искренне и серьезно. Я собрался с духом и спросил:

– Как по-вашему, в чем дело?

Он ответил не сразу, подался вперед и похлопал меня по колену.

– Думаю, не по врачебной это части. Вот взгляните на меня, сэр. Меня всегда считали человеком здравомыслящим, но если я вам выложу, что у меня на уме, вы решите, будто я тронулся. Только вот что я вам скажу. Обождите до полуночи, а потом задавайте свои вопросы. Может, тогда мы с вами сойдемся во мнении.

Управляющий поднялся и двинулся к двери. На пороге он бросил мне через плечо:

– Перечтите одиннадцатую главу Третьей книги Царств.

После ланча я пошел прогуляться. Сначала поднялся на гребень холма и вполне насладился несравненной прелестью пейзажа. Я видел, как далекие горы на португальской территории в сотне миль отсюда словно вздымают в небо тонкие синие пальцы. Дул легкий свежий ветерок, все кругом было напоено тысячью нежных ароматов. Затем я спустился в долину и по берегу реки прошел через сады. В укромных уголках сверкали пуансеттии и олеандры, а в тихих заводях был настоящий рай для бледно-розовых кувшинок. Я видел, как плескалась крупная форель, но даже не подумал о рыбалке. И все копался в памяти в поисках некого воспоминания, но тщетно. Мало-помалу я вышел из сада на лужайки, тянувшиеся до самой опушки Дубравы Астарты.

Она очень напомнила мне одну старинную итальянскую картину. Правда, мне представлялось, что там было множество диковинных существ – танцуют на поляне нимфы, подглядывает за ними из кустов остроухий фавн. А дубрава стояла в теплых лучах полуденного солнца, безупречно прекрасная и изящная, и навевала мучительное чувство какой-то глубоко скрытой прелести. Я с превеликим почтением прошел мимо стройных стволов туда, где стояла коническая башенка, наполовину освещенная солнцем, наполовину в тени. И тут я заметил нечто новое. Вокруг башенки вела узкая тропа, вытоптанная в траве человеческими ногами. Когда я был здесь в первый раз, никакой тропы не было: я точно помнил, что на краю каменной кладки росла высокая трава. Неужели кафры сделали из башенки святилище – а может быть, сюда ходили поклоняться верующие совсем иного рода?

Вернувшись в дом, я обнаружил, что у Трэверса есть для меня новости. Мистер Лоусон еще не вставал, но хотел бы, чтобы я к нему заглянул. Я обнаружил, что мой друг сидит в постели и пьет крепкий чай – а я бы сказал, что в его состоянии это вредно. Помню, я оглядел комнату в поисках каких-то признаков опасной привычки, жертвой которой, как я полагал, стал Лоусон. Однако в спальне все сверкало чистотой, воздух был свежий, окна распахнуты, и я пришел к убеждению, что ни алкоголь, ни наркотики не имеют отношения к его болезни, хотя обосновать это не мог.

Встретил он меня более достойно, однако вид его меня неприятно поразил. Под глазами набухли огромные мешки, кожа была одновременно отечная и морщинистая, словно у больного водянкой. Голос тоже дрожал от слабости. Только в больших глазах отблескивал лихорадочный огонь.

– Я просто на диво плохой хозяин, – проговорил Лоусон, – но сейчас поведу себя еще более негостеприимно. Я хочу, чтобы вы уехали. Терпеть не могу, когда мне нездоровится, а в доме гости.

– Чепуха, – отрезал я. – Вам нужен уход. Мне хочется понять, что это за болезнь. У вас был врач?

Лоусон устало улыбнулся.

– От докторов мне никакой пользы быть не может. Говорю же вам – ничего страшного. День-другой, и я приду в себя, и тогда можете вернуться. Я хочу, чтобы вы отправились с Джобсоном поохотиться на равнинах до конца недели. Вам будет веселее, а у меня уймутся муки совести.

Я, разумеется, в ответ на такое предложение только фыркнул, и Лоусон рассердился.

– Вот черт! – закричал он. – Ну что вы навязываетесь, когда не просят? Я же говорю, от вашего присутствия мне только хуже. Через неделю я буду здоров как бык и очень вам рад. Но сейчас уезжайте, слышите? Уезжайте!

Я понял, что сейчас он доведет себя до истерики, и умиротворяюще произнес:

– Хорошо. Мы с Джобсоном отправимся на охоту. Но мне неспокойно за вас, старина.

Он откинулся на подушки.

– Нечего беспокоиться. Мне просто нужно немного отдохнуть. Джобсон все устроит, а Трэверс снабдит вас всем необходимым. До свидания.

Я видел, что спорить бессмысленно, и ушел. В коридоре я обнаружил того самого камердинера с озабоченным лицом.

– Послушайте, – сказал я. – Мистер Лоусон полагает, что мне нужно уехать, но я намерен остаться. Если он вас спросит, скажите, что я на охоте. И ради всего святого, не давайте ему вставать с постели.

Камердинер дал мне слово, и мне подумалось, что на лице его проступило некоторое облегчение.

Я пошел в библиотеку, а по дороге вспомнил замечание Джобсона о Третьей книге Царств. Поискав, я обнаружил Библию и раскрыл на нужном месте. Там пространно рассказывалось о прегрешениях Соломона, и я прочитал всю главу до конца, но меня так и не осенило. Начал перечитывать – и одно слово вдруг привлекло мое внимание:

«И стал Соломон служить Астарте, божеству Сидонскому».

Вот и все – но это было словно ключ к шифру. Тут же в голове у меня вспыхнуло все то, что я слышал и читал о странном обряде, который склонил Израиль ко греху. Я видел выжженную солнцем землю и народ, давший суровый обет служения Иегове. Но я видел также, как кто-то, вместо жертвенного служения, обратил взор к одиноким дубравам на холмах, к башням и кумирам, таившим в себе какую-то неуловимую, злую загадку. Я видел пламенных пророков, которые побивали идолопоклонников палками, видел народ, кающийся пред Господом, – но затем все снова поддавались соблазну, снова стремились к запретным утехам. Астарта – древняя восточная богиня. Ведь может быть и такое, что в семитской крови, передавшейся через сколько-то поколений, сохранилась тяга к ее чарам? Я вспомнил деда на задворках Брайтона и горящие глаза в спальне наверху.

Я сидел и размышлял – и тут мой взгляд упал на загадочных каменных птиц. Им были ведомы древние тайны радости и ужаса. А эта алебастровая луна! Какой-то темный жрец носил ее на лбу, когда отправлял, подобно Ахаву, службу «всему воинству Небесному». И тогда я всерьез испугался. Я, самый обычный современный христианин, вполсилы верящий во все, что положено, ощутил присутствие какой-то первобытной греховной тайны, гораздо более древней, чем христианские догмы. В сердце моем был страх, и неловкость, и отвращение, а главное – смятение и тревога от встречи с потусторонним. Мне захотелось сбежать, но я устыдился этой трусливой мысли. Я представил себе Дубраву Астарты – и меня объял самый настоящий ужас. Что за трагедия здесь разыгрывается? Что за тайна дожидается темноты? Ибо надвигалась ночь, ночь полной луны, пора экстазов и жертв.

Не знаю, как я прожил этот вечер. Обедать мне совсем не хотелось, и я перекусил отбивной в библиотеке и сидел и курил до оскомины. Однако шли часы, и мало-помалу я принял решение, более подобающее мужчине. Во имя нашей старой дружбы мне нельзя покидать Лоусона в этой беде. Помешать ему я не мог – Бог свидетель, разум его уже пошатнулся, – зато мог быть поблизости и ждать, не представится ли случай помочь. Я решил не раздеваться и сидеть на страже всю ночь. Принял ванну и переоделся в спортивные брюки и домашние туфли. А затем занял пост в углу библиотеки возле стеклянных дверей, чтобы не прослушать шаги Лоусона, когда он пройдет мимо.

Хорошо, что я не стал зажигать свет, поскольку, пока я ждал, меня сморил сон. Когда я проснулся, луна уже взошла, и по разлившейся в воздухе прохладе было понятно, что час поздний. Я сидел совершенно неподвижно, обратившись в слух, и до меня донесся шорох шагов. Они украдкой пересекли переднюю и приблизились к двери в библиотеку. Я забился в угол – и тут вошел Лоусон.

Он был все в том же махровом халате и двигался быстро и бесшумно, словно в трансе. Я глядел, как он берет с камина алебастровую луну и опускает в карман. Мелькнула белая кожа – должно быть, кроме халата, на нем ничего не было. Затем он прошел мимо меня к стеклянным дверям, открыл их и вышел. Сбросив туфли, чтобы ступать бесшумно, я встал и без определенной цели последовал за ним. Лоусон бежал – бежал со всех ног через луга в сторону Дубравы, несуразная бесформенная фигура в лунном свете. Я остановился, поскольку спрятаться было негде, а я опасался за его рассудок, если он меня увидит. Когда я снова поднял глаза, он уже скрылся за деревьями.

Мне ничего не оставалось – пришлось ползти через мокрую лужайку на животе, извиваясь, как червяк. До смешного похоже на то, как выслеживают оленей на охоте; эта мысль позабавила меня и развеяла страх. Я уже убедил себя, что преследую обычного лунатика. Лужайки оказались обширней, чем я думал, и прошла целая вечность, прежде чем я добрался до опушки Дубравы. Кругом было так тихо, что слышно меня было, наверное, за милю. Помню, как до меня донесся шелест крыльев, я поднял голову и увидел, как над верхушками деревьев кружат зеленые горлицы.

Лоусона нигде не было видно. Похоже, стоило мне очутиться в Дубраве, и решимость моя испарилась. Башенка виднелась меж деревьев, но там все было спокойно, как в могиле, не считая шелеста крыльев над ней. Меня снова захлестнуло невыносимое дурное предчувствие, как и накануне ночью. Нервы звенели от смеси ужаса и ожидания. За себя я не боялся, поскольку витавшие в воздухе силы, кажется, не были враждебными. Однако я понял, что они есть, и душа моя затрепетала. Это было то самое «воинство Небесное», а я не был суровым пророком Израиля и не мог ему противостоять.

Должно быть, я пролежал в этой призрачной дубраве несколько часов, и взгляд мой был прикован к башне, увенчанной золотым шлемом лунного света. Помню, как легко и пусто было в голове, словно дух мой воспарил, оставив свое промокшее от росы вместилище далеко внизу. Но вот что самое любопытное: меня словно тянул к башне кто-то добрый, мягкий и довольно слабый, а кто-то другой, гораздо сильнее, не пускал меня туда. Мне страстно хотелось приблизиться, но тело оцепенело, и я не мог сдвинуться ни на дюйм. Словно какие-то чары, которые я был не в состоянии разрушить. Думается, я уже ничего не боялся. Звездные силы играли со мной в свои игры, но разум мой пребывал в полусне. Однако я не сводил глаз с башенки. Пожалуй, и не смог бы, даже если бы захотел.

Тут из теней внезапно вышел Лоусон. Он был совершенно наг, а на лбу сиял алебастровый полумесяц. И в руках у него что-то было – что-то блестящее.

Он побежал вокруг башни, утробно рыча и дико вскидывая руки к небесам. Иногда рык сменялся пронзительным страстным воплем – так, наверное, кричали менады из свиты Вакха. Слов я различить не мог, однако и по тону все было ясно. Лоусон был весь во власти какого-то инфернального экстаза. На бегу он взмахивал правой рукой у груди и плеч, и я увидел, что у него нож.

Мне стало дурно от отвращения – не от страха, а от откровенной физической брезгливости. При виде того, как Лоусон рассекает ножом свои жирные телеса, меня охватило непреодолимое омерзение. Я хотел броситься к нему, удержать его – и одновременно оказаться в сотне миль отсюда. В итоге я остался на месте. Убежден, что по своей воле, но в любом случае я едва ли смог бы пошевелить ногами.

Пляска становилась все быстрее, все яростнее. Я видел, как по коже у Лоусона текут струйки крови, как призрачно побелело его лицо над изрезанной грудью. И тут ужас внезапно оставил меня, голова закружилась, и я на миг – на один краткий миг – заглянул в иной мир. Сердце мое охватил непонятный пыл. Я словно бы увидел, что землю населяют существа, не похожие на людей и едва ли подобные богам, но куда прельстительней и тех, и других. Бесстрастный лик Природы как будто пошел морщинами греховного познания. Я видел то, что иной раз тревожит легким касанием наши сны, и это было пленительно. В крови и клинке не было ничего жестокого. Это была тонкая тайна поклонения, такая же жизнеутверждающая, как пение птиц на рассвете. Не знаю, как относились к обрядам Астарты семиты, вероятно, у них эти ритуалы вызывали больше пыла и восторга, чем у меня. Ибо я видел лишь милую простоту Природы, а похоть и ужас были смягчены и сглажены – как тает у ребенка воспоминание о страшном сне, когда его утешает мать. Я почувствовал, что снова владею ногами, и вроде бы приблизился в сумерках на шаг-другой к башне.

И тут все кончилось. Пропел петух, и снова зазвучали уютные голоса природы. Я замер, оглушенный и дрожащий, а Лоусон бросился на меня из-за деревьев. От этого порыва силы окончательно покинули его, и он, едва выбежав из тени, рухнул без чувств.

Вместе со способностью двигаться ко мне вернулись и здравомыслие, и сообразительность. Я взвалил друга на спину и, пошатываясь, потащил в дом. Теперь-то мне было за него по-настоящему страшно – а больше всего меня пугало, что страшно стало только сейчас. Слишком близок я был к «мерзости Сидонской».

На пороге нас дожидался испуганный камердинер. Как видно, ему это было не в новинку.

– Ваш хозяин ходил во сне и упал, – сказал я. – Надо поскорее уложить его в постель.

Пока Лоусон лежал в глубоком оцепенении, мы обмыли ему раны, и я одел его как смог. Опасность представляло лишь истощение сил, поскольку порезы, к счастью, оказались несерьезными, никакие артерии не были задеты. Сон и покой должны были исцелить его, поскольку конституция у него была крепкая. Я уже уходил, когда он открыл глаза и заговорил. Меня он не узнал, но я заметил, что лицо перестало быть таким отчужденным, – теперь Лоусон был больше похож на моего давнего друга. Тут мне внезапно вспомнилось старинное охотничье средство, которое мы с ним всегда брали в экспедиции. Это пилюля, сделанная по древнему португальскому рецепту. Одна доза – прекрасное лекарство от лихорадки. Две бесценны, если заблудишься в буше, поскольку погружают человека в глубокий сон на несколько часов и избавляют его от страданий и безумия, пока не подоспеет помощь. Три даруют безболезненную смерть. Я отправился к себе и нашел в шкатулке заветную коробочку. Лоусон проглотил две пилюли и устало повернулся на бок. Я попросил камердинера не будить его и пошел поискать себе поесть.

IV

У меня появилось неотложное дело. К семи часам утра Джобсон – за ним послали – ждал меня в библиотеке. По его угрюмому лицу я понял, что у меня есть отличная замена пророку Израиля.

– Вы были правы, – сказал я. – Я прочитал одиннадцатую главу Третьей книги Царств и провел такую ночь, что остается только молить Бога, чтобы она не повторилась.

– Так я и думал, – отвечал управляющий. – Со мной такое тоже было.

– В Дубраве? – спросил я.

– О да, в лесу, – был ответ на протяжный шотландский манер.

Я решил выяснить, все ли ему понятно.

– Предки мистера Лоусона – с шотландской границы?

– О да. Сдается мне, они с берегов Бортуик-Уотер, – отозвался Джобсон, но по глазам мне было видно, что он понял, что я имею в виду.

– Мистер Лоусон – мой самый старинный друг, – продолжал я, – и я хочу сделать все, чтобы он поправился. Я полностью беру на себя ответственность за все свои поступки. Это я сам объясню вашему хозяину. Но мне нужна ваша помощь, иначе ничего не получится. Вы согласны? На первый взгляд чистое безумие, а вы человек здравомыслящий и, вероятно, предпочтете держаться в стороне. Вам решать.

Джобсон посмотрел мне прямо в лицо.

– За меня не бойтесь, – проговорил он. – В этих краях есть богомерзкий вертеп, и я сровняю его с землей, если только сил достанет. Мистер Лоусон был мне хорошим хозяином, вдобавок я убежденный христианин. Так что говорите, сэр.

Тон его не оставлял места для сомнений. Я обрел своего Илию Фесвитянина.

– Мне нужны люди, – сказал я. – Как можно больше.

Джобсон поразмыслил.

– Черные туда ни ногой, но тут на табачной ферме есть человек тридцать белых. Они сделают, что вы скажете, если вы дадите им бумагу, что снимаете с них всякую ответственность.

– Хорошо. Тогда мы послушаемся указаний единственного специалиста, который сейчас может нам помочь. Последуем примеру царя Иосии.

Я открыл двадцать третью главу Второй книги Царств и прочел:

– «И высоты, которые пред Иерусалимом, направо от Масличной горы, которые устроил Соломон, царь Израилев, Астарте, мерзости Сидонской, и Хамосу, мерзости Моавитской, и Милхому, мерзости Аммонитской, осквернил царь; и изломал статуи, и срубил дубравы, и наполнил место их костями человеческими. Также и жертвенник, который в Вефиле, высоту, устроенную Иеровоамом, сыном Наватовым, который ввел Израиля в грех, – также и жертвенник тот и высоту он разрушил, и сжег сию высоту, стер в прах, и сжег дубраву».

Джобсон кивнул.

– Понадобится динамит. У меня там, в мастерских, его вдоволь. Пойду соберу ребят.

Еще не пробило девять, как у дома Джобсона столпились люди. Это были крепкие молодые фермеры из соседних усадеб, которые покорно слушались указаний строгого управляющего. По моему приказу они принесли ружья. Мы вооружили их лопатами и топорами, а один прикатил тачку с несколькими бухтами веревок.

В ясном безветренном утреннем воздухе Дубрава, высившаяся посреди лугов, выглядела такой невинной, такой изящной – в ней невозможно было заподозрить никакого зла. Мне стало горько, что я погублю эту красоту, – более того, приди я один, я бы, наверное, передумал. Но здесь собралась целая толпа, и сумрачный Джобсон ждал моих распоряжений. Я расставил цепочку вооруженных людей и послал на дальнюю сторону дубравы несколько человек с колотушками. И сказал, что нужно перестрелять всех горлиц до единой.

Стайка была небольшая, и мы первым же залпом подстрелили пятнадцать. Бедные птицы перелетели через долину в другой лесок, но мы загнали их обратно к охотникам и убили семь. Четырех сбили с деревьев, а последнюю я сам достал выстрелом издалека. Через полчаса на поляне лежала горка зеленых трупиков.

Затем мы принялись валить деревья. Для умелого дровосека тонкие стволы были нетрудной задачей, и один за другим деревья валились наземь. Я смотрел на это – и вдруг меня охватило странное чувство.

Меня как будто кто-то умолял. Это был нежный голос, который вовсе не грозил мне, а именно умолял, столь эфемерный, что плотский слух не мог бы уловить его – он затрагивал струны души. Так слаб и так далек был этот голос, что я не мог представить себе, что за ним скрывается какая-то сущность. Нет, это была безвидная бестелесная благость этой чудесной долины, древнее хрупкое божество здешних дубрав. Голос был бесконечно печален и беспредельно прелестен. Как будто ко мне обращалась женщина, заблудившаяся в глуши прекрасная дама, которая не сделала миру ничего дурного и несла лишь бескорыстное добро. И этот голос говорил мне, что я разрушаю ее последнее пристанище.

В голосе звучало отчаяние – он был бесприютен. Топоры сверкали на солнце, лес редел, а этот нежный дух молил меня о пощаде, о краткой передышке. Он словно рассказывал мне, как огрубел и ожесточился мир за долгие века, о долгих печальных блужданиях, об убежище, которое досталось с таким трудом, о покое – ведь ей больше ничего не было нужно от нас, людей. Ничего ужасного не было в этом голосе. Ни единой мысли о том, чтобы навредить людям. Чары, которые для человека семитских кровей заключали в себе злую тайну, мне, представителю иной расы, представлялись не более чем изысканной, прекрасной диковинкой. Джобсон с остальными их не ощущали, а я, со своей более тонкой чувствительностью, улавливал в них одну только безнадежную грусть. То, что злило Лоусона, мне лишь сжимало сердце. Меня переполняла такая жалость, что я едва владел собой. Деревья падали с треском, люди вытирали потные лбы, а я казался себе убийцей прелестных женщин и невинных младенцев. Помню, как слезы струились у меня по щекам. Не раз и не два я открывал рот, чтобы отдать приказ прекратить работу, но лицо Джобсона – лик сурового Илии – не позволяло мне это сделать.

Теперь я понимал, откуда бралась сила убеждения у пророков Господних – и еще понимал, почему простой люд иногда побивал их камнями.

Упало последнее дерево, и башенка осталась стоять, словно оскверненное святилище, лишенное всякой защиты от суетного мира. Я услышал голос Джобсона:

– Давайте-ка подорвем эту штуковину, да поскорее. Прокопаем канавы с четырех сторон и заложим динамит. Что-то вид у вас неважный, сэр. Ступайте-ка посидите на горке.

Я побрел на холм и прилег. Внизу, среди поваленных мертвых стволов, сновали люди, и я видел, как они готовились к взрыву. Это было как бесцельный сон, в котором мне не отводилось никакой роли. Голос бесприютной богини все умолял меня. Его невинность была для меня сущей пыткой. Так, должно быть, мучился милосердный инквизитор, слыша мольбы прекрасной девы в митре смертницы на голове. Я понимал, что гублю редкостную красоту и другой такой уже не будет. Я сидел оглушенный, сердце у меня ныло, и вся прелесть природы молила за свое божество. Солнце в небесах, мягкие линии горизонта, голубые тайны далеких равнин – все это сосредоточилось в этом тихом голосе. Меня охватило горькое презрение к себе. Я был виновен в кровопролитии – более того, я был повинен в грехе против лучезарного света, который не ведает прощения. Я убивал невинную нежность, и не будет мне теперь покоя на земле. Но я сидел и ничего не мог поделать. Меня сдерживала более суровая воля. А голос все слабел и слабел – и вот уже затих, оставив лишь неизъяснимую печаль.

И вдруг в небеса взмыл огромный столб пламени, повалил дым. Послышались возгласы, на срубленную дубраву обрушились обломки камня. Когда осела пыль, от башенки не осталось и следа.

Голос умолк, и мне почудилось, что весь мир погрузился в скорбное молчание. От потрясения я вскочил и сбежал вниз по склону, где стоял Джобсон, протирая глаза.

– Ну вот и дело с концом. Теперь беремся за корни. Корчевать нет времени. Пустим в ход взрывчатку.

Разрушение продолжалось – но я взял себя в руки. И убедил себя, что нужно быть разумным и практичным. Подумал о том, что было ночью, вспомнил, какой измученный взгляд был у Лоусона, и усилием воли принял решение довести все до конца. Что сделано, то сделано, и моя задача – завершить работу. В памяти всплыл стих из Иеремии: «Как о сыновьях своих, воспоминают они о жертвенниках своих и дубравах своих у зеленых дерев, на высоких холмах». А я добьюсь, чтобы об этой дубраве забыли навсегда.

Мы подорвали пни, запрягли волов и стащили весь мусор в огромную груду. Потом фермеры взялись за лопаты и более или менее разровняли землю. Я окончательно пришел в себя и целиком принял сторону Джобсона.

– И вот еще, – сказал я ему. – Приготовьте два-три плуга. Мы усовершенствуем завет царя Иосии.

В голове у меня вертелись примеры из Писания, и я твердо решил принять все возможные меры безопасности.

Мы снова запрягли волов и распахали место, где была дубрава. Пахать было трудно, поскольку все было завалено обломками каменной башни, но неторопливые волы-африкандеры брели себе вперед, и ближе к вечеру работа была завершена. Затем я послал на ферму за каменной солью в мешках, какую дают скоту. Мы с Джобсоном взяли по мешку и прошлись по бороздам, засыпав их солью.

Последним актом был костер из груды стволов. Горели они хорошо, и мы побросали в пламя трупики зеленых горлиц. У птиц Астарты получился достойный погребальный костер.

А потом я отпустил недоумевающих фермеров и обменялся суровым рукопожатием с Джобсоном. Черный от пыли и дыма, вернулся я в дом, а там попросил Трэверса упаковать мой багаж и заказать авто. Нашел камердинера Лоусона и узнал, что его хозяин мирно спит. Дал ему некоторые указания и отправился помыться и переодеться.

Перед отъездом я написал Лоусону записку. Начал я с того, что процитировал двадцать третью главу Четвертой книги Царств. И рассказал, что сделал и по каким соображениям. «Всю ответственность я беру на себя, – писал я. – Здесь никто, кроме меня, не имеет к этому никакого отношения. Я поступил так во имя нашей старой дружбы, и, поверьте, мне было нелегко. Надеюсь, вы все поймете. Когда простите меня, пошлите весточку, и тогда я вернусь и мы помиримся. Но я думаю, вы поймете, что я спас вашу душу».

Когда я выехал из усадьбы по дороге к Такуи, день клонился к закату. Огромный костер на месте дубравы все еще яростно полыхал, и над верхней частью долины нависло облако дыма, наполнив воздух мягкой лиловой дымкой. Я знал, что поступил на благо другу, что он одумается и будет мне благодарен… Но когда автомобиль доехал до вершины холма, я обернулся и посмотрел в долину, над которой надругался. Луна взошла и посеребрила дым, сквозь него прорывались языки пламени. Не знаю почему, но и озеро, и речка, и сады, и даже зеленые склоны выглядели оскверненными и заброшенными.

И тогда у меня снова сжалось сердце, и я понял, что некая прекрасная, пленительная сущность лишилась из-за меня своего последнего земного прибежища.

Уильям Фрайер Харви

Последователь

Перевод Людмилы Бриловой

«Говорят, что чудес больше не бывает; и есть у нас философы, которые стараются сделать обыденным и естественным все сверхъестественное и не имеющее видимых причин. Вследствие этого мы превращаем ужасные вещи в сущие пустяки, загораживаясь мнимым знанием, тогда как следовало бы покоряться неисповедимому страху».

Затратив на поиски чуть ли не целый час, Лин Стантон обнаружил наконец нужную цитату из «Все хорошо, что хорошо кончается». Он придвинул кресло к камину и набил трубку. Вот бы изобрести сюжет для рассказа – что-нибудь пострашнее да посверхъестественней. Шел только десятый час апрельского утра, однако у Стантона созрело настроение испытать неисповедимый страх. Рассказ сидел внутри его, а может, витал снаружи, в воздухе. Стантон знал, чего ему хочется, но где сам сюжет? Почему он не обретает форму, не выявляется хотя бы как расплывчатый контур – или скорее скелет, который можно будет потом облечь какой вздумается плотью?

Откуда взялось, спрашивал он себя, это, отчасти даже приятное, ощущение бегающих по спине мурашек? Ну да, он провел беспокойную ночь: около двух пробудился от дурного сна и добрый час лежал и разглядывал через незанавешенное окно свет, который горел в старом викариатском доме Уинтон-Парбло, по ту сторону долины, в полумиле. По слухам, там жил каноник Ратбоун, ученый-востоковед, с другом, доктором Курциусом из Германии. Свет горел и горел, и Стантон не мог уснуть. Каноник Ратбоун и доктор Курциус не давали ему уснуть, даром что находились по ту сторону долины, в полумиле.

«Есть у нас философы, которые стараются сделать обыденным и естественным…» – повторил он и замолк. Сюжет начал вырисовываться. Перед глазами возникал его туманный контур. Скелет рассказа.

Спустя полчаса Стантон вынул из стола чистую тетрадь, обозначил на обороте «Последователь» и проставил дату. Потом медленно, но без помарок, стал набрасывать краткое содержание:

«Старый ученый путешествует по монастырям Малой Азии в поисках манускриптов. Ему попадаются на глаза несколько очень необычных палимпсестов. В обычной жизни он кротчайший и честнейший из людей, но тут страсть к коллекционированию берет над ним верх, и с помощью одного из монахов он приобретает документы – способом, который кто угодно назовет сомнительным. Когда ученый собирается обратно в Англию, монах просит взять его с собой, поскольку без его содействия расшифровать манускрипты будет невозможно. Вместе они поселяются в деревенской глуши. Ценой величайших усилий добираются до смысла написанного: оказывается, это не обрывки утраченного священного текста, а нечто существенно иное. Ученый заинтригован и продолжает расшифровку. Монах, которого в округе считают доктором богословия, держится при нем в качестве «последователя и неизменного сопроводителя».

Стантон довольно потирал руки. Замысел был хорош. Сойдет за основу целой повести, но, наверное, лучше будет ограничиться коротким – три-четыре тысячи слов – рассказом. Концовку он пока не придумал, но это его не беспокоило. Вполне возможно, она сложится сама. Самое главное – создать нужную атмосферу. Мнимое знание и неисповедимый страх.

Зерно замысла заронили каноник Ратбоун, конечно, и доктор Курциус. Не проснись Стантон в два часа ночи и не заметь огонек в старом викариатском доме по ту сторону долины, в полумиле, никакого рассказа бы не было. «Да и Шекспир тоже помог, – сказал про себя Стантон. – Если бы я не отыскал тот пассаж, не возникло бы нужное настроение».

Приступая к ланчу, Лин Стантон ощущал, что утро проведено нехлопотно и в то же время не без пользы. Днем хорошенько покопаюсь в саду, решил он, а между чаем и ужином поработаю над романом. Рассказ пусть созревает. Завтра или послезавтра посмотрю, как идет процесс.

Но тут его безмятежное расположение духа было нарушено: сестра объявила, что к чаю придут миссис Брамли и мисс Ньютон. Жена священника, особа прямая и искренняя, не вызывала у него неприятия. Она вполне гармонировала с Уинтон-Парбло. А вот мисс Ньютон всегда действовала Стантону на нервы. Внештатная журналистка с ядовитым пером – не самое удачное соседство. Он терпеть не мог ее литературные сплетни, главным образом потому, что знал: обронишь случайное замечание, и она не постесняется раздуть из него целый абзац в каких-нибудь очередных «Беседах библиофилов». Скорее всего, она нацелилась выдоить у него сведения насчет нового романа. Опасная женщина, с такой шутки плохи.

Стантон схватил лопату, скинул пиджак и, дабы выместить на чем-то досаду, принялся перекапывать участок каменистого грунта. Чуть позднее половины четвертого он увидел, как явились гостьи, дал им четверть часа на предварительное обсуждение приходских сплетен, а потом, надежно скрыв свое недовольство, присоединился к ним в гостиной. В конце концов, он высоко ценил знания миссис Брамли по части разведения роз. Вскоре подали чай, Стантон как раз подыскивал уклончивый ответ на вопрос мисс Ньютон о месте в литературе одного особенно им нелюбимого современного поэта, но тут стукнула садовая калитка и на длинной гравийной дорожке показались двое посетителей.

Первым был пожилой священник, чисто выбритый и довольно непритязательно одетый, который шел быстрой, хотя и шаркающей, походкой. За ним следовал его спутник – рослый, с длинной черной бородой, одетый в старомодный сюртук.

Звякнул колокольчик, и служанка доложила о приходе каноника Ратбоуна и доктора Курциуса.

– Боюсь, мисс Стантон, – произнес каноник, когда с церемонией знакомства было покончено, – наш визит не вполне укладывается в рамки этикета. Мы не так давно в вашей прелестной деревне, большую часть своей жизни я провел в далеких краях, поэтому не всегда в ладу с обычными правилами приличия. Мы в старом викариатском доме живем почти что затворниками; боюсь, сам того не желая, я отпугиваю возможных гостей. Но мы стремимся быть добрыми соседями – уверяю вас, стремимся быть добрыми соседями.

Старый джентльмен приметно волновался, но мисс Стантон как никто умела снимать нервное напряжение, а новые люди, тем более выдающиеся, не часто баловали Уинтон-Парбло своими визитами.

Впрочем, не обошлось без ложки дегтя от миссис Брамли.

– Сожалею, каноник Ратбоун, – сказала она, – что мы не имели удовольствия видеть вас в церкви.

Старик, вздрогнув, удивленно вскинул брови, но первым заговорил доктор Курциус.

– Астма, – подсказал он, – ваш астма.

– Да-да, – поспешно подхватил каноник Ратбоун. – Удивительное дело, ужасная досада, но я обнаружил… я обнаружил, что от ладана у меня всякий раз случается приступ. Приходится беречься.

– А доктор Курциус? – не унялась миссис Брамли. – У него тоже астма?

– Доктор Курциус не принадлежит к англиканской церкви, – пояснил каноник Ратбоун.

Здесь Хильда Ньютон сменила тему беседы:

– Я бы хотела послушать что-нибудь о ваших открытиях, каноник Ратбоун. Знаю, вы пережили на Востоке самые захватывающие приключения. Мы тут в Уинтон-Парбло ведем скучное существование, охотимся только на лисиц и, сами понимаете, с трудом представляем себе, как щекочет нервы выслеживание драгоценного старинного манускрипта.

Каноник Ратбоун опустил свою чашку на стол.

– Вы совершенно правы, моя дорогая юная леди, – кивнул он, – эти переживания особенные, ни с чем не сравнимые переживания.

И тут он, к удивлению Стантона, принялся рассказывать. Щуплый нервный священник исчез: его место занял энтузиаст, безмерно увлеченный своим предметом. Речь шла о монастырях Греции, Малой Азии и Синая, о библиотеках, не единожды полностью перерытых учеными, о грудах хлама, где могут скрываться ценнейшие документы, о монахах – вроде бы простецких и невежественных, а на самом деле просвещенных и себе на уме, прекрасно понимающих, какие сокровища они хранят в своих тайниках.

– Доктор Курциус мог бы рассказать вам куда больше, – добавил каноник. – Мой опыт не сравнится с его опытом, но, к сожалению, он неважно говорит по-английски.

– Оно есть так, – вторично прервал молчание доктор Курциус. – Гречески – да, латински – да, армянски – да, сириски и арамейски; но англиски – еле-еле.

– Загадочные языки отживших тайн, – восхитилась мисс Ньютон, – слова для обозначения предметов и понятий, которые нам, прозаическим смертным, ни о чем не говорят. До чего же я вам завидую!

– То есть как? То есть как? – заволновался каноник Ратбоун. – Я говорил уже, расшифровка этих самых палимпсестов – крайне сложная задача. Имейте в виду, что…

Но Стантон не сводил взгляда с доктора Курциуса. Тарелка его осталась нетронутой, он медленно помешивал чай. Почему его движения выглядели такими неуклюжими? Во-первых, ложечкой он водил слева направо, а во-вторых, как большой черный кот, не спускал глаз с дивана, где сидел, похожий на малую пичужку, его друг каноник. До чего же густая у этого человека борода, подумал Стантон, невольно поднял глаза выше, стараясь разглядеть тонзуру, но поспешно отвел их в сторону, когда доктор с загадочной улыбкой взглянул ему прямо в лицо.

Каноник Ратбоун продолжал рассказ:

– …Достались они нам, разумеется, нелегко, крайне нелегко достались, и, по правде говоря, чтобы вывезти их из страны, тоже потребовались немалые хлопоты. Расшифровка их – громадный труд. Мы засиживаемся допоздна, мисс Стантон, засиживаемся допоздна, а глаза у меня, к несчастью, уже не те, но доктор Курциус всегда готов заменить мне очки.

– Все это будоражит воображение, – заметила мисс Ньютон. – А когда будут опубликованы результаты?

– Боюсь… Боюсь, будет сложно найти издателя.

– Но какова история, каноник! Стыд и срам, если она пропадет. Пусть мистер Стантон ее для вас запишет.

Доктор Курциус и каноник Ратбоун одновременно подняли головы. Их глаза встретились, и Стантону показалось, что Курциус кивнул.

– Как я понимаю, – произнес каноник Ратбоун, – мистер Стантон – писатель? Боюсь, я этого не знал. Боюсь, я был неосмотрителен, немного поспешил. Разумеется, мистер Стантон, вы отнесетесь ко всему сказанному как к сугубо конфиденциальным сведениям. Я имею в виду… я имею в виду…

– Нам понятно, что вы имеете в виду. – Мисс Ньютон рассмеялась. – Вам не хочется обращать реальность в прелестное сочинение.

– Уверен, мистер Стантон знает, что я имею в виду. Мне нравится, мисс Стантон, думать о себе как о философе, который старается сделать обыденным и естественным все… все, что трудно объяснить. Боюсь, я не доверяю – уверен, вы простите меня, мистер Стантон, допускаю, что могу заблуждаться, – я не доверяю воображению автора художественной прозы. Опасный это дар, сдается мне, опасный и настораживающий. Доктор Курциус, нам пора. Такое приятное знакомство, мисс Стантон, мое… моя астма, миссис Брамли, увы, в церковь мне, можно сказать, дорога закрыта. С нетерпением будем ждать вас всех в старом викариатском доме. Вы так любезны, такой приятный вечер. Не трудитесь нас провожать, мистер Стантон, уверяю, мы сами найдем дорогу.

– До свидания, – попрощалась мисс Стантон. – Боюсь, мы не сумели развлечь доктора Курциуса.

– Я счастлив, – отозвался Курциус, низко склоняясь над ее рукой, – быть при канонике Ратбоуне – как это говорится? Учеником? Нет, последователем.

Стантон проводил визитеров до дверей. Поспешно пожал теплую влажную ладонь каноника Ратбоуна, затем коснулся холодной сухой руки доктора Курциуса. Простился без улыбки и стал следить, как они удаляются по узкой гравийной дорожке: впереди, все той же шаркающей, но притом прыткой походкой старик; за ним по пятам, широким механическим шагом, чернобородый, одетый в черное, спутник.

Возвращаться в гостиную и слушать пустую болтовню не хотелось. Случилось нечто странное, а что именно – Стантон не понимал. Конечно, писать этот рассказ он теперь не будет. Это невозможно, и дело тут не в Хильде Ньютон. Впрочем, да и бог с ним. Вышла бы простая безделица, не более того.

Но почему эти двое разрушили его замысел? Каким образом вообще о нем прознали? Стантона недвусмысленно предостерегли – почему? Разве что… разве что он слишком близко подобрался к истине? И в чем она заключается?

Дверь гостиной Стантон открыл, можно сказать, с облегчением. Пустая болтовня, по крайней мере, отвлечет и успокоит. Он боялся поддаться неисповедимому страху.

Примечания

Рассказы, включенные в сборник, расположены по годам рождения авторов. Биографические справки о С. Бэринг-Гулде, В. Ли, Дж. К. Бангзе, М. Р. Джеймсе, Э. Ф. Бенсоне, П. Лэндоне, Р. Патере, Дж. Бакане и У. Ф. Харви, а также источниковедческие справки обо всех рассказах сборника составлены С. А. Антоновым. Биографические справки о Р. Малхолланд, Дж. Б. Мэтьюзе, Ч. У. Ледбетере и Г. Дж. Уэллсе, а также примечания ко всем рассказам составлены А. А. Липинской.

Сэйбин Бэринг-Гулд

(Sabine Baring-Gould,1834–1924)

Англичанин Сэйбин[19] Бэринг-Гулд принадлежал к нередкому в Викторианскую эпоху типу людей, чья биография отмечена многообразием жизненных амплуа, культурных интересов и дарований. Богатый сельский сквайр, антиквар, ученый, писатель, священник, проповедник, агиограф – таков неполный перечень характеристик его многогранной личности. В его библиографию входит более 1240 публикаций самой разнообразной тематики – от трудов по истории религии и демонологии до мистической, исторической и бытописательной беллетристики.

Уроженец Эксетера, столицы графства Девоншир, старший сын зажиточного помещика, отставного военного Эдварда Бэринг-Гулда, по материнской линии внук адмирала военно-морского флота Великобритании, Сэйбин Бэринг-Гулд значительную часть детства и юности путешествовал вместе с родителями по Европе и потому начальное образование получил в основном у частных учителей. C 1852-го по 1856 г. он учился в Клэр-колледже Кембриджского университета, в 1857 г. удостоился степени бакалавра, а в 1860-м – магистра искусств. В 1864 г., после семи лет преподавания в колледже Хёрстпьерпонт (графство Сассекс), Бэринг-Гулд принял священнический сан и получил место викария англиканской церкви в городке Хорбери (графство Йоркшир). Там он влюбился в одну из прихожанок – юную Грэйс Тейлор, дочь фабричного работника, которой дал образование и которая в 1868 г. стала его женой. (Ситуация социального и культурного возвышения неграмотной девушки из низов нашла отражение во втором романе Бэринг-Гулда «Сквозь огонь и воду» (1868) и вдохновила его близкого друга Джорджа Бернарда Шоу на создание «Пигмалиона».) Этот счастливый брак, в котором родилось пятнадцать детей, продлился почти полвека. Несколько лет, с 1867-го по 1871 г., Бэринг-Гулд занимал должность викария в Далтоне (графство Йоркшир), а затем в течение десятилетия возглавлял приход в селении Ист-Мерси (графство Эссекс). В 1872 г., по смерти отца, он стал наследником фамильного поместья Лью-Тренчард-мэнор в селении Лью-Тренчард на западе Девоншира и в 1881 г., получив после кончины своего дяди Чарльза возможность возглавить тамошний приход, перебрался туда и провел там остаток жизни, занимаясь литературным творчеством, реконструкцией усадьбы и реставрацией местной церкви Святого Петра.

Обширное литературное и научное наследие Бэринг-Гулда включает 36 романов (нередко написанных на историческом материале), несколько сборников рассказов, стихи, жития святых, проповеди, труды по христианской мифологии, историко-краеведческие очерки, записи народных легенд, поверий, сказок и песен, биографии, мемуары; значительная часть этих сочинений, вопреки оптимистичным прогнозам их первых рецензентов, ныне забыта. Однако некоторые произведения Бэринг-Гулда все же пережили свое время. Среди них – знаменитые церковные гимны «Христово воинство, вперед!» (1865) и «Этот день настал» (1867), труды по мифологии и фольклористике – «Книга оборотней» (1865), «Занимательные мифы Средневековья» (1866–1868), «Книга фольклора» (1913) и др., а также сборник готических рассказов «Книга привидений». Последний был выпущен в октябре 1904 г. лондонским издательством «Метьюен и К°» (кстати, всего на месяц опередив публикацию дебютного сборника М.Р. Джеймса «Рассказы антиквария о привидениях») и тогда же перепечатан в США; уже в декабре вышло его второе английское издание.

Рассказ «Меревиги» («The Merewigs») был впервые опубликован в сборнике «Книга привидений». На русский язык переводится впервые. Перевод выполнен по первоизданию: Baring-Gould S. A Book of Ghosts. L.: Methuen & Co., 1904. P. 189–214.

Меревиги

Эссекс — графство на юго-востоке Англии, на побережье Северного моря.

Отставником на половинном содержании – в оригинале употребляется термин XVIII – начала XХ века «retired on half-pay», применявшийся к отставным офицерам британской армии и флота.

Красные Холмы — изучались археологами с 1879 г.; согласно данным современной археологии, это следы костров, на которых выпаривали соль из морской воды (далее в рассказе эта версия упоминается еще на правах гипотезы).

Марши – полосы морского побережья, которые заливает соленой водой, например во время приливов.

Кермек – трава, часто растет на засоленных почвах. Красиво цветет, садовые формы используются для сухих букетов.

Армерия – травянистое растение с яркими соцветиями, некоторые разновидности встречаются на морских побережьях.

Солерос – трава, произрастающая на сильно засоленных почвах.

Табльдот — комплексное меню на определенную сумму в гостиницах и на курортах.

Планшир — обрамление борта небольшого судна, разновидность перил.

Кларет — общее название некоторых сортов красного вина (перечень меняется в зависимости от исторической эпохи и региона).

Колчестер, Челмсфорд — города в графстве Эссекс с давними и богатыми традициями образования; в Челмсфорде с 1535 г. учился знаменитый астролог и ученый Джон Ди (и та самая школа существует до сих пор).

Ex nihilo nihil fit – данное изречение возводят к различным источникам, включая поэму Лукреция «О природе вещей» (I в. до н. э.). В христианском богословии ex nihilo отсылает к сотворению мира Богом из ничего – и герои, вероятно, пародируют эту идею, равно как и старинное представление о зарождении микроорганизмов, опровергнутое Пастером в начале 1860-х гг.

Панджамы — разновидность свободных штанов, заимствованная английскими колонизаторами из костюма индийских мусульман (дальнейшая эволюция этого предмета одежды породила современную пижаму).

Нынешнего турецкого султана… – имеется в виду Абдул-Хамид II, последний самодержавный султан Османской империи (правил в 1876–1909 гг.). Опасаясь за свою жизнь и власть, действительно проводил крайне жестокую политику.

Сахиб – букв. «господин», почтительное обращение к европейцу в колониальной Индии.

Общество психических исследований – действительно существует с 1882 г., члены его (среди которых был и писатель Артур Конан Дойл) пытались найти научное обоснование паранормальных явлений. Часто упоминается в готических новеллах.

Меревиг – слово, возможно, восходит к имени короля франков Меровея, основателя династии меровингов, чье имя иногда трактуют как «Вышедший из моря». Существует легенда о том, что Меровей – сын женщины и морского чудовища.

Кракелюры — трещины на лаке.

«Стандард» — ежедневная лондонская газета городских новостей; основана в 1827 г., под названием «Ивнинг Стандард» («Evening Standard») выходит с 1859 г.

Холборн-Хилл – холм в одном из старинных лондонских кварталов, неоднократно описанном в романах Диккенса.

Закусочная — в оригинале указано, что заведение принадлежит A. B. C., т. е. совету по контролю за спиртными напитками.

Баллада Шиллера «Ныряльщик» (1797) – повествует о гибели смелого юноши в море во время испытания, устроенного королем. В русском переводе В.А. Жуковского известна под названием «Кубок».

Спенсер Герберт (1820–1903) – английский философ и социолог.

Дод, Берк, Фостер – авторы трудов по генеалогии: Чарльз Р. Дод (1793–1855), сэр Бернард Берк (1814–1892), Джозеф Фостер (1844–1905).

Юбка-брюки – известна с 1830-х гг. первоначально как элемент женского спортивного костюма.

Мир — община (в оригинале «mir» – транскрипция русского слова).

…зодиакальный знак Венеры – Деву… – возможно, здесь ошибка: в системе Зодиака Дева соотносится с планетой Меркурий – либо же имеется в виду иконография богини, изображавшейся в виде молодой красивой женщины.

Сент-Олбанс – старинный город чуть севернее Лондона, на месте древнеримского города Веруламия.

Различить раскаленные металлы — речь идет о т. н. спектральном анализе, применяющемся в астрономии с 1860-х гг. (для него как раз и служил упомянутый чуть ранее спектроскоп).

Хартфордшир – графство на юго-востоке Англии.

Шарабан — род открытой повозки преимущественно для загородных прогулок.

Британский первомученик — святой Альбан Веруламский (III в.), в честь которого, собственно, названы аббатство и город Сент-Олбанс.

Роза Малхолланд

(Rosa Mulholland, 1841–1921)

Ирландская писательница, поэтесса и драматург Роза Малхолланд (леди Гилберт) родилась в Белфасте в семье врача. Поначалу хотела стать художницей и в возрасте пятнадцати лет безуспешно пыталась напечатать карикатуры в журнале «Панч», но в итоге первой ее публикацией стала поэма «Ирена», вышедшая в журнале «Корнхилл» под псевдонимом Рут Меррей с иллюстрацией художника-прерафаэлита Джона Миллеса, а первым романом – «Данмара» (1864) о судьбе молодой ирландки, выросшей в Испании и решившей посвятить себя искусству.

Молодую писательницу ценил и поддерживал Чарльз Диккенс, он убедил ее продолжать литературное творчество и опубликовал в своем журнале «Круглый год» ее роман «История Эстер» (1869). В рождественском выпуске этого журнала за 1865 г. в числе других рассказов о привидениях была опубликована новелла Малхолланд «Не принимать перед сном».

В 1891 г. писательница вышла замуж за Джона Томаса Гилберта, антиквара и историка из Дублина. Шестью годами позже мужа ее возвели в рыцарское достоинство, и она стала именоваться леди Гилберт; брак оказался коротким – в 1898 г. лорд Гилберт скончался. Малхолланд написала о нем биографическую книгу.

Среди основных тем, к которым обращалась писательница, – судьба независимой женщины и нелегкая жизнь ирландской бедноты, также используются мотивы ирландского фольклора. Всего ее перу принадлежит почти полсотни произведений, некоторые из них пользовались в свое время немалой известностью и вызвали бурные дискуссии о национальной тематике в литературе. В последние годы Малхолланд все более явно ориентировалась на молодых читательниц, до которых стремилась донести свои мысли о правах женщин.

В настоящее время романы Малхолланд переиздают довольно редко, но творчество ее вызвало интерес ученых, занимающихся женской и ирландской темой в литературе. Лучшие же из ее готических новелл были уже в наши дни (2013 г.) объединены в сборник «Не принимать перед сном» и другие фантастические рассказы». Сюжеты, сами по себе достаточно традиционные, изложены просто и безыскусно и часто включают в себя любовную линию.

Новелла «Одержимая органистка из Херли-Берли» («The Haunted Organist of Hurly Burly») в слегка ироническом ключе трактует расхожие мотивы «страшной» литературы – безумие, одержимость музыкой, семейные тайны, визит таинственной чужестранки. Она была впервые опубликована анонимно 10 ноября 1866 г. в лондонском еженедельнике «Круглый год» (т. 16, № 394); в сентябре 1886 г., уже с указанием имени автора, она была перепечатана в дублинском католическом ежемесячнике «Айриш мансли» (т. 14, № 159). Позднее вошла в авторский сборник «Одержимая органистка из Херли-Берли» и другие рассказы», выпущенный лондонским издательством «Хатчинсон и К°» в 1880 г. На русский язык переводится впервые. Перевод выполнен по изд.: Mulholland R. «The Haunted Organist of Hurley Burly» and Other Stories. L.: Hutchinson & Co., 1880. P. 1–21.

Одержимая органистка из Херли-Берли

Херли-Берли – название деревни переводится как «волнение, беспорядок».

Саше — мешочек или подушечка с ароматными травами и т. п.

Бульотка — металлический сосуд с горелкой, поддерживавший температуру воды, подавался к чайному столу.

Чулки с вышивкой «часами» – традиционный узор в форме песочных часов, одновременно скрывал вытачки.

Джеймс Брандер Мэтьюз

(James Brander Matthews, 1852–1929)

Американский писатель, критик и педагог. Родился в богатой семье в Новом Орлеане, учился в Нью-Йорке на юриста, но работать по специальности не стал, благо семейное состояние позволяло. Обратился к литературным трудам и в 1881 г. выпустил исследование о современной французской драматургии, впоследствии неоднократно переиздававшееся. «Введение в изучение американской литературы» (1896) было издано огромным по тем временам тиражом – свыше 250000 экземпляров. Также писал новеллы, пьесы, очерки о городской жизни, труды о драматургах и актерах, слыл большим знатоком театра с широчайшим кругозором и прогрессивными взглядами (в частности, высоко отзывался об Ибсене, чьи пьесы считались тогда по американским меркам слишком смелыми).

С 1892 г. Мэтьюз преподавал литературу в Колумбийском университете, позже долгое время заведовал там кафедрой драматургии и пользовался большой популярностью как лектор. Также был куратором университетского театрального музея (в 1971 г. коллекцию расформировали и распределили по различным хранилищам).

В последние годы воззрения профессора Мэтьюза стали несколько консервативнее, он считал, к примеру, что женщин нельзя допускать на его учебные курсы и что они по природе своей не могут быть хорошими драматургами. Молодые писатели и критики осуждали его за «аристократизм» и старомодность.

Среди друзей Мэтьюза были Стивенсон, Киплинг, Марк Твен, Теодор Рузвельт. Твен порой с иронией относился к суждениям друга, но тем не менее однажды заявил: «Брандер знает литературу и любит ее; он имеет право быть критиком». Правительство Франции наградило Мэтьюза Орденом Почетного легиона за заслуги перед французской литературой.

Драматургические произведения писателя с успехом ставились по обе стороны Атлантики, однако же романы и рассказы не пользовались популярностью, и к началу ХХ в. он перестал писать художественные произведения. Одной из последних книг Мэтьюза стала автобиография «Все эти годы» (1917).

Новелла «Вздорные призраки» («The Rival Ghosts») обращается к популярной теме столкновения американской и британской культур, но трактует ее в откровенно комическом ключе. Мотив брака двух призраков, возможно, заимствован из рассказа Дж. К. Бангза «Кухарка-призрак из Банглтопа» (1891), еще одного образчика юмористической новеллы с готическими мотивами. Мэтьюз не скрывает ироничного отношения к теме, за которую берется: в послесловии к сборнику он отмечает, что уже не раз сюжеты его новелл казались читателям знакомыми, причем не из литературы, а из жизни, и выражает шутливое опасение, что свадьба призраков тоже может оказаться чем-то вполне реальным. По сути, речь идет о том, что рассказы не слишком оригинальны на событийном уровне, но в них есть что-то еще, на что следует обратить внимание. «Вздорных призраков» это касается едва ли не в первую очередь – в этой новелле ключевую роль играет не сама история, а ситуация рассказывания.

Новелла была написана в 1883 г. и впервые опубликована в мае 1884 г. в нью-йоркском ежемесячнике «Харперс нью мансли мэгэзин» (т. 68, № 408); позднее вошла в авторский сборник «Истории вымышленные и правдивые», выпущенный нью-йоркским издательством «Харпер энд Бразерс» в 1896 г., и затем неоднократно включалась в различные антологии историй о привидениях. На русский язык переводится впервые. Перевод выполнен по изд.: Matthews B. Tales of Fantasy and Fact. N. Y.: Harper & Brothers, 1896. P. 93–128.

Вздорные призраки

Маяк на Файр-Айленде — в Нью-Йорке, построен в 1858 г., в наши дни – популярная достопримечательность.

Квинстон — ныне Ков, графство Корк, Ирландия.

Форт Лафайет — на острове в гавани Нью-Йорка, построен в 1812 г., во времена Гражданской войны в США, или Войны Севера и Юга (1861–1865) служил тюрьмой.

Черный Лес, или Шварцвальд – горный массив на юге Германии, с которым связывают различные легенды и предания; здесь происходит действие сказки Гауфа «Холодное сердце»; возможно, автор также имеет в виду готические романы «Некромант, или Повесть Черного Леса» (1794) КарлаФридриха Калерта и «Рейнская сирота» (1798) Элинор Смит.

Ирвинг Вашингтон (1783–1859) – американский писатель. Речь идет о его новеллах «Рип ван Винкль» и «Легенда о Сонной Лощине», причем герой, по-видимому, путает последнюю с приключенческим романом Майн Рида «Всадник без головы» (один из персонажей «Легенды…» в ходе розыгрыша изображает безголового всадника).

Хобгоблин — дух типа домового, персонаж английской народной демонологии.

Spiritus Americanus (лат.) – букв. «дух американский», пародийная формула, подражающая латинским названиям видов животных и одновременно отсылающая к категории «духа нации».

Гудзон Гендрик (1570–1611) – английский мореплаватель; погиб в заливе, впоследствии названном его именем.

Как и его имя… – Имя Элифалет библейского происхождения (так звали сына Давида) и действительно характерно для жителя Соединенных Штатов, а фамилия Дункан – шотландская.

…естественно, юрист… – Намек на тезку персонажа, известного американского юриста Элифалета Дайера (1721–1807).

Процесс над ведьмами — судебный процесс над женщинами, обвиненными в колдовстве, проходил в новоанглийском городе Салем с февраля 1692 г. по май 1693 г. Фамилия Хичкок действительно встречалась среди жителей Салема в те годы, но сомнительно, что персонаж рассказа имеет в виду реальное историческое лицо.

Всех ведьм… отправили на костер… – В ходе Салемского процесса никого не приговаривали к сожжению; 19 человек были повешены, еще несколько умерли в тюрьме.

Гебриды — архипелаг у берегов Шотландии.

Четвертое июля — День независимости США, провозглашенной в 1776 г.

Обстрел форта Самтер 12–13 апреля 1861 г. послужил формальным предлогом для начала Гражданской войны в США (именно ее чуть ниже герой рассказа называет «четырехлетней заварушкой»).

Либби — тюрьма в Ричмонде (штат Виргиния), где южане держали пленных, отличалась жестокими условиями содержания и высокой смертностью среди заключенных.

Холодная гавань — Колд-Харбор, место одного из самых кровопролитных сражений Гражданской войны, в котором армия северян понесла огромные потери.

Белые горы — в штате Нью-Гэмпшир.

Фриско — обиходное название Сан-Франциско.

…вашим призракам было известно… – В начале церемонии венчания священник, согласно обычаю, спрашивает присутствующих, не известно ли им что-либо, препятствующее заключению брака.

Церковь Милосердия на Бродвее, выстроенная в неоготическом стиле, считалась самой «модной» в городе.

Чарльз Уэбстер Ледбетер

(Charles Webster Leadbeater, 1854–1934)

Англичанин Ч.У. Ледбетер известен в первую очередь как религиозный деятель, оккультист, последователь Елены Блаватской.

Отец его рано умер, а банк, в котором хранились сбережения семьи, разорился, и юный Чарльз вынужден был поступить на работу, а вечерами занимался самообразованием. Молодой человек увлекался иностранными языками и астрономией.

В 1879 г. Чарльз был рукоположен в англиканские священники, причем исполнение обязанностей викария совмещал с преподаванием и интересом к спиритизму. В 1884 г. в Лондоне состоялось его знакомство с Е.П. Блаватской, вместе с которой он вскорости совершил путешествие в Индию.

Ледбетер состоял в Теософском обществе и занимался разнообразными оккультными исследованиями (сновидения, астральное выражение музыки и человеческих эмоций и т. д.), причем считался одним из ведущих авторитетов в этой области. Е.И. Рерих, однако, подвергала его жесткой критике и обвиняла в недобросовестности.

Ледбетер является автором 69 книг и памфлетов, многие из которых переиздавались посмертно. До сих пор пользуются популярностью его труды по христианской эзотерике, включая «Науку таинств», а составленная им богослужебная книга используется либеральными католическими церквами по всему миру.

В предисловии к сборнику новелл, в который вошла «Комната барона», Ледбетер поясняет, что, в отличие от других его трудов, этот носит чисто развлекательный характер, однако же основан по большей части на подлинных впечатлениях автора или на рассказах очевидцев неких событий – и сведущие в оккультизме читатели смогут вспомнить аналогичные происшествия. «Комната барона», по утверждению Ледбетера, воспроизводит рассказ Елены Блаватской, услышанный в дружеской компании во время путешествия в Индию. Фабула новеллы достаточно традиционна (таинственный замок, его зловещий владелец и не в меру любопытные посетители), причем финал выглядит так, что его можно прочитать и как закономерный для готической новеллы «момент сомнения» (то ли было, то ли померещилось), и – в свете утверждений автора – как описание оккультного опыта.

В 1896 году в теософском журнале «Lucifer» («Люцифер», основан Е. Блаватской), где печатался и Ледбетер, был опубликован рассказ Айви Хупер (Ivy Hooper) с тем же названием и на сходный сюжет, разве что с более кровавой развязкой. Не исключено, что он послужил Ледбетеру источником.

Новелла была впервые напечатана в авторском сборнике Ледбетера «“Дух Египта” и другие странные истории», выпущенном Теософским обществом в 1911 г. На русском языке публикуется впервые (впрочем, на нескольких интернет-ресурсах представлен другой перевод рассказа, осуществленный К. Зайцевым). Публикуемый перевод выполнен по изд.: Leadbeater C.W. «The Perfume of Egypt» and Other Weird Stories. Adyar; Madras: The Theosophist Office, 1911. P. 167–200.

Комната барона

Елена Петровна Блаватская (1831–1891) – религиозный философ, оккультист, писательница, всю жизнь много путешествовала.

…нашего совместного путешествия… – Это путешествие действительно имело место; в своих мемуарах Ледбетер подробно описывает обстоятельства знакомства с Блаватской.

«Кошмарные истории», или «Кошмарные рассказы» – сборник новелл Блаватской.

Наполеондор — «золотой Наполеон», монета, бывшая в ходу с 1803 г. по 1914 г., эквивалент 20 франков.

Таким образом, возникал особенный эффект… – прием, широко распространенный, в частности, в архитектуре дворцов XVII–XIX вв.

Спиритические сеансы — известно, что Блаватская интересовалась спиритизмом и сама проводила такие сеансы, но относилась ко всему этому с известной осторожностью, осознавая высокую вероятность шарлатанства и просто неумелого исполнения.

Вернон Ли

(Vernon Lee, 1856–1935)

Английская писательница, теоретик и историк искусства Вайолет Пейджет, получившая литературную известность под мужским псевдонимом Вернон Ли, родилась во французском городе Булонь-сюр-Мер в семье британских экспатриантов Генри Фергюсона Пейджета и Матильды Ли-Гамильтон. Единоутробным братом Пейджет был поэт Юджин Ли-Гамильтон (сын ее матери от первого брака), чьей фамилии и обязан своим происхождением ее псевдоним. Значительную часть детства и отрочества будущая писательница провела с родителями в континентальной Европе – Германии, Швейцарии, Франции, Италии, – благодаря чему с юных лет свободно владела языками этих стран. (В Англии она впервые побывала в 1862 г., когда провела вместе с семьей лето на острове Уайт.) В 1866 г. в Ницце Пейджеты познакомились с американским семейством Сарджент, часто навещавшим Старый Свет, и Вайолет впервые встретилась со своим сверстником Джоном Сингером Сарджентом, в будущем – знаменитым художником, который стал ее близким другом и в 1881 г. написал ее известный портрет. Под влиянием его матери Мэри Сарджент, а также своего брата Юджина, с 1869 г. состоявшего на дипломатической службе в Париже и учившего будущую писательницу французскому языку, Вайолет увлеклась изучением классического искусства, со временем достигнув в этих штудиях вполне профессиональных высот и удостоившись признания со стороны научного сообщества.

В 1870 г. состоялась ее первая публикация (в швейцарском ежемесячнике «Семья», выходившем в Лозанне, за подписью «мадемуазель В. П.» был напечатан написанный по-французски рассказ «Приключения монеты»), а спустя десятилетие (которое она провела с родителями во Флоренции) в Лондоне был издан первый искусствоведческий труд Ли – «Исследования о восемнадцатом столетии в Италии» (1880). Это собрание эссе, посвященных итальянской музыке и драматургии века Просвещения, нашло одобрительный прием у специалистов по истории и теории искусства и положило начало целой серии искусствоведческих книг автора: «Белькаро: Эссе о различных эстетических вопросах» (1881), «Эвфорион: Античность и Средневековье в эпоху Возрождения» (1884), «Ювенилия: Вторая серия эссе о различных эстетических вопросах» (1887), «Фантазии и исследования о Ренессансе» (1895), «Красота и уродство» и другие исследования в области психологической эстетики» (1912), «Прекрасное. Введение в психологическую эстетику» (1913) и др. Глубоко погруженная (в силу биографических обстоятельств) в мир итальянской культуры, Вернон Ли вместе с тем была вхожа и в британские литературно-художественные круги, в которых складывались новые взгляды на искусство: летом 1881 г., навещая в Лондоне Мэри Робинсон (которая была в ту пору предметом ее романтического увлечения), Ли впервые встретилась с Робертом Браунингом, Уильямом Моррисом, Уолтером Пейтером, Уильямом Майклом Россетти, Генри Джеймсом, Оскаром Уайльдом. Идейная близость и личная приязнь к лидерам английского эстетизма не помешали ей, однако, запечатлеть последних в подчеркнуто сатирическом виде в романе «Мисс Браун» (1884), что весьма уязвило ее лондонских знакомых.

В 1906 г. Вернон Ли приобрела в собственность расположенную неподалеку от Флоренции и арендованную ее родителями еще в 1889 г. виллу Пальмерино, где и провела почти безвыездно последние три десятилетия своей жизни. Во второй половине 1890-х гг. на вилле вместе с Ли подолгу жила ее возлюбленная, шотландская художница Клементина Анструтер-Томсон, ставшая соавтором ряда работ писательницы в области психологии эстетического переживания – в частности, вышеупомянутого сборника эссе «Красота и уродство». Спустя несколько лет после смерти Клементины, в 1924 г., Ли опубликовала ее заметки по психологической эстетике отдельной книгой, озаглавленной «Искусство и человек: Эссе и фрагменты», снабдив издание подробным предисловием.

Наряду с трудами по эстетике и истории искусства перу Ли принадлежат серия травелогов, ряд исторических романов и несколько книг мистических и страшных рассказов, самой известной из которых является сборник «Явления призраков: Фантастические истории» (1890), включающий знаменитую новеллу «Оук из Оукхерста», впервые опубликованную в 1886 г. под названием «Любовник-фантом». Как и на других сочинениях Ли, на этих рассказах лежит печать исключительной эрудированности автора в различных видах искусства, они отмечены любовным всматриванием в культурные артефакты минувших эпох, отчасти напоминающим «антикварную» готику М.Р. Джеймса.

Рассказ «Марсий во Фландрии» («Marsyas in Flanders») был написан в 1900 г. и впервые опубликован в авторском сборнике «Для Мориса: Пять невероятных историй», выпущенном лондонским издателем Джоном Лэйном в 1927 г. и посвященном другу писательницы Морису Бэрингу. На русском языке впервые опубликован в переводе С. Теремязевой в изд.: Вампирские архивы: В 2 кн. М.: Эксмо; СПб.: Домино, 2011. Кн. 2: Проклятие крови. С. 612–624. Печатается по этому изданию.

Марсий во Фландрии

Дюн – не город, а аббатство XII века близ городка Коксейде в Западной Фландрии (Бельгия). В настоящее время от него остались руины, рядом расположен музей аббатства.

Легендарное творение святого Луки — автор сознательно фантазирует: евангелист Лука действительно считается первым иконописцем (никак не скульптором, вопреки тому, что говорится далее), и ему приписывается ряд чудотворных икон, но распятия среди таковых нет.

Трансепт – поперечный неф крестообразного в плане храма.

Трифорий – элемент архитектуры средневековых соборов, декоративная галерея в толще стены над местом, где смыкаются главный и поперечный нефы.

Контрфорсы — архитектурные элементы, служащие для усиления несущей конструкции, выглядят как своего рода вертикальные подпорки.

В 1790 году дворец… был разграблен — вероятно, в ходе Французской революции 1789–1794 гг. Разрушение ряда зданий религиозного назначения в Аррасе действительно имело место – чуть позже, в 1793–1794 гг.

Кермек — см. прим. к новелле «Меревиги».

Джон Кендрик Бангз

(John Kendrick Bangs, 1862–1922)

Американский писатель-юморист и сатирик Джон Кендрик Бангз родился в городе Йонкерс, штат Нью-Йорк; после окончания в 1883 г. Колумбийского университета поступил в Колумбийскую юридическую школу, но спустя год покинул ее и стал соредактором ежемесячного иллюстрированного журнала «Лайф», где в течение четырех лет публиковал свои статьи и стихи. В 1888 г. оставил «Лайф» и начал сотрудничать с «Харперс мэгэзин», «Харперс базар» и «Харперс янг пипл», в которых с 1889-го по 1900 г. был редактором колонок юмора; кроме того, в 1899–1901 гг. работал редактором еженедельника «Харперс уикли», одновременно подвизаясь в ряде других изданий. В 1904 г. стал редактором «Пека» – лучшего американского юмористического журнала того времени. Работая в периодических изданиях, он свел знакомство и дружбу с выдающимися писателями – Артуром Конан Дойлом, Марком Твеном, Редьярдом Киплингом, Генри Джеймсом.

Параллельно с активной редакторской деятельностью Бангза с середины 1880-х гг. регулярно выходят в свет и его собственные сочинения. Среди наиболее известных произведений писателя – романная трилогия «Плавучий дом на Стиксе» (1895), «Поиски плавучего дома» (1897) и «Мистер Мюнхгаузен» (1901), действие которой происходит в загробном мире, напоминающем царство Аида в древнегреческой мифологии, сборники юмористических рассказов о призраках «Водяное привидение и другие» (1894), «Призраки, которых мне довелось повстречать, и некоторые другие» (1898) и примыкающая к трилогии о Стиксе «Заколдованная пишущая машинка» (1899), биография Наполеона Бонапарта (1895), квазикэрролловская сказка «Алиса в Стране ошибок: Радужный сон» (1907). Произведения о загробном мире впоследствии породили особый извод жанровой прозы, именуемый «бангзианским фэнтези».

В годы Первой мировой войны писатель предпринял ряд поездок по Северной Америке и Европе с публичными выступлениями, посвященными, в частности, истории юмора в литературе. Позднее он выпустил в свет книгу «От столба к столбу: Листки из записной книжки лектора» (1916) – юмористические заметки о персонажах и ситуациях, с которыми ему довелось столкнуться во время своего лекционного тура.

Рассказ «Неудавшийся экзорцизм» («The Exorcism That Failed») был впервые напечатан в «Харперс уикли» 18–25 декабря 1897 г. (т. 41, №№ 2139–2140), а в следующем году переиздан в авторском сборнике «Призраки, которых мне довелось повстречать, и некоторые другие», выпущенном нью-йоркским издательством «Харпер энд Бразерс». На русском языке публикуется впервые. Перевод выполнен по изд.: Bangs J.K. Ghosts I Have Met and Some Others. N. Y.; L.: Harper & Brothers, 1898. P. 57–108.

Неудавшийся экзорцизм

Питерс — появляется и в других рассказах автора.

…торжественную процессию в честь шестидесятилетия… – В 1897 г. Это был т. н. Бриллиантовый юбилей, тем более торжественный, что отмечался еще и своеобразный рекорд длительности правления среди британских монархов.

Бобби — прозвище английских полицейских, здесь употребляется в расширенном значении «полицейские вообще» (в оригинале – не лондонские коллеги, но, буквально, «лондонские прототипы»).

Кокни — традиционное насмешливое прозвище лондонских простолюдинов, которых отличал специфический выговор (запечатленный, между прочим, в пьесе Дж. Б. Шоу «Пигмалион» – так разговаривают Элиза Дулиттл и ее отец).

Размазня из зеленого горошка — английское национальное блюдо, может подаваться как отдельно, так и, например, с жареной рыбой и картошкой.

Гуттаперчевый — т. е. необычайно гибкий, «резиновый» (гуттаперча – вещество, сходное с каучуком).

Дуб американский – в оригинале: «you blooming Yank» – «проклятый янки» (янки – «америкос», за пределами Соединенных Штатов прозвище их жителей вообще, но в разных исторических контекстах могло применяться к отдельным группам, например, жителям северных штатов). Рассказчик, однако, предпочитает понять blooming как «цветущий, процветающий».

Пляска святого Витта — болезнь (другое название – хорея), сопровождающаяся беспорядочными жестами, напоминающими танец.

…зонтик от солнца… – Первоначально зонты защищали вовсе не от дождя – дамы высшего света считали загар неприличным, «простонародным», и носили изящные зонтики, спасаясь от солнечных лучей.

«Савой» — название ряда дорогих и престижных гостиниц в разных странах.

«Дайджестик» – вероятно, название парохода несет в себе иронический подтекст, т. к. соотносится с английским словом «пищеварение».

Мерси — река в Англии, у места впадения которой в Ирландское море находится портовый город Ливерпуль. В оригинале обыгрывается цитата из «Венецианского купца» Шекспира (IV, I) – «The quality of mercy is not strain’d», где mercy означает «милосердие» (в переводе Т. Щепкиной-Куперник – «Не действует по принужденью милость»). У Бангза – каламбур: «the unstrained quality of the Mersey» (т. е. непринужденное течение реки Мерси – из которой пароход выплывает в открытое море).

Азорские острова — в Атлантическом океане, принадлежат Португалии.

Реформ-клуб — частный клуб в центре Лондона, существует по сей день.

Хэнсом — разновидность кеба, названная по фамилии разработчика.

Гладстон Уильям Юарт (1809–1898) – тогдашний премьер-министр Великобритании.

Кенсал-Грин — знаменитое лондонское кладбище, место упокоения многочисленных знатных особ и членов королевского семейства.

Остракизм — презрение, отторжение, изгнание (исходно в Древней Греции – голосование за то, чтобы изгнали гражданина, угрожающего общественному спокойствию).

Катрен — законченное по смыслу четверостишие.

Арийский язык — неточное употребление термина: индоиранские, или арийские языки – ветвь индоевропейской языковой семьи (в числе современных представителей – хинди, непальский и осетинский).

Институт Кили — медицинское учреждение, занимавшееся лечением алкоголизма, имело множество подразделений в Соединенных Штатах и Европе. В конце 1890-х гг. пользовалось огромной популярностью.

Оттоманка — разновидность мягкого дивана с подушками вместо спинки и валиками по бокам.

На регентский манер — т. е. в духе принца-регента – будущего короля Георга IV, правившего в 1811–1820 гг. вместо душевнобольного отца. Соответствующий период отличался известной вольностью нравов и зарождением дендизма.

Арри — Гарри: для выговора кокни характерно подобное сглатывание звуков.

Бердслей Обри (1872–1898) – английский художник-график, чьи работы отличает изощренная орнаментальность.

Лейк-Уорт — лагуна во Флориде. Одноименный город, известный пляжами и парками, во времена написания рассказа лишь только зарождался.

Архипелаг Кис — группа коралловых островов к югу от Флориды, полное название – Флорида-Кис (в переводе – «ключи от Флориды»).

«Сельская честь» — опера (1890) Пьетро Масканьи, в 1890-е гг. пользовалась огромной популярностью в США.

Луфарь — крупная промысловая рыба из семейства окунеобразных. Пойманный на крючок луфарь обычно оказывает сопротивление, и борьба с ним может продолжаться до нескольких часов.

Монтегю Родс Джеймс

(Montague Rhodes James, 1862–1936)

Англичанин Монтегю Родс Джеймс, или, как он сам себя неизменно именовал в печати, М.Р. Джеймс, непревзойденный рассказчик страшных историй, опубликовавший с 1895-го по 1932 г. свыше тридцати новелл, без которых ныне не обходится ни одна сколько-нибудь представительная антология рассказов о призраках, по праву числится в ряду виднейших представителей этого жанра. Начавший писать в поздневикторианскую пору и по-настоящему состоявшийся как беллетрист уже в ХХ столетии, Джеймс вместе с тем считается виднейшим представителем особой «антикварной» ветви готического рассказа, для которой характерно обращение к культурным артефактам национального прошлого: введение в основной – современный – антураж повествования всевозможных раритетов (уникальных документов, редких манускриптов, древних кладов и т. п.), как правило, непосредственно связанных со сверхъестественными событиями рассказа, научные отступления и насыщенные эрудицией комментарии, сообщающие произведению, по словам самого автора, «легкий флер временной отдаленности», нередкий выбор в качестве мест действия старинных церквей и соборов, учебных заведений, музеев, архивов и библиотек. Этот ученый колорит джеймсовской прозы неудивителен, ибо ее создатель был выдающимся исследователем, оставившим труды в области палеографии, религиоведения, медиевистики, специалистом по христианским апокрифическим текстам и другим памятникам древней письменности, составителем уникальных каталогов средневековых рукописей, хранящихся в крупнейших библиотеках Великобритании.

Монтегю Джеймс родился в деревне Гуднстон на востоке графства Кент, в семье священника-евангелиста Герберта Джеймса и его жены Мэри Эмили, дочери военного моряка. Когда будущему писателю было три года, семья переселилась в деревушку Грейт-Ливермир по соседству с городком Бери-Сент-Эдмундс, графство Саффолк, выросшим вокруг старинного бенедиктинского аббатства, которое было разрушено во времена Реформации. Осенью 1876 г., после трех лет (1873–1876) обучения в старейшей английской частной подготовительной школе Темпл-Гроув в Восточном Сассексе, Джеймс поступил в знаменитый Итонский колледж в качестве королевского стипендиата. С блеском окончив его в 1882 г. и получив Ньюкаслскую стипендию – самую престижную итонскую академическую награду, – он стал студентом Кингз-колледжа Кембриджского университета, с которым оказались теснейшим образом связаны его дальнейшая жизнь, научная и педагогическая карьера и литературная деятельность. В 1886 г., по окончании колледжа, Джеймс был назначен помощником директора Фиц-Уильямского музея Кембриджского университета (позднее, с 1893-го по 1908 г., он возглавлял этот музей); в 1887 г., защитив диссертацию на тему «Апокалипсис святого Петра», стал членом совета Кингз-колледжа, а в 1889 г. был назначен его деканом. В 1890-е гг. научные интересы Джеймса, поначалу планировавшего связать свою жизнь с археологией и в 1887–1888 гг. побывавшего в экспедиции на Кипре, постепенно сместились в область палеографии: он всерьез занялся изучением и описанием рукописей, хранящихся в различных библиотеках Кембриджского университета, и в 1895 г. издал три первых каталога, охватывающих собрания Фиц-Уильямского музея, Итонского колледжа и Кингз-колледжа. Грандиозная работа по каталогизации кембриджских рукописей, растянувшаяся на три с лишним десятилетия, протекала параллельно с другими академическими занятиями Джеймса – преподаванием в Кингз-колледже, написанием многочисленных трудов по палеографии, редактированием изданий исторических и библиографических обществ, переводческими опытами, – а также с административной деятельностью: в 1905 г. он стал ректором Кингз-колледжа, а с 1918 г. и до конца жизни занимал пост ректора Итона; кроме того, с 1913-го по 1915 г. исполнял обязанности проректора университета.

Уже в начале 1890-х гг. Джеймс стал сочинять (под влиянием прозы Дж. Ш. Ле Фаню, книгу рассказов которого он опубликовал с собственным предисловием в 1923 г.) истории о сверхъестественном – поначалу для развлечения узкого круга друзей и коллег по Кингз-колледжу. На исходе десятилетия устные чтения этих историй сделались своего рода ежегодным ритуалом: в канун Рождества в приличествующей случаю сумрачной обстановке собирался небольшой кружок (в который входили ближайший друг писателя Джеймс Макбрайд, Генри Элфорд Лаксмур, Эдмунд Гилл Суэйн, Уолтер Морли Флетчер, Артур Бенсон, Сэмюэль Герни Лаббок и др.), и спустя некоторое время к гостям выходил с рукописью в руках Монти Джеймс, задувал все свечи, кроме одной, усаживался возле нее и приступал к исполнению. Впрочем, еще в 1895 г. его ранние рассказы – «Альбом каноника Альберика» и «Похищенные сердца» (1892–1893) – появились на журнальных страницах и, таким образом, стали известны более широкой аудитории; полноценное же знакомство читателей с Джеймсом-прозаиком состоялось благодаря авторским сборникам «Рассказы антиквария о привидениях» (1904), «Новые рассказы антиквария о привидениях» (1911), «Тощий призрак и другие» (1919), «“Предостережение любопытным” и другие рассказы о привидениях» (1925) и «Собрание рассказов о привидениях» (1931).

Отличительными чертами избранной им разновидности литературы сам писатель называл «атмосферу и искусное нагнетание напряжения», когда безмятежный ход повседневной жизни героев нарушает «вмешательство какого-либо зловещего существа, вначале едва заметное, а затем все более и более назойливое, пока пришелец из иного мира не делается хозяином положения. Не мешает иногда оставлять щелочку для естественного объяснения событий, но только такую крохотную, чтобы в нее невозможно было протиснуться» (Джеймс М.Р. Из предисловия к сборнику «Призраки и чудеса: Избранные рассказы ужасов. От Даниеля Дефо до Элджернона Блэквуда» [1924] / Пер. Л. Бриловой // Клуб Привидений: Рассказы. СПб.: Азбука-классика, 2007. С. 5, 6). Отсюда такая характерная особенность готических историй Джеймса, как изысканная недоговоренность с едва уловимым потусторонним и/или зловещим подтекстом. По словам Говарда Лавкрафта, «отдавая себе отчет в тесной зависимости таинственного ореола, окружающего те или иные предметы и явления, от сложившейся в отношении них традиции, он [Джеймс], как правило, подкрепляет свои вымышленные ситуации отдаленной предысторией, находя, таким образом, весьма удачное применение своему исчерпывающему знанию прошлого и свободному владению архаической манерой изложения и соответствующим колоритом. <…> Доктор Джеймс на каждом шагу выказывает себя блестящим знатоком человеческих инстинктов и чувств; он знает, как правильно распределить очевидные факты, фантастические гипотезы и тонкие намеки, чтобы добиться максимального воздействия на читателя» (Лавкрафт Г.Ф. Сверхъестественный ужас в литературе / Пер. И. Богданова и О. Мичковского // Лавкрафт Г.Ф. Зов Ктулху: повести, рассказы, сонеты. М.: Иностранка; Азбука-Аттикус, 2014. С. 588).

На родине писателя его рассказы неоднократно становились литературной основой театральных и радиоинсценировок и телевизионных постановок, а рассказ «Подброшенные руны» (1911) удостоился киноадаптации (фильм американского режиссера французского происхождения Жака Турнера «Ночь демона», снятый в Великобритании в 1957 г.). Биографии и творчеству М.Р. Джеймса посвящен ряд книг и множество статей; с 1979 г. выходит в свет британский журнал «Призраки и ученые», на страницах которого публикуются, анализируются и комментируются тексты писателя и других авторов, работавших в «джеймсианской» манере.

Рассказ «Номер 13» («Number 13»), написанный в 1899–1900 гг., был впервые опубликован в сборнике «Рассказы антиквария о привидениях», выпущенном лондонским издателем Эдвардом Арнольдом в ноябре 1904 г. На русском языке впервые появился в переводе Н. Куняевой в изд.: Джеймс М.Р. В назидание любопытствующим: Рассказы. М.: Радуга, 1994. С. 314–321. Новый, ранее не публиковавшийся перевод рассказа, представленный в настоящем сборнике, выполнен по изд.: James M.R. Collected Ghost Stories / Ed. with an Introduction and Notes by D. Jones. Oxford; N. Y.: Oxford University Press, 2011. Р. 48–62.

Номер 13

Виборг — один из старейших городов Дании, известен собором (действительно не раз горевшим вместе с городом, как сказано далее в рассказе – с XII столетия сохранилась лишь крипта). Название, так же как и название Выборга в Ленинградской области, переводится со старонорманнского как «святая крепость». В древности Виборг был центром языческих культов.

Хальд – лес и озеро близ Виборга, также известные замком, который заложили в XIV в. и при смене владельца неизменно перестраивали или вовсе отстраивали на новом месте.

Финдеруп — деревня в окрестностях Виборга.

…марск Стиг лишил жизни короля Эрика Клиппинга… – Известный в истории Дании заговор; Стиго Андерсен, или марск (т. е. маршал) Стиг – вельможа и военачальник, позже ставший героем баллад. День святой Цецилии приходится на 22 ноября.

«Прейслерс», «Феникс» – эти гостиницы действительно существовали.

Фахверковый – т. е. на каркасе из выступающих наружу балок, пространство между которыми заполнено глинобитным материалом. Стиль этот появился в Германии в XV столетии, распространился по всей Северной Европе и устойчиво ассоциируется с образом средневекового города (имитации строят и сейчас).

Ютландия — полуостров, северная часть которого принадлежит Дании.

…последним дням католицизма в Дании. – Т. е. около 1536 г., когда официальной религией страны стало лютеранство (права представителей других вероисповеданий были признаны – в ограниченном объеме – лишь полтора века спустя).

Сагфёрер (дат.) – адвокат, юрист.

Фрис Йорген (1493–1547) – последний прелат Римско-католической церкви в Дании, епископ Виборга (1521–1536). В 1536 г. после окончательной победы реформаторов-лютеран удалился в принадлежавший ему замок Хальд, где и был заточен в темницу. Через два года низложенного епископа освободили, взяв с него слово во всем повиноваться новым церковным властям. Остаток дней он провел как светское лицо, получая доход с выделенных ему земель.

Трольман — колдун.

Вавилонская церковь — лжецерковь. Описанную в Апокалипсисе (Откровении святого Иоанна Богослова) облаченную в порфиру и багряницу (т. е. драгоценные церемониальные одежды) вавилонскую блудницу протестанты, сторонники Реформации, рассматривали как образ отпавшей от веры Католической церкви (как о том говорится далее в рассказе).

Франкен Николас – вероятно, вымышленное лицо. Примерно в то же время жил фламандский художник – тезка персонажа, но других сходных черт между ними нет.

…подобно мыслям Эмилии из «Удольфских тайн»… – Имеется в виду известный готический роман (иначе – «роман тайны и ужаса» Анны Радклиф (издан в 1794 г.), героиня которого действительно иногда выражала свои чувства в стихах. В кавычках приводится буквальная цитата из романа (хотя следующий за ними текст ничем не напоминает излияния чувствительной девы).

…даже не немец… – С IX в. по 1864 г. Дания постоянно воевала с Германией, и граница датско-германских сфер влияния проходила через полуостров Ютландия. В 1864 г. Дания потерпела сокрушительное поражение от австро-прусских войск и потеряла Южную Ютландию (герцогства Шлезвиг и Гольштейн); Виборг в Центральной Ютландии был временно оккупирован пруссаками.

Бехам (Ганс Зебальд, 1500–1550) – немецкий художник, гравер, иллюстратор.

Древнедатский – язык, не родственный латыни (которую теоретически юрист Йенсен должен был знать хоть в каком-то объеме), так что «ученость» персонажа подана в явно пародийном ключе.

Сальтениус Даниель (1701–1750) – профессор теологии в Кенигсберге (ныне Калининград); оппоненты действительно выдвигали против него такое обвинение, не помешавшее ему, однако, и в дальнейшем сохранить за собой должность. Написанный кровью договор, о котором упоминается в рассказе, действительно хранится в библиотеке Упсальского университета.

Герберт Джордж Уэллс

(Herbert George Wells, 1866–1946)

Английский писатель, один из основоположников научно-фантастической литературы.

Сын владельца небольшой фарфоровой лавки, также зарабатывавшего на жизнь игрой в крикет. Мальчик рано пристрастился к чтению. Отец готовил его к профессии торговца, но получил серьезную травму, и тринадцатилетний Герберт вынужден был начать самостоятельно зарабатывать, а позже поступил в Лондонский университет, где получил биологическое образование (и впоследствии – докторскую степень).

Уэллс отдавал много сил преподаванию и общественной деятельности, увлекался рисованием, публиковал исторические и социально-философские сочинения. К литературному творчеству обратился уже в зрелые годы – его первый роман «Машина времени» вышел в 1895 г., а всего перу писателя принадлежит около 40 романов и немалое количество рассказов.

Считается, что Уэллс, живо интересовавшийся научными и политическими теориями, многое предсказал – идею параллельных миров и четырехмерного пространства-времени, новые способы ведения войны (отравляющие газы, боевое применение лазера, атомную бомбу). Впрочем, более всего его занимали вопросы развития общества, и красочные фантастические образы часто были, по сути, метафорой-предостережением. В 1930-е гг. Уэллс считался одним из авторитетнейших английских писателей. В последние годы жизни он полностью отошел от фантастики и создавал лишь реалистические романы, но те не снискали большой известности.

Писатель был убежден, что сколь угодно смелый вымысел должен быть подан правдоподобно и что в фантастическом повествовании может быть лишь одно допущение (т. н. Закон Уэллса). Его опыты в жанре литературной готики вполне соответствуют этим принципам – манера повествования прозаична, рассказчик не лишен скепсиса: новелла «История неопытного привидения», собственно, заканчивается отказом повествователя окончательно принять какую-либо из гипотез (виноват ли в смерти главного героя призрак или то был обычный апоплексический удар).

Рассказ «Похищенное тело» («The Stolen Body») обыгрывает модную в те годы тему спиритизма и мотивы творчества Артура Конан Дойла. Двух писателей объединяло многое – интерес к науке, опыты в жанре научной фантастики и… крикет (они играли в одной любительской команде, в которой участвовали и другие видные литераторы – Киплинг, Честертон, Милн, Барри).

Впервые рассказ был опубликован в ноябре 1898 г. в журнале «Стрэнд мэгэзин» (т. 16, № 95); позднее вошел в авторский сборник «Двенадцать историй и сон», выпущенный одновременно в Лондоне и Нью-Йорке издательством «Макмиллан» в 1903 г. На русском языке впервые напечатан в переводе В. Лачинова, озаглавленном «Украденное тело», в санкт-петербургском журнале «Вестник иностранной литературы» (1900, № 3). Публикуемый в настоящем сборнике новый перевод рассказа выполнен по изд.: Wells H.G. The Complete Short Stories. N. Y.: St. Martin’s Press, 1987. P. 963–979.

Похищенное тело

Сент-Пол-Черч-Ярд — собственно, «Кладбище при соборе Святого Павла», квартал у входа в собор, там, где прежде было кладбище при старом соборе (до пожара).

Вообще лондонская топография описана в рассказе с большой дотошностью – как для придания достоверности, так и в качестве отсылки к текстам Конан Дойла о Шерлоке Холмсе: «Похищенное тело» обыгрывает и традиционные места действия, и мотив некомпетентности полицейских Скотленд-Ярда, а тема спиритизма и оккультных опытов была близка и самому творцу Шерлока Холмса (интерес этот носил не только научный характер – Конан Дойл также писал «страшные» рассказы).

…интерес к изысканиям в области психологии… – В оригинале «psychical research» (букв. «психические исследования»), т. е. в данном контексте – попытки научно объяснить разнообразные оккультные явления (см. прим. к новелле «Меревиги»). Чем-то подобным и занимаются герои рассказа, причем попытка сфотографировать призрак вполне типична – до наших дней дошли фотографии привидений, якобы сделанные в то время (скорее всего, разумеется, сфабрикованные).

Миссис Баллок – реальное лицо, американский медиум (т. е. человек, способный установить связь с потусторонним миром), якобы умела трансформировать черты своего лица в сторону сходства с умершими.

Миссис Пайпер — также знаменитая женщина-медиум, под впечатлением от ее спиритических сеансов в возможность подобных явлений поверил целый ряд авторитетных ученых того времени.

Шишковидный глаз — шишковидное тело, или эпифиз; существует давняя традиция, отождествляющая его с т. н. третьим глазом. До сих пор считается, что эпифиз изучен недостаточно, но современные ученые выделяют ряд его функций – регулирование выделения гормонов роста, торможение развития опухолей и т. п.

Эдвард Фредерик Бенсон

(Edward Frederick Benson, 1867–1940)

Необычайно плодовитый английский романист, новеллист, драматург, биограф, мемуарист, автор более ста книг, один из трех братьев-писателей Бенсонов, Эдвард Фредерик Бенсон был пятым из шести детей Эдварда Уайта Бенсона, главы Веллингтонского колледжа в графстве Беркшир на юге Англии, а впоследствии каноника Линкольнского собора, епископа г. Труро в графстве Корнуолл и, наконец, архиепископа Кентерберийского в 1883–1896 гг. В 20-летнем возрасте будущий литератор поступил в Кингз-колледж Кембриджского университета, который закончил с отличием, получив специальность археолога и приобретя за годы учебы пристрастие к классическим штудиям. В 1892–1895 гг. он учился и работал в Британской школе археологии в Афинах, а следующие два года провел на раскопках в Египте.

Первой книгой Бенсона были «Наброски из Мальборо» (1888), в которых он тепло вспоминает о шести годах, проведенных им в колледже города Мальборо в Уилтштире. Дебютом в художественной литературе стал опубликованный в 1893 г. сатирико-нравоописательный роман «Додо: Подробности сегодняшнего дня», который принес автору признание публики, во многом благодаря порочно-притягательному образу заглавной героини, вызывающей любовь и несущей несчастье окружающим (подобные персонажи позднее будут не раз появляться на страницах произведений Бенсона). В последующие десятилетия писатель выпустил в свет около 70 романов, в том числе мистические – «Судебные отчеты» (1895), «Удача Вэйлза» (1901), «Образ в песке» (1905), «Ангел горести» (1906) и другие, сборники рассказов, реалистические («Шесть обыкновенных вещей» (1893) и готических («“Комната в башне” и другие истории» (1912), «“Графиня с Лаундз-сквер” и другие истории» (1920), «Зримое и незримое» (1923), «Истории о призраках» (1928), «Новые истории о призраках» (1934)), детская фэнтези-трилогия о Дэвиде Блейзе (1916–1924), явно вдохновленная сказками Л. Кэрролла, жизнеописания сэра Фрэнсиса Дрейка (1927), Алкивиада (1928), Фернана Магеллана (1929), Шарлотты Бронте (1932) и всех трех сестер Бронте (1936), короля Эдуарда VII (1933) и королевы Виктории (1935), четырехтомное описание старого Лондона (1937), ряд историко-публицистических сочинений, несколько пьес (в том числе инсценировки собственных романов), книги о фигурном катании и крикете и многие другие. При этом Бенсон немало путешествовал и вел активную общественную жизнь. С 1900 г. его жизнь была тесно связана со старинным городком Рай в Восточном Сассексе, где он навещал англо-американского писателя Генри Джеймса (чей дом – Лэм-хаус – арендовал после смерти писателя) и где трижды избирался на пост мэра в 1934–1937 гг.; невдалеке от этого города он впоследствии был похоронен.

После смерти Бенсона большинство его произведений оказались забыты на три с лишним десятилетия, и лишь в 1970–1980-е гг. некоторые романы и готические рассказы писателя были переизданы и экранизированы. Сегодня в Великобритании существует несколько обществ поклонников и почитателей его сочинений, а с активизацией в 1990–2000-е гг. научного интереса к литературной готике появилось несколько серьезных исследований его творчества, в которых он расценивается как один из виднейших представителей этого жанра.

Рассказ «Храм» («The Temple») впервые был опубликован в ноябре 1924 г. в лондонском ежемесячнике «Хатчинсонс мэгэзин» (т. 12, № 4); в 1928 г. вошел в авторский сборник «Истории о призраках», выпущенный лондонским издательством «Хатчинсон и Ко». На русском языке впервые опубликован в переводе О. Снежковой в изд.: Бенсон Э.Ф. Призраки. Ярославль: Издатель В.В. Мамонов, 2015. С. 182–199. Новый, ранее не публиковавшийся перевод рассказа, включенный в настоящий сборник, выполнен по изд.: Benson E.F. The Collected Ghost Stories / Ed. by R. Dalby. N. Y.: Carroll & Graf, 2001. P. 451–464.

Храм

Корнуолл — графство на юго-западе Англии, в древности было населено кельтами, наследие которых обогатило местный фольклор, а мегалитические постройки (т. е. сооружения из огромных камней) привлекают внимание археологов.

Cент-Карадок — деревня названа в честь св. Карадока, популярного святого родом из Уэльса. Вероятно, вымышлена автором – по крайней мере, на современных картах Корнуолла не значится.

Совет Пенрута — вероятно, вымышленное сооружение.

Тимьян — считался в народе колдовским растением, способным исцелять и даже воскрешать мертвых.

Акр — 4047 кв. м.

Ваал — он же Баал или Бел, семитское божество, с которым активно боролись израильские пророки (при пророке Илии были убиты все его жрецы). Согласно Библии, ему приносили человеческие жертвы. Довольно часто упоминается в готических новеллах, видимо, как тип древнего божества, изгнанного, но не уничтоженного.

Пензанс — старинный портовый город в Корнуолле.

Воловик — травянистое растение с голубыми цветками.

Бриония – она же переступень, многолетняя лиана с травянистым стеблем, используется как лекарственное и декоративное растение.

Персеваль Лэндон

(Perceval Landon, 1869–1927)

Английский писатель и журналист Персеваль Лэндон, уроженец Оксфорда, по отцовской линии был потомком семьи французских гугенотов, эмигрировавших в Англию после отмены Нантского эдикта. В 1895 г., по окончании Хертфорд-колледжа Оксфордского университета, он был принят в лондонскую коллегию адвокатов Иннер-Темпл, однако в 1899 г. в качестве военного корреспондента газеты «Таймс» отправился на два года в Южную Африку освещать события Второй Англо-бурской войны (1899–1902); одновременно он готовил материалы для издававшейся в Блумфонтейне (Оранжевая Республика) ежедневной военной газеты «Друг», редактором которой был Редьярд Киплинг, ставший одним из его ближайших друзей. С этого времени и вплоть до 1925 г. жизнь Лэндона, так и не обзаведшегося семьей, сплошь состояла из разъездов по миру в качестве специального корреспондента «Таймс» и «Дейли мейл»: география его поездок, иногда совершавшихся в составе британских дипломатических миссий, охватывает Японию, Китай, Непал, Индию, Персию, Сирию, Египет, Судан, Османскую империю, Ватикан, Швейцарию, Францию, скандинавские страны, Россию и Северную Америку. Наблюдения и впечатления, вынесенные из этих путешествий, легли в основу ряда книг Лэндона, относящихся к жанрам травелога и энтографического очерка: «Лхаса: Рассказ о Центральном Тибете и его жителях и об успешном пребывании в этой стране миссии английского правительства в 1903–1904 годах» (1905), «Под солнцем: Впечатления об индийских городах, со специальной главой, посвященной последнему периоду жизни Нан Сагиба» (1906), «1857: К 50-летней годовщине индийского восстания» (1907), «Непал» (1928). Его перу принадлежат также написанная по-французски пьеса «Ради сердца короля» (1908) и драма «Дом напротив» (поставлена в лондонском театре Куинз в 1910 г.). Кроме того, с большой долей вероятности Лэндон был подлинным автором сборника изречений «Гелио-тропы, или Новые девизы для солнечных часов, записанные в одной старой книге частью на английском, частью на латыни и истолкованные по-английски Джоном Парментером, причетником из Уиндема в графстве Кент, в 1625 году» (1903); есть веские основания полагать, что атрибуция этой книги неведомому клирику Джону Парментеру – мистификация Лэндона, выступившего редактором и автором предисловия к изданию.

Художественная проза представлена в творческом наследии Лэндона единственным сборником «Без прикрас: Очерки и рассказы о нашем времени», который был опубликован лондонским издателем Уильямом Хейнеманом в 1908 г. Состоящий из разноплановых по тематике и сюжетным обстоятельствам произведений, этот сборник содержит несколько историй с элементами фантастического и сверхъестественного, в том числе знаменитый готический рассказ «Аббатство Тернли», написанный в «джеймсианской» манере и позднее неоднократно включавшийся в различные антологии готической прозы, а также представленный в настоящем сборнике и впервые публикуемый на русском языке рассказ «Конечная станция» («Railhead»). Перевод осуществлен по изд.: Twelve Tales of the Supernatural / Ed. by M. Cox. Oxford; N. Y.: Oxford University Press, 1997. P. 73–80.

Конечная станция

Рангун — ныне Янгун, бывшая столица Бирмы (ныне Мьянма), в описываемый период находившейся под британским владычеством.

Северная Тихоокеанская — железная дорога в США, прокладывалась с 1870-го по 1883 г.

«Христианская наука» – учение, возникшее в 1866 г.; сторонники считали его настоящей наукой и полагали, что посредством веры и знания можно добиться всего, в том числе исцеления любых болезней при помощи молитвы.

Банмо — город и речной порт в Бирме.

«Стрэнд» — роскошный отель в Рангуне, построен в 1901 г. Считается памятником колониальной архитектуры и функционирует по сей день.

Юньнаньская граница — т. е. граница с китайской провинцией Юньнань.

Тендер – специальный вагон, прицепляемый непосредственно к паровозу, служит для перевозки топлива и воды.

«Бычий глаз» — разновидность фонаря с круглой линзой (отсюда и название).

Влачилась еле-еле минута… – Отсылка к «Опыту о критике» (1711) английского поэта-классициста Александра Поупа: «Александрийский стих, как змей недужный, /Влачится еле-еле, всем ненужный» (пер. Е. Микериной). Александрийский стих – стихотворный размер, широко использовавшийся в XVII–XVIII вв.

Роджер Патер

(Roger Pater, 1874–1936)

Гилберт Роджер Хадлстон, публиковавший мистические истории под псевдонимом Роджер Патер, был уроженцем городка Пенрит в графстве Камберленд. Избрав монашескую стезю, он вступил в орден бенедиктинцев и провел значительную часть жизни в бенедиктинском аббатстве Даунсайд неподалеку от Бата. Служителем церкви является и сквозной герой сочинений, созданных Патером в зрелые годы, – сборника рассказов «Таинственные голоса: Из жизненного опыта преподобного Филипа Риверса Патера, сквайра и священника (1834–1913)» (1923) и романа «Мой кузен Филип» (1924). Пять рассказов цикла «Таинственные голоса» – «Оповещения», «Чаша гонения», «In Articulo Mortis» («На смертном одре»), «Убежище священника» и «Наследство астролога» – впервые были напечатаны в 1914 г. в американском ежемесячном научно-литературном журнале «Католический мир», остальные девять, по-видимому, написанные позднее, увидели свет на страницах авторского сборника. Рассказчиком этих историй выступает младший кузен и наследник отца Филипа, на протяжении двух лет гостивший у своего престарелого родственника в его фамильном имении Стантон-Риверс, заносивший в дневник необыкновенные откровения старика-сквайра и после смерти последнего решивший предать их печати. Согласно утверждению рассказчика, в жизни его кузена-священника неоднократно имел место мистический опыт: он слышал голоса из подсознания и потустороннего мира, предупреждавшие о грядущих событиях или приоткрывавшие тайны прошлого, помогавшие облегчить страдания живых и упокоить души умерших. Эта неординарная способность роднит главного героя книги с самим автором, который, согласно его собственному признанию, с юных лет обладал таким даром. Автобиографический мотив «таинственных голосов» получает развитие и теоретическое обоснование в романе «Мой кузен Филип».

Рассказ «A porta inferi» («У врат ада») был опубликован в вышеупомянутом авторском сборнике «Таинственные голоса», выпущенном лондонским издательством «Бернс, Оутс и Уошбурн» в 1923 г. На русский язык переводится впервые. Перевод выполнен по изд.: Pater R. The Mystic Voices: Being Experiences of the Rev. Philip Rivers Pater, Squire and Priest, 1834–1913 / Ed. with an Introduction by D.G. Rowlands. Ashcroft: Ash-Tree Press, 2001. P. 81–92.

A porta inferi

A porta inferi – цитата из старинного католического песнопения, исполняемого во время заупокойной службы («От врат ада избави, Господи, душу мою»).

…Теккерей заметил… – Вероятно, неточная цитата из романа Уильямса Теккерея «Ньюкомы» (в переводе Р. Померанцевой) – «Дворецкие – самые респектабельные люди на свете» и т. д.).

Фонтан Челлини — в данном случае серебряный сосуд для вина, несколько напоминающий формой самовар (аналогичный предмет упоминается в рассказе Патера «Наследство астролога»). Бенвенуто Челлини – итальянский скульптор и ювелир эпохи Возрождения.

Хьюм Дэниел Дуглас (1833–1886) – шотландский медиум, действительно чрезвычайно известный в свое время, якобы умел левитировать и разговаривать с мертвыми.

Джон Бакан

(John Buchan, 1875–1940)

Джон Бакан (встречаются также иные варианты русской транскрипции его фамилии: Бакен, Бачан, Бьюкен, Бьючен, Бучен, Бушан и др.), 1-й барон Твидсмур – британский государственный и политический деятель, дипломат, юрист, издатель, журналист и писатель, автор более ста книг различной тематики и жанровой природы, оставивший заметный след в истории детективной и приключенческой литературы XX в. как один из основоположников жанра шпионского романа.

Уроженец шотландского города Перт, старший сын священника Свободной церкви Шотландии, Бакан получил образование в Университете Глазго (1892–1895) и Оксфордском университете (1895–1899). Успехам в изучении языков, истории и литературы сопутствовали его первые писательские опыты (уже в Глазго он начал публиковаться в университетской периодике, а в 1895 г. был издан его первый роман – «Дон Кихот болот»), а природная общительность и разнообразие интересов принесли ему популярность в студенческой среде и множество знакомств в светских и политических кругах. По окончании Оксфорда он избрал для себя юридическую и дипломатическую стезю, в 1901 г. был принят в коллегию адвокатов и тогда же стал личным секретарем лорда Альфреда Милнера, верховного комиссара Британской империи в Южной Африке, которого в течение двух лет сопровождал в поездках по бурским республикам на завершающем этапе Второй Англо-бурской войны (1899–1902); впоследствии Южная Африка стала местом действия целого ряда романов Бакана (начиная с опубликованного в 1910 г. «Пресвитера Иоанна»), а в их сюжетных коллизиях напрямую отразились почерпнутые там впечатления и профессиональный опыт.

Вернувшись в 1903 г. в Великобританию, Бакан все последующие годы жизни сочетал государственную службу с интенсивной литературной и журналистской деятельностью. В годы Первой мировой войны он был военным корреспондентом газеты «Таймс» во Франции, служил в военной разведке, в 1917–1918 гг. работал в министерстве информации, в 1919 г. возглавил информационное агентство Рейтер. В 1927–1935 гг. состоял членом палаты общин от шотландских университетов, в 1929–1932 гг. был президентом Шотландского исторического общества, в 1935 г. получил титул барона Твидсмура и занял пост генерал-губернатора Канады, который сохранялся за ним вплоть до его кончины в Монреале в феврале 1940 г.

Среди сочинений Бакана – исторические и филологические труды, биографии, мемуары, очерки, рассказы, пьесы, стихи; однако наибольшую известность снискали его шпионские романы, проникнутые имперско-патриотическим духом, насыщенные рискованными приключениями, преследованиями, заговорами и т. п. и по манере повествования тяготеющие к жанру триллера (сам автор называл их «шокерами»). К их числу относится, прежде всего, пенталогия о Ричарде Хэнни: «Тридцать девять ступеней» (1915) – роман, экранизированный в 1935 г. Альфредом Хичкоком, «Зеленый плащ» (1916), «Мистер Стэндфаст» (1919), «Три заложника» (1924) и «Овечий остров» (1936). Другими сквозными персонажами Бакана являются юрист Эдвард Лейтен – главный герой романов «Джон Макнаб» (1925), «Танцплощадка» (1926), «Сик-Харт ривер» (опубл. 1941) – и бывший торговец Диксон Макганн – протагонист романной трилогии «Охотничья вышка» (1921), «Веселый замок» (1930), «Дом четырех ветров» (1935). Его перу принадлежит также ряд историко-приключенческих романов, в том числе «Ведьмин лес» (1927), в котором, как и во многих рассказах писателя, составивших несколько сборников, сильны мистические мотивы.

Рассказ «Дубрава Астарты» («The Grove of Ashtaroth») был впервые опубликован в июне 1910 г. в британском ежемесячнике «Блэквудс Эдинбург мэгэзин» (т. 187, № 1136). Позднее, с добавлением эпиграфа (отсутствовавшего в журнальной публикации), вошел в авторский стихотворно-прозаический сборник «Терпение луны: Повести и фантазии», выпущенный издательским домом «Уильям Блэквуд и сыновья» в 1912 г. На русском языке впервые опубликован в переводе С. Денисенко, озаглавленном «Роща Аштарот», в изд.: Тварь среди водорослей: Повести и рассказы / Сост. А. Сорочан. Тверь: оПУС М, 2014. С. 88–113. Публикуемый в настоящем сборнике новый перевод рассказа выполнен по изд.: Buchan J. The Moon Endureth: Tales and Fancies. Edinburgh; L.: William Blackwood & Sons, 1912. P. 169–205.

Дубрава Астарты

В глазах то плачет, то смеется… – Цитата из стихотворения «Гротески» Поля Верлена, французского поэта-символиста; пер. Ф. Сологуба.

Трогмортон-стрит – улица в лондонском Сити (деловом центре города), где расположена фондовая биржа.

Каблограмма — телеграмма, переданная по подводному кабелю.

…«старинных английских домов». – Строка из стихотворения английской поэтессы Фелиции Хеманс «Дома Англии»(1827). Приведенная цитата прочно вошла в английский язык и стала служить для обозначения определенного типа больших сельских домов, обычно принадлежавших тем, у кого также был дом в городе.

Геральдическая палата – занимается вопросами дворянских родословных и фамильных гербов, причем функционирует по сей день – последние без малого пять веков в одном здании.

Тевиотдейл — регион в Шотландии. Вообще текст рассказа изобилует географическими названиями, очерчивающими круг интересов и жизненный опыт центрального персонажа.

Брайтон — город на южном побережье Англии.

Наталь — регион, в настоящее время входящий в состав Квазулу-Натал, провинции в ЮАР, название сохранилось со времен португальского владычества и переводится как «рождественская».

Капский полуостров — на южной оконечности Африки, на нем расположен мыс Доброй Надежды.

Рохамптон — пригородный район Лондона.

Кумжа – рыба типа форели.

Лохлевен, или Лох-Ливен – пресноводное озеро в Шотландии.

Ориноко — крупная река в Южной Америке.

Адамсон – об архитекторе или дизайнере с такой фамилией, работавшем в соответствующий период, данных не имеется, вероятно, автор либо ошибается (имелись архитекторы с фамилией Адамс – напр., Томас Адамс), либо приводит произвольную фамилию, просто желая показать, что герой имел возможность обращаться с заказами к известным и высокооплачиваемым специалистам.

Тинторетто (1519–1594) – венецианский художник позднего Ренессанса.

Династия Мин – правила в Китае с XIV по XVII в., фарфоровые изделия этого периода высоко ценятся коллекционерами.

Горнерграт – горный отрог в Швейцарских Альпах.

Вест-Хайленд — в Шотландии; в оригинале речь идет о побережье loch, т. е. озера или узкого морского залива.

Аронник – травянистое растение, родственное каллам, существуют садовые формы. Цветы, о которых говорит герой рассказа, на самом деле являются кроющими листьями, окружающими соцветие-початок.

Спин – река в Шотландии.

…старинный французский мотив о кадете Русселе… – Имеется в виду популярная песня конца XVIII в., которая позже вошла в детский фольклор.

Конический храм — постройка в Большом Зимбабве, древнем культовом центре африканского народа шона. Назначение этой девятиметровой каменной башни, абсолютно монолитной, до сих пор не выяснено. Изображение ее присутствует на гербе Зимбабве как символ исторического наследия.

Белая богиня — один из титулов женского лунного божества, встречающегося у разных народов древности.

Финикийцы и сабеи — древние народы Ближнего Востока, занимались торговлей, были умелыми мореплавателями.

…библейскую историю о Тире и Сидоне. – В ветхозаветных текстах эти города, центры политеистических культов, считались средоточиями порока, особенное возмущение вызывали человеческие жертвоприношения богам.

Астарта – греческое написание имени богини любви Иштар, чей культ был заимствован из Месопотамии через финикийцев. Голуби считались ее священными птицами.

Вельгевонден — переводится с языка африкаанс (одного из языков нынешней ЮАР, ранее известного как бурский, т. е. язык буров – потомков нидерландских переселенцев) как «счастливо найденный». В настоящее время существует охотничий заповедник с таким названием.

…древние птицы из мыльного камня… – Статуэтки, вероятно, культового назначения, один из символов Зимбабве (изображены на современном гербе страны). На данный момент известно восемь таких фигурок.

Полумесяц — лунный символ, связан, в числе прочего, с культом Астарты, изображался у нее на лбу.

…пикейной рубашкой. – Т. е. из плотной хлопчатобумажной ткани с рельефным узором.

…заинтересовать себя книжкой под названием «Cruelle Enigme». – Имеется в виду психологический роман Поля Бурже «Мучительная загадка» (1885); Бурже широко разрабатывал тему столкновения католического миросозерцания и скептицизма.

Перечтите одиннадцатую главу Третьей книги Царств. – Речь в ней идет о царе Соломоне и о строительстве храма в Иерусалиме. В старости же якобы Соломон приобщился к культу Астарты и других языческих богов и богинь ради своих многочисленных жен-чужестранок (этот фрагмент цитируется далее в рассказе).

Кафры — так португальские колонизаторы называли чернокожих жителей Южной Африки.

«И стал Соломон служить Астарте, божеству Сидонскому». – Третья книга Царств, 11:5.

Суровый пророк Израиля — вероятно, Иезекииль, порицавший язычников и предрекавший падение Сидона и Тира.

…«всему воинству Небесному». – Четвертая книга Царств, 17:16.

Менады — спутницы и почитательницы Диониса (римское имя этого бога – Вакх, отсюда – «вакханки»).

…увидел, что у него нож. – Персонаж новеллы воспроизводит действительно существовавшие культовые практики.

…«мерзости Сидонской». – Четвертая книга Царств, 17:16.

Илия Фесвитянин — пророк Илия (прозвище – по месту рождения), обличитель идолопоклонства. Жил во времена царя Ахава, жена которого финикиянка Иезавель решила установить культ Ваала и Астарты.

Иосия — царь Иудеи, ликвидировал языческие культы и уничтожил ряд крупных святилищ.

«И высоты, которые пред Иерусалимом… и сжег сию высоту, стер в прах, и сжег дубраву». – Четвертая книга Царств, 23:13–15.

«Как о сыновьях своих, воспоминают они о жертвенниках своих и дубравах своих у зеленых дерев, на высоких холмах». – Книга Пророка Иеремии, 17:2.

…засыпав их солью. – Чтобы на этом месте ничего не росло. Действие носит как сугубо практический, так и ритуальный характер: так поступили римляне с развалинами Карфагена, чтобы навсегда сделать этот край бесплодным, ряд прецедентов упомянут и в Библии (где соль понимается также как символ очищения).

Уильям Фрайер Харви

(William Fryer Harvey, 1885–1937)

Английский писатель Уильям Фрайер Харви родился в Йоркшире в богатой квакерской семье, учился в квакерских школах в Йорке и Ридинге, а затем в Баллиол-колледже Оксфордского университета, где получил звание фельдшера, однако тяжелая болезнь временно прервала дальнейшее становление его медицинской карьеры. Дабы поправить здоровье, Харви совершил кругосветное путешествие и провел несколько месяцев в Австралии и Новой Зеландии; именно там он впервые обратился к художественной прозе и стал сочинять таинственные и страшные истории в духе Эдгара По, чьи готические новеллы произвели на него неизгладимое впечатление в юные годы. По возвращении в Англию Харви дебютировал как писатель сборником рассказов «“Полночный дом” и другие истории» (1910). Одновременно он усердно занимался образованием взрослых в Фиркрофт-колледже для рабочих в Бирмингеме. В начале Первой мировой войны Харви вступил добровольцем в Квакерское санитарное подразделение, в составе которого отправился во Фландрию, а в 1917 г., завершив образование и получив степень бакалавра хирургии в Лидсе, был зачислен в ряды военно-морского флота и назначен корабельным врачом на английский эсминец, где с риском для собственной жизни прооперировал офицера, зажатого в залитом водой машинном отделении. В 1918 г. доктора Харви наградили медалью Альберта за «храбрость при спасении жизни на море», однако совершенный им героический поступок роковым образом отразился на его здоровье: во время спасательной операции угарный газ серьезно повредил его легкие, и Харви на всю жизнь остался инвалидом. В 1920 г. он вернулся в Фиркрофт-колледж, где занял должность ректора, но в 1925 г. вынужден был оставить эту работу по состоянию здоровья. Несколько лет он прожил вместе с женой в Швейцарии, но затем семья вернулась в Англию. Умер Харви в Лечуорте, Хертфордшир, в июне 1937 г. в возрасте 52 лет.

При жизни, помимо «Полночного дома», Харви опубликовал еще два сборника таинственных и жутких рассказов – «“Тварь с пятью пальцами” и другие истории» (1928) и «Настроения и времена» (1933); четвертый сборник, «“Рука миссис Иган” и другие истории», содержавший полтора десятка ранее не публиковавшихся рассказов, вышел в 1951 г. Перу Харви принадлежат также повесть для детей «Козодой» (1936), роман «Мистер Меррей и Букоки» (опубликован в 1938 г.) и книга воспоминаний о детстве в квакерской семье «Нас было семеро» (1936), по своему светлому и радостному тону совершенно отличная от мрачного колорита его рассказов.

После кончины писателя его творческое наследие – и в первую очередь малую прозу – ждала двойственная судьба. С одной стороны, о Харви не раз лестно отзывались критики, отмечая его умение создавать атмосферу пугающей неопределенности, присущее ему искусство открытых, неоднозначных концовок, мастерство погружения в глубины подсознания, наконец, пронизывающий его сочинения сардонический юмор, и ставя его рассказы в один ряд с произведениями Эдгара Аллана По, М.Р. Джеймса, Уолтера де ла Мара, Саки (Гектора Хью Манро) и Роальда Даля. Один из самых известных рассказов писателя, «Тварь с пятью пальцами» (1919) – об отрубленной руке, продолжающей жить собственной жизнью после смерти владельца, – стал сюжетной основой одноименного голливудского фильма ужасов (1946), поставленного режиссером Робертом Флори (главную роль блистательно исполнил знаменитый актер Питер Лорре, а к созданию впечатляющих для того времени спецэффектов, по слухам, был причастен сам Луис Бунюэль); популяризованный этой успешной картиной, центральный образ рассказа позднее получил развитие в телесериалах и фильмах о семейке Аддамс (персонаж по имени Вещь) и в фильме Оливера Стоуна «Рука» (1981). С другой стороны, в сравнении с вышеупомянутыми авторами Харви (о жизни и личности которого сохранилось крайне мало сведений) оказался куда менее известен не только широкому читателю, но даже поклонникам жанровой литературы – и, по сути, незаслуженно забыт; лишь в самое последнее время, в 2009 г., были выпущены представительные антологии рассказов этого оригинального и недооцененного писателя.

Рассказ «Последователь» («The Follower») был впервые опубликован в авторском сборнике «Настроения и времена», выпущенном в Оксфорде издательством Бэзила Блэквелла в 1933 г. На русский язык переводится впервые. Перевод выполнен по изд.: Harvey W.F. The Beast with Five Fingers: Supernatural Stories. Ware, Hertfordshire: Wordsworth Editions, 2009. P. 143–148.

Последователь

«Говорят, что чудес…» – У. Шекспир. Все хорошо, что хорошо кончается, II, 3; перевод Т.Л. Щепкиной-Куперник.

Викариатский дом — принадлежащий викариату (область, подведомственная викарию – в англиканстве так называют приходского священника) и предназначенный для священников.

Каноник – в католической и англиканской церкви член капитула (совета духовных лиц).

Палимпсест — рукопись на пергаменте поверх смытого или соскобленного текста.

Синай — гора на Синайском полуострове в Египте; по легенде, именно там Моисей получил десять заповедей. Популярное место паломничества – там также расположен один из древнейших монастырей в мире.

С. Антонов, А. Липинская

Примечания

1

Из ничего не происходит ничего (лат.).

2

Молодец! (ит.).

3

Превосходно! (ит.).

4

Загородный дом (фр.).

5

Рассеян (фр.).

6

Неприятность (фр.).

7

Его подменили (фр.).

8

До свидания (фр.).

9

«Сельская честь» (ит.)

10

I Книга Моисеева [Бытие], гл. 22 (дат.).

11

Повод к войне (лат.).

12

Перевод Сергея Сухарева.

13

Всякое дыхание (Все дышащее) да хвалит Господа (лат.). Псалтирь, 150:6.

14

Торренс не вполне верно изложил ситуацию. – Прим. автора.

15

У врат ада (лат.).

16

В глазах то плачет, то смеется Любовь, наскучившая нам, К тому, что вечно остается, К давно почившим и к богам. Поль Верлен (фр.)

17

Три дома (фр.).

18

«Мучительная загадка» (фр.).

19

Именно так, по свидетельству родственников писателя, произносилось его имя.

Content

Сэйбин Бэринг-Гулд, Роза Малхолланд, Джеймс Брандер Мэтьюз и др
Экзорцист (сборник)

Сэйбин Бэринг-Гулд Меревиги

Роза Малхолланд Одержимая органистка из Херли-Берли

Джеймс Брандер Мэтьюз Вздорные призраки

Чарльз Уэбстер Ледбетер Комната барона

Вернон Ли Марсий во Фландрии

I

II

III

Джон Кендрик Бангз Неудавшийся экзорцизм

I. Случай на юбилее

II. Злосчастный вояж

III. Призрак пытается исправить содеянное

IV. Провал

V. Эпилог

Монтегю Родс Джеймс Номер 13

Герберт Джордж Уэллс Похищенное тело

Эдвард Фредерик Бенсон Храм

Персеваль Лэндон Конечная станция

Роджер Патер A porta inferi

Джон Бакан Дубрава Астарты

I

II

III

IV

Уильям Фрайер Харви Последователь

Примечания

Сэйбин Бэринг-Гулд (Sabine Baring-Gould,1834–1924)

Роза Малхолланд (Rosa Mulholland, 1841–1921)

Джеймс Брандер Мэтьюз (James Brander Matthews, 1852–1929)

Чарльз Уэбстер Ледбетер (Charles Webster Leadbeater, 1854–1934)

Вернон Ли (Vernon Lee, 1856–1935)

Джон Кендрик Бангз (John Kendrick Bangs, 1862–1922)

Монтегю Родс Джеймс (Montague Rhodes James, 1862–1936)

Герберт Джордж Уэллс (Herbert George Wells, 1866–1946)

Эдвард Фредерик Бенсон (Edward Frederick Benson, 1867–1940)

Персеваль Лэндон (Perceval Landon, 1869–1927)

Роджер Патер (Roger Pater, 1874–1936)

Джон Бакан (John Buchan, 1875–1940)

Уильям Фрайер Харви (William Fryer Harvey, 1885–1937)

Примечания