Николас Фрелинг

Загадка белого «Мерседеса»

Nicolas Freeling: “Gun Before Butter”, 1963

Перевод: О. Л. Фишман, З. Е. Самойлова

Часть первая

Розенграхт — улица в Амстердаме. «Грахт» означает канал между домами; дома там до сих пор еще стоят, но канал уже засыпали — уступка уличному движению. Сейчас, увы, — это, идущая от центра города, широкая и скучная магистраль, по которой движутся трамваи и машины. На полдороге еще высится изящное сооружение — Западная башня, одна из красивейших в Европе.

Все улицы в этом районе носят названия цветов, да и сам район Наполеон назвал «lе jardin» — сад. Это шутка, так как здесь традиционный район голландских «кокни», здесь живут те «истинные» амстердамцы, которые бедны, потому что слишком умны, чтобы работать, и выживают они только благодаря своей хитрости, сметливости и самым острым во всей Голландии языкам. Шутка эта злая, потому что улицы «сада» — Пальмовая, Лавровая, улица Роз, улица Лилий — старые трущобы, переполненные людьми.

Голландцы исказили французское слово, и «jardin» в Амстердаме называют «Жордаан». Район очень изменился, но амстердамец все еще уверен, что обитатели его никогда не работают и не стригутся; и здесь все еще случаются всякие забавные происшествия; по-прежнему бродит, хотя и бледный, призрак тех дней, когда закон не имел здесь никакой силы. Даже в преступлениях, совершаемых в Жордаане, есть нечто комичное.

Ван дер Вальк, инспектор амстердамской полиции, работающий в Центральном бюро расследований, прогуливался по Розенграхт и, как всегда, с удовольствием посмотрел на Западную башню. Снова опустив глаза, он заметил лежавшую на тротуаре картофелину и с наслаждением поддал ее ногой. «Всю прелесть этого паршивого городишки, — подумал он, — понимаешь только после того, как побываешь в каком-нибудь другом месте. Возвращаешься и думаешь: ну и мерзкая же дыра».

Из бара, где готовили крокеты, до него донесся тошнотворный запах растопленного сала. «Ну и город! Сплошная вонища! И все-таки приятно, после этого проклятого свежего воздуха!» Ко всем этим запахам добавился еще мелкий жирный дождик. Так, он это предвидел: ревматизм в левом бедре все утро давал себя знать. Ну что ж, вот хороший предлог, чтобы принять лекарство; джин — лучшее средство от ревматизма. «Надо беречь почки», — сказал он своему отражению в витрине, и с чувством облегчения скрылся в кабачке.

Дело было забавным, но на него оно нагоняло скуку. Уличную драку на Северной площади разогнали агенты из местного «жордаанского» отдела. И только через двадцать минут после того, как все утихло, шофер фургона обнаружил, что из кузова утащили меховые манто на триста или четыреста фунтов стерлингов. Грузовик стукнул по заднему бамперу фургона — с этого и разгорелся весь сыр-бор, — и от толчка запертые дверцы распахнулись. Кто-то стащил меховые манто; кто-то, у кого хватило ума не встревать в маленькую драку и большой разговор, последовавший за пыльным механическим поцелуем. И стащил очень спокойно и аккуратно: никто ничего не заметил, естественно — все были слишком поглощены обменом мнений и энергичной жестикуляцией. Шофер фургона, у которого был разбит рот и повреждено ухо, бесился так, что хоть смирительную рубашку надевай. Страховая компания тоже, хотя ущерб был нанесен только ее карману. Но ван дер Вальку, с недоверием выслушавшему нагромождение чудовищного вранья, смирительная рубашка была не нужна, ему было просто скучно.

«Дело будет не таким уж и сложным, — думал он. — А каким станет вкус джина, — новая фантазия, — если положить в него сахара и добавить тонизирующего? — Вкус оказался омерзительным. — Ключом ко всему был транспорт. Манто запихали в какой-нибудь автомобиль или грузовой самокат для развозки товаров. Черт возьми: семь меховых манто! Не пойдешь ведь, небрежно перекинув их через руку; во всяком случае не на Северной площади и не в середине мая. А может их быстренько пихнули в чей-нибудь мусорный ящик, здесь же на углу? — Ему было неинтересно: шутовское дело. — Кого, кроме страховщиков, — а он презирал эту категорию людей за то, что они наживаются на страхе и жадности других, — кого интересует паршивая шкурка какой-нибудь богатой дамы?»

Вот эта история с итальянцами, что произошла вчера вечером, — тут речь шла о людях, и это ему было куда интересней. Интересней, хотя особой проблемы и не представляло; дело было ясное, как божий день. Три итальянца — полно у нас сейчас итальянцев — проходили через Лейдсплейн вместе с девушкой-голландкой. Стоявшие за зданием церкви парни, из тех, что околачиваются на углах улиц, — было их человек шесть, не меньше, — выразили свои эмоции по поводу того, что голландскую девушку сопровождают итальянцы; и сделали это громко, не стесняясь в выражениях. Возмущение итальянцев. Нападение парней. Столкновение темпераментов и кулаков. Один из итальянцев получил здоровую рану в бедро и окровянил весь Лейдсплейн. Загрохотали тяжелые сапоги полицейских, и теперь вся компания сидит в «холодной». Кроме девушки. Никто не нашел подходящего предлога, чтобы задержать девушку, хоть она и дала такую затрещину одному из парней, что тот влетел прямо в витрину цветочного магазина.

Ван дер Вальк всегда интересовался человеческими слабостями, но интерес его значительно вырос, когда он услышал имя девушки. Агент Вестдийк записал его в своей книжечке под рубрикой «нарушение общественного порядка и спокойствия». Когда было произнесено это имя, ван дер Вальк стоял, ничем особенно не занятый, лениво потягивая кофе.

— Лю-сье-на Эн-гле-берт, — выговорил по слогам агент Вестдийк. — Что это за имя? Бельгийское? Она отлично говорила по-голландски. Но это не голландское имя.

— Вы полагаете, она не может быть голландкой, потому что ее имя не Кейке или что-нибудь в этом роде, отдающее скотным двором? — съязвил ван дер Вальк.

Минхер Вестдийк благоразумно промолчал; ван дер Вальк был старшим инспектором и очень большим начальником над ним. Кроме того, каждому полицейскому в Амстердаме он был известен как человек со странностями. Все эти оскорбительные замечания о голландском «провинциализме» и «изоляционизме» вызывали подозрение и недоверие у его коллег. А то, что он «рубил с плеча», не скрывая своего презрения к аккуратной кальвинистской ортодоксальности голландцев, повредило его карьере, задержав продвижение по службе; в этом можете не сомневаться.

И все-таки генеральный прокурор, — а когда он говорит, к нему прислушиваются, — однажды сказал — пусть и ворчливо, — что не так уж плохо иметь хотя бы одного полицейского с воображением. После этого ван дер Вальк заметил все возрастающую склонность начальства смотреть сквозь пальцы на его нонконформизм, даже признавать за ним право на всякие вольности. Правда, в отместку к нему стали относиться чуть-чуть как к шуту. Надо признать, что ему случалось проявлять свой талант. Но он знал, что никогда ему не подняться выше главного инспектора полиции.

Ему подбрасывали сомнительные дела. Кого-нибудь со странным именем или странным составом преступления. Или если требовалось знание чужих языков; разве он не заявил, что голландский — язык для птичниц, сзывающих кур. По существу, начальники перестали питать к нему отвращение. Теперь они просто не одобряли его. Он подавал дурной пример младшим по службе, это верно, но кое в чем оказывался силен. В результате он был, пожалуй, единственным полицейским в Голландии, который мог безнаказанно пить при исполнении служебных обязанностей, и громко смеяться, и не носить серых костюмов и галстуков в крапинку.

Поняли они, наконец, что ему наплевать? Может, они даже стали питать к нему какое-то невольное уважение?

В конце концов, от него была польза. Должна ведь быть польза от парня, который читает стихи, говорит по-французски и даже немного по-испански. Естественно, итальянцев подкинули ему. Вместе с Люсьеной Энглеберт. Ему не пришлось выпрашивать ее. Не понадобилось упоминать о том, что он видел ее раньше, при иных обстоятельствах. Когда через много лет он стал подводить итог всему делу, — а между отдельными эпизодами проходили месяцы, даже годы, — и ему нужно было связующее звено, он мог бы написать: «Различные обстоятельства, при которых я встречал Люсьену Энглеберт». Но это не название для книги. Будь у него более литературные наклонности, он мог бы назвать ее «Романтическая история». Потому что с начала до конца эта история была романтической, и на всем ее протяжении он сам вел себя романтично, абсурдно. Это было очень глупо с его стороны; хорошие полицейские так себя не ведут. Они не романтичны. Справедливости ради следует добавить, что он старался понять эту романтическую историю.

В первый раз он увидел Люсьену шесть месяцев тому назад. Выехав из Утрехта, он спокойно вел свою машину. Впереди был развилок, пользовавшийся недоброй славой, и он рассеянно отметил про себя, что обогнавший его серый «ситроен ДС» идет с недозволенной скоростью. Когда фургон марки «фольксваген» женственно и небрежно вильнул из-за угла, помедлил, дрогнул и врезался прямо в акулий нос «ситроена», у ван дер Валька хватило времени сказать себе, притормаживая, что он не удивлен.

У девушки был рассечен лоб там, где начинается линия волос, из разреза медленно стекала кровь. Она была в полуобморочном состоянии.

— Ничего страшного, — подумал он.

Мужчина скорчился, как старый мешок, под рулем «ситроена». Можно ли ему чем-нибудь помочь? Сомнительно. Тяжелые повреждения груди. Плохой пульс, плохой цвет лица, очень плохое дыхание. Слабая реакция на свет. Передвигать нельзя. Но, ожидая карету скорой помощи и патрульную машину, ван дер Вальк сделал все, что мог. Из содержимого бумажника он узнал имя мужчины: Адольф Энглеберт. И он знал это имя, как должен был бы узнать и лицо, которое столько раз глядело на него с конвертов патефонных пластинок. «Дирижер. Особенно хорош у него Малер. Буду ли я еще когда-нибудь получать удовольствие от его пластинок? Прекрасный стиль, пожалуй, напоминает Вальтера».

Неожиданно глаза открылись и попытались остановиться на ван дер Вальке, затем попробовали перевести взгляд. Мускулы гортани еще функционировали. Гортань, зев, даже губы. Даже мозг еще как-то работал.

— Я разбился, — сказали губы по-немецки, слабо и тихо, но четко. В тоне не было ни удивления, ни возмущения.

— Да.

— И я умираю.

— Да.

— Придется вам отпустить мне грехи. — В голосе не было иронии.

— Мы сделаем все, что сможем. Они уже выехали.

— Моя дочь?

— С ней все в порядке. Слегка порезалась и только.

— А. Неважно. Все мы умрем. Ничего.

— Я — полицейский. Могу ли я что-нибудь сделать для вас, что-нибудь передать?

Глаза задумались.

— Нет. Но спасибо. — Неожиданный проблеск юмора. — «Готовься к смерти», — сказал он по-английски.

Слова были почему-то знакомы: где он их слышал? Но больше голос ничего не сказал. Мужчина погрузился в спокойную задумчивость воспоминаний и, быть может, сожалений.

— Зря теряем время, — заметил патрульный, перегнувшись через капот своего маленького «Порша» и уставясь на ван дер Валька взглядом опытного профсоюзного деятеля. — Его отсюда нельзя вытаскивать, сразу умрет.

— Конечно, — сказал санитар. — Ребра вдавлены, есть повреждения брюшины. Прободение селезенки, а, может, и печени тоже. Безнадежно!

И действительно, он умер через четверть часа, все еще погруженный в тихую задумчивость. Девушку отвезли в Академическую клинику в Утрехт. Только шок, ушибы и легкое сотрясение мозга. На порез пришлось наложить три шва.

Приехав домой, ван дер Вальк разыскал цитату, хотя на это понадобилось некоторое время. Шекспир. «Мера за меру»:

«Готовься к смерти, а тогда и смерть

И жизнь — чтоб ни было — приятней будут».

— Очень разумно, — сказал он жене, вошедшей в комнату с селедкой в овсянке.

— Нет разве перевода Шекспира? — Арлетт говорила по-английски хорошо, но не очень литературно. Перед Шекспиром она пасовала.

— Говорят, есть хороший русский. Французские переводы не блещут.

— Уверена, что они лучше голландских, — Арлетт тотчас же встала на защиту своей Франции.

— Это ничего не значит. Голландцы читают только «Венецианского купца», и то лишь для того, чтобы знакомиться с методами венецианских купцов; это может пригодиться. Тяжелое разочарование для них.

Он был занят тогда, слишком занят, чтобы разузнать, что случилось с Люсьеной Энглеберт. Теперь он, может быть, это выяснит. Он даже нанесет ей визит. У агента Вестдийка есть ее адрес, аккуратно записанный в его треклятой маленькой книжечке.

Большое здание вблизи от Релоф Хартплейн; тяжелое неуклюжее здание из тех, что уродуют весь юг Амстердама. Большая, довольно мрачная квартира. И очень враждебный прием.

— Кто вы? Ах, полиция, конечно. Помешать вам войти я, наверно, не могу, но не ждите, что я предложу вам сесть.

Люсьене Энглеберт было лет девятнадцать. Высокая, цветущая блондинка; надменное — а идите вы все к черту — классическое, страстное лицо, сейчас наэлектризованное яростью. Он решил, что надо как-то попытаться обезоружить эту «парашютистку», эту лунную деву: еще пырнет ножом.

— Ваш отец говорил со мной перед самой смертью. Я оказался там случайно. Он сказал, чтобы я был готов к смерти.

Она чуть-чуть смягчилась.

— У него была такая поговорка. Но вас это не касается.

— Я помог выудить вас оттуда.

— Видимо, я обязана вас поблагодарить. О, черт, ну уж садитесь, раз так.

— Он был готов к смерти?

— Да. Он любил гнать машину вовсю. Он не хотел умирать без боя. Как Клайбер. Он действительно хотел умереть за работой.

Так-то лучше. Он не садился, а бродил по комнате. Враждебность он растопил. Удастся ли установить какое-то подобие взаимопонимания? Придать ей немного уверенности? На патефонном диске он увидел пластинку с записью Пиаф и взял ее в руки.

— Мне она тоже нравится, но этой пластинки я не знаю.

— Эта — великолепная.

— А вы знаете песенку об аккордеонисте? Ту, где она в конце кричит: «Прекрати»?

— Прекрати музыку. Да. Но это старая… Вы пьете? — спохватилась она, как будто немного устыдясь своей прежней грубости.

— Да. Но, к сожалению, я должен и о деле тоже поговорить.

— Наверное, вам иначе нельзя, — сказала она задумчиво.

Он предложил ей сигарету, которую она взяла и не выпускала изо рта, как мужчина. В центре комнаты все еще стоял концертный рояль с фотографией ее отца, снятого за работой. Внизу была подпись: «Фрейшитц — Вена». Очевидно, она любила отца. Хороший признак.

— «Фрейшитц», «Фигаро» и «Фиделио».

— Да, — сказала она с нежностью. — Знаменитая троица Эриха. А вы менее ограниченный человек, чем я думала. — Это прозвучало наивно.

Она наливала белое вино и делала это изящно; хорошая хозяйка, когда захочет. И двигалась она с достоинством и свободой, которые ему нравились. Вино было немецкое, совсем не сладкое, и это ему тоже было приятно.

— Хорошо, — сказал он искренне. — Вы знаете, вы ведь могли бы избежать этой неприятности. Блошиный укус, но теперь это досаждает. Эти вещи раздуваются. Они попадают в газеты и приобретают неестественную значительность.

— Меня оскорбили, — сказала Люсьена резко, — и эти мальчики, которые умеют себя вести, будучи итальянцами, возмутились. Разве это преступление?

— А, оскорбили, — сказал ван дер Вальк миролюбиво. — Вы обидчивы, мадмуазель, это ни к чему. Они просто дразнили итальянцев.

— Они говорили непристойности.

— Я могу понять, что вы не привыкли к ним, как, скажем, я. Если бы знали их лучше, вы бы поняли, что эти мальчишки всю свою жизнь испытывают потребность оскорблять людей, чтобы, как они думают, самоутвердиться. Да они просто не могут не возмущаться теми, у кого манеры и образование лучше, чем у них. Но воспринимать их всерьез — это уже просто ребячество. Они только этого и хотят: спровоцировать именно эту реакцию. Но то, что они ведут себя, как дети, еще не основание для того, чтобы вы так себя вели. Однако — эти трое юношей… Вы были с ними, почему — это меня не касается. Но теперь они попали в беду, во всяком случае — один из них. Я их еще даже не видел. Но там была какая-то игра с ножом.

— Этот глупый Нино, — с комичным, материнским выражением лица, — он же совсем еще мальчишка!

— Вот именно. Игры с ножницами или ножами опасны для маленьких детей. Полицейский поднимет шум из-за этого ножа, а судья, возможно, будет склонен отнестись к этому серьезно. Остальные двое будут просто оштрафованы на пару фунтов за драку, правда, им объяснят при этом, что если они окажутся замешаны еще в чем-нибудь, то разрешение на пребывание их здесь аннулируют. Это проще, понимаете ли, чем условный приговор или что-нибудь в этом роде. А подтекст таков: не показывайтесь на публике с голландскими девушками, это не одобряется.

Ее глаза метали искры.

— Я стараюсь делать именно то, что не одобряется! А на тех, кто не одобряет — я плюю.

Он засмеялся.

— О, как я согласен с вами, и как часто я говорил то же самое. Но беда в том, что это произошло в чужой стране. Нужно проявлять больше такта, чем у себя дома. А особенно в Голландии. Мы чувствительны; то, что прошло бы незамеченным во Франции или в Германии, здесь вызывает скандал. Мы мелочны и ограниченны; вам бы следовало это знать. К вам это, конечно, отношения не имеет, никто вам ничего не скажет. Может быть, судья несколько неодобрительно посмотрит на вас поверх своих очков.

— Потому, что я голландка.

— Досада, верно? Я сам это часто испытывал.

— Но я же в Голландии, я — дома. Никто не может мне указывать, с кем мне появляться на улице.

— Никто и не пытается, — миролюбиво сказал ван дер Вальк. — Я только высказываю предположение, очень осторожно намекаю, что если вы будете менее раздражительной, то вашим спутникам легче будет проявлять такт. Вы же умны, вы сами убедитесь в этом.

Она промолчала. Он изучал обстановку. Несколько дорогих вещиц, скорее всего — подношения. Энглеберт был блестящим, более того, известным музыкантом, которым восхищались. Немножко чересчур драматичным, пожалуй, чуть-чуть театральным. Но превосходным. Зарабатывал массу денег, но то, что легко нажито, легко и тратится. Великий охотник до женщин — с его-то красивой, яркой внешностью. Как это должно было отразиться на его дочери? Поймет ли она когда-нибудь, что вся эта возня с бабами придала музыке Энглеберта крошечный оттенок фальши, какой-то намек на неискренность? В изысканных рамках из крокодиловой и змеиной кожи было много фотографий женщин; повсюду — серебро, кожа, хрусталь. Богатая, игривая, довольно вульгарная атмосфера.

— Одна из этих женщин ваша мать?

— Нет. Все они любовницы. — Небрежно. — После недолгого официального траура я намерена выкинуть всю эту кучу. Они ничего не значат для меня, и я не собираюсь любоваться ими.

Н-да, все эти женщины, а жены нет. Чья же она дочь? И вообще, кто смотрел за квартирой? Кто отвечает за нее теперь, когда ее отец мертв? Жива ли еще ее мать? Он хотел знать. Она примет его за невежу, всюду сующего свой нос, но ему все равно. Его дело было удовлетворить свое полицейское чутье, а что-то в этой девушке его беспокоило: она была не из кротких.

— Где ваша мать? — спросил он в упор, но безразличным голосом. Он не любил запугивающих, неодобрительных интонаций, которыми злоупотребляют иные полицейские.

Она осталась невозмутимой.

— В Южной Америке. Может быть, в Мексике. Или в Калифорнии — по-моему у нее есть постоянная виза в Соединенные Штаты. Честно говоря, меня не интересует, где она может быть.

— Ах, вот как!

— Да, так, — согласилась она мрачно.

— Кто ж ведет у вас здесь хозяйство?

— Приходящая прислуга, которую нанял мой отец и которая была очень предана ему.

— А кто оплачивает счета?

— Управляющий банком. Напыщенный зануда.

Он почувствовал некоторую симпатию к этому управляющему банком.

— А что это за банк?

— Я даже не знаю его дурацкого названия. На улице Рокэн.

Губы его дрогнули в усмешке: дело было ясное. Она причинит немало забот папиным правопреемникам и душеприказчикам. Несомненно, какому-нибудь нотариусу, который будет склонен преподать молодой даме добрый совет. Может быть, он будет даже так любезен, что пригласит ее пообедать с ним; ван дер Вальк готов был держать пари, что бедняга проведет неловкий вечерок.

— Ладно. Просто дело в том, что я хотел немного узнать о вас, чтобы я мог решить, как обойтись с мальчишками. Посмотрим, что можно будет предпринять, чтобы вытащить их из бетонного дворца; это не должно оказаться слишком сложным.

Она взглянула на него, все еще чуть-чуть угрюмо.

— Я не хочу, чтобы вы делали мне одолжение.

— Кто сказал что-нибудь об одолжении? Я просто пытаюсь оставаться человеком. Если бы я начал всем делать одолжения, то скоро оказался бы без работы.

Такой тон с ней будет лучше, чем любые добрые слова, — это он понял. Она еще в том возрасте, когда считается, что вся эта вежливость — не больше, чем лицемерие. Он поднялся, чтобы уйти. На длинной стене висел ее детский портрет. «Хороший портрет, — подумал он. — Хорошо написан».

Под портретом были книжные полки. Полицейский не испытывает угрызений совести, удовлетворяя такого рода любопытство, и он никогда не проходил мимо книжных полок, не рассмотрев их. Они всегда многое говорили ему о своем владельце. Ряды технических и специальных книг; Энглеберт серьезно относился к своему делу. Еще ряды, но теперь карманные издания, мягкие переплеты бульварных романов, французских, немецких и английских. Но серьезных книг немного, если не считать книг по музыке. Ни истории, ни биографий, ни литературы или философии. Он не был удивлен. Музыканты часто оказывались поразительно ограниченными и несведущими. Эта девушка, вероятно, совершенно необразованна. Знает пять языков и неграмотна на всех пяти. А, ладно, что он может с этим поделать?

— Хорошее вино, — сказал он тоном знатока. — И спасибо за компанию.

— Не стоит благодарности, — ответила она безразлично.

Вернувшись в свой кабинет, он послал за парнями. Банальное дело. Все, вероятно, разъяснится за полчаса работы, и он немедленно позабудет об этом. Такие происшествия были ходячей монетой. Не стал бы он терять времени и заходить к ней, если бы не знал ее имени. Но теперь, когда он заинтересовался ею, его стали интересовать и эти три итальянских парня. Что же они такое сделали, в конце концов, чтобы отнимать день у инспектора полиции? Это ведь дело для простого агента. В любом другом месте на подобную историю по существу и внимания бы не обратили; ограничились бы хорошей нотацией и условным приговором. Даже здесь только голландская недоверчивость усложняла это. Двойное недоверие. К иностранцам внутри Голландии в целом — слишком нас самих много, чтобы нам было удобно на доступном нам маленьком пространстве — и автоматическое недоверие ко всему одаренному живым воображением, необычному, нешаблонному.

Он вздохнул; да, жизнь, конечно, занудливая штука. День был недостаточно напряженным, в этом вся беда. Меховые манто обнаружили засунутыми в грузовой самокат, принадлежащий булочнику. Очаровательно! Бедняга; минутное искушение, а теперь за него возьмутся всерьез. И все вина… — чья? Не водителя грузовика, не шофера фургона, да и не владельцев ведь тоже. Этот несчастный рассыльный булочника со своим ничтожным жалованьем — вот еще один, кому жизнь сегодня утром покажется нелегкой.

Трое юнцов сидели теперь перед ним в ряд; у них были приятные манеры, у этих итальянцев. Они отказались от его французских сигарет, — находят их слишком крепкими, — объяснили они вежливо. Охваченный сочувствием, он разыскал мятую пачку «Гоулден фикшен», чем сразу же расположил их к себе. Больше с ними не будет трудностей: они и так уже здорово притихли после ночи, проведенной в тюрьме.

Ну так кто же из них, — так, с первого взгляда, — парень Люсьены? Не маленький Троччио, которого они зовут Нино. Это он вытащил нож. Даже и сейчас, присмиревший, он был болтлив, просто отвратительно болтлив. Низенький коренастый мальчишка с вьющимися волосами. Официант. Лицо неинтеллигентное, но приятное, несколько одутловатое. Несомненно, занимается гимнастикой по утрам, чтобы развить мускулы, знает все модные песенки и никогда не перестает трепать языком.

Второй — это более вероятно. Тоже официант, но не настоящий: жил на этот заработок, чтобы иметь возможность чему-то там учиться. Атлетически сложенный, красивый юноша; сонные движения, но живое, нервное лицо. Высокий; гладкие иссиня-черные волосы, нуждающиеся в стрижке; благородная бледность; очень привлекателен — должно быть, он. Ван дер Вальк решил начать с него и развернул паспорта, лежавшие на письменном столе.

— Вальмонтоне, Дарио, родился третьего апреля тридцать девятого года в Милане.

— Правильно. — Спокойный голос; его французское произношение, мягкое, как у южан, было приятнее на слух, чем резкий лильский выговор ван дер Валька.

— Ваш отец, насколько я понимаю, электромеханик. А вы приехали сюда учиться чему-нибудь?

— Диплом переводчика. Я знаю французский и немецкий, но диплома переводчика с английского еще нет.

Превосходно, это он и есть. Но он ошибся. Сразу же, когда он осторожно упомянул имя Люсьены, вмешался третий юноша, светловолосый.

— Нет, ее друг — это я.

Неуверенная французская речь; спокойный голос. Ниже ростом и шире в плечах, чем городской юноша, но на крестьянина не похож; больше смахивает осанкой на жителя гор. Размеренные манеры воспитанного человека. Светлые волосы подстрижены очень коротко. Родился в Триесте, проходит ученичество в фирме, изготовляющей вермут, вблизи от Болзано; здесь находится временно, работает на винокуренном заводе.

— А! Вы здесь пытаетесь научиться еще каким-нибудь трюкам, как это у вас называется? Всяким фокусам с вином?

Юноша ответил утвердительно; у него была приятная улыбка, открывавшая два золотых зуба.

— Различные способы добавлять — как это сказать — травы и цветы в вино или водку. Разные сорта, чтобы приготовить аперитив, например, хинное дерево или для аппетита, анис. Это сложно и тонко.

Забавный мальчик, с приятной, поучающей манерой говорить, как будто он считает, что всем все должно быть интересно.

Нино все время перебивает. И, конечно, воинственный: из тех, что носят с собой нож без всякой на то причины и фатально склонны бахвалиться, вытаскивая его по любому поводу. Нужно будет дать ему хороший шлепок, слишком он самоуверенный. В суде его отрезвят.

Двое других были явно безвредными, тихими ребятами, которые не причинят беспокойства. И явно его не причинили. Просто старались вести себя, как полагается джентльменам, пока были с Люсьеной. Когда вы с дамой и вы смелы, то не пристало бежать от кучки неотесанных болванов, которые выкрикивают непристойности в ваш адрес. Ну, он уж постарается обеспечить холодный душ упомянутым болванам.

— Скажите мне, как вы познакомились с мисс Энглеберт?

— Я очень интересуюсь музыкой, — чопорно ответил воспитанный мальчик. — Часто посещаю концертный зал и был абонирован на концерты этой весной. Синьор Энглеберт был очень любезен — он заговорил со мной по-итальянски, а его дочь была с ним, и он представил меня. Когда он так печально погиб, я пишу ей письмо с соболезнованиями, и она отвечает.

— Понимаю.

Он составил протокол, объяснив, что это касается только скандала с ножом. Соответственно, Троччо будет задержан, остальные же могут идти. Им придется предстать перед судьей «полицейского суда», где им, вероятно, устроят небольшую головомойку. На это последовала широкая ухмылка Дарио, городского парня из Милана (не в первый раз он видит уличную драку, — подумал ван дер Вальк), серьезное порицающее выражение лица у прилежного Франко, уныние поникшего маленького Нино.

Его занимал вопрос — отпразднуют ли они сразу же свое освобождение вместе с Люсьеной? Наверняка отпразднуют.

Несколько дней спустя у него снова оказался свободный час. И разве не всегда одно и то же? То ты собственную душу не можешь назвать своей, так ты занят, а через минуту уже возишься со всякой канцелярщиной. Ван дер Вальк ненавидел канцелярщину; он нашел предлог, чтобы пройтись до Рокэн. Из праздного и грубого любопытства он намеревался совершить нечто аморальное, что случалось делать всем полицейским. Он собирался использовать официальное положение, чтобы удовлетворить личное желание — получить информацию. Если бы кто-нибудь спросил, почему же его так интересует Люсьена Энглеберт, почему он всерьез испытывает любопытство, ему было бы трудно найти ответ. Но узнать, какой банк вел дела Энглеберта, должно быть, совсем несложно.

— Это официальный запрос? — спросил директор с неодобрением, лишь слегка замаскированным учтивостью.

«Деловому человеку, — подумал ван дер Вальк, — приходится признавать существование полицейских, но после их ухода всегда кажется, что в вашем милом и чистом кабинете остался слабый запах разложения».

— Ни в коей мере, — ответил он Небрежно. — Совершенно неофициальный, отеческий интерес.

— И каким же образом моя клиентка оказалась связанной с вами, господа? — любезным тоном. Отеческий интерес не вполне удовлетворил директора.

— Да никаким. Она оказалась косвенно связана с одним происшествием. Официально нас интересует только одно — выяснить, какой она ведет образ жизни и обеспечена ли материально, учитывая недавнюю смерть ее отца.

Это объяснение, видимо, оказалось вполне приемлемым.

— В подобных случаях я не обязан ничего сообщать. Однако, учитывая то, что вы мне сейчас сказали, что ж, она в настоящее время обеспечена нормально. Что же касается личных ее обстоятельств, то вам лучше будет спросить о них у нотариуса. Если ваш интерес простирается так далеко, — добавил он довольно сухо.

— Именно. А кто он?

Директор колебался, — не то, чтобы это что-то значило, — просто людям не хочется давать полиции какие бы то ни было сведения.

— Минхер ван Харт с улицы Франса ван Миериса.

— Очень вам признателен, — вежливо.

Директор слегка наклонил голову, наподобие коронованной особы, которой подносят абсолютно ненужный ей подарок.

Только на следующий день обстоятельства привели его в район Франс ван Миерис. Несмотря на то, что его занимало сейчас многое гораздо более важное, интерес его не ослаб. Его немного удивляло собственное упорство; оно было несколько непрофессиональным.

Франс ван Миерис — скучная улица, довольно типичная для этого района. Тихие, громоздкие здания со множеством бархатных портьер и слишком большим количеством чересчур часто полируемой мебели, — и это всего в двух минутах ходьбы от почти неаполитанского шума улицы Альберта Кейна. Вполне подходящая для нотариуса улица, почти полностью отданная во владение дантистам, агентам незаметных предпринимателей, филателистам. Для сутенеров, подпольных акушеров или модных фотографов она была недостаточно фешенебельной.

Ван дер Вальк наслаждался мрачным достоинством улицы, словно подвыпившей и натянувшей на себя парик. Пыльные деревья, две или три скучающие собаки и бизнесмен, в нервной спешке отводивший свой запыленный «мерседес» от тротуара с таким виноватым видом, будто он воровато крался из сдаваемых на час номеров. Но минхер ван Харт оказался моложавым лысоватым мужчиной, не подвыпившим и без парика.

— Он не был, конечно, деловым человеком. А маленькая Люсьена… прелестное дитя; немного трудное, правда, и, как вы упомянули, без матери.

— Значит, вас не удивило мое посещение?

— Никогда ничему не удивляюсь, минхер э-э… Но я надеюсь, что ваш интерес не содержит в себе ничего угрожающего?

— Интерес связан совсем с другим делом. Мне пришло в голову, что могут возникнуть обстоятельства, при которых эта девушка причинит нам беспокойство.

Тусклые, зеленовато-серые глаза рассматривали его с профессиональным интересом.

— Но подобные обстоятельства не возникли?

— Никоим образом.

— Ну что ж, думаю, что могу быть с вами откровенен. — Нотариус слегка вздохнул. — У меня мало возможностей приказывать, даже просто советовать своенравной двадцатилетней девушке, которая была гордостью своего отца, но которую, боюсь, очень избаловали. Я уговаривал ее предпринять шаги, чтобы самой начать зарабатывать на жизнь. Движимости хватит на то, чтобы обеспечить ее на некоторое время, даже на то, чтобы она смогла подготовить себя к какой-нибудь полезной работе, но на долгое время этого не хватит. Его жизнь не была застрахована. Вот и все, что тут можно сказать. Я дал ей какие мог советы, собственно те, которые были бы приемлемы для нее, — таковых немного. А в дальнейшем ее будущее в ее руках.

Ну, так он и думал. И что пользы от того, что он узнал?

Прошло более года, был уже не май, а октябрь; скверное лето неожиданно сменилось чудесной осенью. Все высовывались из окон, чтобы насладиться восхитительным сочетанием теплых лучей солнца и прохладного чистого воздуха. Ван дер Вальк переправился на пароме через Эй; он только что побывал в аду, в Северной зоне Амстердама; грязная работа среди вонючих задних дворов фабричных зданий. И теперь не мог вдоволь насладиться солнцем, сверкавшим на медлительных водах внутренних гаваней; остановился у Центрального вокзала, испытывая детское желание прокатиться обратно на пароме: на воде было так изумительно.

И как ребенок, остановился, чтобы посмотреть на пароход, отправляющийся в деревню Маркен, поглазеть на толпу взъерошенных туристов в темных очках, проталкивающихся в речной трамвай. Когда он увидел Люсьену, сидящую в одиночестве на террасе рядом с пристанью, за пустой кофейной чашкой, не столько любопытство подтолкнуло его к ней. Это был хороший предлог, чтобы остаться посидеть на солнышке.

Она прекрасно выглядела. В обрамлении этого серого с золотом дня, со своими белокурыми волосами и серым платьем, она как будто сошла с полотен Сислея. Она не узнала его, но и она тоже изменилась. «К лучшему, — подумал он, — кажется тоньше, стройнее, красивые глаза стали больше«. Прическа была другой; ни украшений, ни косметики, и так гораздо лучше, — с его точки зрения. Люсьена тоже любовалась солнцем над танцующими водами, но в глазах ее не было блеска, и вид у нее был мрачный. Все же она приняла от него сигарету, и что-то теплое появилось в изгибе ее широкого рта.

— Первая за неделю. Хорошо!

— Бросили курить?

— Нет, экономила. Покупаю одну пачку на уик-энды. Я ведь теперь бедная, знаете ли.

— И вас это очень беспокоит?

— Конечно. И дело даже не в бедности, к ней привыкаешь. Но отсутствие денег делает человека рабом, — это меня беспокоит. Вся моя жизнь состоит из сплошного притворства, потому что мне хватает только на прожитие. О вещах я не думаю, но я мечтаю иметь пять тысяч в год и быть свободной. — Она оперлась подбородком о крепкую руку и серьезно взглянула на него. — Можете вы это понять, или вы такой же, как все эти крестьяне, которые могут обладать миллионами и все-таки оставаться рабами?

— Да, могу это понять.

— Но я не собираюсь так продолжать.

Эти слова вызвали в нем какое-то странное чувство родства с нею. Чем-то они были похожи друг на друга; пожалуй, она могла бы сойти за его маленькую сестренку. И в ее возрасте он думал точно так же, разве нет?

— Вы теперь зарабатываете себе на жизнь?

— Да. Есть один торговец пианино — минхер Маркевич, на Сарфатистраат. Он знал отца; хороший старик. Я у него работаю — продаю пластинки, ноты, я все это умею, хотя никогда и не обучалась. Сладенькие, легонькие мазурочки для неуклюжих школьниц. Но я предпочитаю это, чем быть рабыней-машинисткой в какой-нибудь паршивой страховой компании. И на этот заработок я могу прожить, правда, только-только. Это платье стоило мне двадцать один пятьдесят у Брома; на это мне наплевать, но вот за хорошую помаду я бы много дала. Чем краситься дешевой, я предпочитаю совсем не пользоваться помадой. Какие есть серьезные расходы у девушки? Чулки? Но за прилавком я их никогда не ношу. Парикмахер? Меня причесывает один из моих знакомых итальянцев, бесплатно. Что же остается? Плата за квартиру, еда и починка туфель. С этим я кое-как справляюсь.

Он засмеялся.

— Но, наверное, ваш отец оставил вам какие-то деньги?

Теперь была ее очередь смеяться.

— О, из-за этого был грандиозный скандал. Я у них выцыганила деньги, продала все, что было в квартире, и все промотала. За шесть месяцев объехала вокруг всей Европы, чувствуя себя свободной, как ветер. Я чертовски хорошо провела время и делала все, что только хотела. Это… это было моим образованием, скажем так.

— Да. И вы вернулись, наполненная своими богатствами.

— Вернулась к такому существованию. Уик-энд с пачкой сигарет, бутылкой вина и кусочком бри: и с трудом наскребаю даже и на это. О, прожить я могу, но как это кончится?

— Я не знаю, как это кончится.

— Вот именно! Похоже на песню. Это не жизнь. Я все еще получаю бесплатные билеты на концерты, но продаю их в магазине, где служу. Что мне делать на концертах?

Он простился с ней с таким чувством, будто ему пришлось смотреть, как чистокровный скакун тащит тележку пивовара; и ему хотелось пожать плечами от удивления, вызванного тем чувством симпатии, которое он испытывал к ней.

— Минхер ван дер Вальк? — тихо сказал ему в ухо незнакомый голос. Голос был мягок и вежлив. Он держал трубку, думая: «Голос воспитанного человека, это — редкость», — а вслух сказал:

— Да.

— Мне назвали ваше имя, и поскольку, как выяснилось, мне нужен полицейский инспектор, я позволил себе побеспокоить вас.

— Можете ли вы сказать, что у вас за дело?

— Я бы предпочел не говорить этого по телефону. Могу ли я просить вас уделить мне четверть часа?

— Это срочно? — ван дер Валька заинтересовал этот воспитанный голос.

— Думаю, что могу назвать это срочным.

— Ваше имя и адрес, если позволите?

— Маркевич. Сарфатистраат, семьсот. Музыкальный магазин.

— Я буду у вас через четверть часа. «Ну, ну».

У минхера Маркевича было серое, круглое, как луна, лицо с великолепным лбом, превосходно изготовленными золотыми очками под стать зубам, и седыми усами, как у Тосканини. Какой-то понурый тип глядел на разобранный им на части кларнет, явно удивленный достигнутым результатом. Люсьена тоже была в кабинете; она сидела, подперев подбородок рукой и глядя в окно, точно так же, как глядела на воду при последней их встрече. Минхер Маркевич уселся с усталым видом и предложил ему тонкую, зеленоватого цвета сигару с превосходным ароматом, затем снял очки и закрыл глаза.

— Я был вынужден прибегнуть к образу действий, который мне в высшей степени неприятен. Ко мне пришел мой постоянный покупатель; он утверждал — и должен добавить, доказательно — что моя служащая дважды недодала ему сдачу. Он заметил это в первый же раз и для проверки заплатил снова, на этот раз крупной ассигнацией. И до него ко мне обращались с подобными жалобами. Я возместил им недостачу и раздумывал, что предпринять, но этот человек не оставил мне никакого выбора; либо я заявляю на эту девушку, — сказал он, — либо он сам подаст официальную жалобу в полицейское бюро. Дружеские отношения с моими покупателями являются краеугольным камнем всей моей жизни. Я не могу отрицать или замазать это дело. Ах, Люсьена, почему ты не крала у меня?

— У вас я не стала бы красть.

— Моя бедная девочка, то, что ты сделала, гораздо хуже. — Ван дер Вальк молчал, он наслаждался сигарой. — Я спрашивал ее, что я должен делать. В конце концов она назвала мне ваше имя.

Ван дер Вальк посмотрел на нее ничего не выражающим взглядом.

— Не думаю, чтобы вы назвали мое имя в надежде на то, что это облегчит ваше положение. Вы полагали, что я пойму, а? — Не дожидаясь ответа, он продолжал: — Может быть, я понимаю, может, и нет, это ничего не меняет. Заявление — это вещь, написанная на бумаге, а бумага ничего не понимает. Протокол — формальное действие, вроде нажатия на электровыключатель. Это — первая ступень в судебном механизме, и как только его запустили в ход, я ничего не могу приостановить или изменить; не могу ни на что повлиять. Объясняю я все это для того, чтобы вы поняли, что я не могу выносить здесь какие-нибудь решения. Пока что я вообще ничего не знаю. Если мне будет предложено дать ход делу, я составлю протокол; обвинение должно быть подкреплено конкретными фактами. Ясно?

— Ничего подобного я не сделаю, — решительно заявил Маркевич. — Я отказываюсь преследовать судебным порядком дочь старого друга, которая сверх того является моей служащей и, таким образом, как бы вверена моему попечению. За эту историю отвечаю я сам. Мне не следовало вас звать.

— Вам не о чем жалеть, — сказал ван дер Вальк. — Я здесь только как частное лицо; как полицейский я просто не существую: на мой выключатель не нажали.

— Значит ли это, что вы можете, уйдя из этого дома, забыть все, что здесь слышали, или я неправильно вас понял?

— Именно так, и вы поняли правильно.

— Если мне позволено будет сказать, не проявляя неуважения к вам или к вашей профессии, то вы мне оказали бы этим большую любезность.

— Нет, — неожиданно сказала девушка. Она наклонилась к старику. — Вы дали слово покупателю. Вы обещали передать дело полиции. Если он этого не сделает, сделайте вы, — обратилась она к ван дер Вальку. — Вы ведь знаете, что я права.

— Ничего я не знаю. И не взывайте ко мне.

— Люсьена, — сказал старик, — ты продолжаешь делать глупости. Пожалуйста, оставь в покое мою совесть и совесть этого джентльмена тоже.

— Я прекрасно знаю, что я должна делать, — более спокойно. — Я готова к аресту.

— Только без героических жестов, — сказал ван дер Вальк через плечо. — Решение принимать не вам. Заткнитесь, сядьте и молчите.

Старик в первый раз улыбнулся.

— Приятно, что у меня в конторе сидят два таких славных человека, — сказал он. Это было несколько неожиданно. — Я не хочу спорить с тобой, Люсьена, в конце концов, у тебя хорошие побуждения. Ты поступила плохо, тебе и должно принадлежать право выбрать себе наказание. Но подумай как следует, не поддавайся эмоциям. Офицер полиции представляет аппарат правосудия, с этим ты не должна шутить.

Наступило минутное молчание. Девушка встала и пошла к двери.

— Я жду вас, — сказала она таким тоном, каким приказывают мальчику-слуге в отеле открыть дверь. Минхер Маркевич переводил свой пылающий взор с одной на другого, не говоря ни слова. Ван дер Вальк не улыбнулся, не пожал плечами, но тоже поднялся и пошел, тяжело ступая. В лавке понурый субъект все еще был поглощен разглядыванием кларнета и вертел его в тонких, поросших волосами руках, вылезающих из довольно грязных манжет рубашки.

В машине ван дер Вальк обратился к Люсьене вежливым, скучающим тоном:

— Лучше я отвезу вас сначала домой. Вы сможете переодеться. Наденьте брюки и теплый свитер; это может занять день-два.

— Мне и так хорошо.

— Все-таки сначала вам надо заехать домой. Возьмете носовые платки и зубную щетку. Если и будет пара личных вещей, никто вам ничего не скажет.

У себя в кабинете он спокойно исполнил свои профессиональные обязанности. Коротко и сухо сформулировал вопросы и записывал все полностью, аккуратным почерком; сигарета мирно дымилась между пальцами левой руки. Изо рта Люсьены дым шел ровной, вертикальной линией. Кончив допрос, он положил шариковую ручку на стол и позволил усмешке расползтись по лицу.

— Минимум суеты; это у вас хорошо получилось. А теперь вам лучше постараться понять, что будет дальше. Это будет перепечатано, и я вам прочитаю, вы одобрите и подпишете. На этом неприятная часть кончается. Записывать эти вещи противно, слушать еще хуже. После этого больше ничего делать не надо. Вы ждете, пока начнут вращаться колеса, что иногда происходит быстро, а иногда мучительно медленно. Вам придется побывать во Дворце правосудия, а через день-два после этого вы предстанете перед судьей в местном суде. За подобное дело вас подержат под стражей, и вы, вероятно, получите несколько дней тюремного заключения, в зависимости от того, какое впечатление произведете. Во всем этом ничего особенно неприятного нет, но у вас будет смутное ощущение того, что вы находитесь в мире, где людей — в полном смысле этого слова — нет. Это смущает, пока не привыкнешь.

— А вы действительно привыкли? — спросила Люсьена холодно.

— Нет, мадмуазель, я не привык. Но это моя работа, а в каждой работе есть вещи, которые неприятны, так что не подумайте, что я жалуюсь. Ну, вот и все. Вы были правы, поступив так, как поступили, но вероятно, вы еще пожалеете об этом. Теперь на вас заведено дело в полиции: не говорите, что я вас не предупреждал.

После того, как защелкали двери и замки перед арестованной, он откинулся на стуле и зевнул, закинув руки за голову. Он устал. «Странно, я ведь не делал ничего утомительного, — подумал он. — Не хватало еще разволноваться из-за этой девушки».

Люсьену присудили к несколько большему штрафу, чем заслуживал ее проступок, видимо, она произвела не слишком благоприятное впечатление во Дворце правосудия. Бунт надо подавлять. Они видели только холодное и враждебное лицо. Ну, а что касается судьи в полицейском суде, то у него и не было возможности увидеть нечто большее: молодой даме следует преподать урок, и он утвердил приговор. Может быть, он полагал, что этим содействует лучшему воспитанию собственной дочери, — она была того же возраста, что Люсьена, и причиняла ему немало беспокойства, которое он тщательно скрывал.

Поскольку Люсьена ничего не отрицала, бумаги, подготовленные ван дер Вальком, были единственными уликами. Она не нашла нужным что-нибудь сказать. Минхер Маркевич написал маленькое письмецо, которое не фигурировало на судебном заседании. Минхер ван Харт с улицы Франса ван Миериса сделал, что мог, но его обескураживало создавшееся у него впечатление, что Люсьена испытывает к нему антипатию и ни капли благодарности. Она не прислушалась к его добрым советам — значит, она неблагодарна. Ему не приходило в голову, что она могла испытывать безразличие, нет, дело было в ее антипатии к нему. И все же он пригласил дорогого адвоката, который изрекал оправдания поступку Люсьены голосом, полным небрежной страсти. Судья вежливо выслушал его и пожал плечами. У Люсьены нет ни отца, ни матери? Верно. Но разве она не была интеллигентной молодой особой, которая получила хорошее воспитание и которой следовало вести себя иначе? Разве ей не помогали, не давали советов со всех сторон? Разве не проявили к ней доверия, которое она сразу же предала? Нет, нет, это его долг, четырнадцать дней.

Почему ван дер Вальк чувствовал себя затронутым? Ведь так много людей проходило через его руки в том же направлении. Потому ли, что ее отец умер в сером «ситроене ДС» в пригороде Утрехта? Потому, что он помог выудить бесчувственное тело девушки из-под обломков? Потому, что он сам в двадцать лет также отвергал буржуазные представления о респектабельности? Ему повезло; в военное время можно было дать выход этим чувствам, мчась вперед во весь опор с заряженным ружьем. Или просто потому, что она походила на него внешне? Какая разница, почему? Он ненавидел фразы, начинающиеся словом «потому что».

Он увидел ее снова вскоре после того, как ее освободили. Она шла по Вэтеринг-шанс; он ехал на велосипеде, довольно сердитый; не было машины, и день был неприятный — пасмурный, промозглый, холодный, настоящая ноябрьская погода. Воспаленное красное солнце бесполезно нависало над коньками крыш, придавая им мертвенный, зловещий вид. Он ощутил легкое нежелание заговаривать с нею, не похожее на обычное для полицейского безразличие к тому, хочется кому-то видеть его или нет. Но она усмехнулась, заметив его, и он слез с велосипеда с облегчением, которого не мог бы объяснить. Уж не лишился ли он своей привычной отчужденности из-за этой беспокойной девчонки?

— Пойдемте куда-нибудь выпьем.

— Разве полисмены пьют с людьми, на которых заведено дело?

— Не знаю, как остальные. Лично я только этим и занимаюсь. Невозможно же разговаривать на улице, опираясь на этот чертов велосипед. Пошли в «Виниколь», это недалеко. — Она колебалась. — Полицейские никогда там не бывают, слишком дорого.

— Тогда ладно. — Она не выказывала смущения, не пыталась нервно острить.

«Для своих двадцати лет она выглядит девчонкой, но умеет владеть собой», — подумал он.

В баре он окинул ее медленным пристальным взглядом, который у любого, кроме полицейского, показался бы грубым. Она была мило одета, в чулках сегодня, нарядные туфли, помада, серьги.

— Перно?

— Безусловно!

— Помада, я вижу. Полный парад?

Она усмехнулась.

— Это стало необходимо. Пребывание в тюрьме омерзительно, не так ли?

— Я ведь пытался вас предостеречь.

— Пытались, и я вам благодарна.

— Мне очень нравится ваш костюм.

— Да, от Кастильо. Вам этот жаргон понятен?

— Достаточно, чтобы знать, что это означает кучу денег.

Она с наслаждением пила перно.

— Означает значительно выросший уровень нравственности. Я сэкономила кое-какую сумму — последнее из того, что осталось от отца. В банке были так любезны, что позволили мне взять ее, — со свирепым ударением. — И я страшно расчетливо потратила все на строгие туалеты, которые не выйдут из моды. Как я ненавижу банки! — Она посмотрела на Лейдестраат равнодушными глазами. — Пусть они все лопнут?

— Что?

— Пусть они лопнут. Вы поглупели, или что?

— Я понял. Меня это тоже касается?

— Да, вас тоже.

Он усмехнулся.

— Эта идея — не что иное, как хорошо известная реакция на пребывание в тюрьме.

— Может быть. — Она пожала плечами. — Но я думала об этом и до тюрьмы. Во всяком случае, здесь я не останусь. Я еду в Брюссель. В Бельгии или во Франции девушка может работать кем угодно; и на нее при этом не смотрят, как на сумасшедшую. Я могу получить работу подсобницы в гараже. Я хорошо разбираюсь в машинах. Мне все равно, что делать, но я отказываюсь быть секретаршей или ресторанной «хозяйкой», или еще чем-нибудь таким же дурацким, что здесь считается приличным для девушки. Все это унизительно; это просто вид благопристойной проституции, все эти профессии. И никто этого не понимает! Посмотрите на себя, на лице вежливое недоверие! Вы, наверное, даже не поверите, что я до сих пор девушка. Теперь, когда я побывала в тюрьме, я уже, вероятно, ни на что не гожусь, кроме как стать высокооплачиваемой проституткой, выезжающей по телефонному звонку. Но мне наплевать! Я хочу быть сама себе хозяйкой. Я устала быть леди! Я бы с удовольствием поехала строить дороги куда-нибудь, где умеют с уважением относиться к женщине!

— А здесь никто не умеет, не так ли? — Да, это было очень по-детски, но он понимал, что она хочет сказать; в этом и была его беда: он всегда понимал, что другие имеют в виду.

— Нет, никто. Но все-таки спасибо за выпивку. Чего им теперь ждать от меня? Я была в тюрьме, значит я — падшая женщина.

Он смотрел, как она скользила по мостовой. Не так уж она и хороша собой, но в ней есть свое очарование; очень приятно смотреть на эту стройную красивую фигуру в элегантном костюме. Он представил ее себе в комбинезоне; а что, — в нем она тоже будет хорошо выглядеть, перегнувшись, чтобы протереть ветровое стекло. Он засмеялся. Нет, серьезно, — она хорошо будет выглядеть: аристократичная и независимая, презирающая эти большие сверкающие машины. У нее была хорошая идея; он согласился с ней и полагает, что она добьется успеха. Ей будут давать хорошие чаевые, и у нее наверняка будет более здоровый образ жизни, чем у этих болезненных маленьких машинисток.

Он рассмеялся опять при мысли о том, что любой жирный делец, который осмелится пошлепать по твердому мальчишескому заду Люсьены, получит хорошую оплеуху и добрую порцию жаргонных словечек впридачу.

За два года он ни разу не видел Люсьену, хотя временами вспоминал о ней. Как у Роберта Браунинга: «Что же с Уэйрингом случилось с той поры, как он исчез?» Слишком о многом надо было ему подумать. И чаще всего — о скучных деталях грязных дел. Обыденное существование служащего полиции в большом городе, вопреки ожиданиям, редко может показаться интересным любителю. Даже читатель криминальных романов, в конце концов, пресыщается трупами, а в реальной жизни они обычно жалки и противны.

Мало захватывающих событий было у него на протяжении этих двух лет. Иногда бывали дела, связанные с контрабандным провозом морфия, или шантаж, или торговля женщинами — ему досталось только одно из них, но оно оказалось скучным и противным. У него, конечно, не было таких дел, которые попадают на первые страницы газет, что обычно является хорошим способом привлечь к себе внимание начальства. На это нужно везение.

Когда он столкнулся с белым «мерседесом», то был, естественно, доволен, почти взволнован, по той недостойной причине, что почуял — это дело потянет на газетные заголовки. «Пусть только попробуют оттащить меня от него, — думал он. — Как раз то, что мне надо, — поздравлял он себя, — прямо на заказ! Таинственный, богатый, фотогеничный; публика ни черта в этом не поймет. Правда, я тоже, в данный момент, но, вероятно, все окажется не труднее обычного». И появилось это дело в подходящую пору, когда ничего особенного не происходило — история с бешеной собакой уже утратила новизну. Потом, годы спустя, ван дер Вальк часто не без горечи смеялся над тогдашними своими размышлениями.

Все началось с полицейского, шагающего по Аполлолаан. Он заслуживает внимания потому, что если бы не он, то никто не заметил бы машину, и ее бы украли, и тогда ван дер Вальк мог бы сесть в галошу. Он остался благодарен этому полицейскому.

Полицейский тихо прохаживался безо всякого дела, убивая время до конца смены. Мундир его полинял, швы на спине побелели, а бриджи были скользкими на сиденье, как мокрое мыло. Кепи выглядело приплюснутым, а кобура револьвера была удобно передвинута на поясницу. Он наслаждался прогулкой; ему очень хотелось бы засунуть руки в карманы. Это несущественно, но он прослужил семь лет, и по действующим правилам был переведен на должность старшего агента. Он никогда не совершал ничего такого, чем бы заслужил это повышение, но именно теперь, хотя он этого и не подозревал, ему предстояло начать.

Увидев белый «мерседес», он остановился, чтобы на досуге поразглядеть его. Это была новейшая модель, 220Е, с инжекторным двигателем: прекрасная машина! Однако, он уже видел их раньше. Внимание его привлекала скорее окраска. В Голландии белыми машинами не обзаводятся. Немцы или французы, у них часто бывают белые машины, но, как известно, в Голландии каждому, все немцы вульгарны, и все французы легкомысленны. Маленькая машина может, пожалуй, быть красного или желтого цвета, или даже оранжево-терракотового, — у вас дешевая машина, так что с вас спрашивать! Но большая машина — машина крупного дельца — должна быть черной или серой, ну, в крайнем случае, темно-синей, хотя и на это смотрят неодобрительно. Все же остальное — просто неприлично!

Была и еще одна причина для того, чтобы уставиться на машину; и пока полицейский разглядывал ее и размышлял, перекатывая свои мысли, как жевательную резинку, он и решил, что надо действовать.

Аполлолаан — тихая широкая улица, на которой стоят тихие богатые дома. Посередине улицы — широкий газон с деревьями и скамейками. Здесь можно спокойно поставить машину надолго. Если бы машина оказалась «фольксвагеном» или «ситроеном», или даже маленьким «фордиком», никто бы не обратил внимания на то, что она очень небрежно поставлена, как-то косяком, футах в трех от тротуара, с передними колесами, нахально глядящими в сторону мостовой. Но потому что это был белый «мерседес»-купе, самим своим существованием наносивший оскорбление голландской нравственности (ибо голландцы, подобно англичанам, видят нечто неприличное в открытых машинах), полицейский решил, что следует что-то предпринять. Возможно также, что нравственность его была не слишком задета, а ему просто захотелось нарушить однообразие своей жизни.

Он оглядел дома. Машина стояла между двумя: большим и маленьким. Маленький был расположен за тротуаром, позади небольшого славного садика, сильно заросшего и запущенного. Разросшиеся кусты вторгались на дорогу; вьющиеся розы нуждались в том, чтобы их подрезали, а большое дерево чубушника будущей весной не даст свету проникать в окна. Шторы на всех окнах были спущены. Странно. Это в десять часов утра. Он стал искать дощечку с фамилией: ее не было. Но за домом смотрели — медь на звонке сияла. Он дважды нажал кнопку звонка — никакого ответа.

Разочарованный, он обернулся к большому дому, массивному, квадратному зданию, выходящему прямо на тротуар. Этот дом был куда лучше: кирпич в прекрасном состоянии, целомудренно подстриженная небольшая живая изгородь из самшита, сверкающие белой краской оконные рамы. На большой медной дощечке имя известного хирурга, профессора крупной клиники. Полицейский позвонил, немного волнуясь, — дом этот слегка ошеломлял атмосферой богатства, комфорта и крайней респектабельности.

Горничная в очках, странным образом не соответствовавших ее облику толстоногой деревенской девки, уставилась на него, на машину, потом опять на него. С резким акцентом — она ничего не знает, ничего не понимает, она позовет мефроу. Мефроу вышла, не очень довольная. Она с отвращением разглядывала его бриджи, он упорствовал.

— Что там такое с машиной?

— У минхера, может, есть «мерседес»?

— Есть, но не могу я спросить, какое…

— …вам до этого дело; именно. — Он был взволнован. — Э-э, какого типа?

— Откуда я знаю, какого типа. Большой.

— Белый?

— Конечно, нет. Черный.

— Но за дверью стоит белый.

Мефроу было очень жаль, но она не имела ни малейшего представления, и, если она еще задержится, то опоздает на примерку. Это была особа, затянутая в корсет, и бюст ее, внушительных размеров, часто заставлял ее глубоко вздыхать. Полицейский утешил себя мыслью, что скоро наступит время его смены. А вернувшись в отделение — чтобы показать, что он все-таки там не спал, — упомянул о случае с машиной.

— Бригадир, на Аполлолаан, прямо на дороге, стоит машина. Большой белый «мерседес».

На бригадира это не произвело большого впечатления.

— Какой-нибудь врач второпях…

— Я тоже так думал. Врач там действительно живет, но ничего об этой машине не знает.

— Ладно, какой номер? — бригадир занес номер машины в рапорт; в этот день записей было мало, и эта вполне годилась, чтобы пополнить страницу.

Рапорт был прочитан бригадиром следующей смены, и на место был выслан агент на велосипеде. Машина все еще стояла там. Более того, она была не заперта, и в ней были ключи. Вот это странно. Машину наверняка бы уже украли, не будь она такой приметной. В семь часов вечера, за отсутствием чего-либо более интересного, решено было что-нибудь предпринять, и очень вежливый агент постучался в сверкающую парадную дверь к доктору Байсу.

— Да, я видел ее. Ничего о ней не знаю. Насколько мне известно, ни у кого по соседству такой нет.

— Вы знакомы с вашим ближайшим соседом, доктор?

— Только в лицо. Кажется, он как-то связан с кино.

— А какая у него машина?

— «Линкольн-седан», — сказал хирург с видимым удовольствием. — Темно-зеленый. Обивка под леопарда, довольно красивая. — Ему самому хотелось бы иметь такую машину, но он уверил себя, что не был бы по-настоящему счастлив, сидя на леопарде. К тому же дорогие коллеги из клиники Вильгельмины Гастуйс не преминули бы сделать едкие замечания, как в тот раз, когда он поставил шины с белыми бортами.

— А на другой стороне?

— Маленький домик? Какой-то старый юнкер, как же его зовут… Снук, Снек, нет, не так. Но, по-моему, он уехал. Я его уже несколько месяцев не видел. Мне кажется, кого-то я видел: какой-то тихий вкрадчивый тип слонялся тут, похож на агента по продаже домов или что-то в этом роде.

Агент в штатском не добился ни ответа из-за запертой двери, ни особой помощи от соседей через дорогу. Кое-какие сплетни, ничего полезного. Несколько озадаченный, он позвонил в отделение. Помощник бригадира не пришел в восторг от его сообщения.

— Не можем же мы оставлять такую дорогую машину так, с ключами, без присмотра. А сообщения о краже такой машины тоже не поступало. И вы говорите, в доме никого нет, но прошлым вечером там кто-то был?

— Понимаете, я нашел человека, который прогуливал вечером свою собаку; он говорит, что в восемь часов там горел свет, и он думает, что кто-то там живет; он часто видел свет, когда выходил с собакой.

— Хорошо бы узнать, кто же владелец… — Помощник раздраженно почесал затылок. — Не нравится мне это, как-то подозрительно звучит; пожалуй, надо позвонить в Бюро расследований и узнать, что они думают.

Телефон ван дер Валька позвонил в тот самый момент, когда он мечтал, чтобы что-нибудь случилось.

— Ван дер Вальк. — Хм, отделение на Бетховенстраат, что их взволновало? Он слушал, постепенно заинтересовываясь. — Кто там из ваших?.. В данный момент у меня никого… Я приеду сам. Да, сейчас же.

Движение на улицах было небольшим, и уже через десять минут он читал донесения и слушал доклад. Он решил, что надо ему самому посмотреть. Сообщая телефонному бюро справок свое местопребывание, он взглянул на юношу в штатском.

— Как вас зовут? Новичок, да?

— Фогель, инспектор.

— Поедете со мной. Проверим, в чем дело. Наверное, буря в стакане воды, знаете.

— Работали с ним когда-нибудь? — спросил помощник у бригадира, когда дверь закрылась, и сморщил нос от волны аромата, оставленной французской сигаретой ван дер Валька.

— Слава богу, нет. Помешанный!

— Не понимаю, как ему все это сходит с рук.

— Умен, однако, и образован.

— Наверное; но я бы иначе взялся за это дело.

Машина все еще стояла на прежнем месте. Минхер Фогель опасался, как бы она не исчезла в его отсутствие.

Или еще хуже — как раз тогда, когда он прибудет с такой важной особой, как инспектор, появится весьма почтенный и внушительный владелец и пожалуется на назойливых чинуш… Но машина, слава богу, была все еще здесь.

«У нее какой-то торопливый взволнованный вид, — подумал ван дер Вальк. — Почти презрительный вид. Почему же кто-то бросил такую машину на улице, как старую тряпку? Оставил на целые сутки с торчащими ключами… Либо это кто-то очень богатый и надменно барственный, плевал он на машину — да остались ли еще такие люди? — либо кто-то был в весьма взвинченном состоянии». Он с интересом посмотрел на заброшенный сад, тоже не очень обычный: как и машина, он не был похож на голландский. Кажется, дело доставит ему удовольствие.

— Обойдем дом сзади. Я хотел бы попасть внутрь; этот дом меня интересует.

Задняя сторона дома ничего не сулила: никаких удобных открытых окон, дверь выглядела непристойно прочной, если пнуть ее, то хуже от этого будет только ноге. Он бродил вокруг; все в порядке, ничего разбитого, поврежденного. Наверняка, взлома тут не было.

— Как же попасть внутрь? Ну-ка, посмотрим. Дайте мне на минутку ваш фонарик. Ага, кухня… Шпингалет на этом окне чуточку выступает; похоже, что он не совсем вошел в паз. А что, если мы подергаем его немножко… Может отойти. — Он щелкнул лезвием ножа и стал деловито ковырять окно. — Нет подходящей точки опоры, но оно все-таки поддается… Нужно что-то покрепче, ну-ка посмотрите в багажнике моей машины… Да, теперь лучше; теперь можно просунуть подальше… Порчу раму… Ага, пошло.

— Мы чертовски шумим, — сказал с беспокойством минхер Фогель.

— Действительно, это наглость с нашей стороны. — Ван дер Вальк поставил колено на подоконник, подтянулся и со стуком свалился в комнату. — Дьявольски удачливый вышел бы из меня грабитель. Ключ в двери, подождите, я отопру.

Они дошли до столовой. Молчание встречало их повсюду; дом был чист, прибран и не пах затхлостью. Ван дер Вальк открыл дверь столовой, зажег свет и так и застыл на месте с вытянутой рукой. Из-за плеча выглядывал Фогель, тяжело дыша разинутым ртом.

Ощущение страха, волнения, шока при виде мертвого тела там, где никого не ожидаешь увидеть, — сколько бы раз ты раньше их ни видывал. Профессиональное возбуждение, инстинктивное, натренированное переключение наблюдательности «на высшую скорость» и повышенная восприимчивость. Чувство удовлетворения от того, что не ошибся — это будет интересное дело. Ван дер Вальк ощутил все это; но в то же время действительность резко одернула его. Вот человек, который несколько часов назад был живым, дышащим, с живыми глазами, ушами, носом, со своей общественной жизнью и жизнью частной, и со своей внутренней, скрытой от всех жизнью. И теперь он лежит, как мешок, готовый к тому, чтобы его толкали и трогали, фотографировали, раздевали и щупали. Чтобы, наконец, быть поданным в горячем виде на завтрак пяти миллионам буржуа. Вращается теперь в пространстве, вместе со скалами, камнями и деревьями. Без движения, без усилий.

— Спокойнее, — сказал ван дер Вальк. — Мы вломились сюда, как мужики, теперь нам придется ступать чуточку полегче.

Поглядев на шторы, он включил больше света. Мужчина лежал наполовину в кресле, наполовину на полу, лицом вниз, со свесившейся головой, расслабленный. Ван дер Вальк мягко прокрался вперед, дважды обойдя вокруг кресла кошачьей походкой. Комок вздувшейся на шее вены был жирным и страшным, как у свиньи, висящей в морозильнике мясной лавки. Он вовсе не был расслабленным, он был закостеневшим и скрипучим под своей мягкой одеждой. Ван дер Вальк отошел к двери, все еще ступая, как кот, и с любопытством втягивая носом атмосферу смерти.

— Ладно, сынок, мчитесь назад в отделение и заставьте этих напыщенных типов пошевелиться. Это их разбудит. Мне нужна вся вспомогательная служба, врач, санитарная машина, аварийная бригада. Фотографии, отпечатки, ребята с инструментами; тут понадобится вся современная техника. — По его голосу трудно было судить, такой ли уж он страстный поклонник современной техники. — И мне немедленно нужен полицейский в форме, чтобы он стоял у входа и не пускал сюда народ и чтобы никаких грязных пальцев на этой машине.

Минхер Фогель имел возбужденный вид, ван дер Вальк выглядел взволнованным не больше, чем кондуктор трамвая, принявший фунтовую бумажку за четыре пенни. Печально. «Странный тип», — подумал минхер Фогель; и он был не первым, кто так думал.

— Газетчики не заставят себя ждать, как только соседи заметят появление наших ребят. Это им придется как раз по вкусу. Ну, не стойте же, малыш. Давайте, действуйте!

Ему не хотелось сидеть или расхаживать по комнате; он стоял, заложив руки в карманы, ему и курить не хотелось. С надеждой пошарил он в кармане и обнаружил две мятные лепешки, завернутые в обрывок фольги. Не долго будет окружать его тишина. Этот парень скоро вернется. Ему хотелось как можно лучше использовать то, что у него было. Он пососал свои лепешки.

«Этот малый мертв уже порядочно времени; с прошлой ночи, вероятно. Машина, видимо, его. Когда он висит вот так, вверх ногами, мне не видно, что же послужило причиной его смерти. Пистолет малого калибра, быть может? Умер совсем внезапно. Если здесь и были какие-нибудь интересные запахи, они уже давно выветрились. Жаль. Есть ли что-нибудь в этой комнате, что не будет через несколько минут зацапано фото-вспышками, моментальными снимками? Нет. Слишком поздно. Жаль. Все утратило свежесть. Кровь высохла, шампанское выдохлось, огонь погас, духи испарились, празднество окончено. Ничего не опрокинуто, ничего не помято. Никаких признаков спора, не говоря уже о драке. Здесь были двое; и один из них умер, а второй ушел. И снаружи машина. Почему снаружи машина?»

Когда минхер Фогель вернулся, несколько запыхавшись из опасения, что он что-нибудь пропустит — это было его первое убийство, и он очень старался припомнить все, чему выучился в спецшколе, — и обнаружил, что инспектор все еще стоит там, где он его оставил, жуя, — нет, хуже, посасывая — мятную лепешку, из него словно воздух выпустили. Мало того, ван дер Вальк еще сильнее возмутил его, послав в ближайший автомат за новым тюбиком мятных лепешек. Если бы он знал, что его пошлют покупать сласти, как шестилетнего малыша для мамочки, он бы так не торопился.

«Любопытная комната, — думал ван дер Вальк. — Кое-что в ней сразу же вызывает вопросы. Много было затрачено денег и усилий, чтобы сделать ее удобной и пригодной для жилья. Но она абсолютно не выглядит обжитой. Здесь жил богатый человек, но что он здесь делал? Почему он здесь жил?»

В комнате был открытый камин — прихоть богача в Голландии. Он был сделан из больших неотшлифованных камней, скрепленных известкой. И тут же широкая каминная доска из дуба, грубо сработанная на вид. Большая старинная кочерга и каминные щипцы из кованого железа. Полуобгоревшие поленья, много золы. Возле камина старинные голландские часы Заанзе с медным рельефным циферблатом и гирями на цепях. Все это должно было создавать иллюзию сельского домика. Старая карта в раме. Толстые свечи в подсвечниках. Два тяжелых дубовых кресла. Комплект карт таро в рамках над каминной доской. Ковриком перед камином служила шкура белого медведя.

Это была большая длинная комната, разделенная одним из книжных шкафов красного дерева, застекленных с обеих сторон. Часть ее, примыкающая к двери, была обставлена по принципу полного контраста. Здесь мебель была современной и дорогой. Длинная, низкая и широкая. Кресла и диван-кровать, обитые красной кожей. Лампы с цилиндрическими абажурами из плетеной травы, кофейный столик. «Достаточно длинный, — подумал он угрюмо, — чтобы установить на нем гроб».

Японский поднос с шотландским виски, вермутом «Лиллей» и бутылкой перье. На длинной стене висела написанная яркими красками картина. Похоже на Брейтнера, неужели это подлинник? Хотелось бы ему это знать. Бутылка шампанского лежала в ведерке для льда, два хрустальных бокала. Очень мало книг. Никаких признаков профессиональных занятий. Никаких признаков жены, — да и вообще женщины, если на то пошло.

На улице с шумом появились машины. Ворвался фотограф, будь он проклят!

— Хэлло! Что у нас тут? Любовное гнездышко?

— Возможно. Я еще не был наверху.

— Его застрелила женщина?

— Жду, что скажет доктор.

Вспышка за вспышкой этого жесткого, ужасающего света: почерневшие лампочки бесшумно упали на ковер.

«Интересно, может ли это быть подлинный Брейтнер?» — думал ван дер Вальк. Он бегло оглядел верхнюю часть дома, но больше трупов не обнаружил.

У доктора не было никаких ложных чувств и очень мало сожалений.

— Сделали свои снимки, вы, Картье-Брессон, известный французский фотограф-художник? Тогда помогите мне. Возьмитесь-ка за него и переворачивайте. Достаточно окостенел. Поставьте его, как шезлонг, вот так. Теперь давайте посмотрим, ух ты!

В груди мужчины, посланный вверх, между ребер, либо с ужасающим везением, либо с ужасающей умелостью, торчал карманный нож с пружинным лезвием. Заколоть человека ножом не так легко, как это может показаться на первый взгляд.

— Н-н-у-у, — разочарованно протянул фотограф, — никакого тебе любовного гнездышка. Это не женщина сделала.

Ван дер Вальк ничего не ответил.

— Сделайте мне один из этих снимков…

— Наверху ничего?

— Нет. Все чисто и прибрано. Как там дела у парней с пуховками?

— Много отпечатков. Женские — полагаю, что уборщицы: пальцы, которые чистят картошку. Мужские — вероятно, его. Никаких таинственных незнакомцев пока что… Можно его забрать, инспектор?

— Ловко, — сказал доктор с восхищением. — Немножко многовато крови, на наш деликатный вкус, но ловко! Может, просто очень удачный удар, но чертовски хорошо. В левый желудочек, снизу. С очень близкого расстояния, вот так. — Он с увлечением продемонстрировал на фотографе. У него были широкие, крепкие и поразительно чистые ногти; в его опытной руке даже пилочка для ногтей казалась грозной. — Умер от этого, вне всяких сомнений. Заключение завтра.

— Сложите в одно место все, что есть в его карманах, перед тем как заберете его.

Техническая бригада работала быстро. Они измеряли расстояния, высоту, углы; цифры записывались под монотонное бормотание. Им не за что зацепиться; все было слишком аккуратным, слишком прибранным, слишком новым. Никаких удобных пятен или мазков, ничего уроненного, сломанного, позабытого. Кто-то, может быть, мужчина, а может — могла это быть женщина? — посидел, выпил бокал шампанского на досуге, заколол ножом своего собеседника и спокойно ушел, не оставив следов. Если только не считать автомобиля, — был ли это умышленный след?

— Вы, — сказал он молодому Фогелю, который с таким же успехом мог заняться и чем-нибудь полезным, — распорядитесь насчет машины; они уже закончили с ней?

— Да, инспектор.

— Так пусть ее оттащат назад, чтобы завтра ребята из технической бригады занялись ею как следует. Ясно?

— Ясно, инспектор. Газетчики хотят вас видеть.

— Ладно, я займусь ими.

Он оглядел комнату. Они закончили, никто не побеспокоился прибрать. Перегоревшие лампочки все еще валялись на ковре, мебель перевернута; все покрыто вроде бы гипсовой пылью, обнаруживающей неожиданные следы и пятна. Комната выглядела так, будто ее бомбили; именно такими видел он комнаты, покинутые и печальные, припудренные пылью, тогда, когда уже замолкал вой сирен. Санитарная машина с трупом исчезла, врач давно ушел. Он поежился, было холодно.

Завидев его, репортеры воспрянули духом; они уже стали было терять терпение. Последовал взрыв вульгарных шуток и ребяческих реплик. Ван дер Валька знали, обычно с ним было занятно.

— Рассказывайте, инспектор, ну, будьте же славным парнем. Давайте нам всю грязь!

— У меня для вас немного, ребята. Можете изобретать все, что душе угодно.

— Кто этот старикан?

— Не имеем ни малейшего представления. Похоже, что он здесь жил.

— Ну и некомпетентна же эта полиция! Давайте, давайте, ван дер Вальк, вы ведь можете и получше себя проявить!

— Можете получить фотографии. Машину видели?

— Видели, — счастливыми голосами.

— Ладно. Это — мужчина, и его ударили ножом. Все. Может быть, завтра мы узнаем, кто он и чем занимался.

— Он знал, кто его убил? Мужчина или женщина? Была ли драка? Грабеж? Да не скупитесь же!

— Никакого грабежа. Мог быть мужчина, могла быть и женщина. Во всяком случае, он знал кто. Никакой борьбы. И это до завтра все. — Последовали разочарованные стоны. — Бросьте, — усмехнулся он. — Вы получили великолепный красочный мазок. Когда в вашем распоряжении будут факты, вы разочаруетесь. Факты — вещь скучная. Читателям они, во всяком случае, не нужны: им подавай догадки, сплетни и, если возможно, секс. Да и вообще это все, на что способна ваша братия.

— Никакого секса?

— Нет. И сплетен тоже.

— Ну, уж грязь-то какая-нибудь наверняка есть. Неужели не было оргии?

— Увы! Не было.

— А как насчет шампанского?

— Можете получить шампанское. Если вы сумеете превратить наполовину пустую бутылку «Мумма» в оргию, то вы заслуживаете тех читателей, которых имеете. До завтра у меня на работе, детки.

С этим они ушли. «Полиция теряется в догадках. Таинственный труп не опознан. Чьим был второй бокал?» Он сам мог написать за них всю эту халтуру.

Фогель появился снова, горя желанием быть полезным.

Ван дер Вальк подавил раздражение.

— Могу я что-нибудь сделать, инспектор?

— Да. Отправляйтесь домой и спокойно все обдумайте. Когда совершенно успокоитесь, запишите все, что произвело на вас впечатление. Любое, что заметили, или чего не понимаете. Никаких теорий, только факты. Материальные предметы. Это — ценно; утром вы мне это отдадите. — Лицо юноши выражало сомнение; он не был уверен, что должен принять это всерьез. — Вам известно классическое определение поэзии?

— Нет, — совершенно растерянно.

— Эмоции, которые вспоминают в спокойном состоянии духа. Вы уже получили свои эмоции, теперь идите и припомните их.

Минхер Фогель удалился, несколько неудовлетворенный своим первым убийством. Если бы ему было известно, что сказал бригадир на Бетховенстраат раньше в этот вечер, он безусловно согласился бы с ним.

Ван дер Вальк тоже не был удовлетворен. Он совершенно ничего не знал. Но теперь он, по крайней мере, остался один: он вздохнул с облегчением. Как он ненавидел болтунов, топчущих следы, лишенных уважения, лишенных воображения, лишенных веры. Кто хуже — полиция или пресса? Он с большим удовольствием зажег, наконец, сигарету, отогнал от себя эти мысли пожатием плеч и снова потащился туда, назад, вверх по лестнице.

Дом был маленьким, но комнаты большие. Выстроенное лет сто тому назад жилище богача, которому не был нужен большой городской дом. Только три спальни, одна совсем маленькая, но при каждой — туалетная комната и ванна. Старые печи еще оставались, но было установлено центральное отопление, и все было модернизировано.

Был здесь и чердачный этаж — помещение для слуг; пустое, немеблированное. В большой комнате стояла двуспальная кровать; она была застелена, но не видно, чтобы ею пользовались.

Вторая спальня — на одного. Здесь, очевидно, спал этот мужчина, но и здесь было не больше признаков жизни, чем внизу. Обстановка скудная, только самое необходимое. Все очень аккуратно. В туалетной — четыре костюма: простые, хорошего качества; три пары уличных ботинок, кожаные шлепанцы. Макинтош, темное пальто, шелковый халат. Белье, рубашки, шерстяные вещи — все того же образца. Все хорошего качества, дорогое, в хорошем состоянии. Безличные галстуки и носки, гладкий бежевый шарф из верблюжьей шерсти, кашемировый пуловер. Спокойная городская одежда, одежда делового человека. Все куплено или сшито здесь, в Амстердаме. Никакой одежды для пригорода; ни штанов для игры в гольф, ни запыленных курток, ни плотных свитеров. Ничего, в чем можно чувствовать себя небрежно и уютно, ничего старого и любимого.

Спальня смутила его еще больше. Почему в ней не было никаких личных принадлежностей? Где были вещи, которыми окружает себя каждый человек? Уродливые и нелепые вещи, поломанные или привычные? Была полка с детективными романами карманного формата, головная щетка из слоновой кости. Фотографий не было, но была одна картина: старомодная, в спокойных тонах, академичная. Хорошо написана, довольно приятная. Буковый лес — солнечная просека и заросли колокольчиков. Сентиментальная, спокойная, миленькая картина.

В ванной была английская опасная бритва, дорогое мыло, лосьон «Рокас» и пара миниатюрных ножниц. С ума можно сойти! Почему все это было таким дьявольски скрытным и увертливым?!

В третьей комнате — прибитый к полу ковер и шторы, другой меблировки не было. Ни малейшего намека на присутствие женщины, нигде. Он заглянул в большой бельевой шкаф на лестничной площадке. Простыни, шерстяные одеяла, полотенца, добротные, но не самого лучшего качества. И тоже — все почти новое. Он отправился вниз, покачивая головой.

Кухня была не лучше. Ясно, что здесь жил человек, если только можно назвать это жизнью, но так же ясно, что он жил здесь один. В холодильнике небольшой запас простой, скромной еды; в погребе не включенная сейчас установка центрального отопления. Еще три-четыре бутылки шампанского. Почти никакого фарфора или стекла. Несколько обычных кухонных принадлежностей, металлических или пластмассовых, шкафчик с порошками и пастами для уборки и чистки. Всюду чистота и порядок. Но никакого намека на индивидуальность. С таким же успехом это могла быть театральная декорация. Полностью обескураженный ван дер Вальк поплелся обратно в гостиную. Ни бюро, ни бумаг в каких-нибудь выдвижных ящиках. Почти нет книг. Единственной вещью, которая выглядела так, будто она принадлежала реальному лицу, был этот Брейтнер.

Зимняя сцена: канал с обнаженными деревьями и маленьким мостиком. На заднем плане — дома и лавка на углу. Это была картина, которую ему самому хотелось бы иметь.

В нижнем этаже размещались еще обшитый панелями холл, маленькая столовая и нечто вроде небольшой гостиной, — кабинет, пожалуй, или библиотека, которая могла предназначаться для женского будуара, когда строили дом. Очень славный маленький домик, комфортабельный и очаровательный, с прекрасно выдержанными пропорциями. Ни одна из этих комнат не была меблирована, но в холле висели другие виды Амстердама. Две маленькие картины маслом: Западная башня и Цветочный рынок у канала Сингел, товар для туристов. И три маленькие акварели, выглядевшие как рисунок серебряным карандашом, раскрашенный акварелью. Он не эксперт, конечно, но картинки премиленькие. Шрейерс Торен, Монтельбаан и Вааг, на заднем плане — гавань. Этот человек любил Амстердам, — вот и все, что знал о нем ван дер Вальк.

Он нашел в погребе бумагу, дрова и щепки; черт возьми, он намерен разжечь камин. В комнате, которая станет чуть веселее и теплее и начнет выглядеть более нормальной, ему легче будет привести в порядок свои мысли.

В самом деле, почему бы ему не устроиться поуютнее? Он взял сигару и немножко шотландского виски, добавил воды перье и после первого же блаженного глотка почувствовал себя лучше. Он поглядывал на кресло, где лежал мертвец, почти дружелюбно. «Я намерен познакомиться с тобой поближе», — сказал он мысленно и пустился в догадки, довольно-таки бесплодные.

Он ли правил машиной? Если правил посетитель — зловещее слово, — зачем было оставлять машину? И почему так оставлять? Зачем привлекать внимание? Означало ли шампанское какое-нибудь торжество? Для вас или для меня, возможно. Для богатого же человека, по всей вероятности, нет. Было ли это частное свидание? Деловая встреча? Женщины не носят с собой ножей с пружинными лезвиями, или носят? Носят ли? Если здесь была женщина, то очень аккуратная. Он подумал об Арлетт, которая решительно не была аккуратна.

Очень глупо приходить в возбуждение из-за таких мелочей. Этот ход размышлений завел его в тупик. Что это был за человек? Почему у него был такой опрятный пустой дом, только Брейтнер на стене? Если бы он знал это, это дало бы куда больше, чем сидеть и ломать голову над всем этим «были ли стерты следы с ножа».

А, может, он хоть чуточку заслужил, чтобы его убили?

Насколько можно еще поглупеть? Так ведь можно всю ночь бродить между двух сосен, как в детской игре.

Ван дер Вальк с огорчением посмотрел на маленькую кучку пожиток. Ему бы хотелось, чтобы вопросы начали, наконец, на себя отвечать. Эти вещи были такими же безличными, как дом, — они могли появиться из карманов абсолютно любого человека. Но ему надо с чего-то начинать. Он сказал себе, что это дело из тех, которые требуют времени. Больше откладывать он не мог.

Два носовых платка, один чистый, один почти чистый. Без инициалов. Маленький серебряный перочинный ножик, кожаный бумажник, кошелек с мелочью; нигде нет инициалов. Ни чековой книжки, ни визитных карточек, ни писем, ни бумаг.

— Он что, в игры со мной играет? — пробурчал ван дер Вальк сердито. — Что это еще за прятки?

Строгие золотые часы «Этерна» на черном кожаном ремешке. Обручальное кольцо. Соломенный портсигар. Кольцо для ключей. Очки. Ни записной книжки, ни карманного календарика. Ни даже водительских прав. Черт побери, водительские-то права должны быть! В машине? Ван дер Вальк устал, но, наконец-то, он вышел из состояния раздражения. Это дело может оказаться жалким и глупым, как большинство дел, но он начал думать, что это не так. Это был не просто скучный обыватель. Этот странный порядок и страсть к анонимности, это наверняка умышленное отсутствие чего-то личного, персонального, — это стало его увлекать, он даже начал испытывать симпатию к этому человеку. Не означает ли это чего-то интересного, необычного, многогранного?

«Как алмаз, — подумал он. — У них такие же таинственные качества, как у людей. Сердце из огня, которое не всегда себя проявляет. Каждый — единственный и неповторимый. Но чем больше граней, тем больше света. Подобно людям, они содержат в себе, скрывают и обнаруживают разные оттенки, жар и холод, внезапную жизнь и яростный огонь. Была какая-то английская метафора относительно неотшлифованного алмаза. Людей шлифует и гранит тот образ жизни, который они ведут, люди, которых они встречают — другие алмазы. И в некоторых появляются трещинки. Немногие обладают качествами драгоценных камней. Но каждый алмаз прекрасен, странный и завораживающий. И очень редко попадается по-настоящему ценный камень. Бриллиант. Вознаграждающий за узнавание, уход, изучение, любовь. Алмазы, — он это знал, — становятся страстью». Довольный своей фантазией, он поплелся спать.

На следующее утро он рано пришел на службу; нужно было многое сделать. Сначала предстояло написать рапорт и отнести его боссу. Потому что сам босс должен будет написать свой собственный рапорт для шефа, главного комиссара, который управляет всем аппаратом розыска, со всеми его отделами и службами. Босс — комиссар, командующий «Службой розыска», — вроде голландского Мегрэ — будет, в теории, руководить этим расследованием, как и всеми делами об убийствах. На практике же он окажется слишком занят, во всяком случае, так говорили. Истина заключалась в том, что комиссар Самсон отнюдь не походил на Мегрэ. Он был пожилым человеком, которому оставался год до пенсии, и он любил покой. У него не было желания фигурировать в газетах и без нужды расходовать энергию. Ни похвалы, ни продвижение по службе его не интересовали — он свое отслужил.

Все дела он предоставлял своим инспекторам — если на одного из них поверх всего остального навьючивали еще и убийство, — что же, тем хуже. Арлетт это было не по душе, но ван дер Вальк считал это справедливой платой за полную свободу действий. Старый Самсон позволял вам делать все, что заблагорассудится, а если вам случалось попасть в затруднительное положение, столкнувшись с бургомистром или судьей, он вставал на вашу защиту. Упрямо, не реагируя на язвительные слова или злобные письма. И когда прибывали коротенькие меморандумы — потому, быть может, что вы огорчили личных друзей каких-нибудь важных должностных персон, — он не махал руками, а царапал под тем же местом, где говорилось: «Выясните и доложите», — старинным готическим почерком: «Занимаюсь расследованием, Самсон», — и немедленно забывал о них.

Что же касается главного комиссара — он был известен, как Его Высочество, и наводил ужас на младших инспекторов, — то это был типичный государственный служащий, которого занимали только бесперебойное функционирование и правильная грамматика на бланках. Деятельность его заключалась главным образом в преследовании подчиненных за расходование электричества, бензина и бумажных скрепок. Старый Самсон, широкоплечий, сильно поседевший, с маленькими глазками, похожий на старого барсука, с хрипловато-бормочущим голосом, исходящим из вонючего дыма его дешевой сигары, знал, как с ним надо обращаться.

Ван дер Вальк написал свой рапорт, — к счастью, старик предпочитал, чтоб они были краткими, — и начал рассматривать улов. Одежда. Содержимое карманов. Куча блестящих, ярких фотографий. Медицинское заключение. Подробный план помещения из технического отдела, со всеми размерами, все в должном масштабе. Сегодня утром будет и донесение об автомобиле.

И это все? А как с установлением личности? Он потянулся к телефону.

— Кноль, свяжитесь с ребятами из фотоотдела, скажите, чтобы кто-нибудь из них отправился в морг с одеждой, которая здесь у меня, и соорудил хороший снимок для установления личности. Да, мой субъект, с прошлой ночи. Хороший снимок, чтоб выглядел, как живой.

Он встал и прошел в комнату агентов.

— Чем-нибудь заняты?

Детектив Рустенбург, крупный беззаботный малый, тихий, но смышленый, положил на стол донесение, которое изучал.

— Да нет, инспектор, я в некотором роде и рассчитывал, что понадоблюсь вам. Большой шум на Аполлолаан, но нам неизвестно, кто этот старикан. Угадал?

Ван дер Вальк усмехнулся.

— Угадали. Разузнайте насчет дома; кому он принадлежит, есть ли съемщик; это нам поможет. На машину должны быть документы, проверьте их. Позвоните мне, когда найдете что-нибудь, с чего можно начать.

Минхера Самсона не волновал ни мертвый мужчина, ни его имя.

— Что вы предпринимаете?

— Поместим снимок и объявление о том, что требуется информация. Думаю, никакой газетной шумихи не надо. Мой человек займется установлением права собственности на дом, а я постараюсь разыскать уборщицу, — она наверное сама появится, как только придет в тот дом, или если прочтет газету.

— Угу. Ладно, мой мальчик, займитесь этим.

— Не хотите ли подъехать туда, посмотреть, сэр? — Чистый такт. Формальность.

— Помилуй господи, конечно, нет! А вы-то на что! Только если это окажется политическим делом, дайте мне знать. — Он вложил в рот сигару и перевернул страничку из пачки лежащих перед ним напечатанных на машинке бумаг.

— …Только что звонили с Бетховенстраат. Уборщица у них, и они посылают ее к нам.

Мефроу Бийстер была даже слишком полна готовности помочь им. Ему с трудом удавалось вставить слово. Однако, толку от нее было мало.

— Я присматривала за домом, понимаете, минхер, только три дня в неделю, но, между нами говоря, знаете, работы было немного, можно было не усердствовать, понимаете, минхер, но это как раз то, что мне и было нужно, теперь, когда мой старик в ночной смене, у меня есть время, но мне же по-прежнему надо делать покупки и готовить ему обед, так что, когда агентство дало мне это…

— Как его звали?

— Минхер Стам — вот все, что мне доводилось когда-нибудь слышать, минхер, но он был не из разговорчивых, хотя всегда очень вежлив, очень любезен и даже давал деньги вперед, и если мне требовалась политура для пола или новая щетка, мне надо было только сказать ему, и он никогда никаких сомнений не выражал, хотя, зная меня, конечно, он мог быть уверен, я зря денег не потрачу, а куплю то же, что для себя, и вы лучше не достанете, даже если заплатите вдвое…

— Письма ему приходили?

— Ну, может быть, несколько, вообще-то говоря, почти не было, пожалуй, как мне помнится, три письма я видела за все время, что была там, но ведь бывали дни, когда меня там не было, так что я не могу наверняка сказать…

— Давно он там поселился?

— Не намного раньше, чем я стала приходить к нему, а это немногим больше двух месяцев, я знаю, потому что мой сын Бим был в армии…

— Дайте мне разобраться, он жил там, может быть, три месяца?

— Да, не больше, потому что он купил все новое…

— Все это время он жил там? Всегда был там?

— Нет, нет, постоянно уезжал и приезжал…

— Он приезжал в какие-нибудь определенные дни?

— Нельзя сказать, чтоб в определенные, часто приезжал в четверг, но в пятницу уже уезжал, или мог приехать в субботу и остаться на два дня.

— Никогда не оставался дольше, чем на два дня?

— Нет, никогда, а иногда не приезжал по целым неделям.

— Гости у него бывали? Друзья? Деловые посетители? Заходил кто-нибудь выпить?

— Души живой не видела за все время, что там работала.

— Никогда никакой женщины? Никого, кто бы остался на ночь?

— Никогда ничего такого не замечала, я, правда, не стану совать нос не в свои дела, но он не был похож на такого…

—Даже и выпить никто не заходил? Подумайте хорошенько.

— Ну, я не скажу, что никто не мог зайти, ведь я же не каждый день приходила, но им бы пришлось самим за собой убирать, а чтобы я не заметила, так им бы пришлось очень уж постараться, не говоря уж о том, что я бы приметила, если б кто-нибудь трогал мои пыльные тряпки и прочее, но я никого не видела, и это истинная правда…

— Хорошо, мефроу, можете идти, спасибо вам большое.

— А что я должна делать? Мне пойти и убрать там, как обычно?

— Вам бы лучше подыскать себе другое место, милая. Мы не можем выплачивать вам вашу зарплату. Эта работа для вас кончилась.

Это как-то не приходило ей в голову, и она ушла, несколько обескураженная.

«Н-да, — подумал ван дер Вальк, — почему же двуспальную кровать держали застеленной? Но она бы знала, будьте уверены, — эти острые глаза не пропустили бы смененную простыню. В таких вопросах на женщину ее типа можно положиться. Если бы кто-нибудь спал в этой постели, она бы это знала. Н-да, теория любовного гнездышка выглядела бледновато. Но если он приезжал туда только раз или два в неделю и никогда не привозил никого с собой, зачем ему вообще нужен был этот дом? Решительно все в этом человеке было эксцентричным».

Затрещал телефон. Рустенбург. Его спокойный голос звучал виновато:

— Все достаточно просто, инспектор, но не очень обнадеживающе. Дом принадлежит какому-то старому барону, примерно с тремя именами; они у меня все записаны. Ему за семьдесят; жил он в этом доме до прошлого года, когда переехал во Францию из-за плохого здоровья; что-то с бронхами. Он в Ментоне и решил там остаться. Я узнал это от нотариуса, который приглядывает за имением, платит налоги и всякое такое. Дом пустовал; месяца четыре назад появился этот тип с личным письмом от барона и изъявил желание снять дом. Нотариус составил простое ежегодное соглашение. Ничего об этом человеке не знает. Зовут его Мейнард Стам. Никогда не поднимал шума, вел себя как джентльмен, оплатил все за год вперед. Нотариус видел его только один раз.

— Откуда же он явился, хотя бы? Разве нотариус не спросил у него никаких рекомендаций?

— Приехал из-за границы; встретился с бароном в Ментоне. Явился с личным письмом от него, так что нотариус не счел нужным требовать еще каких-нибудь рекомендаций. Есть счет в банке. Я был и там. Директор тоже ничего не знает. Заявился месяца три назад, открыл большой счет. Никаких капиталовложений или акций. Наличные; целые кучи. Потом выписал несколько чеков в уплату лавкам, а после этого регулярные взносы, всегда наличными. Как конский барышник, — сказали в банке. Они там считали, что он занимается скаковыми лошадьми; кажется у тех есть какая-то традиция всегда платить наличными. Никогда не обращался к ним за ссудой или с чем-нибудь в этом роде. Все просто, все регулярно, банк никогда не делал о нем запросов; да и зачем бы им при таком положении вещей?

— Сколько сейчас на его текущем счету?

— Около трехсот тысяч.

Неплохо бы столько!

— Попробуем в Ментоне, — без особой уверенности. — А вы с таким же успехом можете возвращаться сюда.

Кто-нибудь где-нибудь его узнает. Надо будет дать объявление, но не через прессу. У ван дер Валька не было никакого желания триста раз на день биться над ложными следами.

Теперь у него есть фотоснимки. В фас, в пол-оборота и в профиль. Хорошо сделано. Лицо ни о чем не говорило. Мужчина лет, примерно, сорока пяти, не худой и не толстый. Крепкий, здоровый. Спокойное, невыразительное лицо, научившееся хранить секреты. Интеллигентное, да и решительное. Выглядит славным парнем. Примечательно непримечательное лицо, ничего характерного.

Вопреки самому себе, он получал какое-то удовольствие от этого. Ему нравился этот человек. Мейнард Стам: бледное, бесцветное имя. В безжизненных глазах с ловко наведенным искусственным блеском, казалось, таилась усмешка.

И все-таки, этот осмотрительный, респектабельный человек был зарезан. Убит. Ван дер Вальк обратился к последней странице медицинского заключения: «Дальнейший осмотр и анализы показали, что покойный был вполне здоровым человеком. Руки несколько загрубели; это, а также степень загара указывают на то, что большую часть времени он проводил на открытом воздухе. Характер раны делает самоубийство очень сомнительным. Я бы его исключил». Роос был очень осторожным врачом, с двадцатилетним опытом работы в полиции. Он мог позволить себе категорический тон, ибо говорил только то, в чем был совершенно уверен.

Какую жизнь на открытом воздухе ведет богатый человек? Яхтсмен, может быть. Надо будет поместить это фото и объявление о том, что нужны сведения, во всех бюллетенях голландских отделений полиции.

«Так, а что же насчет этой машины? Пойдем-ка, проведаем Брокке».

Начальник технического отдела был худым маленьким человеком, который еле дотягивался до роста, требующегося полицейскому. К тому же он еще и лысел. Но он был не дурак. Уроженец Лимбурга. Он нравился ван дер Вальку. Люди оттуда, «с низовьев рек» были подвижнее, с большей долей воображения и импульсивности, чем голландцы из Голландии. И Брокке был прекрасным их образцом.

— Донесение для вас, по существу, уже готово; мой парень как раз сейчас его перепечатывает. Ничего особенного. Машина почти новая; почти никаких следов или пыли. (Все, что принадлежало минхеру Стаму, выглядит почти новым. При всем этом у него еще было триста тысяч нетронутыми в банке; откуда же взялись все эти деньги?) Отпечатки вашего покойника и несколько старых, маслянистых, — видимо, какой-то служащий гаража. По документам машина куплена в Венло; большое агентство по продаже «мерседесов». Это агентство я хорошо знаю; они смогут дать вам сведения об убитом. Шины побывали где-то там, на неасфальтированных дорогах; мы нашли следы почвы, очень характерные. Ошибиться я не мог, — с детства по ней топал. Да, один вопрос: ваш покойник курил сигареты?

— Обнаружены только сигары.

— Мы нашли два окурка «голуаз» в пепельнице шофера.

Это уже маленькая победа. Объявление отослали; он отдал распоряжение телеграммой обратить внимание на весь район Венло и запросить гараж. Сигареты не очень-то помогут. Он сам курит такие. Немногие голландцы курят французский табак, но, пожалуй, там в Лимбурге, между немецкой и бельгийской границами, побольше.

«Венло, вероятно, — еще один тупик», — сказал он себе. Он обнаружит, что этот человек просто вошел в гараж, купил машину, уплатил наличными — похоже, что это было его специальностью, — и уехал. Ясно, что раньше они его никогда не видели. А теперь и не увидят больше.

Смешно, но он оказался прав по всем пунктам. В гараже прекрасно все помнили. Это ведь было каких-нибудь две недели назад. Белое купе пришлось специально заказать в Штутгарте. И этот забавник, мистер Стам, тут же расплатился, не отходя от кассы, нидерландскими банкнотами.

Он не смог получить никаких сведений в Амстердаме, хотя пробегал весь день. Все, кто был под рукой, были разосланы беседовать с буфетчиками, лавочниками, проститутками, гангстерами. Откуда он брал эти крупные суммы наличными? Что-то здесь не так. Ван дер Вальк разговаривал со всеми своими коллегами: с экспертами по подделкам, незаконной продаже спиртных напитков и контрабанде. По наитию он пробовал обратиться к продавцам алмазов и торговцам картинами. Полная неудача. Он сидел мрачный, окутанный дымом и размышлениями, и предавался упражнениям йогов в надежде, что его внезапно осенит вдохновение. Он был так убежден, что Лимбург окажется еще одним пустым местом, что приятно изумился, когда позднее, днем, получил оттуда сигнал. Двенадцать коротких слов по телетайпу: ОТДЕЛЕНИЕ ВЕНЛО СООБЩАЕТ: ПОКОЙНЫЙ СТАМ ИЗВЕСТЕН, НЕДАВНО ВИДЕЛИ В ТИЕНРЭЙ. ЗАНИМАЕМСЯ ВЫЯСНЕНИЕМ.

— Дайте мне отделение государственной полиции в Венло… Алло… С ван дер Вальком из Центрального уголовного розыска в Амстердаме… Да, это действительно мой человек… А где находится этот чертов Тиенрэй?.. Жил?.. Коттедж?.. Они уверены?.. Он абсолютно убежден, да?.. Прекрасно, я приеду… Да, сегодня ночью, а когда вы думали, через неделю?

Он задумался на секунду, затем схватил телефон снова.

— Арлетт, слушай, я, кажется, напал на след… Я еду в Венло, так что ты меня не жди. Вернусь завтра… Да, обязательно, даже если без толку… Ладно, увидимся.

Почти с энтузиазмом он вскочил в маленькую полицейскую машину и остервенело погнал ее, наслаждаясь громким, как бой-часов, шумом, который издает «фольксваген», когда из него пытаются выжать скорость на низких передачах. Он отправился к главной дороге, ведущей на юг; проезжая Утрехт, он вспомнил, — и слегка замедлил ход, — что именно здесь он увидел Адольфа Энглеберта, исковерканного «ситроеном ДС».

— Интересно, что с Люсьеной? — подумал он рассеянно. — Давно не видел ее, но, конечно, она ведь сказала, что уедет в Бельгию. Что я тогда здесь делал? Да, человек, который удрал с ценными бумагами и объявился на следующий день на террасе в Эйндховене, распивая кофе и считая, очевидно, что там он будет невидим.

Комендантом стражи в Венло был загорелый красивый мужчина в сверкающей свежей форме, которая напоминала опереточную. Скорее гусар из «Веселой вдовы», чем нидерландский государственный полицейский. Он подходил для Венло — этого веселого карнавального городка. Жесткие темные волосы бобриком; широкие крепкие руки спокойно лежали на столе. Хотя ван дер Вальк был высоким, плотным человеком, он почувствовал, что по сравнению с ним должен казаться бледным и нервным.

— Тиенрэй, — сказал начальник стражи с мягким южным акцентом, — деревня километрах в двадцати отсюда, невдалеке от главной дороги на Нимеген. Чуть дальше на запад идет район лесов. Местный вельдвахтер (смешно, он все еще употребляет старое наименование сельского жандарма), кажется, знает вашего человека; часто его видел. Оказывается, у него был коттедж в лесу, и он регулярно приезжал туда на уик-энды. Много времени проводил за рыбной ловлей; здесь ведь Маас поблизости. Вельдвахтер — славный малый. Описывает его как тихого, располагающего к себе человека, который всегда был один. Ни о каких порочащих его поступках неизвестно, а о нем самом и того меньше. Не понимаю, зачем вы сюда примчались.

«Эти амстердамцы, — говорил его тон, — считают, что каждый, кто не живет в их драгоценном городе, — невежда, прозябающий в хижине среди унылой пустыни».

— Не торопитесь. — Ван дер Вальк успокаивающе ухмыльнулся. — Я уже готов к тому, что никто ничего не будет знать об этом человеке, потому что таким уж он был типом. Но коттедж меня интересует. Он жил в одном доме в Амстердаме, и там был убит; вы не поверите, но в этом доме нет ни единого клочка бумаги. Мы ни черта не знаем; может, он был Альфредом Круппом. Маска, карнавальная маска. А коттедж может помочь мне проникнуть за нее.

Пробуждающийся интерес сделал взгляд его собеседника более открытым.

— Я к вашим услугам. Могу предоставить технический взвод.

— Спасибо, но я не вижу необходимости вытаскивать ваших ребят. Я думал поговорить с вельдвахтером, а затем посмотреть, что удастся найти в коттедже.

Начальник стражи стал куда приветливее.

— Точно! Но если вам что-нибудь понадобится, вам стоит только поставить нас в известность.

— Только подробная карта района, если можно.

Вельдвахтер, спокойный, мускулистый человек с огромным носом, был совершенно уверен в правильности своего опознания.

— Я знал его под тем же именем: минхер Стам. У меня иногда бывали для него бумаги: разрешение на рыбную ловлю и всякое такое. Если я проезжал здесь на велосипеде, то часто видел его по субботам и воскресеньям. Последние два месяца он почти не бывал здесь, но раза два я видел, как он проезжал по деревне. Что это был за парень? Хотите знать мое личное впечатление? Потому что, как полицейский, я никогда не имел с ним столкновений. Всегда вежлив, спокоен и дружелюбен. У нас были хорошие отношения, потому что я люблю эту местность; даже если бы мне приплатили, никуда бы не перебрался. И он тоже; любил леса; Маас. Помешан был на рыбной ловле, удил каждый уик-энд. Сам я не ужу, мое увлечение — птицы. Много раз мы с ним болтали о птицах. Но рыба… Ему не мешала никакая погода. У него был мопед; наверное, ездил на нем в разные места, куда в голову взбредет.

Он не был гангстером, инспектор, я так считаю. Конечно, я — деревенщина, но мне он казался порядочным парнем. Надо было послушать, как он рассказывал о дикой орхидее или даже о зарослях наперстянки: он их чувствовал. Грибы, травы, любое растение. Немного постреливал, — у него было разрешение на охоту, но в основном для забавы, понимаете, сойка, кролик. Я знаю, инспектор, что вы при исполнении служебных обязанностей, но, может, вы не откажетесь от капельки джина? У меня есть, хороший. Он мне давал вальдшнепа, если ему случалось подстрелить парочку. И он знал, как выслеживать диких кабанов, — в этих лесах они водятся; а если хотите знать, нет зверя хитрее.

Откуда он был родом? Говорил, как южанин, но образованный, не так, как я. Я принимал его за бизнесмена, из Маастрихта, может быть, — но это меня не касалось. Вероятно, приезжал сюда, чтобы удрать от всего этого, и я его не виню. Мы, может, и отсталые, но живем долго и здоровой жизнью. Наверное, он тоже так считал.

— Где его жилье? Оно принадлежало ему? Он его построил?

— А, не все сразу. Оно в двух — двух с половиной километрах отсюда, прямо в лесу. Раньше это был охотничий домик; эти леса принадлежат одному старому барону, здесь владения его семьи. Теперь у нас есть комиссия по охране лесов и всякое такое, но об этом вам расскажет лесничий; он местный, знал барона. А я здесь только десять лет. Хотя минхер Стам снимал этот домик лет десять или даже больше.

Ван дер Вальк потягивал джин, отличный, настоянный на черной смородине. Так вот как с этим был связан барон, — двух баронов ведь не могло быть. Но почему же нотариус не знал, если он ведал владениями и арендной платой барона?

— Ну, а как насчет его припасов? Он покупал в деревне?

— Нет. Все, что ему было нужно, он привозил с собой. Немного. Фрукты и все, что нужно для салатов. Я держу кур, так он часто брал у меня яйца. Мяса он мог себе настрелять, да и рыбы, думаю, мог наловить. Остальное он привозил на машине. Но об этой белой я ничего не знаю. Наверное, новая. У него действительно был «мерседес», но старый и черный. А белый, вроде того, что у вас на снимке, — это на него не похоже, хотя и видно было, что денег у него много. Мне, конечно, жаль, что он умер, но я его сразу признал, когда тот молодой парень из городской полиции прибыл с вашим снимком. Странная история. Но это ведь ваше дело, инспектор, а не мое.

Гости? Налейте себе еще джина, рад, что он вам понравился. Из собственной смородины. Никогда не видал у него гостей. Правда, учтите, мне и видеть-то их было не с чего, особенно ночью; если только я не проезжал здесь на велосипеде, но эта дорога, собственно, никуда не ведет. Если вы хотите проехать через лес, есть дорога короче и лучше, а это ведь — тропинка, по ней просто волочат строевой лес. Лесничий может знать, он поближе, хотя и за километр, примерно. Они тоже были в хороших отношениях. Можно сказать, общие интересы; грибы и прочее. У него могли бывать гости, не обязан же он был докладывать нам, а?

Да, конечно, я могу показать вам дорогу. Отсюда держите влево. Первый поворот направо, за лавкой, примерно на триста метров дальше есть развилок. Оттуда снова налево, там тропинка. Машина по ней пройдет, но, пожалуй, потрясет маленько. Увидите большой бук, отмеченный белой краской; краска уже старая, но вы увидите с вашими фарами. Там, направо, есть дорога. Домик метров на сто в глубь леса. Вы хотите взломать его, инспектор? Тогда мне придется приглядывать там, порядка ради.

— Нет, у меня ключи. Какой-нибудь из них может подойти.

Он нашел тропинку — заросшую травой борозду, проделанную тракторами, волочившими бревна. Да, вот и бук, хотя краска очень старая. Он мог легко провести «фольксваген» по тропе, но с большим «мерседесом» это было бы трудно. Он вылез, захватив фонарик. В сухую осеннюю погоду земля затвердела, но еще видны были слабые следы. Он тщательно прочесал пространство до участка, но ничего определенного не было. Все заросло травой и мхом, а он не был индейцем.

Охотничий домик был простым сооружением; крепкий, маленький, одноэтажный домик из дерева и камня. Здесь, на расчищенном пространстве среди буковых деревьев он выглядел невинно и совсем не загадочно. Одна только дверь здесь была крепче, чем целый современный дом. Летом сюда могли забрести бродяги; минхер Стам был осторожен. Засов марки Чабб; да у него был ключ и к нему. Ван дер Вальк восхищался людьми, построившими этот дом, может быть, для деда барона, во времена Императора. Смазанный засов легко проскользнул внутрь плотной дубовой балки. Со страстным ожиданием он щелкнул фонариком. Здесь будет что-то совсем иное, чем декорации в Амстердаме. Ему не пришлось разочароваться.

Раньше охотничий домик состоял из одной только большой комнаты и пары кладовок, где прислуга могла приготовить еду. Это было просто укрытие в лесу, вероятно, километрах в десяти от дома барона. Здесь он мог переодеться, отдохнуть и поесть, обдумать планы дневной охоты. Никто никогда здесь не спал, — может быть, только случайный охотник или лесник. По-существу, ничего здесь не переменилось, и конюх или лесник чувствовали бы себя здесь, как дома. Тут был тяжелый деревянный стол и три больших кресла с высокими спинками: на коже спинок был вытеснен девиз барона. Вместительный буфет со множеством полок и глубокими отделениями внизу; шкафы по углам с резными гербами над ними и длинная деревянная скамья, на которой столетие назад, блаженно и громко кряхтя, сидели джентльмены, с которых стягивали сапоги.

Ничего не изменилось. Даже большие медные лампы были те же самые. Только старую пузатую плиту с гирляндами чугунных украшений заменили современной, выложенной изразцами плитой французского типа, которая горит на любом древесном мусоре, обогревает комнату и готовит обед. На гладких, восхитительно ровных плитах пола лежал поблекший теперь персидский ковер. Это была замечательная комната. Стены обшиты панелями, грубо, но умело, под дуб, а потолок — с балками.

«Здесь должно быть тепло, и нет сквозняков, — подумал ван дер Вальк. — Дом строил мастер своего дела; он может выстоять и против танка».

Он стоял, слегка потирая нос указательным пальцем, и никак не мог решить, вызывать ли ему техническую группу из Венло. Решив все-таки не делать этого, он немедленно почувствовал облегчение, будто камень свалился с плеч. И не только облегчение — ему стало весело и занятно. Тут, где Черный Майкл и молодой Руперт из Хентзау восхищались убитыми медведями, пили слишком много кларета, хвастались своими лошадьми, достижениями в выслеживании зверя и меткостью стрельбы и задумывали похищения деревенских красавиц, — тут, мирно бездельничая, жил Стам в течение десяти лет. И теперь это касалось только их двоих. Только их, совсем частное дело. Никаких тут шпагатов и мела, пожалуйста; никаких фотовспышек и глупых острот; никаких отпечатков полицейских сапог. Он был зачарован эти местом; он чувствовал, что стал уже больше знать о Мейнарде Стаме.

Потому что атмосфера была глубоко романтичной. Зайцы резвились под буковыми деревьями; бабочки, дымчато-голубые и зеленовато-желтые, порхали в пятнах солнечного света. Здесь стоял наполеоновский запах лошадиного пота, кожи и пороха.

Он потряс лампу, чтобы узнать, есть ли там керосин, зажег спичку и подождал, пока пламя станет ровным. Прелесть спокойного желтого света, создавшего из его тени на панельной обшивке картину Рембрандта, сделала его совершенно счастливым. Он затопил плиту, как и тогда, в Амстердаме. «Закрыты двери, свечи зажжены, и Илиаду прочитай в три дня».

Здесь были книги, и много. «Содержание и уход за мерседесом модели 200», «Съедобные грибы, папоротники и травы», «Плотницкое дело на дому», «Пресноводные рыбы», «Повадки зайцев», «Как приготовить дичь», «По Маасу», «Болезни деревьев». Ботаника и естественная история, подтверждающие то, что сказал вельдвахтер. Однако на следующей полке стояли книги в бумажных обложках на французском, голландском и немецком языках. Беллетристика. Ему повезло, — многие из этих книг он читал, некоторые даже имел. Они еще кое-что сказали ему о вкусах и характере Стама.

Юридические книги, медицинская энциклопедия; множество изданий девятнадцатого века, купленных за шесть пенсов у букинистов. Пожелтевшие старые экземпляры Бальзака, Флобера и Шатобриана. Серия военных приключений; побеги и шпионаж, партизанская война, саботаж и предательство.

Не мог ли минхер Стам быть старым национал-социалистом, каким-нибудь бывшим эсесовцем? Но эти книги в большинстве своем были написаны с точки зрения союзников. Достоевский по-немецки и Тургенев по-французски: хм…

Множество окурков сигар, но окурков «голуаз» не было. Он зашел в маленькую кладовку посмотреть, нет ли там кофе. Старые медные кастрюли, пара тарелок и суповые миски, — все чистые, аккуратно расставленные. Он нашел чайник и банку с кофейными зернами.

Другая кладовка служила теперь спальней. Опрятная деревянная кровать с одеялами, но без простыней; — естественно, стирка не могла не быть проблемой, и он должен был свести ее к минимуму. Здесь стоял большой старый комод для белья, в котором когда-то лежали капюшоны, искусно сделанные охотничьи куртки с меховыми воротниками и мягкие низкие веллингтоновские сапоги. И сейчас тоже лежали. Конечно, здесь висел и один из безличных добротных костюмов минхера Стама, но остальная одежда была такой, какую выбирает богатый человек для жизни за городом. Старая, в пятнах, которую много носили, но которая может служить еще целую жизнь. Кожаные и замшевые куртки, великолепного покроя брюки для верховой езды. Фланелевые рубашки, толстые носки, пара совершенно залоснившихся от седла мягких высоких сапог. Норфольская охотничья куртка с широким поясом, вся в клапанах и карманах, которая могла бы принадлежать английскому королю Георгу V. Все эти вещи, как он заметил, были немецкого происхождения, и ярлычок на костюме все еще гласил: «Метцгер, Хофгартенштрассе, Дюссельдорф». Все это очень нравилось ван дер Вальку. В большом комоде в гостиной, наверное, обнаружатся еще сокровища.

А вот великолепный образец мебели: тяжелые дверцы были так хорошо пригнаны, что между замком и дверью нельзя было бы просунуть и лезвия бритвы. Он нашел ключ в своей связке. Глубокий ящик с секциями был полон всякой всячины; иголки и нитки, патроны, жидкость для выведения пятен, смазка и политура, протирка для ружья. На зажимных скобах, наверху, находились ручной работы английский дробовик, который теперь стоил целое состояние, и еще более старая винтовка Манлихера. Он снял их, чтобы восхищенно осмотреть и любовно погладить руками. У курка дробовика шла тонкая серебряная гравировка, стершаяся и исцарапанная. Ниже с прелестной надменностью было отчеканено: «Лондон». На затылке приклада изящным шрифтом надпись: «Мейтленд, Дьюкстирит, Ст. Джеймс, 1924».

У винтовки маленький, с извивами в стиле рококо, серебряный щит был врезан в приклад восхитительной формы. Отполированные руками узоры старого, твердого, как черное дерево приклада — из чего он мог быть сделан? — естественно следовали его изгибам; он погладил его с инстинктивной нежностью. На щите старым готическим шрифтом, едва различимым сейчас, по-немецки было написано: «Манфред фон Фрилинг, Императорский Германский флот, октября, 14,1911». Винтовка была изготовлена с фантастическим мастерством; из нее можно было прострелить волос на расстоянии трехсот метров. В кожаном футляре на ремешке лежал современный цейсовский оптический прицел.

В другой половине комода он обнаружил старинный парабеллум с навинчивающимся прикладом, лежавшим отдельно. Уродливая, опасная, старая штучка, даже теперь, прирученная, в замшевой кобуре, она выглядела кровожадной, как викинг. Старый холщовый чехол для спиннинга, с зелеными завязками, поблекшими до цвета хаки. В рыбной ловле он ничего не смыслил; осторожно вытащил спиннинг. Он был сверкающим и выглядел новым, — стыки были блестящими и непоцарапанными. Минхер Стам держал свое снаряжение в хорошем состоянии; спиннинг, казалось, почти не бывал в употреблении.

В ящике по другую сторону была старая книжка для искусственных мушек из поблекшей кожи, с мягкими, шерстяными страницами; шелковые приманки для ловли нахлестом были яркими, как райские птицы. В сигарной коробке лежали грузила и поводки; нейлоновые лески, несколько странных металлических предметов, которые он счел приманками; может, на щуку? Хорошо сделанная катушка была так же заботливо уложена и смазана, как в тот день, когда она покинула фабрику. Все выглядело совершенно новым, — в отличие от бинокля, которым часто пользовались, книжек о птицах, которые часто перелистывали, и ружей, отполированных годами прикосновений любителя. Может быть, он недавно позволил себе обзавестись новым снаряжением. Эти рыболовные приспособления, наверное, хрупкая штука.

Оставались еще боковые шкафы. В одном были только щетки и швабры; небольшой запас хозяйственных принадлежностей, цинковая лоханка для нагревания воды на плите. Но в другом были полки, и на этих полках он нашел то, что искал.

Фермерский нож для подрезания деревьев. Часы Лонжин на поношенном плотном кожаном ремешке. Ключи от сарая за домом, несколько других ключей, он положил их в карман. Паспорт с несколькими штампами — немецким, австрийским, французским. По паспорту ему сорок семь лет, место рождения Маастрихт, профессия — армейский офицер в отставке. Записная книжка, полная цифр и инициалов: 500 — Т.С. 850 — Дж. Р. Это ничего не говорило ван дер Вальку, но, может, при известной доле терпения, он и найдет ответ. Бумажник с немецкими деньгами. Зажигалка, не гаснущая на ветру. На других полках лежали электрический фонарик и разные инструменты. Кольца проволоки и бечевки, пакеты с шурупами. Казалось записная книжка — единственный ключ к выяснению занятий минхера Стама, а она никак не помогала.

И все-таки, должно же было быть у него занятие, каким бы оно ни было. Иначе, почему тут, на нижней полке находились и другие записные книжки с записями по числам, каждая на своем месте, в порядке годов? Это не были личные дневники; каждая представляла дела за год. Он был убежден в этом. Они были как раз настолько маленькими и достаточно тонкими, чтобы влезать во внутренний карман: у них были кожаные переплеты, прочная китайская бумага, на каждый день отведена отдельная страница. Часто встречались такие записи, какие мог сделать любой для напоминания себе: «Антифриз, арахисовое масло, просмоленный шпагат». И снова, через неделю примерно: «Стамеска, ежики для ружья, лейкопластырь». Никто бы не стал так тщательно хранить записи, если бы в них ничего больше не было. А там было. Похоже на записи путешественника: Т., Б., и снова — Бер, Вал, Бре. Может быть, это имена людей? И что означали эти ряды цифр с еженедельными итогами? Одна группа, казалось, представляла сотни, другая — тысячи, даже десятки тысяч. И снова буквы шифра: «Са-Хас/Рио». Он вспомнил слова минхера Самсона: «Если он окажется шпионом или что-нибудь в этом роде, дайте мне знать».

Откуда брались все эти деньги? Что он делал в Амстердаме? И здесь? Только ли наблюдал за птицами? Территория совсем не подходящая для шпиона. Но как насчет отсутствия в будние дни? Дюссельдорф может оказаться более перспективным местом. Не похож на шпиона-специалиста по секретным подводным лодкам. Может быть, — более вероятно, — по части новых антибиотиков или дисковых тормозов. Вообще-то, это не совпадало с тем, каким он представлял себе характер Стама. Но у всего этого был какой-то странный запашок. В конце-то концов, его ведь зарезали, и вел он очень странный образ жизни.

Он перенес ключи на стол, где было светлее. Этот, наверное, от висячего замка на сарае. Эти — запасные; тот плоский похож на ключ от конторской картотеки, высокого узкого металлического ящика. Да, но такого здесь не было. И в Амстердаме тоже. Он закусил губу, в раздумье. А этот, — это был ключ от сейфа, или ему никогда в жизни не приходилось видеть ключа от сейфа. Все еще жуя губу, он оглядел пристальным взглядом прищуренных глаз комнату, потолок, пол.

Заглянем в сарай. Ничего вдохновляющего. Ларь с поленьями для плиты; бидоны с бензином и керосином; большой мопед БМВ. Его он брал с собой на рыбалку, — но почему бы не взять автомобиль? Топор, пила, несколько садовых инструментов. Когда-то здесь была конюшня; в этом деревянном закроме мог храниться овес для лошадей.

По другую сторону кладовки была уборная; наверное, старая, вырытая в земле выгребная яма заменена теперь одним из этих химических приспособлений для трейлеров. От черного хода мощенная плитами дорожка вела к старому колодцу, глубокому и недвижному. Вода была очень холодной и чистой. Тут для него ничего не было. Однако, сарай оказался гостеприимней: на металлической полке у стены стояло три или четыре дюжины бутылок хорошего вина. Он выбрал одну и как трофей внес ее в дом. Владелец уже никогда не сможет ею насладиться… Где-то он видел штопор, в этом ящике со всякой всячиной. Это поможет ему узнать минхера Стама еще чуточку получше. Он принялся за это исследование. Времени у него масса, — сейчас только десять. Было тепло и тихо; вино оказалось хорошим, голова работала как следует. Он проработал два часа и с удовольствием улегся спать на кровати Стама.

Однако поднялся он на рассвете и тщательно облазил все расчищенное пространство вокруг дома. Погрузил все ружья и спиннинг в свою машину и заехал к вельдвахтеру, где выпил предложенную ему чашку чая.

— Запер там, но лучше, если вы все же будете изредка приглядывать. Особенно, если появится кто-нибудь чужой. Может, и леснику скажете?

Он быстро ехал назад в Амстердам. Он вернется сюда. Но теперь, прежде чем начать следующий этап расследования, ему понадобится разрешение сверху.

— Звучит достаточно подозрительно, — сказал минхер Самсон. — Только поменьше вашей литературщины, ван дер Вальк. До известной степени я с вами согласен. Что касается меня, то я не против. Вы, конечно, правы, характер — вещь важная. Господи, как я ненавижу все эти ходячие юридические справочники, всех этих самонадеянных мальчишек-юристов! Но вы же знаете, что скажет Его Высочество. И я не намерен убеждать его за вас. Подайте полный письменный отчет. Похоже, что он мог быть за немцев. А он не старый эсесовец? Не давайте прессе соваться в это дело. Нам еще не хватает, чтобы сунул свой нос «Шпигель», они как раз в последние недели подняли очередную антиминистерскую шумиху.

Ван дер Вальку надо было вести себя очень осторожно. Если в этом деле было что-то от политики, и это как-то подтвердится в дальнейшем, то дело у него отберут. А он этого не хотел. Его Высочеству придется звонить начальникам секретариатов полудюжины министерств и вести массу осторожных переговоров и всяких «как-здоровье-вашего-батюшки», чтобы установить, было ли что-нибудь известно в высших сферах о минхере Стаме.

Один из важнейших этапов подготовки полицейского определяется его способностью писать рапорты. В школе для офицеров полиции этому отводится много времени и внимания. И если начинающий чародей по природе не мастер выражать свои мысли на бумаге, ему никогда не стать офицером. Ван дер Вальк был очень силен в этом искусстве. Это умение помогло ему сдать экзамены и завоевало ему те дипломы, без которых ни один современный полицейский не получает повышения по службе. Он ненавидел писанину. Но у него был талант к сведению бессвязного, непоследовательного рассказа в четкую, сжатую прозу, лишенную наречий.

Рапорты, по священной традиции, пишутся в величественном канцелярском стиле, принужденном и скучном. Они должны быть намеренно бесстрастными. Бюрократия испытывает ужас перед человеческими существами, и поскольку полицейские имеют дело с людьми, трудно не заключить живого человека в удушающий корсет из фраз. И самые эмоциональные события утопают в сухом песке этих рапортов.

Ван дер Вальк ненавидел этот язык Третьей Республики; вздохнув, он начал писать. Это займет у него весь день. Если бы он знал Талейрана, то согласился бы с ним в том, что человеку надо было жить перед Революцией, чтобы быть поистине цивилизованным. Он писал бы тогда прозой восемнадцатого века. Хотя он и не подозревал этого, стиль его рапортов был в достаточной мере вольтеровским, чтоб его все-таки можно было читать.

Он надеялся, что «ликвидировал» Стама как зловещую политическую фигуру, — он, действительно, не верил в эту идею и искренне надеялся, что этот парень не окажется шпионом. Первая часть готова; он принялся сосать ручку. Вторая будет не менее трудной. Закончив сражение за Стама, он должен теперь сражаться за самого себя. Именно эти рапорты, которые пишутся, когда утомительное, дорогостоящее расследование еще находится на полпути, превращали инспектора в комиссара. Нельзя позволить, чтобы его дело лопнуло или было положено под сукно или, что хуже всего, было передано в другие руки. Полицейский должен быть адвокатом; он должен быть достаточно убедителен, чтобы уговорить своих начальников избрать тот курс, который они, может быть, не особенно одобряют. Ван дер Вальк сделал все, что мог, чтобы не дать Стаму потонуть в зыбучих песках бюрократии.

К вечеру его донесение было перепечатано. Оно было невероятно «правильным». Никаких ошибок в правописании, никаких инверсий: изысканное по формату, великолепно разбитое на абзацы, разделенное на параграфы. Деловое и сжатое. Усталый, он отправился домой, к жене, и съел салат из листьев цикория, поджаренных в сухарях. Это — прекрасное блюдо; когда салат еще не вполне сварился, к нему добавляют ломтики ветчины, поливают соусом из сливок, посыпают натертым сыром и сухарями и дожаривают на рашпере. Он любил это блюдо и съел три порции и выпил немного эльзаского вина, — открытие Арлетт, — не очень тонкого, но подходящего к этому блюду.

На следующее утро минхер Самсон, не прочитав ни слова из этого великолепного документа, положил его на стол главного комиссара, который, прочитав каждое слово дважды, отправился к Генеральному прокурору. Днем он вызвал минхера Самсона.

— Самсон, этот рапорт; это дело на Аполлолаан. Ваш молодой человек… ван дер Вальк… — это меняет мою точку зрения. У меня никогда не было вполне… хм, как бы это сказать? Полной уверенности в нем, как вы знаете, хм… Но, должен отметить, да, он умеет писать хорошие рапорты. Он подает надежды, хм?.. Я осуждаю его за несдержанность, или осуждал, но у него есть способности, да… Даже если по временам и слишком много воображения, хм…

Самсон флегматично кивал головой и молчал. Его Высочеству нужно было много времени, чтобы перейти к существу дела; подобно Филлипу Второму Испанскому, ему приходилось бороться со своей совестью.

— Генеральный прокурор связался с несколькими министерствами, хм… Тот политический вопрос… определенных показаний на это нет. Но ему кажется, что было бы лучше передать это в Государственную безопасность, установить контакт с его коллегой там, в Маастрихте. Он решительно против каких-нибудь отношений с немцами и… никаких доказательств, хм?..

Последовала новая долгая пауза.

— Так вот, Самсон, я не очень-то в восторге от этого, вы улавливаете, хм?.. Этот народ из Государственной безопасности, они очень суетливы, вы знаете, они будут лезть в наши дела. Корпоративный дух, Самсон, вы ведь понимаете. Кроме того, на меня произвел хорошее впечатление рапорт этого парня. Я предложил компромисс, который прокурор одобряет. Может оказаться хорошим решением, хм?.. Скажем так… вы проинструктируете вашего молодого человека, да, пусть побеседует с людьми из Госбезопасности; проинформирует их, так сказать, чтобы держать в курсе. Но я бы хотел, чтобы он продолжал заниматься этим делом. Аполлолаан в нашем ведении, Самсон, хм?.. Но если дальнейшее расследование покажет, что это, увы, носит политический характер, досье должно быть передано в канцелярию Генерального прокурора в Маастрихте, хм… Без всяких дальнейших рассуждений, — добавил он неожиданно резко. — Вы меня поняли, Самсон, хм?..

— Да.

— Прекрасно. Если возникнут особые обстоятельства, разрешите ему поездку в Дюссельдорф. Никаких лишних расходов. Город Амстердам не может себе позволить жарить каштаны для Венло, ха, ха, ха. Хм…

Довольный этой фразой, он стал приветливее.

— Очень хорошо, очень хорошо. Так, договорились, Самсон, вы проинструктируете вашего молодого человека в том, что я считаю целесообразным. Хороший рапорт; убедительная аргументация, да.

Пока продолжалась вся эта осторожная, осмотрительная чепуха, которая заворожила бы ван дер Валька, он беседовал со своим знакомым. Шарль ван Дейссель был торговцев картинами на Сингели. Ван дер Вальк однажды зашел к нему, чтобы спросить о двух картинах Рембрандта, которые он считал подделками. И они действительно оказались подделками. Шарль объяснил почему, объяснил языком, который показался ему забавным. Они понравились друг другу. А Шарля тоже позабавила простая, очень скромная манера, с которой тот попросил его: «Научите меня чему-нибудь о картинах».

— Привет, Шарль. Надеюсь, у вас найдется для меня десять минут?

— Привет, хитрый подонок. Опять явились пожинать плоды моих знаний. Я уже вижу это по вашим глазам, лицемер.

— Да, конечно, но учтите, что вас это тоже может заинтересовать.

— Неужели же вы нашли для меня, наконец, какие-нибудь хорошенькие порнографические офорты? Есть один бельгиец, который на них специализируется. Вроде Верте, очень забавно. Как поживает Арлетт? Вы знаете, у меня есть прекрасная теория, что хорошая еда сильно способствует улучшению умственного процесса. Вы являетесь превосходным примером. Вы были бы куда глупее, если б не были женаты на Арлетт. Она — одна из четырех женщин в Голландии, которые умеют готовить.

Шарль всегда так разговаривал. Ему была присуща любовь к энергичным жестам и звонкой фразе. Больше всего он любил разговоры, второе место занимала еда. Он бывал у ван дер Валька дома и был очень предан Арлетт.

— Совершенно справедливо, — сказал ван дер Вальк невинным голосом. Он порылся в портфеле, ища фотографии. — Скажите мне, Шарль, может ли это быть подлинным Брейтнером?

Торговец начал рассматривать снимок, принес лупу.

— Возможно. Даже если и нет, это — довольно милая картинка. Я бы хотел ее посмотреть. Если она неизвестна, — а я ее не знаю, — и она подлинная, хотелось бы выяснить, откуда она взялась. Мне придется сначала поискать в справочниках. Кому она принадлежит? Надо прежде всего узнать ее историю.

— В этом-то все дело. Владелец умер. Надеюсь, что если мне удастся узнать что-нибудь о картине, это больше расскажет мне о нем.

— Ну, а можно мне посмотреть ее?

— Я могу это устроить.

Шарль был взволнован, когда увидел картину. Он оглядывал комнату зачарованным взглядом.

— Прелестная вещь, прелестная! Совершено невероятно, как она сюда попала? Похоже, этому человеку нравились виды Амстердама, но каким образом, черт побери, добыл он эту картину? Все остальное здесь — просто халтура; ну, для акварелей такого типа это неплохо. Я продаю и похуже. У него был наметанный глаз. Но ничего похожего на эту. Это не только подлинник, в ней все напряженное ощущение Брейтнером города. Посмотрите на нее, чистая сущность, живет и дышит воздухом Амстердама восьмидесятых годов. Присягнуть на суде, я бы, пожалуй, не мог, но ставлю под заклад шляпу, что это — подлинник. Знаете, я думаю, что смог бы подцепить на нее Рейхсмузеум; не устоят они перед хорошим Брейтнером!

— Сколько она может стоить?

— Ничего не могу сказать. Если она неизвестна, то может иметь сомнительную историю, а это уменьшает ценность. Но если музей примет ее за подлинник, — учтите, они будут ужасно медлительны и осторожны, — тогда цена станет значительной. Брейтнер не так уж был плодовит, и сейчас он входит в моду. Доказать будет нетрудно; о нем все известно, он ведь умер только около 1925 года. Посмотрите на нее, действительно, очень хороша! Очаровательно романтична, — а странно, — этот ваш парень, видно, был довольно-таки романтической личностью.

— Да, — медленно проговорил ван дер Вальк, — я тоже склонен так думать.

Если минхер Стам окажется каким-нибудь преступником, то министерство юстиции наложит арест на его имущество, чтобы покрыть расходы полиции. Этот Брейтнер — весьма ценная вещь; теперь, когда Шарль выразил желание ее приобрести, он уж позаботится выяснить, откуда она взялась.

Следующий визит был к нотариусу. Рапорт из Ментоны, полученный ван дер Вальком, ничего не дал. Барон не мог припомнить, сколько лет он знал Стама. Когда Стам совсем юным офицером поступил в армию, барон был его командиром. Но старый джентльмен уже много лет не бывал поблизости от Венло и ничего не мог сообщить о жизни Стама. Он описывал его как джентльмена и обращался с ним всегда «как принято между джентльменами»; что означало — никаких вопросов. Он встретился с ним снова после войны, вероятно, охотясь там, в Тиенрэй: он тогда еще приезжал сюда иногда, осенью. Что касается дома в Амстердаме, то Стам посетил барона здесь, в Ментоне. Барон был счастлив, найдя арендатора, человека, которого он знал, который был ему симпатичен. С тех пор он ни разу и не вспомнил об этом. Нет, он ничего не знал о происхождении Стама, и его тон говорил о том, что полиция вела себя не по-джентльменски, спрашивая об этом.

Он приехал во Францию ради своего здоровья и покоя, а не для того, чтобы ему докучал всякий полицейский сброд. Старый джентльмен был рассеян и, хотя вежлив, но весьма язвителен. Единственное, что мог теперь сделать ван дер Вальк, это — немного расшевелить нотариуса.

— Разве вы не знали, что Стам арендовал охотничий домик здесь, в Тиенрэй?

— Откуда я мог знать? — резко. Возможно, он чувствовал себя несколько застигнутым врасплох. — Там находится большой загородный дом, превращенный теперь в санаторий, и лес. Месье барон оставил за собой право охоты, хотя там и вырубают деревья. Есть там два-три коттеджа и сторожки, и ферма, относящаяся к санаторию. Все это дает номинальную арендную плату, которую поквартально собирает фирма агентов в Нимгевене и пересылает всю сумму мне. Если сумма верна, как это было всегда, за вычетом, конечно, небольших комиссионных, дальнейшее меня не интересует. Кстати, имени директора санатория я тоже не знаю, — добавил он вызывающе.

Ван дер Вальк кивнул. Здесь тоже ничего не выяснится. Человек прочно обосновался на месте и был известен как «друг мсье барона»; теперь уже никогда не удастся узнать, как он добился этого отличия.

Вернувшись на службу, он подкреплялся кофе, когда его потревожил звонок внутреннего телефона.

— Да, комиссар. Сейчас буду у вас.

Минхер Самсон сидел и читал журнал; на его бесстрастном лице появилось что-то похожее на ухмылку, как всегда при виде ван дер Валька.

— Похоже, что вы не так уж тупы, как выглядите и любите притворяться. Во всяком случае, Его Высочество доволен вами. В этом случае вы с честью представляли отдел. Критика, направленная на вас, била бы и по нему. «Вы улавливаете мою мысль, хм?..» — передразнил он.

«В былые годы старик никогда бы так не сказал, — подумал ван дер Вальк. — Теперь ему просто все равно. Его пенсия ему обеспечена». Голос продолжал урчать, глаза даже не смотрели.

— Было предположение, что надо передать все это дело в госбезопасность. Я-то был бы этим доволен. Какая мне от вас польза, когда вы шляетесь по всей стране? Однако договоренность такая: поедете в Маастрихт и повидаете святейшего джентльмена из священной конторы Генерального прокурора и — слышите меня? — ведите себя с ним поосторожнее. Никаких ваших шуточек с этими типами. Можете сообщить им, что вам вздумается. Вы остаетесь ответственным за досье до тех пор, пока дело остается частным, поняли? При малейшем дуновении чего-нибудь политического вы немедленно вылетаете, слышите? Передадите им все дело и прямо возвращайтесь сюда. Этот проклятый парень был оттуда, насколько я понимаю. И чего это он был таким болваном, что ему понадобилось приезжать сюда и быть убитым на моей территории — не знаю.

Он перевернул страницу журнала и казался поглощенным статьей о «Новом образцовом вермахте — за работой и игрой».

— Можете съездить в Дюссельдорф. То, что вы обнаружите, так или иначе решит дело, если ваше предположение чего-нибудь стоит. Поняли? Ну, ладно, мальчик, очевидно, вы хорошо справились с этим рапортом. Я его не читал. Его Высочество вычеркнул вас из черного списка; держитесь и дальше так. Через шесть месяцев я уже не буду сражаться в этих битвах за вас; я буду удить рыбу.

«Удить рыбу». У ван дер Валька появилась идея. Он пошел и принес чехол со спиннингом. Минхер Самсон был в достаточной мере заинтересован и отложил сенсационный листок.

— Это для пресных вод. В этом я не очень силен, я-то ужу в море. Хороший спиннинг. Стоит недешево, хотел бы такой иметь.

— Я ошибаюсь, или все это совершенно новое?

— Конечно, новое; видно с первого взгляда. Куда же он ходил, вдоль по Маасу? Во всяком случае, не с этим спиннингом.

— Я думаю, что он только что купил новый.

— Из числа «смешных совпадений».

— И не говорите. Меня это тоже удивило.

Старик промычал что-то, поглядел секунду и вернулся к злодеяниям мелких должностных лиц Германии.

Перед самым уходом домой ван дер Вальк получил два сообщения. В одном говорилось: СВИДАНИЕ ИНСПЕКТОРА ВАН ДЕР ВАЛКА С ГОСУДАРСТВЕННЫМ СЛЕДОВАТЕЛЕМ СЛЕЙСОМ СОСТОИТСЯ В МААСТРИХТЕ В ДЕСЯТЬ ЧАСОВ УТРА ВО ВТОРНИК ДЕВЯТНАДЦАТОГО СЕГО МЕСЯЦА. Другое было передано по телетайпу и гласило: СОГЛАСНО ПРОСЬБЕ О ВСЕВОЗМОЖНОЙ ИНФОРМАЦИИ ПО ПОВОДУ ФОТО ПЕРЕДАННОГО В ТАМОЖЕННЫЙ ПОСТ ФАЛЬКЕНСВААРДА МОГУ ОПОЗНАТЬ НО НЕ ОБЛАДАЮ ОПРЕДЕЛЕННЫМИ ФАКТАМИ ЖДУ УКАЗАНИЙ ТОЧКА. Это было где-то там, на юге от Эйндховена. Стам, видимо, был великим путешественником по границе. Если, конечно, это вообще был он. Наверное, какой-нибудь назойливый чиновник с бесконечным рассказом ни о чем. Он аккуратно сложил все свои бумаги в портфель и отправился домой.

На ужин был рыбная похлебка с чесноком и пряностями; экономная похлебка Арлетт из трески и морского угря, но подливку она готовила мастерски; это было одно из ее лучших блюд. Он съел огромное количество, а потом поставил пластинку — «Фиделио».

— Я так люблю это, — сказала Арлетт, когда подошло к зловещему рум-ти-тум появления Пизарро.

Он сидел счастливый, думая о том, что, если завтра этот ужасный человек в Маастрихте окажется занудой, он его ликвидирует, обдав всего парами чеснока.

— Доброе утро, господин инспектор.

— Доброе утро, господин государственный следователь, — с такой же официальной вежливостью. Эти люди ведут себя поразительно смешно; так же нелепо, как полномочный представитель земли Шлезвиг-Гольштейн. Но есть только один способ обращения с этими типами: быть таким же чопорным, как они.

Эти типы — эти джентльмены — из Службы Госбезопасности не принадлежат ни к государственной полиции, ни к городской. Они ответственны лишь перед пятью генеральными прокурорами Голландии. У них нарочито негромкий титул «государственных детективов», что звучит несколько похоже на Адольфа Эйхмана. Принадлежа к членам этой высокой судейской власти — маленькой и отборной группе, — они являются офицерами, каким бы ни казался их ранг. По образованию, жалованию и по правилам полицейского этикета они имеют ранг инспекторов. По существу, они — политическая полиция. Их интересуют подстрекатели черни, провокаторы, занимающиеся всякими махинациями в профсоюзах, украинские националисты и испанские республиканцы. Они тратят уйму времени, преследуя ни в чем не повинных членов японских торговых делегаций. Они — необходимое зло, но ван дер Вальк не очень-то ими интересовался.

У них, конечно, характерная позиция: тенденция рассматривать каждого как «не-совсем-то-что-нужно» в смысле лояльности и патриотизма. И техника у них характерная: они с чрезмерной вежливостью извиняются за невинный вопрос о какой-нибудь чепухе, а через секунду предлагают самый сложный и далеко заходящий вопрос, касающийся самых личных тем, даже не замечая этого. «А теперь скажите-ка мне, мистер Э-э, вы живете согласно вашим религиозным убеждениям?»

Они создают впечатление, может быть, и не желая того, что все остальные смертные поверхностны и легкомысленны, а сами кажутся, не заботясь об этом, одновременно и снисходительными и жеманными. Их сильная сторона — умение создать у всех впечатление, что с ними очень считаются во всяких кабинетах при министерстве юстиции, в Европейском экономическом сообществе, в НАТО и в Синоде протестантской церкви. Ван дер Вальк находил это досадным, но смешным.

Этот был симпатичным. Высокий, худой человек с аккуратно причесанными темными, волнистыми волосами. На лице его было озабоченное выражение добросовестности, как у интеллектуального драматурга, который находится под следствием по подозрению в антиамериканской деятельности. Много морщин; привычка сдвигать роговые очки на лоб. Ему можно было дать лет сорок пять. Одет он был в добротный голубовато-зеленоватый костюм с тонкой коричневой полоской, галстук подобран точно в тон. У него были очень чистые, тщательно ухоженные руки. Ван дер Вальк не мог заметить все это сразу; он собирал впечатления постепенно, пока они беседовали. С первого взгляда этот малый показался ему только симпатичным, интеллигентным, компетентным, таким же ограниченным, как любой фермер, и таким же самодовольным, как рекламное агентство.

Они торжественно подали друг другу руки.

— Слейс.

— Ван дер Вальк.

— Кофе, инспектор?

— С удовольствием.

— Неплохое утро.

— У нас туманнее, чем здесь.

— Наверное, это от Северного моря.

— Наверное. Можно предложить вам эти сигареты?

— Большое спасибо, но я предпочитаю свои.

Дорогая газовая зажигалка исторгла свое хорошенькое маленькое пламя под носом ван дер Валька.

— Легко доехали сюда?

— Вполне. Благодарю вас.

— Ну, что же, я полагаю, надо нам приступить к делу. Мне сказали, что вы раскрыли что-то по нашей линии.

— Это отнюдь не достоверно. — Твердо. — Вкратце, прокурор в Амстердаме предписал мне, джентльмены, ввести вас в курс дела. В министерстве досье на этого человека нет. Я занимаюсь им на том основании, что это дело частное. Если же окажется, что наличествовал какой-то политический мотив, я готов передать досье вам.

— Мне неясно, что указывает на что-либо политическое.

— Во-первых, то, что у него при себе были большие суммы денег, а в его распоряжении находились еще большие. Не видно, чтобы он нажил их, занимаясь делами или коммерцией. Зачем человеку носить с собой наличными десять тысяч, чтобы покупать на них сигареты? Во-вторых, уединенная и незаметная жизнь. Имел дом в Амстердаме, почти не жил в нем. Имел деревенский коттедж в Лимбурге, который мог бы принадлежать совершенно иному человеку; в месте очень изолированном, очень уединенном. В-третьих, он бывал в Амстердаме один, максимум два дня в неделю. Уик-энды проводил в коттедже. Где он бывал остальные три дня? Единственное указание, которое есть у меня, Германия, но я еще не проверил этого.

Было очевидно, что такие вещи не должны допускаться и никогда не допускались бы, если бы зависело от минхера Слейса.

— И последнее, этого человека убили ударом ножа, очень аккуратно и тихо. Никаких отпечатков, совершенно никаких следов, кроме большого броского автомобиля, оставленного на улице, как будто бы для того, чтобы нарочно привлечь наше внимание. Ключи на щитке, — просто брошены, чтобы мы поудивлялись — зачем.

— Н-да, да… И что же вы хотите, чтобы мы сделали, чего вы сами не можете сделать?

Ван дер Вальк ответил вкрадчиво. Ему велели быть тактичным, даже если бы он получил удовольствие, двинув этого фрукта в зубы.

— По паспорту видно, что он родился в Маастрихте. Это меня не интересует. Я следую моим собственным предположениям и заключениям. Ясно, что другой подход, вторая линия расследования могли бы дать какие-либо другие, может быть, и лучшие результаты.

Он выжидательно остановился.

Минхер Слейс тщательно потушил сигарету.

— Да, я получил инструкцию. Несколько необычна эта работа в двойной упряжке, так сказать. Однако, мы, конечно, счастливы содействовать. Я так понял, что у вас есть для меня досье?

— Все, относящиеся к делу, бумаги, были сфотографированы, и у вас есть мой полный отчет.

— Прекрасно. Так мы рассчитываем, что вы будете держать нас в курсе относительно всего, что вам удастся выяснить.

Ван дер Вальк ушел с чувством, что его подвергли гораздо более детальному изучению, чем то, которому может подвергнуться Стам. Этот осуждающий, неодобрительный взгляд, — этот тип, наверное, как раз сейчас занят составлением меморандума о моих антиамериканских настроениях. Желаю ему удачи — это будет приятное чтение в дождливый день на Принсенграхт.

Он поехал на север к Венло; это ему было по пути. С таким же успехом он мог пересечь границу из Маастрихта, но ему хотелось следовать по тому пути, которым ездил минхер Стам. Он зашел в лавку, где продавалось рыболовное снаряжение. Здесь он нашел словоохотливого энтузиаста, слишком даже готового помочь.

— Действительно, очень любопытно, инспектор. Все это, что вы мне показали, действительно было куплено у нас, но я уверен, что не припоминаю этого только потому, что это куплено очень давно, — что-нибудь так года три назад. Трудно сказать, у нас нет записей продажи за наличные; но есть два момента, которые облегчают положение. Понимаете ли, это очень хорошее снаряжение, превосходная работа, но несколько устаревшая модель. Как вы знаете, производитель, ну, всякий производитель, придумывает улучшения и вводит их. Вот эта часть стыка, — вот тут, — последние три года производитель использует здесь нейлон. И здесь — изменилась конструкция. И поскольку это дорогая модель, — мы не держим большого запаса таких, — не похоже, чтобы мы продали этот спиннинг позже, чем три года назад. Конечно, до сих пор можно найти множество таких же в пользовании; это — действительно превосходная модель.

— А вы бы сказали, что им пользовались в течение трех лет?

— Нет, не сказал бы. Видно, что им пользовались, но не так, чтобы много. Посмотрите-ка вон на тот — та же модель, немножко дешевле, более упрощенный; ему только два года, но им постоянно пользовались. Оставлен нашим клиентом для починки. Видите здесь? И здесь? И вот тут? Это очень характерно для того, что мы называем износом от ловли.

— Очень странно.

Тот согласился, что это действительно странно. Тем более, что он сам рыболов и может, с вашего позволения, утверждать, что знает каждого рыболова вдоль Мааса. Но никогда не слышал о минхере Стаме.

— Понимаете, мы прямо-таки маленькое братство. Устраиваем собрания и дискуссии. Обмениваемся информацией, например, о новом снаряжении. Какая-нибудь фирма выпустила, скажем, рыболовный сачок или острогу нового образца. Мы их испытываем и сравниваем наши впечатления. Затем, множество других вещей. Повадки рыб, состояние воды и берегов, типы наживки, которые мы считаем лучшими для определенного участка, — я просто не могу себе представить, инспектор, что вдоль Мааса есть рыболов, которого бы мы не знали. Мы очень общительны.

— Может быть, он ездил удить в Бельгию, — весело.

— Может быть, — сухо согласился лавочник, — но если ездил, то по его снаряжению этого не видно.

Сидя за ленчем в закусочной, ван дер Вальк подумал, не должен ли он все-таки проверить сначала в Фалькенсваарде, перед тем, как ехать в Германию. Этот вопрос о границах, — похоже на то, что минхер Стам вполне мог заниматься контрабандой. По-существу, ведь это с самого начала приходило ему в голову. Но он не придал большого значения этой мысли. В донесении из Венло сообщалось, что Стам совершенно открыто еженедельно пересекал там пограничную станцию, известную как Барьер Келсе. И это делало для него чрезвычайно сомнительной версию, что Стам был контрабандистом. И вообще, что же могут люди провозить между Голландией и Германией? Это должно быть что-то редкостное, чтобы давать ему так много денег.

Наркотики? Отделение в Амстердаме, занимающееся этим, презрительно отнеслось к такому предположению. Да и его самого эта идея не удовлетворяла. Что же, тот прямо с границы отправлялся в свой коттедж и сидел там, куря опиум? Это бессмысленно. Теперь еще эта история с рыбной ловлей. Могла ли вестись какая-нибудь нелегальная торговля по Маасу? Но если пограничники годами видели, что он еженедельно пересекает границу, им бы это тоже пришло в голову. Они бы проверили, если бы произошло что-то необычное. У них ведь есть свои осведомители, свои стукачи. Контрабандисты обычно попадаются из-за того, что что-нибудь идет не так у тех, кто занимается сбытом, продажей или перепродажей.

Пограничники, как он и предполагал, не проявили никакого интереса.

— Конечно, мы его знаем. Нет, не белая машина — черная. У него загородный дом в Голландии, там он проводит уик-энды. Что-нибудь с ним случилось?

Таможенники тоже — это только подтвердило его предположение.

— Вы же знаете, как это бывает, инспектор; у нас часто облавы на часы или фотоаппараты. Из-за кофе и одеял мы не станем возиться, если только они уж совсем не наглеют. Сколько приезжает немецких хозяек, чтобы сделать закупки на уик-энд в Венло, потому что это немного дешевле? — пожав плечами. — Что же касается настоящей контрабанды — морфий или золото — мы не пытаемся контролировать это здесь, это — Барьер Келсе — главная дорога в Рейнскую область, тысяч пять машин в день. Если мы получаем сигнал из Амстердамского или Роттердамского отдела по борьбе с проституцией и продажей наркотиков, тогда мы останавливаем машину и обыскиваем ее. Но невозможно ведь обыскивать просто так, когда вздумается. Ведь унцию морфия можно упаковать в пластмассу и прилепить к шасси машины, да, любой машины. Вы что, думаете, мы будем просвечивать их рентгеновскими лучами? Вы знаете так же хорошо, как и я, инспектор, что контрабандисты так не попадаются. Их продает тот, кто не получил своей доли.

Именно! Здесь никто не замечал человека, пересекавшего границу еженедельно. Многие переезжали каждый день. Сколько народу жило на одной стороне, а работало на другой? Здесь даже почти не замечали, кто голландец, а кто — немец. Здесь на границе даже два языка так перемешались, что стало трудно отличить один от другого.

Нет, нет, с контрабандой дело не пойдет; у него была совсем другая идея. Все эти поездки взад и вперед через границу, — думается ему, что это делалось, чтобы отвлечь внимание, запутать. У него возникла теория насчет Стама, которую он собирался проверить. Пожав плечами, он поехал дальше, в Германию.

Часом позже, переехав мост Оберкасслер и въезжая в кричаще безвкусный, унылый центр Дюссельдорфа, он был уверен больше, чем когда-либо. Город как-то подходил к создавшейся у него точке зрения. Дюссельдорф ему, в общем, нравился. У него был второй привкус, как у Амре Пикон. Нарочитая хвастливость, печальный блеск, шумное очарование и мертвенная тишина пустыни, — каким-то образом это соответствовало его предположениям.

Ван дер Вальк не любил длинных утомительных поисков: слишком много их у него было за это время. Если бы он думал, что предстоит настоящая охота, он послал бы кого-нибудь другого. Он не собирался ехать в Полицей-президиум или в Торговую палату; не намеревался торговать вразнос своими снимками у окошечек «до востребования» или у столиков портье в отелях. Он даже не думал заходить к портному на Хофгартенштрассе. В голове у него была одна твердая цель, и если это не поможет, — тогда он сел в галошу.

Он долго и серьезно размышлял о характере Стама. Что бы тот сделал и как взялся бы за это. Куда бы ни ходил Стам в Дюссельдорфе, — решил он, — это должно быть такое безымянное место, где его никогда не приметили бы. Может быть, он жил здесь, имел дела, но прежде всего, — ван дер Вальк был уверен в этом, — он взял себе вымышленное имя.

Как это делается? Сложность регулярных посещений одного и того же места состоит в том, что люди видят и запоминают. А люди есть всегда. Швейцары, уборщицы, консьержи, секретари, — они всегда где-то есть. Существует ли такое безличное место, где все завершается с такой долей автоматизма, что человек может ходить туда и сюда и быть уверен, что его не приметят?

— Должно быть, — сказал он себе.

Он повернул с Брейтештрассе на улицу Графа Адольфа и вверх — к Вильгельмплатц, где оставил свою машину у почты, и перешел через дорогу к Центральному вокзалу. Десять минут спустя он, вышел оттуда с небольшим чемоданом в руке, до краев наполненный своим успехом.

Минхер Стам не пользовался каким-нибудь дешевым отелем или меблированными комнатами где-то на задворках. Он пользовался просто общественной уборной по соседству с рядами шкафчиков для забытых вещей, которые так похожи на картотеки. Додуматься до этого помог ван дер Вальку ключ. Ну на что могла понадобиться Стаму картотека, когда он мог хранить свои дела в дневниках на полке? Как он ломал себе голову над этим ключом! Сколько догадок, и все они были отвергнуты, и затем он решил сыграть на идее, взятой из романа в бумажной обложке на Стамовской полке. И, черт возьми, это оказалась правильная идея!

В чемодане не было ничего, кроме полной смены одежды. Темный, безликий костюм, так похожий на те, что висят в той комнате в Амстердаме. Рубашка, галстук, ботинки, шарф, короткое спортивное пальто. Годами минхер Стам еженедельно входил в Центральный вокзал в Дюссельдорфе, благовоспитанно удалялся помыть руки, и через десять минут появлялся снова другим человеком. Но не немцем, как думал ван дер Вальк. Бельгийцем.

В маленьком кожаном портфельчике находилась его полная запасная личность. Бельгийские водительские права, бельгийский паспорт, бумажник из крокодиловой кожи с деньгами и документами, серебряный портсигар и новое кольцо с ключами для того, чтобы отпирать для него эту новую личность. И все это венчала новая шляпа.

Новая личность именовалась Жераром де Винтером. Он жил в Эрнегейме, имел сорок четыре года от роду, родился в Амстердаме — ах, так? — и был по роду своих занятий владельцем отеля. Сидя в своем «фольксвагене» на мрачном углу мрачной площади среди резкого звона трясущихся трамваев, ван дер Вальк глядел на широкий зад большого автобуса марки «мерседес», окрашенного в грязно-желтую краску, поверх которой были нарисованы почтовые рожки́, и чувствовал, как радость согревает его своим розовым сиянием. Стам оказался не просто интересен: он был еще и комиком. Как долго он вел такую жизнь?

«Как же мы должны вас теперь называть? Какое имя у вас настоящее? Действительно ли одно из этих имен является вашим настоящим именем? С таким же успехом вы можете оказаться Васко де Гамой, место рождения — Лиссабон, сорока шести лет от роду, но профессия — морской капитан».

Счастливый, он вышел из машины, чтобы привести в порядок факты, имевшиеся в его распоряжении.

«Очень славно получилось, — думал он. — Минхер Слейс может заниматься Стамом, а я попытаюсь познакомиться с Жераром де Винтером. Гараж, может быть два гаража, — наверное два, — должен быть в нескольких минутах ходьбы, — предположил он. — Голландский джентльмен оставит черный «мерседес», чтобы его помыли и заправили; получасом позже, — да, бельгийский джентльмен спокойно отъедет в черном пежо».

Очаровательно просто — когда знаешь как.

Часть вторая

«Все было необычным в этом году, — думал ван дер Вальк. — И погода — не в последнюю очередь».

Осень в этом году держалась сухая и теплая почти до декабря. Иногда яростный ветер стряхивал сухие листья в волнующиеся воды каналов, где они плавали, угрюмые и покаянные. В другое время было так тихо, что отражения высоких домов неподвижно стояли в воде, как рисовал их Брейтнер. Иногда бывали недолгие, но сильные заморозки. А иногда светило солнце, теплое и утешающее, так что ван дер Вальк в рубашке, без пиджака, лежал на подоконнике, покуривая и размышляя. И дождя не было.

В Испании и Италии был дождь. Только и слышно было о всяких ужасах — о грозах с одиннадцатью сантиметрами осадков в полтора часа, страшные потоки которых неслись с возвышенностей, растирая в порошок деревни, как намокшие бисквиты, игриво расшвыривая по полям деревья и машины. Газеты были полны забавных снимков, на которых полицейские доблестно пробиваясь вперед в намокших сапогах, перекинув через плечо толстых, довольно непристойных женщин, словно выпачкавшихся кур.

Но в северной Европе — и в Голландии, стране дождя, — дождя не было. Можно было рассчитывать, что люди хоть раз в жизни будут благодарны. Вместо этого, как обычно, раздавались громкие жалобы. Фермеры ворчали, рейнские шкиперы ругались. Уровень воды в Рейне был самым низким за десять лет и движение полностью остановилось.

Все эти странности мертвого сезона не волновали ван дер Валька. Ему казалось резонным, что погода может быть странной. Жизнь была странной. Он ни черта не мог понять. Ему казалось, что он понял Стама, понять де Винтера он не мог. Рейнские шкиперы ждали «пришествия» дождя, чтобы он поднял и раздул их возлюбленную реку. Он ждал дождя озарения.

Некоторое время все казалось простым. Был ли он слишком самоуверенным после своего дешевого успеха в Дюссельдорфе? Чересчур самонадеянным, быть может? Наказан ли он теперь, потому что был хвастлив и считал себя умником? Теперь он сидел в полной темноте и всем было наплевать. Главный комиссар был удовлетворен, как был удовлетворен и старый Самсон, когда, пожав плечами, списал убийство на Аполлолаан. Какая разница, как умер преступник? Ему самому тоже следовало на этом успокоиться. Но он не мог; это его терзало.

Сначала были сплошные поздравления. Он раскрыл тайну. Больше никаких беспокойств, никакой политики. Госбезопасность может идти спать, — они были счастливы, как он подозревал; им тоже не удалось узнать о Стаме ничего больше того, что знал он. Теперь он может начать, — сказал минхер Самсон, — заниматься своим собственным делом. Кто был человек с фальшивыми документами, застреленный при попытке к бегству амстердамским агентом, который поймал его на месте преступления во время взлома пакгауза на Рейннер Винкельскаде? Ван дер Вальку было на это наплевать, сердце его было в Бельгии. Но никто в высших сферах теперь этим не интересовался. Этот человек был мошенником, и умер он смертью мошенника, зарезанный, без сомнения, за надувательство каким-нибудь другим плутом. Чего же еще беспокоиться?

Это не объясняло ван дер Вальку, почему белый «мерседес»-купе был так беззаботно оставлен на улице.

На обратном пути из Дюссельдорфа он заехал в Фалькенсваард. Было только семь часов вечера, и крюк предстоял небольшой. У него было теперь некоторое представление о том, что он там услышит. Название Фалькенсваард, по-существу, должно было подсказать ему это раньше. Но тогда голова его была полна Германией; он предпочел игнорировать этот намек. Теперь, когда он знал, что Жерар де Винтер — бельгиец, его очень заинтересовал Фалькенсваард. Это — тихий, крошечный городок на бельгийской границе, на самом юге Голландии, в Брабанте. Там идет война, но никто в целом мире не интересуется этой войной и не имеет о ней никакого представления, хотя временами кое-какие сплетни и проникают в голландские газеты. Для людей же, которые живут вдоль этой раскинувшейся границы, от Мааса у Рэрмонда до моря у Бергена, война является очень важной частью их существования.

Начальник таможенной станции был высоким, худым мужчиной и выглядел представительно в своей хорошо сидящей форме. У него были мягкие, медлительные движения и мягкий, медлительный голос.

— Так вы — инспектор ван дер Вальк. Меня зовут Ройяард; очень рад с вами познакомиться. Садитесь. Хотите кофе?

— Благодарю. Я был в Мофланде, — больше в меня уже не влезет.

— У них кофе лучше нашего, во всяком случае. Пива? Бельгийского пива? — он подмигнул. Ван дер Вальк никогда не встречал раньше человека, который бы действительно подмигивал.

— Грандиозно. — Это было пиво марки «Стелла Артуа»; превосходное.

Уютная, теплая комната. На длинной стене висела огромная карта границы и глубинных районов со множеством отметок, сделанных маленькими флажками. В этих флажках было что-то забавное, ван дер Вальк встал, чтобы посмотреть, и ухмыльнулся. Каждый маленький флажок оказался купоном Нидерландской Государственной Молочной промышленности — королевский герб, голубой с серебром, который штампуют на каждом пакете с маслом в Голландии. Начальник таможни улыбнулся.

— Основной наш капитал. Все знаете об этом?

— Ничего, кроме того, что читал в газетах.

— Газеты, — с презрением; ван дер Вальк почувствовал к нему симпатию. — Ничего они не стоят.

— Тогда я ничего не знаю, но мне интересно.

— Я могу рассказать вам, — сказал Ройяард, набивая длинную прямую трубку. — Я-то знаю гораздо больше, чем мне бы хотелось. Но пока я не хочу отнимать у вас время зря. Я рад вас видеть; в своей депеше я не дал никаких подробностей, потому, честно говоря, что не знал, что давать. Фактов у меня нет, одни подозрения и предположения; вам они ни к чему, — резко потушив движением руки спичку, — Но теперь, когда вы приехали повидать меня, может, я и смогу быть вам немного полезен; и, может быть, вы сможете мне помочь. Этот человек, который умер, чью смерть вы расследуете, — мы его знаем. Не очень хорошо. Не так хорошо, как нам хотелось бы.

— Контрабанда масла?

— Контрабанда масла. — Он зажал в кулаке черенок трубки; дым выходил косой тонкой струйкой из угла его длинных выбритых губ. Он выдвинул ящик и вынул из него коробку с карточками; порывшись в них, протянул одну ван дер Вальку.

— Посмотрим-ка, согласитесь ли вы со мной. Как вам кажется, это ваш человек?

На карточке было напечатано: «Рыболов — имя неизвестно… Предположительно организатор бродяг. Никаких подробностей не имеется, но его видели во всех пограничных районах, беседующим с известными контрабандистами. Ездит на мопеде БМВ, номер 83–32 LX-67. Требуется информация об этом человеке. Прилагаемый снимок сделан в августе у кафе Марктзихт в Фалькенсваарде». Моментальный снимок был сделан на улице, пока мужчина глядел в сторону; профиль был немного сокращен. На нем была кожаная куртка. Ван дер Вальк вспомнил, что в свое время держал ее в руках. Шелковый шарф закрывал большую часть челюсти. Но угол лба, выступ носа, посадка уха — нет, этот малый Ройяард был неглуп. Он кивнул.

— Кто такие «бродяги»?

Таможенник курил и думал.

— Пожалуй, я лучше попытаюсь вам вкратце объяснить. Вы знаете, что гигантское количество масла контрабандой провозится из Голландии в Бельгию, благодаря большой разнице в установленной розничной цене. Это одна из тех сложных аномалий, которая еще не уничтожена Европейским рынком и причиняет и бельгийцам, и нам много хлопот. Большинство этих поездок традиционно совершаются или совершались контрабандистами-водителями. Они достают старые большие американские автомобили, форсируют двигатель, укрепляют крылья и нагружают их маслом, до тысячи фунтов. И тогда на полной скорости пересекают границу. Если им повстречается шлагбаум, они рассчитывают его сбить. Если же их преследуют, то они выбрасывают вот это.

Это — он бросил на стол — были зловредные маленькие проволочные ежи; небольшие стальные шарики, снабженные четырьмя острыми шипами. Как такой шарик не положишь, шипы всегда смотрят вверх.

— Ездят они проселочными дорогами на бешеной скорости; случается, что, когда полицейский сигнализирует им, чтобы они остановились, они наезжают на него и оставляют лежать. — Голос его стал резким. — Мы потеряли нескольких хороших парней, получивших тяжелые повреждения. Теперь мы стали упорнее. Мы устраиваем облавы на деревни, иногда нам удается захватить их раньше, чем они отправляются в путь. У нас есть свои быстроходные машины и система патрулей, но и этого было недостаточно. Теперь нам разрешили, наконец, носить оружие. Месяцами я должен был об этом умолять, но, наконец, мы его получили. Теперь у нас есть дымовые гранаты, слезоточивый газ и карабины.

Он улыбнулся несколько кисло.

— Знаете ли вы, что я проходил курсы в Отделе подавления уличных беспорядков парижской полиции? Там я научился вещам, которым таможенных чиновников не обучают. Теперь у нас есть мобильные бригады, и мы устраиваем неприятности этим бронированным ребятам. Нескольких мы отправили в госпиталь, гораздо большее количество в тюрьму, и кучу старых «плимутов» послали торговцу металлоломом. — Он жестко улыбнулся тонким изгибом твердого рта. — Пока мы еще не совсем вывели их из строя, о, нет, но мы так сбили их доходы, что теперь это уже перестало быть легкой наживой. Слишком много было потеряно масла, слишком много потеряно машин. Начинает не хватать шоферов, которые знают объездные пути и готовы встретиться с нами. В этом отношении пока что все хорошо. Но это совершенно не подействовало на другой сектор их торговли. Скорее, это даже подстрекнуло его. Раньше, просто расхаживая по тропинкам, мы лучше могли его контролировать, чем сейчас. На «бродяг» карабины не производят впечатления. Мы можем теперь ответить на силу силой, но у нас нет способов бороться с хитростью. «Бродяги» переправляют теперь больше масла, чем когда бы то ни было.

Они проще и опытнее. В большинстве своем — это пожилые люди. Работники на фермах, браконьеры, все они живут на границе законно. Есть тут кабаки, где половина бара находится в Бельгии, а дверь — в Голландии. Там, где граница — настоящая граница, у моря, на Маасе, там нет проблем. Но здесь, — это же смехотворно. Политики могут проводить черту, но границы не существует. Канава, живая изгородь, кроличья тропка. Фермер может начать пахать свое поле в Бельгии, а развернет трактор в Голландии. Что мы можем поделать? Устроить минные поля, поставить колючую проволоку, насыпать позади нее песок и подравнивать граблями каждую ночь? Мы ставим поперек дороги хлипкие деревянные загородки, красные с белым. Нет никаких шансов на успех, когда имеешь дело с людьми, которые могут спокойно ходить в темноте, не шарахаются от кустика ежевики, не боятся промочить ноги. Невозможно предвидеть, что эти старики сделают. За ними куда труднее следить, чем за этими бронированными парнями, которые в большинстве своем — просто неотесанные дурни. Переправлять масло за границу — для тех — самая веселая шутка из всех, какие им доводилось слышать. Они рады небольшим деньгам; получи они больше, им будет просто невдомек, куда их потратить.

Старому Бенни, он живет почти рядом со мной, как раз стукнуло семьдесят. Он может проделывать на велосипеде по двадцать километров туда и обратно, да еще и перетащить на спине сто фунтов масла. Они сбрасывают масло в канаву, а потом подбирают его на трактор, перетаскивающий брюкву, или на хлебный фургон, или на грузовик с молоком. А если я его поймаю на рассвете, то в одном кармане у него окажется заяц, в другом — его пес, а вид у него будет — воды не замути. Десяток таких старых мошенников может за неделю переправить тысячу килограммов масла. Если идет дождь, вы и не заметите, пока не споткнетесь о них. Ни шума, ни стука, никаких расходов, — фантастический доход.

Я волосы на себе рвал, гадая, кто мог тайно руководить этим. Кто договаривался, чтобы масло оставляли в определенных местах и чтобы его забирали оттуда. Я заподозрил нашего приятеля-рыболова, и похоже, что я был прав. Сделать ему я ничего не мог. Что можно иметь против человека, который отправляется удить рыбу, — даже если он ее никогда и не удит? Не мог же я помешать ему заглянуть туда, чтобы узнать дорогу, или сюда, чтобы спросить, который час, или зайти в какой-нибудь сельский кабачок, чтобы спокойно выпить пива? Иными словами, я не мог помешать ему получать чистый доход в добрых три тысячи монет в неделю. Все свои догадки я с таким же успехом мог запихнуть в трубку и выкурить ее. Он знал границу так же хорошо, как местные. Не знаю почему, но я об этом очень много думал. Все, до чего я додумался, это то, что он знал эту местность с войны. Может, движение сопротивления. Ну, если его прикончили на прошлой неделе в Амстердаме, то мне его не жаль, не постыжусь вам признаться. Это избавит меня от массы проклятых забот.

Ван дер Вальк выпил последнюю каплю пива и вульгарно вытер рот тыльной стороной ладони.

— Вы очень здорово сложили мою головоломку, мистер Ройяард, и я рад, что это принесло вам какую-то пользу. Без сомнения, это — ваш человек, я могу его опознать с уверенностью, и мопед тоже. Он жил в Лимбурге и часто катался в Германию. Контрабанда мне приходила в голову, но я был на немецкой границе, и таможенники там совершенно не заинтересовались им. Беспокоила меня и рыбная ловля и мопед. Но Маас длинный, он мог отправиться удить рыбу в Люксембург, если бы захотел. Немножко я его распутал, но вы поставили все на свои места.

Глаза за трубкой сощурились.

— Рад был оказать вам маленькую услугу, инспектор, преследуя свои собственные интересы. Он умер и больше меня не потревожит.

Ван дер Вальк вернулся домой около десяти часов и получил от Арлетт суп и салат. Она терла морковь, пока он медленно расшнуровывал ботинки, погрузившись в ее «Экспресс». Он дошел уже до рецензий на книги, когда она внесла суп.

Он никогда не обсуждал с женой полицейские дела, но сейчас, сумев так точно понять дюссельдорфский трюк, он был немного горд собой и хихикнул, набив рот морковью. Вполне возможно, что она скажет что-нибудь, проливающее свет.

— Эй!

— Да? — протяжно, рот ее был набит хлебом и маслом.

— Как ты считаешь, какой мотив постоянно повторяется, ну, скажем, как навязчивая идея, у Сименона?

— Я бы сказала, — рассудительным голосом, — что самая частая навязчивая идея — это хорошенькая служаночка в сельской гостинице. — Ван дер Вальк казался озадаченным. — У нее короткое черное платьице, и оно ее облегает, потому что под ним ничего не надето. Повторяется чуть ли не в каждой его проклятой книжке. С этим связана какая-то история.

Он не мог не рассмеяться; это было чистой правдой.

— Нет, серьезно. Не сказала бы ты, что это — человек, который сбегает, меняет свою личность, находит другой мир, в котором живет? Новое имя, новая жизнь. Подумай о месье Монд или месье Буве…

— Или Гарри Браун, — согласилась Арлетт, отрываясь от «Экспресс». — Да, ты прав. А что, ты нашел кого-нибудь вроде этого?

— Да, но он жил в двух личностях одновременно. Менял их посреди недели на Центральном вокзале в Дюссельдорфе. Довольно странно.

— Интересно. Это кто-нибудь, о ком стоит послушать?

— Его убили.

— Тогда нет, никаких ужасов, пожалуйста.

— У тебя еще есть суп?

— Сейчас дам… От нее пахнет постелью, — без всякой связи с предыдущим.

— От мадам «Экспресс»?

— Нет, нет, от девушки-служанки. Очень противно. А от меня пахнет постелью?

— Иногда, — с ухмылкой.

— Какая гадость!

Он не мог удержаться от смеха.

Это заставило его прекратить разговор о том, что его сейчас занимало. Да и вообще, она всегда отказывалась слушать о чем-нибудь, связанном с убийствами. Ван дер Валька же занимал вопрос о том, становится ли человек контрабандистом в результате того, что он изменил свою личность?

Или же само изменение его личности — это часть его контрабандистской техники? Или же эти две идеи совсем не зависят одна от другой, — возможно, и даже похоже на это.

На следующее утро, на службе, стол минхера Самсона был полон цветочными каталогами. Ван дер Вальк подозревал, что у старика где-то спрятан календарь, в котором он вычеркивает уходящие дни, пока не настанет великий день.

— Я узнал насчет минхера Стама.

— Правда? Умница. Ни черта я не могу понять, все на проклятой латыни.

— Позвоните в бюро на улице Линнея. — Ван дер Вальк почувствовал, что может позволить себе шутку.

— А? Ну, так он не шпион?

— Нет. Он занимался маслом на бельгийской границе. Ездил удить рыбу и никогда не пользовался удочкой, — помните, это нас удивило.

— Меня не удивило, — возмущенно. — Только я думал, он был занят где-нибудь фотографиями. Снимал новые секретные образцы общественных уборных или что-нибудь в этом роде. Но на это у нас есть чертовы парни из госбезопасности с их конфетными носиками.

— Он появлялся там и собирал местных браконьеров. Они шли по полям в темные ночи, неся на спинах масло. Оказывается, эти бронированные автомобили, о которых мы читали, устарели. Таможенники моторизованы и гоняются за ними с дымовыми гранатами и слезоточивым газом. У них даже есть карабины.

— В очаровательной стране мы живем, — погруженный в яркую картинку невероятной глицинии. — Не могу понять, почему бельгийцы не делают собственного масла дешевле. Карабины, вот еще! Артист Том Микс вступает в таможенную охрану… Вы можете все это доказать?

— Да. У ребят в Фалькенсваарде есть снимок, который все увязывает.

— Ну ладно, тогда все просто; не так ли? Какой-нибудь парень прикончил его, чтоб получить долю в доходах, или кто-то отнял у того долю, или… Какого черта? Какая разница? Его Высочество будет доволен. Черный рынок: незаконная спекуляция; уклонение от акциза; нарушена половина уголовного кодекса. Они конфискуют все его деньги, и им будет плевать, кто его убил.

Ван дер Вальк осторожно выложил свой козырь.

— Не хотите ли вы послушать, что я делал в Дюссельдорфе?

— Не очень. Мне нужен рапорт и отчет по расходам. Ну, а что вы там делали?

— Стам — не обязательно Стам, он даже не голландец. В Дюссельдорфе он держал комплект запасной одежды, документов и всего прочего. Документы говорят, что он бельгиец и жил в Эрнегейме: это деревня где-то за Остенде. — Это заставило, наконец, старика положить свою глицинию на стол.

— А какой из них настоящий?

— Я хочу поехать в Бельгию и узнать.

— Вы хотите поехать в Бельгию, чтобы узнать, — медленно. — Бельгийцы могут проверить его личность.

— Они не скажут нам, однако, почему его убили. Если мы узнаем «почему», мне кажется мы узнаем и «кто».

— Я совсем не убежден, что теперь это так уж важно.

— Я хотел бы довести дело до конца. Я вовсе не уверен, что оно связано с контрабандой. Никто из контрабандистов не оставил бы так на улице эту машину.

— Слушайте, мой мальчик. Я понимаю, что вы хотите довести дело до конца; не оставлять после себя неряшливой работы. Но я предвижу бесконечное шатание по Бельгии, и в конце концов, затратив уйму времени и усилий, вы обнаружите то, что мы уже знаем. Я упомяну об этом в разговоре с Главным комиссаром, и если он сочтет необходимым продолжать расследование, хорошо, поезжайте в Бельгию. Я думаю, что скорее всего он будет согласен со мной — если кто-то и должен заниматься этим, так таможенники могут разобраться, а бельгийцы пусть ломают себе голову, если им это заблагорассудится. Они могут получить наше досье. Все это одна морока, и я хочу развязаться с этим.

Однако Его Высочество разрушил все эти планы, согласившись — по несколько иным причинам — с ван дер Вальком.

«Настырный зануда», — подумал минхер Самсон с тайной злобой, которая не отразилась на его лице исполнительного служаки.

— Нет, нет, нет, Самсон, мы не можем успокоиться на этом, как бы нам этого ни хотелось. Мы должны быть уверены в том, что этот человек не был замешан еще в чем-нибудь. И у него могли быть здесь сообщники, — что он делал в Амстердаме, хм?.. Пил шампанское, хм?.. Кроме того, эта история с маслом, как мне довелось узнать, — учтите комиссар, это только между нами, — весьма тревожит наше правительство. Если мы видим возможность прояснить это дело, мы не должны отдавать его бельгийцам, хм… Будет к нашей чести укреплять добрые отношения с нашими соседями — разумная политика, Самсон, хм… Да, да, я знаю, вы скажете, что это не имеет к нам отношения. Однако вы можете считать это моим решением. Хм?..

— Конечно, комиссар. — Капитану разрешается думать, что адмирал — осел, но он с ним не спорит. — Как вам угодно, сэр. Я пошлю ван дер Валька в Брюссель.

— Он хорошо проявил себя в Дюссельдорфе, хм… Вот это меня устраивает, Самсон; никакой потери времени, никаких колебаний или расходов. Осторожный — не рассказал немцам. Как ему пришла в голову эта мысль о двойной личности?

— Не очень отчетливо представляю себе, сэр. — Без всякого смущения, — Но он хороший парень. Смышленый.

— Хорошо, хорошо, превосходно. Рад, что моя уверенность в нем подтвердилась таким образом.

Его Высочество не признавал благодарностей в приказе — если похвалы дешевы, то это только располагает служащих к лени — однако маленькое доказательство хорошего настроения — «это ведь недорого стоит, хм?..»

Минхер Самсон побрел назад и проинструктировал ван дер Валька поощрительным голосом. «Как выдохшаяся содовая вода, которая стояла и скапливала пыль», — подумал ван дер Вальк.

На следующий день он был в Брюсселе.

Этот приятный город являл свой обычный вид, — энергичной коммерции, весьма заметной вульгарности, прикрытой паутиной средневекового буржуазного великолепия. «Иногда утомительно, — подумал он, — быть в городе, который так бесстыдно заявляет: Разве мы богаты? Вы и понятия не имеете о том, как это приятно». Обычные афиши французских гангстерских фильмов. Пожилой классический актер, покрытый слоем кровопролитной свирепости и жесткой щетины, окруженный пистолетами-пулеметами, свирепо глядел на девку в разорванной блузке, находившуюся на ступеньку или две ниже его на очень грязной лестнице. Прелестно!

Ван дер Балк любил Брюссель в малых дозах. Он остановился выпить процеженного кофе на Адольф Макс, прежде чем двинуться назад под туманным зимним солнцем к своей машине. Лениво, не торопясь, он приближался к Остенде. В Эрнегейме он съел ленч в заведении «Моя хибарка» и выпил их симпатичного имбирного пива. Месье де Винтер, как он узнал, почти не бывал дома.

— О, он заглядывает примерно раз в две недели, но всем ведает мадам. Ей пальца в рот не клади.

Отель стоял на главной дороге от Остенде на Брюгге и Гент; средних размеров, весьма дорогой, процветающий; доходное дело. Тип отеля, который так часто встречается, — старое здание оставлено как фасад, потому что оно «привлекательно», а к нему кое-как прилеплены современные пристройки. Привлекательной частью служил величественный, но уродливый массив семидесятых годов XIX века — скверное время для архитектуры. Тяжеловесный, но продуваемый сквозняками. Новая часть, откровенно кошмарная, была сооружена после войны и еще достроена в последние год-два; новый бетон выглядел чище, чем старый. Ни разу не было сделано какой-нибудь попытки добиться архитектурных достоинств, благородства или единообразия.

Как у многих отелей этого типа, сейчас нельзя уже было отличить переднюю его часть от задней. Большая стоянка автомобилей; угол огибала длинная терраса с кустиками в каменных урнах, толстая тяжелая балюстрада и кресла из плетеного красного пластика. Он попробовал первую дверь и увидел темную, отделанную плюшем столовую, украшенную колоссальными каучуконосами. Затем — комната отдыха с канделябрами, зеркалом и сиденьями на двоих, веретенообразные круглые кофейные столики, кресла со львами и обивкой из зеленоватой парчи; величие Второй Империи. Все было позолочено; зеркало принадлежало Нана.

Он прошел в новую часть и обнаружил бар, а за ним новый вход в отель с омерзительной пластикатовой конторкой портье и неоновой лампой над ней. Лампа лила противный свет на сотни фотографий туристов, два алых телефона и портье. Он был в форме, тоже восходящей к временам Наполеона Третьего — что-то вроде сюртука с бранденбурами, как у темного биржевого маклера. «Один из клиентов Нана», — решил ван дер Вальк. У него был бычий западно-фламандский вид, что несколько подрывало первое впечатление, как о человеке, который все делает споро. Ван дер Вальк оскалил зубы, однако на эту очаровательную улыбку портье ответил деревенской подозрительностью.

— Пожалуйста, месье де Винтера.

— Зачем? Вы коммивояжер?

— Нет. Не имел представления, что вас это касается.

— Ну, это — моя обязанность.

— Вряд ли вы обязаны быть грубым с посетителями. У меня личное дело.

— Я только имел в виду, что вы, должно быть, не слишком хорошо с ним знакомы, иначе вы бы знали, что он бывает здесь только в начале недели, по понедельникам или вторникам. И то не всегда.

Ему, видимо, казалось, что этим он что-то доказал.

Ван дер Вальк подумал, не заехать ли портье в ухо, но решил воздержаться. Ему был понятен склад ума портье в пригородных отелях, и он прикрыл кошмарный рисунок колокольни десятифранковой ассигнацией. Портье дружески улыбнулся.

— Почти три недели мы его не видели, сэр. — Раздумье. — Самому показалось странным, что мы не видели его на этой неделе. — Снова раздумье. — Что, я полагаю, будет, наверное, лучше всего, да, если у вас личное дело, правильно будет вызвать мадам. Она наверху, в своей квартире, но я мог бы позвонить ей.

Ван дер Вальк направился в бар, где обнаружил сонного официанта. Там было английское пиво, тонизирующий напиток «Геро», довольно сомнительное шотландское виски, экспортный джин и странный коньяк в бутылке с этикеткой, которой искусственно был придан вид старой с помощью несуществующего герба; все это по ценам, которые ван дер Вальк счел отвратительными. Он заказал белое вино и черносмородиновую наливку, уселся в дальний угол и решил не зажигать сигары. По его предположению, мадам не заставит себя долго ждать. Знает ли она, что случилось с Жераром де Винтером? Догадывается ли она? Все ли еще недоумевает? Или ей вообще все равно?

Не очень-то просто поймать работника отеля сразу после полудня, так как у него это единственное свободное время дня. Начинают они рано утром и становятся все более занятыми вплоть до конца подачи ленча. И только тогда воцаряется восхитительная тишина. Управляющий отелем поднимается с постели к восьми часам. Он закончит завтрак и, может быть, просмотрит газету к девяти тридцати. Перерыв и дневная еда будут у него только около двух. Вполне резонно, что он предпочитает тогда исчезнуть до семи часов вечера, поскольку будет снова занят почти до двенадцати ночи. Горе тому, кто потревожит его во время этого дневного отдыха. Мадам Соланж де Винтер, управляющая и содиректор отеля «Универсаль», не была исключением из этого правила.

Ван дер Вальк не знал, или, вернее, не подумал об этом, иначе он бы понял. Он привык к людям, которые работают и которых можно застать на месте днем. Ему никогда не приходило в голову, что в отелях привыкли к испанской сиесте. Он решил, что мадам, наверное, считает простыни или что-нибудь такое; он и представления не имел о том, что она в постели.

Она была застигнута врасплох; большая порция джина и довольно спокойный день: конец ноября — не очень оживленное время. Как обычно, в два тридцать она разделась и легла в постель, и теперь почти заснула. Ее занимала одна проблема, но она лениво посасывала ее, как мятное драже, засунутое за зуб мудрости. Она не совсем представляла себе, что происходит с Жераром, и это ее беспокоило. Ее спальня была очень удобной; хорошо натопленная, перегруженная мебелью, роскошная напоказ, наполненная всем, что она только могла придумать, чтобы себя потешить. Утонув в шелковой постели, восхитительном ее коконе, она лежала и мысленно заменяла Жерара непристойными фантазиями. Телефонный звонок ее разозлил.

— Кто это?.. Что?.. Спрашивает месье?.. А как он выглядит?.. Мм… Хорошо, я спущусь.

Этот Бернар — осел, настоящий болван. Но все-таки, это может быть какое-нибудь официальное лицо; может быть, это посещение, которого она ожидает; которого, как ей сказали, надо ждать. Пора взять себя в руки, голова должна быть ясной. Это всегда ей легко удавалось; она была весьма деловой женщиной. Она добилась успеха, ибо хорошо знала, как дисциплинировать себя, так же хорошо, как умела давать себе волю.

Она поднялась с постели, раздраженная, но твердая в своем решении. Она никогда не потворствовала своему плохому настроению. Как бы ни были глупы служащие, бранить их нельзя. Они брали расчет, и не только было трудно достать новых, не только приходилось обучать их, но отелю не приносило пользы то, что клиенты постоянно видели все новые лица. Она умела чувствовать целесообразность; иногда она прибегала к запугиваниям, но только тех жалких старых кляч, которые были неспособны уйти, которым некуда было уйти. Вроде бедной старой мадмуазель Брантом, экономки, или этой старой развалины Леони, которая по четырнадцать часов в день работала в кладовой, или старого Билли в подвале.

У нее было предчувствие, крошечный зародыш сомнения и страха; она ходила по комнате и курила. Затем решительно заставила себя успокоиться, погляделась в зеркало и любовно помассировала тело. Оно ее не подведет. Гиги, китайский мопс, который заворчал на телефон, посмотрел на нее шаровидными внимательными глазами. Шарлеман, овчарка, скучая положила голову ей на колени. «Я хорошо сохраняюсь, — подумала она, — как хорошее вино с крепкой пробкой».

Она надела рабочий костюм; узкое черное платье, довольно светлые чулки, — чтобы подчеркнуть красивые ноги. Открытые лакированные туфли на высоких каблуках; никаких драгоценностей, кроме кольца с алмазом. Волосы у нее были пышны, молоды. Спускаясь по лестнице, она выглядела, как всегда, спокойной, изящной, деловитой и очаровательной.

Ван дер Вальк следил, как она изящно подплывала к нему; он мог полюбоваться ее фигурой, когда она остановилась, чтобы сказать что-то портье. Она наклонилась, чтобы взять пару телеграфных бланков; и у него было время понаблюдать за ней через сводчатый проход. Ее голос, когда она появилась, был низким и мягким, но он легко мог представить себе, как в подходящем случае он станет резким. Она показалась ему довольно удачным образцом бельгийской торговки; даже если она станет толстой, как цистерна с бензином, ее рот не изменится. «Примерно такой же нежный и мягкий, как правый бутс футболиста», — подумал он. Глаза у нее были светлые, приятного аквамаринового цвета. Она была бы красива, если бы не ее нос — он был курносым, как у собаки.

— Я — мадам де Винтер. Моего мужа сейчас нет; могу ли я быть чем-нибудь вам полезна?

— Меня зовут ван дер Вальк. — Он поклонился. — Я инспектор полиции города Амстердама.

— Ах, так. Вы хорошо говорите по-французски.

— Вашего мужа зовут Жерар де Винтер, и он владеет этим отелем, не так ли?

— Совершенно верно. У вас официальный тон. Кстати, что вы пьете? — Она была права; настало время всерьез овладеть собой. — Жозеф… Еще белого вина для господина и свежую наливку… и, да, мне белый «чинзано».

— Нет, это не официально. В том смысле, что это не судебное дело. Без формальностей, скажем. Если бы это было судебное дело, появился бы бельгийский чиновник, — пристально наблюдая за ней. — Боюсь, что я принес дурные вести.

— Что же это может быть? Это касается моего мужа? Вы спрашивали его.

— Я спрашивал его, чтобы выяснить, нет ли хоть малейшей надежды на то, что я мог ошибиться. — Он дал ей посмотреть снимок: говорят, помогает, когда вы что-нибудь держите в руках. — Это ваш муж?

Она нахмурилась.

— Действительно, похож на него, но я не уверена, что это он. Не будете ли вы добры объяснить?

— Человек, снятый на этой карточке, у которого были документы вашего мужа, умер.

Она быстро взглянула на него. Документы Жерара? Что-то здесь подозрительно; что-то получилось не так, как надо. Озадаченная, она пристально вглядывалась в угол комнаты.

— Вы сказали, вы из Амстердама? Это случилось там? Я не понимаю. Документы моего мужа? Мой муж действительно несколько недель не был дома. Но в этом нет ничего необычного. Я не могу точно сказать вам, где он, но что ему делать в Амстердаме? Не может быть, что это он.

— Я понимаю, мадам, что вам нелегко с этим согласиться. К несчастью, никаких сомнений больше нет. Нам пришлось немало потрудиться над этим делом. Мы совершенно уверены в том, что этот человек — Жерар де Винтер.

Она выслушала это со смешанными чувствами. Облегчение и все-таки не облегчение.

— Я сказала вам, кажется, что снимок похож на него. Но что-то в нем не то.

— Может быть, потому, что снимок служебный, сделанный в целях опознания. После его смерти.

Ее взгляд метнулся на него, потом на снимок, лежавший на черном стекле стола. Казалось, мотор в ней немного раскрутился; затем она снова поглядела на него, очень настороженно.

— Какая-то ошибка. Или что-то, чего я не понимаю. — Она не собирается попадаться в ловушку. Если Жерар провалил… — Это не мой муж.

— Не скажете ли вы мне, почему вы так в этом уверены? — Его голос был спокоен, дружелюбен.

— Что-то с этой одеждой. Он как-то не так выглядит; я ее никогда не видела. Не думаю, чтобы это были его вещи. И кольцо. У него кольцо надето не на ту руку. Как только я увидела, я поняла, что тут что-то не так. — В ее голосе звучало торжество; она не попалась ни в какой заговор.

Он был готов надавать себе пинков. Конечно же, голландцы носят свои обручальные кольца на правой руке, а французы на левой. Он мысленно снял шляпу перед мин-хером Стамом, этим доскональным, осмотрительным человеком. Женщина никогда бы не пропустила этой детали, а он пропустил. Он заставил свой голос звучать еще мягче.

— Этому есть довольно странное объяснение.

Ее голос, раздраженный и резкий, бросал ему вызов.

— Это что, трюк? Что это значит?

— Это действительно трюк. Но не наш; трюки — это не по нашей части. Но ваш муж был любителем трюков. Вы этого не знали?

Ей удалось скрыть облегчение; ее не поймали, поймали Жерара.

— Мы говорим на разных языках.

— У этого трюка были трагические последствия. Я хотел знать, не можете ли вы пролить свет на это.

Ее лицо приобрело замкнутое выражение.

— Мне жаль, если вы напрасно потратили время, но на основании тех доказательств, которые вы мне предъявили, я не могу согласиться с тем, что это мой муж.

На лице ее было написано желание вышвырнуть его вон.

«Хочет драки», — подумал он.

— О, еще доказательства. — Он добавил в вино наливку. — Есть и еще.

Она смотрела на него пристально, отказываясь соглашаться, отказываясь волноваться.

— Этот серый костюм. Мой муж питал к ним отвращение; никогда не носил. И он не играл в игры со своим обручальным кольцом. — Она покрутила кольцо с алмазом на своей руке.

Он отпил глоток.

— Поверим вам на слово, мадам. Хорошо, это не ваш муж и я ошибаюсь. Можете ли вы предположить причину, по которой другой человек, который так похож на него, что любой обманется, — даже вы догадались только по одежде, — который маскируется под него, — сарказм в голосе; смакование слов, — у которого его документы, этот человек будет носить серый костюм и «играть в игры» с его обручальным кольцом?

— Нет, не могу.

— А вам не приходит в голову, что объяснение как раз обратное? Что не какой-то человек маскировался под вашего мужа, а ваш муж притворялся другим человеком?

— Не знаю, зачем бы он стал это делать.

— Доказательства… Понимаете, мы бы не пришли к какому-то определенному мнению только на основании фотоснимка. Вы можете узнать личные вещи вашего мужа? Его почерк?

— Конечно, могу. Да… это… определенно… его… Месье, что случилось?

— А это? — Маленькая записная книжка Стама, с инициалами и цифрами, которые стали понятны только теперь, после того, как он побывал в Фалькенсваарде.

— Я никогда не видела раньше этой книжки, но почерк тот же самый.

Сквозь косметику проступили бледность и напряжение. Это могло в равной мере означать как ее невиновность, так и вину, не правда ли?

— Скажите мне, скажите, что случилось?

— Мне очень жаль, но дело обстоит именно так, как я вам сказал. Ваш муж был найден мертвым в Амстердаме. Я расследую его смерть, потому что она была вызвана намеренно лицом или лицами неизвестными, как педантично формулируют это англичане.

Она сжала пальцы на своем пустом бокале; ножка сломалась с сухим маленьким щелчком. Она посмотрела на свою руку, на него, оглядела комнату.

— Нам бы хотелось, чтобы вы рассказали все, что может помочь объяснить эти обстоятельства.

— Да… Я понимаю. — Она осторожно положила разбитый бокал в пепельницу. — Я думаю, инспектор, что мне лучше попросить вас пройти ко мне. В общих комнатах отеля слишком много ушей.

Он кивнул и поднялся. У нее была привлекательная походка; держалась она прямо.

Ее гостиная была похожа на ее спальню, которую ван дер Вальк мог себе представить, оглядевшись вокруг. Эта элегантная шелковистость повсюду; она показалась ему мерзостной. Китайский мопс от ужасного рычания перешел к визгливому лаю и снова к рычанию; у овчарки стала дыбом шерсть.

— Нет, нет, детки, отправляйтесь в спальню и ведите себя тихо.

Он любил духи, но здесь их запах был слишком силен. Мебель в стиле ампир была здесь самой роскошной. Подобно хозяйке, мебель легко могла оказаться подлинной. Эта идея позабавила его. Вот он, тут, спокойно болтает с женщиной, которая вполне может быть убийцей, а он думает о том, подлинная ли у нее ампирная мебель. Но не так уж это было и глупо. Эта женщина была похожа на мебель. Она может вам не нравиться, но у нее есть свой стиль и своя цена.

Ее рука сделала жест, приглашающий его сесть; кольцо с алмазом снова бросилось ему в глаза и напомнило другую аналогию, которая, быть может, помогла ему. Эта женщина тоже была алмазом. Она внесла свой вклад в необычную жизнь Жерара де Винтера. Она отшлифовала некоторые его грани. Он скрестил ноги и уставился на нее тусклыми глазами, ожидая, пока она заговорит. Мяч у нее, посмотрим, как она его поведет.

— Вижу, что должна довериться вам. Вы не успокоитесь, пока не узнаете о моих отношениях с мужем. Да, курите, если хотите. Галуаз? Нет, спасибо, не для меня, я их не переношу… Да, я курю, но только с фильтром. Я не знаю, с чего начать. С начала, вы скажете. Ладно. Я вышла за Жерара, когда была молоденькой и неопытной девушкой. Я из здешних мест, родом из Остенде. Моя мать еще жива, отец умер несколько лет назад от болезни бронхов. Он был парикмахером, лучшим в Остенде. Мать продала дело после его смерти; она живет теперь в Брюсселе.

…Нет, я не единственный их ребенок, оставшийся в живых. У меня был брат, но он заболел туберкулезом во время войны. Умер в Давосе в сорок восьмом… Да, похоже на то, что вся сила в нашей семье досталась женщинам. Это что-нибудь вам говорит? Разве так не часто бывает? Вы в Бельгии, инспектор; у нас многие женщины имеют собственное дело.

Жерар, да. Здесь он был личностью. Не скажу видной, но его, безусловно, знали. Я думаю, что он всегда жил здесь, да, насколько мне известно. Не знаю, как во время войны; он никогда об этом не говорил. Но он владел делом с войны, а до этого оно принадлежало его отцу. Нет, современный вид отелю придала я, у него всегда было доброе имя, и дела шли хорошо. Наш брак, — о, я буду откровенна, вы увидите, — не был удачным. Нет, никогда, с самого начала. Я не знаю, какая женщина была ему нужна. Он всегда был замкнут, называйте это как угодно. Скажете, что это — моя вина, если хотите, мне все равно. Я не домашняя хозяйка, признаю. Меня тошнит от домашнего хозяйства. Может быть, его разочаровало то, что у меня не было детей… Он никогда не упоминал об этом, а я его никогда не спрашивала… У него была привычка уезжать… Не знаю куда, меня это не интересовало.

Я не стыжусь того, что я деловая женщина; с чего бы мне стыдиться? У меня это хорошо получается. Конечно, я удвоила стоимость отеля: оборот, прибыль, все. Это всегда было хорошее здание и на хорошем месте, да. Но ужасно старомодное — кухня в подвале, повсюду водопроводные трубы. Теперь при каждом номере свой душ, и кухня целиком современная. Эти детали, возможно, для вас ничего не значат, но я профессиональная хозяйка гостиницы и горжусь этим. И известна как хозяйка гостиницы.

Да, постепенно у него появилась склонность уезжать все чаще и чаще и на более длительные сроки. Последний год я почти его не видела. Но он был справедлив; если я хотела отдохнуть или даже устроить себе каникулы, он занимал мое место. Я тоже хочу быть справедливой: он не был скуп. У меня нет к нему претензий, мы никогда не ссорились. Хотите чаю? — спросила она внезапно. — Я скажу, чтоб прислали.

— Но он был скрытным? — спросил ван дер Вальк. — Вы не спрашивали; но он скрывал то, что делал, куда ездил, кого видел?

— Это было его правом. Я знаю, смутно, что он много времени проводил в Германии. Я предполагала, что у него должна быть где-нибудь женщина, хотя он этого никогда не говорил. Что же касается того, что он делал, — понятия не имею.

— Я ценю вашу откровенность. Это нам очень поможет.

— Но мне нечего скрывать. Хотя я не думаю, что обязана отвечать на вопросы о моей личной жизни.

— Вы вообще не обязаны отвечать ни на какие вопросы. Но если бы вы не отвечали, я был бы неудовлетворен, тогда могло бы начаться судебное следствие. Полиция, мандаты, возможно, судебная экспертиза, секретари, записывающие все, — вы заметили, что я ничего не записываю. Да и пресса бы наверняка свалилась на вас тоже. Отвечая сейчас откровенно на все, вы, вероятно, избавите себя от процесса, который может принести неприятную гласность и даже причинить вред вашему делу.

— Вы думаете, я всего этого не понимаю? — сказала она хладнокровно. — Я действую только в собственных интересах.

— Да, — сказал он, начав пить чай.

— У вас есть еще вопросы?

— Немного. Безобидные, но, пожалуй, нескромные.

— Как вы могли заметить, это не то, что может меня сильно встревожить.

Он медленно поставил свою чашку. Она быстро пришла в себя. Значит, это был только первый шок, известие о неожиданной смерти, которое лишило ее присутствия духа? Она была сейчас странно объективна по отношению к покойному. Так, словно он был ей абсолютно чужим. Сердце ее было полностью покрыто броней, да, но одним ли только эгоизмом? Или, вдобавок, еще и самообладанием, и актерским искусством законченной преступницы? Могла ли она действительно не чувствовать никакой утраты? Она кормила бы китайского мопса из своего блюдца, если бы одна из собак — ее детей — была убита?

— Когда, примерно, вы в последний раз спали со своим мужем?

— Три года назад. Может быть, четыре. Я не записала дату в своем дневнике.

— Во время войны вы жили в Остенде?

— Да, тогда я была ребенком.

— А он был здесь?

— Отель, по-моему, был реквизирован. Я как будто припоминаю, говорили, что он ушел в маки, или, во всяком случае, что он был связан с местным сопротивлением.

— Передав отель вам, он больше им не интересовался?

— Он никогда им сильно не интересовался; у него не было к нему ни малейшей склонности. Конечно, дело он знал. Мог проверить книги, текущие дела.

— Но, если я правильно понял, то важные решения принимали вы, и большая ответственность лежала на вас?

— Конечно. Я планировала каждую деталь новых построек с архитектором и уладила все с финансированием. Каждый день встречалась с подрядчиком. Ему оставалось только подписать несколько бумаг.

— Не казалось несправедливым, что вы получали только половину прибыли?

Она улыбнулась этой маленькой ловушке.

— Казалось. Я то же самое думала. Но это была приемлемая цена за свободу.

— Свободу действий. Но не свободу жить так, как вы хотите. Вы никогда не хотели развода, например?

— Нет. Я свободна делать, что захочу. Новый брак меня не привлекает.

— Но отель остается его собственностью?

— Да.

— А теперь он ваш? Какое соглашение было подготовлено на случай его смерти?

Ясные аквамариновые глаза были теперь спокойны и безмятежны.

— Я ждала, что вы спросите об этом. Финансовая заинтересованность в смерти. Разве это не навязчивая идея у полицейских?

— Деньги и секс — навязчивая идея у большинства людей, — весело. — Полицейские не являются исключением.

— Правда очень проста. Я становлюсь единственной владелицей. Если вам угодно сделать вывод, что я что-нибудь выигрываю от смерти Жерара, я не могу вам помешать.

— Вы сказали, что он уезжал, но вы никогда не интересовались дальнейшим.

— Сказала и подтверждаю. Я не стыжусь этого.

— Есть разница между интересом и любопытством. Я задаю эти вопросы потому, что мне интересно, но не сделал бы этого из любопытства. Я допускаю, что вам было неинтересно; но мне труднее будет поверить, что вы никогда не испытывали любопытства. Совсем никогда.

Она взвесила эту точку зрения невозмутимо.

— Должно быть, иногда испытывала любопытство. Не думаю, чтобы я его показывала. Что бы мне это дало?

— Я полагаю, что вы могли удовлетворить свое любопытство, и не показывая его.

— Как это понимать? Что я стала бы следить за ним? Что я ревновала? Вовсе нет. — Презрение в ее голосе. К Жерару? К нему, глупому полицейскому? Или к другим женщинам, тем, которые ревнуют свих мужчин, своих мужей?

— Не обязательно. Расчет прибыли в вашем распоряжении?

— Понимаю, к чему вы клоните. Брал ли он деньги?

— Допустим.

— Во всяком случае, не больше, чем имел на то право. Чистая прибыль может быть рассчитана. Это делает бухгалтер. Две наши части отдельно кладутся в банк. И речи не могло быть, чтобы он взял больше.

— Вы сказали мне, что вы не ревновали. Из ваших слов у меня составилось представление о нем, как о человеке тоже не ревнивом. Верно это?

— Совершенно верно. Мы не вмешивались в жизнь друг друга.

— Он не проявлял интереса к вашей душевной жизни?

— А почему он должен был проявлять? У него была своя собственная, я думаю.

— А вашего мужа сплетни горничных не занимали?

— Меня бы очень удивило, если бы он их слушал; это было бы совсем не похоже на него. Он знал обо мне все.

«Очень хороший ответ, — подумал ван дер Вальк. — Действительно, она была такой же эффективной — и почти такой же привлекательной, — как миномет. Попробуем последним броском пробить эту броню».

— Вы не поклонница эмоциональных сложностей, не так ли?

— Так.

— Что же затрагивает ваши эмоции? Ваши собаки? — Он не видел ее спальни, но догадывался. — Ваша собственная наружность? Ваше имущество? Битком-набитый бельевой шкаф по традиции, принятой в Остенде? — Она была уязвлена его тоном. Кровь бросилась ей в лицо. Она не ответила; руки потянулись к большой серебряной настольной зажигалке и несколько раз раздраженно щелкнули ею. «Наверное ей бы хотелось, чтобы это были пистолетные выстрелы», — подумал он, довольный, и решил использовать полученное им маленькое преимущество. — Неужели же вы так боитесь эмоций? Ведь это такая естественная вещь.

Она справилась со своим смущением; теперь она снова владела собой.

— Я точно такая же, как многие тысячи женщин, инспектор.

— Знаете, не могу сказать, что согласен с вами. Я совершенно не собираюсь говорить вам дерзости, но вы мне кажетесь необыкновенно деловой, оперативной и, может быть, безжалостной.

— Вижу, что произвела на вас впечатление очень холодной и расчетливой женщины, инспектор. Похоже, что я на многих произвожу такое впечатление; сама я этого не нахожу. Что особенно удивительного в здравомыслии и деловитости? Но с мужем у меня были добрые отношения, и мне жаль, по-настоящему жаль, что он умер. Я хочу узнать, как это случилось. Мне не все равно. Можете вы это понять, или вы тоже слишком предубеждены?

«Я тоже, — подумал он. — Вот женщина, у которой нет друзей, которой никто не доверяет, которую никто никогда не будет любить и которая поэтому чуточку трагична».

— На это я пока не могу ответить, мадам. Вам придется набраться немного терпения. Ваш муж умер при обстоятельствах, которые пока еще нам не ясны. Когда все прояснится, вы узнаете. Я обещаю вам. А пока я хотел бы просить вас — не думаю, что для вас это окажется слишком трудно, — продолжать жить и вести себя точно так, как при жизни вашего мужа. Просто — здравый смысл.

— Хорошо. — Она вынуждена была подчиниться. Разве не хвалилась она своим безразличием, своим самообладанием?

«Если возникнет необходимость, я смогу так нажать на нервы этой женщины, — думал ван дер Вальк, — что она треснет, как сухой прутик. А, эти женщины без эмоций — у них нет гибкости, присущей нормальным женщинам. У них нет запасов любви, тепла, храбрости. У них нет ничего, кроме их паршивой холодной крови. Для меня они — ноль. — Он не мог преодолеть своей антипатии к этой женщине. — Но считать ее виновной в преступлении — это вопрос другой».

Он вышел из отеля равнодушно, словно теперь был полностью удовлетворен. «Очень даже возможно, что она — преступница, — думал он. — Эти хладнокровные, не часто ли случалось, что именно эти хладнокровные, эти хорошо организованные, обвившие свою жизнь вокруг себя и застегнувшие ее, как пояс на пряжку, эти, презирающие эмоции, в один прекрасный день обнаруживают, что жизнь разбилась, и эмоции набрасываются на них и рвут своими когтями?»

Он проехал немного, чтобы избежать любопытных глаз, которые к этому времени уже должен был нацелить на него Эренгейм, и остановился посмотреть на дорожную карту. Очень интересно — он следует по тому же пути, по которому ездил де Винтер, неделю за неделей, затем — месяц за месяцем. Какой же дорогой он ездил?

Иногда, он без сомнения, ехал на север, по направлению к границе, чтобы сделать свои маленькие приготовления. Какой же дорогой он ехал? Вдоль побережья? Вряд ли. Это была скучная дорога, и нужно было объезжать Вестер Шельдт, а затем ехать вдоль границы к северу от Антверпена. Сомнительно, чтобы де Винтер когда-нибудь ездил этим путем. Дороги хуже, и местность должна была казаться унылой человеку, который так любил леса и воды Лимбурга. Более вероятно, что он ехал прямо, тем путем, каким приехал сам ван дер Вальк, по автомобильной трассе через Брюгге и Гент на Брюссель. А когда он ездил в Германию, он мог ехать по Льежской дороге, на Аахен и Кельн. Он подумал о черном «пежо» и поехал по его следу, погруженной в раздумья.

Что же он нашел в Бельгии, кроме многообещающих подозрений? — придется ему подумать о вдове де Винтер. Он все еще не представлял себе, зачем было Мейнарду Стаму покупать белый «мерседес» или дом в Амстердаме. Вдова полагала, что у него где-то была женщина, и ван дер Вальк разделял это предположение. Потому что рассказ вдовы безусловно был правдой, до того пункта, до которого он длился. Мужчина, женившийся на ловкой, хорошенькой помощнице парикмахера из Остенде, очень скоро понял, что у нее много здравого смысла в делах, но мало душевной нежности. Сначала он надеялся на то, что, если она забеременеет, физические перемены и развитие смогут согреть и обогатить этот сухой характер. Когда этого не произошло, он бросил это невыгодное дело. Где же, по ходу истории, нашел он и надел на себя, как старое пальто, личность Мейнарда Стама? Как он вступил в еще более осторожную и замкнутую компанию контрабандистов масла? В этом окружении он нашел ту личную жизнь — можно ли назвать ее эмоциональной жизнью? — которой ему недоставало. Было ли это достаточно для него? Удовлетворяло ли это романтический дух? Такой человек, как он, испытывающий необходимость в эмоциональной отдушине, мог, пожалуй, найти что-то, похожее на счастье, в лесах и полях. Но продолжало ли это удовлетворять его? Не начал ли он стремиться к тому, чтобы поделиться с кем-то, довериться, одарить? И не стала ли его жизнь тоже казаться ему бесплодной и бесцельной без женщины? Романтичность пуританского охотничьего домика легко могла превратиться в непрочное изделие из картона, — решил ван дер Вальк.

Де Винтер вел себя рассудительно. Он не составил себе вторично неверного представления о своей жене. Например, договор, который, скажем Арлетт показался бы немыслимым, ему представлялся разумным и естественным, потому что он казался логичным и разумным Соланж. Он должен был утратить веру в женщин. Наверное, прошло много времени, прежде чем он смог заставить себя поверить женщине, поддаться тяге к ней. Но если он поддался, то целиком. Капитуляция должна была оказаться полной, сделаться страстью.

Ван дер Вальк приближался к Брюсселю. Он мог заставить местных чиновников разузнать о семье де Винтера и его происхождении, но, по существу, это представлялось ему необязательным. Наверняка, он был тем, за кого выдавал себя, — человеком, который фактически прожил в маленьком местечке всю свою жизнь. Вероятно, еще живы люди, которые помнят его отца.

Когда-то, наверное во время войны, он познакомился с границей. В отряде маки, несомненно. Это заложило фундамент для позднейших идей. Не только полезные знания и связи, когда речь пошла о контрабанде масла, но и мысль о жизни в укрытии, в лесах, милая человеку с таким характером. Как-то во время войны де Винтер, идеальный, вероятно, тип для работы в Сопротивлении — с его-то романтическими идеалами и смелостью, идущей от богатой фантазии, — встретил человека по имени Стам. Одного с ним возраста, с некоторым, во всяком случае, физическим сходством и, может быть, сходством характера. Голландский офицер и бельгийский владелец отеля стали друзьями.

Де Винтер узнал достаточно о прошлом Стама. Затем Стам погиб и не оставил следа. Был депортирован в Германию, чтобы погибнуть там, — может быть, вместе с семьей, — в ночи и в тумане. Или просто был убит в стычке. В любом случае свидетелей не было, и де Винтеру представилась возможность приобрести чужие документы, которые в любую минуту могли оказаться очень полезными. Он сохранил их. Ему пришло в голову — два-три-четыре года спустя — воспользоваться ими. Встретив барона и назвавшись Стамом, он вероятно почувствовал шок, поняв, что есть человек, который может его разоблачить. Но барон, уже старый, забывчивый и капризный, не вспомнил черт лица человека, который был совсем юным офицером, когда сам он был уже полковником. И из опасности барон превратился в величайшее приобретение, бесценную рекомендацию, ставящую вымышленное имя вне всяких подозрений. Кто усомнится в словах барона о том, что это был офицер и джентльмен?

Система автострад, ведущих к Брюсселю, делает этот город чрезвычайно доступным. Например, от Остендского направления автомобилист с огромной скоростью влетает в предместье Берхема. А автострада сливается с Гентским шоссе у авеню Карла Пятого. Само Гентское шоссе идет прямо к сердцу старого города, к Фландрским воротам. Здесь есть система кольца бульваров, которые огибают город и выводят автомобилиста на дорогу, по которой он продолжает мчаться на юг к Немуру. Или от Фландрских ворот он может въехать в величественный город до Биржевой площади и всех этих памятников буржуазной гордости, которые были свидетелями еще «Радостного Вступления» императора Карла Пятого.

Император дал также свое имя бульвару, который, расставаясь с автострадой, сворачивающей на восток, огибает северную оконечность старого города. Здесь водителю тоже очень просто. Если он повернет налево у Антверпенских ворот, он будет продолжать мчаться через Вилворде на главную дорогу к Антверпену. Этой дорогой и намеревался ехать ван дер Вальк и этой дорогой, вероятно, ездил Жерар де Винтер, на север, через Мехелене к своим любимым местам на границе. По меньшей мере, раз в месяц, чтобы следить за своими службами закупки и доставки, производить выплату и поддерживать в персонале деятельный дух. Чтобы держать машину смазанной и налаженной, а систему предупреждения чувствительной.

Водитель может также продолжить свой путь и свернуть чуть позже направо у Скарбекских ворот. Не прекращая своей бешеной гонки, он окажется на пути к Лёвену, главной дороге на Льеж и границе с Германией. Нет ни одного городка в Европе, через который можно было бы проехать с большей быстротой и легкостью. Это очень удобно для европейской новой технократии.

Мысли ван дер Валька были далеко, но как раз за Брюсселем он достаточно долго задержался взглядом на щитке, чтобы заметить, что бензина осталось мало. Множество гаражей вокруг. Да ведь как раз впереди есть большой гараж, удобно расположенный перед развилкой на Гентском шоссе. А вот и он. Там была наружная ниша с автонасосами для ночной работы. Ему нужно было внутреннее помещение с управляемыми насосами и обслуживанием. Масло, воздух, полировка; дорожные карты, уборные, кофе в бумажных стаканчиках; «машину помоют, пока вы ждете, и мы бесплатно проверим дворники на ветровом стекле». Он не хотел, чтобы машину мыли, пока он ждет, но ему нужна была квитанция на его тридцать литров, — подойдет к отчету о расходах.

Пока девушка наполняла бак машины, он тяжело уперся взглядом в ветровое стекло. Он заметил ядовито-синий комбинезон, но был слишком занят своими мыслями, чтобы проявить интерес. Он пришел в себя только, когда ему надо было расплатиться с ней, увидел высокую, чем-то знакомую блондинку и узнал Люсьену Энглеберт.

Это приободрило его часом позже на скучном отрезке дороги, ведущей на север, к границе. И это отвлекло его от прежних мыслей; мысли эти начали уже кружиться, как карусель, и утомлять его. Он кончил тем, что почувствовал маленькое — больше, чем маленькое — отвращение к Соланж де Винтер, и никто не мог быть большей ей противоположностью, чем Люсьена. Она, очевидно, повзрослела, но не изменилась. Она все еще сохранила презрение к деньгам и отвращение к торговле, свою гордость и отсутствие тщеславия. Да, значит, она действительно говорила тогда серьезно насчет того, чтобы зарабатывать себе на жизнь у бензоколонки. И более того, она все еще делала это, не теряя бодрости.

Ее рассуждения показались ему детскими, но заставив себя вернуться мыслями к их последней встрече, — да, «Виниколь», на Лейдестраат, — он понял, что в них было что-то большее, чем простая незрелость. Как это называется? Донкихотство? Во всяком случае, смахивает на XIX век. Романтичность, да. Очень романтичная; приятное качество в этом тоскливом мире. Она всегда напоминала ему любимую его героиню XIX века — Матильду де ла Моль, способную, как заметил Стендаль, полюбить мужчину, «который сделал больше, чем дал себе труд появиться на свет». В Люсьене это было. И было в ней какое-то душевное родство с другой фигурой XIX века, Дантоном, который в ночь накануне своей смерти заметил: «Глагол гильотинировать, знаете ли, не может спрягаться в прошедшем времени. Сказать: Меня гильотинировали, — нельзя». Эта фраза всегда была у ван дер Валька паролем смелости.

Казалось, Люсьена была рада встрече с ним; они потратили три или четыре минуты на обмен любезностями. Она хорошо выглядела: пребывание на открытом воздухе пошло ей на пользу; лицо было менее круглым, повзрослевшим, отмеченным печатью опыта; это прибавило ей привлекательности.

— Что вы здесь делаете? — спросила она без любопытства.

— О, кое-что, связанное (неопределенным тоном) с делом, которым я занят.

— Как Амстердам? Построили уже тоннель под Эй? Нет, конечно.

— Вы газет не читаете?

— Французские газеты, мистер. Мы здесь не фламандцы: что нам за дело до ваших крестьянских забот?

Он усмехнулся на это.

— Но я заметил, что вы все еще едите наше масло.

Она нахмурилась, похоже, что это ее задело.

— Масло, — сказала она резко, — большое спасибо. Я употребляю оливковое масло, а хлеб ем сухой. Оставьте себе ваше вонючее масло.

Он не придал этому значения. Теперь никогда не знаешь, что может вывести бельгийцев из равновесия. Ну что ж, она походила на всех этих людей, которые переселились в чужие страны, — они становились больше римлянами, чем сами римляне, и не желали слова слышать в похвалу своей родной стране. Значило ли это, что ее старая рана еще давала о себе знать, и она по-прежнему думала, что Голландия была врагом свободы и надежд? Юности и права говорить что хочешь, и погони за счастьем? Но так было во всех странах.

Дома он обнаружил, что Арлетт поддалась одному из находивших на нее порывов и переставила всю мебель. Недавно он — и она тоже — хотели воспользоваться случаем сменить их большую, старомодную квартиру на новый дом, но увидев, как малы комнаты, она отказалась от этой идеи.

— Нам придется купить массу новых вещей, а мы не можем себе позволить швыряться деньгами. — Она предпочитала тратить деньги на пластинки, книги, каникулы во Франции. Да и он тоже. Они остались в старой квартире. Она имела обыкновение изменять всю расстановку, считая, что это придает мебели вид новой. Иногда эти перестановки были удачными. Когда он вошел, она стояла в дверях с молотком в руке, критически оглядывая большую тахту-кровать, которая никак не подошла бы к маленькому новому дому.

— Угол правильный, но не надо ли поставить ее чуть-чуть глубже? — И он забыл, слава богу, и о Соланж де Винтер, и о Люсьене Энглеберт. У него были, по крайней мере, свой дом и своя женщина.

Ему не сразу удалось заснуть; Арлетт слегка похрапывала, и он возмущенно отодвинул ее подальше. Арлетт часто вызывала раздражение, но зато у нее был талант так изобретательно вести хозяйство, чтобы денег хватало надолго и дома было приятно. Ее еда, ее одежда, ее дом были оригинальными; у нее был превосходный вкус, очень прагматического толка. Ей прощались ее вспышки ярости и обидчивость, ее забывчивость и небрежность, ее предубеждение против голландского языка и цветной капусты. Она начала немного толстеть; придется ей есть поменьше. Но как приятно быть женатым на этой прирожденной создательнице домашнего очага, а не на особе вроде Соланж де Винтер. Он был убежден, что тоже удрал бы от нее. Лучше быть инспектором полиции и отнюдь не богатым, и иметь дом, полный тепла и привязанности, цветов и музыки и давно уже засохших кусков сыра (которые Арлетт никак не могла решиться выкинуть).

Сидя на следующий день у себя на службе, за рапортом, он думал о том, как хорошо было бы найти какие-нибудь способы нажать на эту женщину. Но, увы, о том, чтобы привезти ее сюда и помучить, не могло быть и речи; за ней даже нельзя было установить слежку. Да и особого смысла в этом не было; для такого надзора, который был ему нужен, следовало, чтобы надзор был внутри ее головы. Ее можно арестовать даже в Бельгии, но санкционировать это может только Самсон. Как глава отдела он является чиновником, имеющим право подписывать ордера и мандаты, но ничего похожего старик не сделает, ван дер Вальк это хорошо знал. И все-таки он не мог удержаться от благочестивого намека в своем рапорте. Минхер Самсон, конечно, отрицательно отнесся ко всей этой идее.

— Нет, нет, мой мальчик, арестовать ее невозможно. Вызовет скандал, придется запрашивать бельгийцев, без полной уверенности это немыслимо, а вам до этой уверенности далеко. Вероятно, вы правы, говоря, что она на все способна, но это абсолютно ничего не дает. Никакого вреда не будет, если оставить ее там, где она находится: не убежит. Она не знает, что нам известно, что мы предпринимаем, и пока она этого не знает, она будет ждать, чтобы понять, куда подует ветер. Беда в том, что у вас нет никаких доказательств, что она знала Стама. Я вам уже говорил, вы просто упрямитесь, малыш. Вас беспокоит де Винтер, а я бы предпочел, чтобы вы сосредоточились на Стаме. А это — не забывайте — совсем другой человек. Если хотите, так в этом вся трудность. Убили-то Стама. Не де Винтера.

— Но когда мы сможем доказать, что Стам был де Винтером…

— Не в этом дело. Раньше всего вам надо доказать, что она это знала.

— Можно прижать ее немножко, потому что меня не удивит, если окажется, что она это знала.

— Ни в коем случае. Найдите доказательства того, что она была связана со Стамом на голландской почве, и тогда сможете получить все мандаты, какие захотите. Однако дело начинает проясняться. Есть у вас кто-нибудь в Фалькенсваарде, кто занимается этим?

— Да. Всеми известными или подозреваемыми контрабандистами, которые могли быть связаны со Стамом.

— Вот тут мы и найдем ответ.

Он не был с этим согласен. Он считал это чертовски глупым. Чем располагали там? Никто никогда не видел Стама с фунтом масла в руках. Внутреннее убеждение в том, что Стам был контрабандистом, не поможет. А у него не было этого внутреннего — или какого-либо другого — убеждения в том, что Стам был убит после ссоры из-за добычи. Кто бы поехал — в машине Стама! — в Амстердам, зарезал его и ушел, оставив машину на середине дороги?

Никакие другие теории ему тоже не нравились. Он не мог представить себе Стама как шантажиста, — одна из ранних версий. Нет, все это называется выдавать желаемое за действительное. Просто потому, что властям эта идея по вкусу, и это угодит бельгийцам и сэкономит деньги.

Его собственная теория тоже не была совершенной. Он не верил всерьез, что вдова де Винтер убила своего мужа. Слишком неубедительно. Допустимо, но Самсон указал слабое место. Могла ли она последовать наперерез ему в Дюссельдорф, Венло и оттуда в Амстердам? Ничем не объяснялась белая машина, как ничем не объяснялся и дом на Аполлолаан.

К черту Стама. Достаточно долго бился головой об стену. Машина, сигареты, картина, шампанское, нож, лишняя кровать — если бы только он знал больше, хоть капельку больше о Жераре де Винтере. Что будет делать вдова теперь, зная, что они подозревают убийство? Она могла его убить. Она могла что угодно сделать. Могла оставить любые вещи, как ложные следы, указывающие на других лиц. Каких других лиц?

Этим утром он получил донесения об утомительных часах, проведенных в Фалькенсваарде, и, как он и ожидал, все это оказалось мусором. Томительные часы работы давали страницу за страницей чепухи. Взять, например, вот этого, торговца металлоломом, подозреваемого в контрабанде, мужчину, сфотографированного за выпивкой со Стамом в кафе «Маркзихт». Единственная имеющаяся у них сколько-нибудь надежная нить.

Вопрос: У вас были деловые отношения со Стамом?

Ответ: Даже не знаю такого имени.

Вопрос: Я вас не спросил знаете ли вы его имя. Я спросил, были ли у вас с ним деловые отношения.

Ответ: Не было.

Вопрос: Как вышло, что вы пили с ним?

Ответ: Я — человек общительный.

Вопрос: Это у вас в обычае — пить с незнакомыми?

Ответ: У меня в обычае пить с любым, кто меня пригласит.

Вопрос: Почему он вас пригласил?

Ответ: Наверное, чувствовал себя одиноко.

Вопрос: Он обратился к вам?

Ответ: Если угодно.

Вопрос: В каких выражениях?

Ответ: Сказал «Здрасте» и стал болтать.

Вопрос: О чем?

Ответ: О рыбной ловле, например.

Вопрос: А вы тоже великий рыболов?

Ответ: Я никогда не упускаю случая познакомиться с новыми людьми. Может пригодиться.

Вопрос: И в данном случае так и оказалось, верно?

Ответ: Я торгую металлоломом, а не рыбой.

Вопрос: Значит, вы утверждаете, что раньше его никогда не видели?

Ответ: Может, и видел. Я над этим не задумывался.

Вопрос: Подумайте сейчас.

Ответ: Я вам сказал, может, я его и видел.

Вопрос: Вам кажется, что это безопасный ответ, — на случай, если у нас есть доказательства, что вы и в дальнейшем с ним встречались?

Ответ: Мне безразлично, что у вас есть. Разговор с незнакомым человеком не противоречит никаким известным мне законам.

Вопрос: Были ли вы недавно в Венло?

Ответ: Много лет не был.

Вопрос: Вернемся к четвертому числу этого месяца…

Такое могло тянуться неделями, — читая, ван дер Вальк готов был поверить, что так и было. Нет, правда лежала в Брюсселе, где-то там.

Зазвонил телефон на столе, и он улыбнулся, услыхав великолепное, чуточку аффектированное голландское произношение Шарля ван Дейселя.

— Наконец-то вы! Это — Шарль. О, господи, какое облегчение! По-моему, я переговорил со всеми полицейскими Амстердама. Со вчерашнего дня пытаюсь связаться с вами. Слушайте, вас еще интересует та картина Брейтнера, которую вы мне показывали?

— Конечно.

— Ну, и меня тоже. Что с ней? Или вернее, что с ней будет?

— Мы не обнаружили никаких родственников, — то есть никаких законных родственников. И как бы там ни было, а он был преступником. Контрабандист — грабил государство, значит, вся его собственность подлежит конфискации.

— Кто ее конфискует?

— Министерство, когда расследование будет закончено.

— Так что картина будет продаваться?

— Думаю, что да. Им она ни к чему.

— Вы можете связать меня с чиновниками этого министерства?

— По крайней мере, могу вам рассказать, как за это взяться. Вероятно, они будут рады предложению. Большинство конфискованных вещей попадает на аукцион.

— Так вот, я хочу эту картину. И я заслужил ее. Я сделал для вас грандиозное открытие.

— Правда?

— Эта картина была куплена в Брюсселе.

— А. — Глубокий, удовлетворенный вздох.

— У вас недостаточно изумленный голос.

— Я никогда не изумляюсь. Я же — детектив.

— Ну вы могли бы хоть иногда чувствовать себя удивленным.

— И чувствую, но не сейчас. Это же логично, понимаете. Правда, вы этого никак не могли знать, Шарль, так что это очень здорово с вашей стороны. А теперь выкладывайте.

— Каким-то невероятным образом эта картина никогда не оценивалась. Она принадлежала каким-то вшивым буржуа — не спрашивайте меня, как это получилось, — которые ничего в ней не понимали. Знаете, типы, которые предпочитают олеографии с улицы Миддельхорнис, огромные, над буфетом в столовой, господи, как мне осточертела эта картина…

— Ну, Шарль, не отклоняйтесь же. Давайте без ваших предубеждений.

— О, да. Ну вот, после того, как его вдова, наконец, лопнула от многолетнего обжорства, обнаружилась целая куча уродливых вещей для продажи на аукционе. Самые ужасные — ну, вы знаете, — массивный мрамор и красное дерево, и конечно, никто из-за них не торговался, фактически никто взглядом на них не задержался; теперь они рвут на себе волосы. Так что все попало в лавки старьевщиков. Классическая история, верно? — С азартом.

— Почему?

— Ха. Видите ли, одно из колоссальных волнений, которое переживает торговец картинами, связано с тем, что эти кошмарные люди, готовые взять что угодно в уплату долга, — они ведь никогда ничего не покупают и не могут никогда решиться что-нибудь выбросить, — все еще могут владеть подлинно ценными вещами, в которых они, будучи абсолютно невежественными и свиноподобными мужиками…

— Шарль, это какая-то тарабарщина!

— У них иногда оказываются пропавшие картины Леонардо. Я хочу сказать, что никогда не знаешь, при каких обстоятельствах может обнаружиться пропавшая или даже совершенно неизвестная картина, даже совершенно изумительная. И самое интересное, что есть фирма неких Кореманов, прямо там, в Брюсселе, и недавно там оказался совершенно неизвестный автопортрет Рембрандта. Они специализируются на удостоверении подлинности, и они просто дали точное свидетельство о подлинности. Лугт в Париже и Розенберг в Америке прозевали, а теперь его купил Муниципальный музей в Штутгарте за три с половиной миллиона, и все они себя поздравляют с этим. Конечно, Брейтнер не стоит и четверти этого, но и в этом случае они его прозевали, а я нет, поэтому я и торжествую!

— Но как вы это узнали?

— Есть тут один человек, занимающийся продажей картин, он увидел эту великолепную вещь у старьевщика; вот почему они и кусают сейчас кулаки. В этом и есть крупный недостаток излишней специализации; он ни черта не знает, кроме семнадцатого века. Он презирает импрессионистов, потому что это не его период. Ну, я тоже часто этим грешу, — все эти ужасные зеленые Сезанны, такие грубые. Но за ними охотятся, и цена их огромна, и поэтому я уж постарался кое-что узнать о них. Если бы это был какой-нибудь занудливый старый Абрахам Пейнакер, так этот парень скакал бы на одной ножке, а на эту картину он чихал. В какой-то степени он прав, потому что этих импрессионистов очень легко подделать, и очень часто — это подделки. Вы себе не представляете, сколько есть на свете отвратительно грязных подделок Ренуара.

— Продолжайте, Шарль; вы самый худший свидетель в мире. К этому времени судья уже начал бы ковырять в носу в припадке нервной ярости. Только полицейскому судье разрешается быть эмоциональным и так много разговаривать.

— Ну, я его обозвал как следует; спросил, где он ее видел, — он, понимаете ли, узнал ее по фотографий, которую вы мне дали. Тогда я понесся на этот блошиный рынок, чтобы узнать, откуда они ее взяли. Очень противные мелкие людишки, которые воняют так, как они могут вонять только в Брюсселе. Они сказали, что не могут припомнить, кто ее купил. Но я не позволил себя отпугнуть. Я даже подумал дать маленькую взятку этим мелким ублюдкам…

— Слушайте, вы меня убиваете. Ее купил бизнесмен по имени де Винтер, который, как это ни странно, идентичен с нашим покойным приятелем, минхером Мейнардом Стамом.

— Ну, теперь падайте, — произнес Шарль в диком восторге. — Ее купила женщина.

Ван дер Валька словно током ударило.

— И они могут описать эту женщину?

— Нет, конечно, нет, но я думал, что вас это заинтересует.

— Меня это интересует. Очень.

Снова у границы, настроившись на то, что он опять в Бельгии, и думая по-французски, а не по-голландски, ван дер Вальк сказал себе, что это искусство, — теперь он это Понял, — и де Винтер довел его до высокой степени совершенства. Не так уж это было и просто. В Бельгии он, конечно, говорил по-французски. Остенде находится в Западной Фландрии, и они там двуязычны, но французский и у них на первом месте. Де Винтер думал и действовал как бельгиец, говорящий по-французски. Это не требовало напряжения, — он им был.

Но в Голландии он вел себя и говорил, и заставлял себя думать как голландец. Хотя, не как обычный голландец. В этом и была суть. Вероятно, он не мог сделать этот обман полным. Пограничный голландец. Стам родился на границе, в Маастрихте, здесь в Лимбурге или в Южном Брабанте голландский язык далеко не чист. Все основывалось на том, что граница между Бельгией и Голландией — выдумка, политическое изобретение. Есть одна настоящая граница между Бельгией и Германией. Это — Маас. А между Бельгией и Голландией подлинная граница там, где люди перестают быть католиками и становятся протестантами.

Ни Маас, ни даже Арнхейм совсем не голландские по характеру. Не такие голландские, как Утрехт или Гаарлем, или Зволле. Стам — или де Винтер — был бы бросающимся в глаза иностранцем в Алкмааре; в Венло или Бреда он был незаметен.

Тем не менее, он произвел это превращение очень тщательно. Французскую машину заменила немецкая, типично бельгийскую одежду иная, пошитая — это было видно сразу — в Гронингене, вместо сигарет сигары марки Вильгельм II, которые производят в Фалькенсваарде, — очень удачная деталь. Личность горожанина, владельца бельгийского отеля, которая, по существу, не была очень естественна для него, заменена другой, более близкой по духу — сельский джентльмен, офицер в отставке, посвятивший себя охоте и рыбной ловле. Наконец, его обручальное кольцо перешло на другую руку — это был символ, печать всей перемены. Когда оно покоилось на его правой руке, ему не нужно было больше играть роль голландца, — он был голландцем. Он был Стамом. Он думал так, как думал бы Стам. И в этом была сложность этого дела.

Стам был убит. Стам купил белый «мерседес». Велел уборщице держать запасную кровать застеленной.

Самсон был прав и неправ. Не де Винтер делал все это, и поэтому о нем ничего не будут знать в Эрнегейме. Если была женщина, другая женщина, она принадлежала Стаму. Она не была бы бельгийкой; она должна была быть голландкой.

Не обязательно; могла быть ни тем, ни другим. Где она жила?

Картина Брейтнера была куплена в Брюсселе. Жила ли она там? Как-то не похоже, чтобы она встретилась со Стамом в Брюсселе — Стам никогда не забирался дальше. Дюссельдорфа. Ладно, увидим.

Надпись на лавке старьевщика поблекшей пурпурной краской на навозно-коричневом фоне гласила: «Антиквар и книготорговец. Продавец картин и реставратор». Надпись, бывшая здесь со времен Луи-Филиппа. Внизу шрифтом 1919 года было добавлено: «Домашняя утварь покупается и оценивается». И в окне были две засиженные мухами пожелтевшие карточки: «Золото и серебро покупается по наивысшим расценкам, оплата наличными», «Покупка одежды». На витрине были наклеены претендующие на остроумие изречения, выполненные вульгарным грубым шрифтом на розовых и нежно-голубых открытках. Одна из них спрашивала: «Если вы так умны, какого же черта вы не богаты?» Другая рекомендовала: «Замедлите перед брюнеткой, дайте задний ход перед блондинкой, резко затормозите перед рыжей». Ван дер Вальк подумал, что Шарль ван Дейсель не мог знать, как обходиться с такими людьми.

Внутренность лавки походила на все лавки подобного рода. Чучела ящериц глядели на скверные копии дрезденских чайников; кресла в стиле бурных двадцатых годов, покорившиеся и неудивляющиеся, оказались запихнутыми под бидермайеровский письменный стол, который в пору их беззаботной юности они находили комичным. Ему припомнилась восхитительная английская фраза, выражавшая ненависть, издевку и презрение: «Я и мертвым не хотел бы оказаться в одной канаве с вами». Теперь они оказались в одной канаве.

Окна были еще хуже. Розовые китайские драконы плотоядно глядели на мертвых фазанов; ашантийские маски, которые должны были быть мужественными и ужасными, лежали печальные и кастрированные на скверной копии секретера эпохи Регентства, сделанной в шестидесятые годы XIX века. Желтое блюдо для сыра казалось вырезанным из мыла и напоминало мертвую раздувшуюся корову. Сахарные щипчики с латунью, проглядывающей из-под дешевого потускневшего гальванопокрытия. Ярко-зеленая супница; отвратительный кувшин, белый и дряблый, покрытый растрепанными, расплывшимися розами — все было так уродливо, бесполезно, мерзко, что могло бы расстроить самый здоровый желудок. «Мой они, во всяком случае, расстроили, — подумал ван дер Вальк. — Не могу даже представить себе назначения девяти десятых этих предметов. Поглядите-ка на это, — оно для того, чтобы держать в нем перья павлина, или же чтобы мыть ноги?»

Владельцем лавки был худой, страдающий диспепсией мужчина в сером пыльнике. Его лицо было сложено в складки того же серого цвета, изношенные и грязные, как старое армейское одеяло. Волосы, руки, жалкие ботинки — все было таким же серым и пыльным.

Жена его была полной ему противоположностью. Крупная, неряшливая блондинка с необычайно белой кожей, которая никогда не знала солнца, дождя или ветра. Ее расплывшаяся фигура была втиснута в моложавое зеленое платьице; глаза у нее были большие, светлые и выпуклые. Она напоминала какое-то водяное создание, выбеленное, промоченное до белизны годами пребывания в глубоких соленых водах. Однажды, к огромному изумлению этого создания, оно было вычерпнуто и выброшено, покрытое своим первозданным илом, в центре Брюсселя. «Она может существовать, — подумал ван дер Вальк, — только в этой атмосфере тусклого аквариума».

В занавешенную затененную заднюю часть лавки почти не проникал свет, воздуха было еще меньше. Там и сидела эта чета, бесконечно попивая чай за скверным круглым столиком с инкрустациями из желтой меди, которые выпускали из бирмингемских мастерских во времена Индийского мятежа. А теперь он нелепо стоял в Брюсселе, вместо того, чтобы находиться в Челтенхеме. Мужчина, на его взгляд, совершенно окостенел; женщина перешла в жидкое состояние. Лицо ее напоминало баллон, наполненный стоячей мыльной водой, который, вероятно, стоял…

Он посочувствовал Шарлю. Здесь пахло ладаном, грязью и политурой для меди. Если эти люди зарабатывали на жизнь, то только с помощью мелких преступлений и еще более ничтожных пороков.

Женщина уставилась на него с какой-то оцепенелой складкой у рта, все еще мокрого от чая. Глаза у мужчины были острыми, брови походили на решетки в окне работного дома. Ван дер Вальк вошел с развязным видом и понизил голос до гнусного шепота.

— Книги есть?

— Конечно.

— Хорошие книги, знаете, — с перцем.

Маленькие глазки испытующе оглядели его.

— Вы — фараон.

Ван дер Вальк радостно улыбнулся:

— Угадали с первого взгляда.

— Что вам надо?

— Мне надо узнать все об одной картине. Кто ее купил, и как она выглядела.

— Странный вы фараон. И вы не брюсселец. Француз, да?

— Я — Андре Ренар, — неожиданно взревел он, — приехал за контрибуцией. А теперь хватит валять дурака, или я выкину эту незаконнорожденную игуану через окно и впущу вам немного свежего воздуха.

Голос стал визгливым:

— Не выйдет. Она была куплена и продана честно. Ее не украли и никто о ней не заявлял.

— Вы промахнулись. Она стоит денег.

— Значит, и узнать, куда она делась, тоже стоит денег, так?

— Вы это вчера попробовали. Ничего не получилось. Без фокусов, парень, а то как бы не закрыли вашу торговлю. У вас может случиться пожар и окажется, что страховщики не захотят платить.

— Слушайте, офицер, я сказал этому голландскому типу со странным акцентом, — он лелеял это описание Шарля ван Дейселя, — что я не могу вспомнить, как она выглядела, и это — чистая правда.

— Как часто вас преследовали судебным порядком?

— Ни разу, но…

— Какие-нибудь случаи флагелляции? Какие-нибудь истории с изюминкой?

— Мистер… Я честно…

— Придумайте что-нибудь получше.

— Так-растак всех фараонов. Коровьи шкуры!

— Вот это лучше. Память стоит больше, чем честность, а? Не так уж много у вас клиентов, и вы их всех хорошо помните: ведь каждый из них может представить возможность для шантажа. Ну — молодая или старая?

— Насколько я помню, молодая.

— Темноволосая или блондинка?

— Не знаю.

— Шляпа или шарф?

— Что-то вроде берета.

— Значит, вы видели ее волосы. Хотите неприятностей?

— Блондинка.

— Рост?

— Может, метр семьдесят пять.

— А вы наблюдательны, когда захотите. Уверены, что она была так высока?

— Да, почти.

— Возраст?

— Двадцать три — двадцать четыре.

— На каком языке она говорила? На французском?

— Да, почти так же хорошо, как вы. — Язвительно.

— Что она сказала?

— Просто показала на ту картину, — она была в окне, — и положила деньги на прилавок.

— Откуда же вы знаете, что она говорит по-французски?

— Потому что эта особа взяла картину и, выходя, сказала: «Вы не знали, что это хорошая картина, да?» — Злобный рот пытался спародировать образованную женщину; он был похож на какую-то высушенную старую гремучую змею. Воспоминание о том, как он упустил легкую наживу, до сих пор так разъедало его, что он не забыл интонации. Ясно, что это была правда — это была хорошая картина. С чего бы стал этот торговец спрашивать о ней, а теперь этот фараон? Но не такой он болван, чтобы засыпаться на вранье.

— В чем она была?

— В красном плаще. Больше я ничего не разглядел. Ведь на картине была просто улица в Брюгге или где-то еще. Не выглядела старинной. Я хорошо зарабатывал на картинах, я разбираюсь в них. Эта не выглядела сколько-нибудь стоящей, — я поместил ее в окно только потому, что она была яркой. Простояла там всего два дня.

Ван дер Вальк зажег сигару как дезинфицирующее средство и выпустил защитный веер дыма. По его мнению, эта древесная вошь говорила теперь правду, но он немножко проверит его рассказ.

— Ну, может, мне теперь и ясно, как вы узнаете эту женщину. А как бы мне ее узнать? — Брови задергались от усилия придумать, как выпутаться из этого. — Давайте же, питекантроп, — сказал ван дер Вальк.

Брови мигнули, сраженные ужасным словом.

— Никак, кроме как по ее разговору. Говорила по-французски немножко чудно. Как я говорю, не как брюссельцы. Больше похоже на вас.

Ван дер Вальк отправился в кафе и выпил бренди. Он взял вечернюю газету и без энтузиазма просмотрел ее. Им овладела какая-то брезгливая усталость. Его тошнило от реальной жизни. Он сочувствовал Стаму. Может быть, из-за этого он начал разглядывать объявления о кинофильмах. Хлам. Хлам. Еще хлам. В глаза ему бросилось маленькое объявление. Ах, черт его побери! Вот он здесь мечтает о покое и красоте, мечтает припомнить свое детство. Мечтает о романтике, как Стам. А здесь все это ожидает его — чистое превосходное вино 1934 года. Шарль Буайе и Грета Гарбо в «Марии Валевской». Он бросил монеты на свое блюдечко. Как раз успеет, если поторопится.

Лучше. Отдохнувший. Очистившийся. Счастливый, — да, счастливый. Он принадлежал к тому поколению, которое радостно отдало бы жизнь за Гарбо. Он пошел в пивную и съел там кислую капусту, все еще во власти впечатления. Шел дождь; не жирный зимний дождь, а нежный, чистый дождь, вымывающий все дочиста, как весной. Даже неоновый свет он сделал приглушенным, романтичным и прекрасным. Он устал; купив в вокзальном киоске экземпляр в мягкой обложке «Унесенных ветром», он улегся с ним в постель в дешевом отеле. Открыть окно оказалось очень трудно; но когда он открыл его и подставил лицо ночному воздуху, стал виден крошечный краешек месяца и стремительный бег низко нависших облаков, и слышны были поезда. Где-то в его мозгу копошилась мысль. Но завтра, как сказала бы Скарлет, — другой день.

Один раз он проснулся, в середине ночи. Где-то играло радио. Он понятия не имел, почему ему внезапно припомнилось то, что произошло много лет назад. В годы сразу после войны была другая ночная радиопрограмма, но трансляция на передатчике, для оккупационных войск в Американской зоне, достаточно сильном, однако, чтобы его было слышно на средних волнах по всей Европе. Это был час передачи граммофонных записей, он назывался «Полночь в Мюнхене». Комически серьезный, напевный голос молодого американца говорил каждую ночь: «Половина первого — время для Разбивающего сердца». Сентиментальная мелодия, запоминающаяся своей сладостью, как горшочек джема. Ван дер Вальк, находившийся в Гамбурге с английскими частями, лежал в постели, вопреки строгим предписаниям, с высокой блондинкой (один метр семьдесят пять), невероятно романтичной девушкой, которую звали Эрика. Она обожала «Разбивающего сердца».

Когда он проснулся снова, как всегда в семь часов, он на секунду удивился, почему не слышна кофейная мельница Арлетт. Затем он вспомнил, где находится и что ему надо сделать. Он тщательно выбрился новым лезвием, с аппетитом поел и почитал «Монд». Закончив завтрак, он все еще не пришел к какому-нибудь решению; уставившись взглядом в стенку, выкурил еще одну сигарету. Не будет он звонить в Амстердам, рискуя быть принятым за дурака. Идея у него была совершенно идиотская, и лучше о ней молчать. Если окажется, что он прав, то это не имеет никакого отношения к тому, что он хороший полицейский. Это связано с прошлым, с Гретой Гарбо и Эрикой, Марией Валевской и другими высокими белокурыми женщинами; вот и все. Никаких доказательств нет и не будет. Никаких тщательно выработанных вопросов, никаких хитроумных полицейских трюков. Но он обязан был послушаться своего инстинкта. Доказательства не обязательны. У него было то, что минхер Самсон назвал внутренней уверенностью.

Он поехал вниз по авеню Карла Пятого и остановился у гаража, как раз там, где автострада смыкается с Гентским шоссе.

— Хэлло, Люсьена!

— Вы опять вернулись? Что случилось, влюбились в меня или что?

— Нет, мне нужна ваша помощь. Кое-что случилось здесь, в Брюсселе, в чем мне нужна ваша помощь. Я подумал о вас, потому что вы знаете этот греховный город. Я решил признать у вас умственные способности; у вас найдется четверть часа?

— Ну, я могла бы найти лучший способ потратить время, но я не возражаю. У меня скоро перерыв на кофе… Филипп?.. — позвала она своим звонким голосом и сделала жест, как будто поднося чашку ко рту. Весьма прыщавый юнец в слишком маленьком комбинезоне махнул в знак согласия воздушным шлангом, который он держал в руке.

Они пошли и уселись в кофейне; она сунула в рот сигарету жестом, который он помнил. Не очень, по-существу, хорошенькая девушка, но привлекательная, как Мария Валевская.

— Это будет звучать чертовски глупо. Если бы я не знал вас, мне никогда бы не пришло это в голову. Но теперь, когда пришло, это уже что-то вроде неизбежного вывода.

— Что именно?

— То, что вы знали человека по имени Мейнард Стам.

Она реагировала совсем не так, как он мог бы ожидать.

Поставила чашку и ничего не ответила. На ужасное мгновение он подумал, что совершил ту нелепую ошибку, которой опасался.

— Мы нашли мертвого человека на Аполлолаан. Кто-то убил его, но нет доказательств, которые на кого-нибудь указывали. Он был контрабандистом, и неопределенная официальная версия такова, что произошла ссора между преступниками. Вокруг этого человека масса всяких странных вещей, которые я пытаюсь связать одну к одной. И вот, просто думая о них, я — сам не совсем понимаю почему, — подумал о вас. Я подумал, что вы должны что-то знать об этом человеке.

Она снова подняла чашку и залпом выпила кофе.

— Вы совершенно честны со мной? Кто, по-вашему, на самом деле его убил?

— Делаю все, что могу. Думаю, что могли убить вы. У меня нет ничего в поддержку этого в настоящее время; это потребует еще большой работы.

— И что же вы намерены предпринять?

— Спросить вас.

— Я не собираюсь отвечать ни на какие вопросы.

— Тогда мне придется забрать вас. Я должен знать, понимаете?

— Арестовать меня?

— Я не хочу поднимать шум. Просто тихо попрошу вас поехать со мной.

— Вы ведете себя скромнее, не так ли, чем если бы были в Голландии?

— Если хотите. Что это меняет?

— А у вас есть право кого-либо арестовать в Брюсселе?

— О, я могу позвонить по телефону. Чтобы бумаги переслали сюда в бюро.

— Но вы просто пришли. Вот так вот. Спросить меня, что я знаю о каком-то человеке, который умер?

— Да.

— У вас не очень крепкая позиция, правда? Ни ордера, ни доказательств, ровно ничего. Если я захочу, я могу сделать так, чтобы вас выкинули отсюда.

— Возможно, — ровным голосом. Могла, но раз она это сказала, то не сделает этого.

— Я могу закричать. Я могу сказать: «Грязный фламандец». Они здесь меня знают, они любят меня и уважают. Если им покажется, что вы пристаете ко мне, они вас линчуют. Вы — голландец, а они — бельгийцы. Мне достаточно только палец поднять.

Ван дер Вальк улыбнулся.

— Если вы хотите мне доказать, что вы просто дешевая маленькая подделка, валяйте, поднимайте ваш палец.

Как он и хотел, она рассердилась.

— Вы что, принимаете меня за овцу, которая будет стоять и ждать, пока ее арестует какой-то грошовый полицейский? Ничего у вас со мной не выйдет. И спросите любого из этих людей, с которыми я работаю, дешевка я или подделка!

— О, идите и спрячьтесь за вашей кучей мастеровых, если хотите; я и не двинусь, чтобы помешать вам. — В голосе его было презрение.

— Так лучше. Вы мне куда больше нравитесь таким. Менее глупым. Менее официальным.

— Мы всегда были способны понять друг друга. Вот почему я здесь. И вот почему мне стало теперь скучно. Сколько нам еще придется сидеть здесь, ведя приятный разговор?

Она легко могла тогда подняться и отправиться с ним, как он хотел и думал, что она сделает, если уколоть ее трусостью. Но другой фактор вмешался в его планы. На стол упала тень. Крупный мужчина, такой же крупный, как ван дер Вальк, и выглядевший куда крепче. Дюжий бельгиец. Нет ничего упрямее, чем дюжий бельгиец из Боринажа; они могут быть грозными. Они родились в голодном, грязном краю, который поставляет шахтеров, боксеров и политических агитаторов. Уголь и железо оседают в их крови. Чтобы быстро получить о них представление, поинтересуйтесь их спортивными играми. Велогонки на длинные дистанции и петушиные бои. Боевой петух из французско-бельгийских приграничных районов, если запереть его в комнате со взрослым мужчиной, убьет этого мужчину. Ван дер Вальк это знал.

— Что ты делаешь, Люсьена? Этот мальчишка Филипп стонет, что у него слишком много работы.

Она встала, не сказав ни слова, и вышла через заднюю дверь, на которой было написано «Служебный вход». Дюжий мужчина спокойно взглянул на ван дер Валька.

— Клиент? Или просто проездом? — голос был мягок и вежлив.

— Проездом, но я зашел с определенной целью. Я из полиции.

— Тогда лучше говорить со мной, чем с моими служащими.

— Вы хозяин?

— Да.

— Да, тогда мне придется поговорить с вами. Я должен забрать эту девушку. Она знает это и знает причину. Спросите ее.

Бледные серые глаза изучали его без одобрения и без враждебности.

— Вы полицейский откуда? Франция? Покажите ваше удостоверение.

— Не здесь. У вас в конторе.

Крупный мужчина взвесил это.

— Прекрасно. — Он прошел, легкий, как кот, через дверь с надписью «Служебный вход», и ван дер Вальк последовал за ним, хмурясь. Придется ему прибрать к рукам и этого типа тоже.

Они были внутри гаража, длинной бетонной пещеры, далеко уходящей вглубь. Вдоль нее тянулся ряд служб и лавок. Впереди ремонтные мастерские, там спокойно трудились механики. Один из них на минуту выпрямил затекшую спину и без любопытства уставился на ван дер Валька, сложив губы так, словно хотел свистнуть, глаза его казались очень синими на запачканном лице. По другую сторону тянулся еще один ряд низких строений; рослый бельгиец шел по направлению к ним, а не к конторе. Ван дер Вальк следовал за ним. Снаружи, через боксы и насосы, проникал серый свет и терялся в темноте измазанного маслом бетонного навеса, где стояли, терпеливо ожидая лечения, полсотни машин, похожие на амбулаторных больных, с диагнозом и рецептами, аккуратно подсунутыми под дворники на ветровых стеклах.

Это была раздевалка, где служащие ели, переодевались, мылись, курили и сплетничали. Здесь было тепло и тихо; газовый радиатор испускал тихое шипенье из закрытого запальника. В комнате валялись старые ботинки и пустые бутылки. Кто-то оставил жирную бумагу из-под сэндвичей; большая пепельница в форме автомобильной шины была переполнена запачканными и захватанными окурками. Люсьена стояла у окна на противоположной стороне, заложив руки в карманы. Она сдувала пепел с сигареты на пол, как это делали механики. Рослый бельгиец тихо затворил дверь и повернулся, засунув руки в карманы куртки, как английский принц-консорт. Руки были что надо — как автоматические ковши. Костюм его был из дорогой желтовато-коричневой фланели, на нем был каштанового цвета шелковый галстук и кремовая сорочка. На его мускулистом теле это не выглядело нелепо; это было даже элегантно. Тело его обладало бессознательной горделивостью, свойственной человеку, который сделал что-то из ничего и уверен в своей способности справляться с жизнью.

— Итак, вы какой-то полицейский. И вы ее хотите взять за что-то. И что же она, по-вашему, сделала, а?

— Спросите ее.

Он медленно повернулся, чтобы посмотреть на Люсьену.

— Сделала что-нибудь? Что-нибудь, что он может доказать?

Она сделала презрительное лицо:

— Нет.

Массивное, гибкое тело снова повернулось к ван дер Вальку.

— Так вы рассчитывали приехать сюда и тихонько вытянуть из нее? Я знаю фараонов. Их два типа, с двумя методами. Одни сразу лупят любого, кто подвернется; другие — умники, задурят парню голову сладкими речами, пока он сам уже не перестает понимать, натворил он что-нибудь или нет. У вас нет ничего определенного, иначе вы разговаривали бы здесь по-другому. А вы пришли тихо, потому что вам не за что зацепиться. Покажите-ка вашу бляху.

— Если я кого-нибудь напугал насмерть, так я что-то не вижу признаков этого, — заметил ван дер Вальк, предъявляя свое удостоверение.

Мужчина внимательно разглядывал его, медленно читая незнакомые голландские слова шевелящимися губами, которые создавали беззвучные рисунки формы и смысла слов.

— Голландец. У вас нет права даже высморкаться здесь, в Бельгии.

— Если бы мне нужно было право высморкать ваш большой нос, то я получил бы его по телефону. Почему бы вам не перестать разыгрывать из себя крестоносца?

Мужчина поглядел на него бесстрастно, без злости.

— Парень, вы на моей территории и допрашиваете мою служащую в рабочие часы — это мое дело. Вы мне скажете о чем речь, или я вас вышвырну отсюда?

— Спросите ее. Она знает, почему я здесь. И бросьте устраивать драмы. Если бы я захотел, то мог бы быть здесь с отрядом для подавления беспорядков в стальных шлемах.

— Раздави его, Бен, — сказала Люсьена. — Брось его в пепельницу. Он ничего не может доказать.

— Зачем выдавать свой испуг, Жанна д’Арк?

Она повернула голову.

— Иди-ка ты…

Бельгиец усмехнулся.

— Вот ваше удостоверение. Я не дам и горелой спички за него или за вас. Катитесь за дверь и шагайте отсюда.

— Вы мне надоели, — сказал ван дер Вальк. — Ваша пасть больше даже, чем ваш нос. Пошли, мисс. Мне не нужны молодчики в стальных шлемах и никакие доказательства. Если у вас есть на два су смелости, вы это признаете.

Мускулы напряглись на лице мужчины. Ноги проделали скользящий шаг боксера, плечо опустилось, и он в тот же момент выбросил вперед свой большой шахтерский кулак. Ван дер Вальк, сам не зная почему, почти не старался избежать удара, хотя и мог бы это сделать. Люди пытались его ударить и до этого. Он не сопротивлялся. Инстинкт заставил его втянуть живот, но он опустил руки и стоял. Больше всего досталось его ребрам, но второй удар пришелся в висок. Стена обрушилась на него сзади, плечо онемело, пол закачался и он сел на него; идиотская ситуация — он чувствовал ее комизм. По комнате прошли ноги; равнодушные мокасины Люсьены; дорогие, ручной выделки туфли мужчины, размер сорок четыре, великолепно начищенные с узким носком. Ребра ван дер Валька вздрогнули, ожидая удара. Из открытой двери потянуло холодным воздухом; свист. Он медленно поднялся на ноги и отряхнул табачный пепел с одежды. Два механика с безразличными физиономиями прислонились к стене у двери. Один жевал резинку.

— У вас есть машина? — спросил он, вынув резинку изо рта и разглядывая ее.

Ван дер Вальк кивнул и пощупал висок; висок болел.

— Мы засунем вас туда и подоткнем вам одеяльце, — сказал другой.

Они взяли его под руки, не грубо, и промаршировали к «фольксвагену». Никто даже не поднял на них глаз. Тот, что жевал резинку, неопределенно показал волосатой рукой на северо-восток.

— В дорогу, месье фламандец. — Они вернулись назад к своей работе, даже не оглянувшись. На их взгляд, это было проделано гладко: не чересчур, без шума, как раз в меру. А если потом заявится полиция, то он находился на частной территории и приставал к женщине. Полицейское удостоверение? Никто о нем и не слыхивал.

Ван дер Вальк снова потер лоб и сделал гримасу своим ушибленным ребрам. Он завел мотор «фольксвагена» и выехал с внешнего двора. В том месте, где был проход между машинами, он сделал поворот на сто восемьдесят градусов через автостраду. Ставить здесь машину было запрещено, и он, конечно, был достаточно заметен. Он выключил мотор и остался на месте, как раз напротив гаража, нос машины смотрел в направлении Брюсселя. Он зажег сигарету и запасся терпением. Время тянулось медленно.

Поток быстр несущихся машин действовал усыпляюще; ему хотелось пива. Люсьена больше не появлялась на внешнем дворе, но широкоплечий желтовато-коричневый костюм неподвижно постоял некоторое время у насосов, поблизости от двери в кофейню. Немного погодя он пожал плечами и ушел обратно. Улица, — говорили плечи, — открыта всем, даже идиотам из Голландии. Подошел полицейский и остановился посмотреть на голландский номер машины, затем на него, с ленивым любопытством. Фигура в желтой накидке обогнула машину и приблизилась к окошечку водителя.

— Месье из Голландии? Он понимает, — это же очевидно, — что здесь нельзя стоять. — Фламандский язык его был неуклюж, но вполне понятен. Ван дер Вальк вынул полицейское удостоверение и протянул ему. Толстое, буколическое лицо исследовало его, зажав между не очень чистыми пальцами. Он старательно сравнил снимок с прелестными чертами лица владельца. — Какое-нибудь дело? В управлении знают? — Кивок. — Вам нужна какая-нибудь помощь, сотрудничество? — Отрицательное покачивание головы.

— Я не собираюсь очень долго здесь задерживаться, — спокойно сказал ван дер Вальк по-французски. Лицо разгладилось и улыбнулось.

— А вы говорите по-французски хорошо. Уверены, что я не могу помочь? Что такое, гараж? — ткнув пальцем. — Большой Бен? Что же он сделал, принимал украденные машины? Он слишком богат.

— Мне надо только подождать, больше ничего. Немного нажать на нервы, пока они там гадают, что я делаю.

Полицейский улыбнулся, рассеянно отсалютовал своей перчаткой и прошел дальше.

Ван дер Вальк был здесь уже час и семнадцать минут. Он не совсем точно знал, чего именно он ждет, но когда это произошло, он не удивился. Когда дверца открылась, он поднял глаза и усмехнулся. Желтовато-коричневый костюм заполнил все свободное пространство; маленькая машина закачалась на рессорах. Дюжий бельгиец не знал, что сказать; он нервно курил, постукивая рукой по щитку.

— Что скажете насчет пивка? — выговорил он наконец.

— Последний час больше ни о чем и не думал.

— Ладно… Вы знаете дорогу. Или, если вы предпочитаете не…

Ван дер Вальк не был настолько чувствителен; он повернул машину.

— Посмотрите второй этаж. Вроде частной конторы. — Они прошли через комнату, мимо большого письменного стола и массы всяких современных приспособлений. Здесь все было по-деловому, но дружелюбно и в беспорядке. — Просто завалили этими каталогами, — сказал крупный мужчина. — Сюда.

Дверь вела в маленькую теплую комнату, украшенную геранью и помидорно-красным твидом. Там было светло и уютно; стояли два кресла и кушетка, в углу маленький бар, телевизор и радиола; больше ни для чего не хватало места. Простая, непретенциозная и приятная комната.

— Специальный бокс для опробования новых моделей, — он открыл две бутылки пива, вынутых из маленького холодильника. — За ваше здоровье.

— За успех новых моделей.

— Голова ничего?

— Немножко болит.

— Зря я вас двинул.

— Мне это тоже не доставило большого удовольствия.

— Вы выдержали знатный удар. — Величайший комплимент; он уже не был больше грязным фламандцем. — Наверное, мне надо вам объяснить.

— Честно говоря, я бы предпочел, чтобы вы этого не делали. — Но раз задавшись целью, крупный мужчина не отступал.

— Понимаете, Люсьена, она никогда не позволяет к себе притронуться, я имею в виду, мужчине. Я заманил ее как-то сюда, год назад. Она заехала мне в физиономию битым стаканом, — с нежностью сказал он.

— Почти не видно.

— Да, но это стоит иметь в виду. Может быть, — я не говорю, что это так и есть, — но может быть, какой-нибудь старикан приставал к ней, и она двинула его, как меня. Может, она его двинула слишком сильно. Я не знаю, почему вы здесь, но она дала понять, что кто-то умер.

— Умер один человек. Его говорить не заставишь. Пока она молчит, я не знаю, что произошло. Не вполне уверен, что все так уж просто.

— Она немногословна, если ей не хочется говорить.

— Что она сказала вам?

— Ничего особенного. Немножко поплакала. Затем запустила в меня гаечным ключом. Сказала, что я вел себя, как дурак. Может, так оно и есть, а если так, то я хотел бы это знать, поэтому я и решил, что лучше мне выяснить, нельзя ли поговорить с вами наедине, когда увидел, что вы не ушли.

— Она уже наверное переехала границу? — безразличным тоном.

— Я не спрашивал. Я ей сказал, что лучше ей держаться подальше от границы, наверное, там уже дали знать о ней. Я ей сказал, что она может спрятаться, — у меня есть загородный дом. Я знал, что она и слушать не станет. Поэтому я дал ей свой маленький «Порш» и сказал, чтобы она катилась отсюда ко всем чертям. Так она и сделала, ей этого не хотелось, но я заключил с ней вроде сделки, — обещал, что я вам скажу, что поговорю с вами.

— Зачем?

— Не знаю. Я вышел к вам, потому что увидел, что вы ничего не сказали этому шпику. Я подумал, что вы, наверное, знали, что делали, лучше, чем я, как мне кажется. Слушайте, к черту это пиво! У меня есть кое-что получше, — у меня друзья в Бордо.

Он ждал, что появится арманьяк. Тем большим сюрпризом был запах сливянки, наполнивший комнату. Дюжий бельгиец сосредоточенно попробовал.

— Хорошо, — сказал он одобрительно.

— Здорово, — согласился ван дер Вальк торжественно.

В ответ он получил медленный, серьезный взгляд. Большая рука опустилась во внутренний карман и появилась наружу, держа пластиковый бумажник, который он бросил на стол рядом с бутылкой.

— Я сам точно не знаю, сколько здесь; шестьдесят-семьдесят тысяч франков. Не снятых с банковского счета; я храню их здесь: можно сказать, это мои бешеные деньги. В мелких купюрах. И вопроса о них не возникнет, — нет доказательств, что они когда-нибудь существовали, — брались по сотне примерно с доходов. Возьмите это и отпустите ее. Если она убила кого-нибудь, значит, он это заслужил. Может, я и вправду дурак, но я не думаю, чтобы вы сообщили о ней. И я не думаю, что вы действительно хотите ее арестовать. Я думаю, что вы можете забыть об этом, если захотите.

— Вы ее любите?

— Да, — ответил дюжий бельгиец. Он пожал плечами. — Безумно и хочу жениться на ней. Моя жена умирает от туберкулеза. Может, уже умерла. Я этого Люсьене не говорил.

Ван дер Вальку несколько раз предлагали маленькие взятки. Иногда он задумывался над тем, пошел бы он на это, если бы ему предложили большую. Он надеялся, что этого не случится, потому что боялся, что может пойти. Сейчас он был очень удивлен тем, что испытывал полное безразличие. Это было комично, — немножко походило на Генриха IV, который был трусом, пока не попал впервые в огонь. Он кинул бумажник обратно через стол и в отместку налил себе второй стакан сливянки. Дюжий бельгиец, не глядя, опустил деньги в боковой карман. Он их презирал, они не выполнили своего предназначения.

— Я вам скажу кое-что, — заговорил неожиданно ван дер Вальк. — Это не зависит от денег или от обстоятельств. Это зависит от нее. Я так глупо себя вел, потому что не знал, что еще делать. Она не преступница; я не могу ее арестовать. Я сказал ей правду, что я не могу ни черта доказать, я вам скажу то же самое. Теперь все зависит от нее. Я не знаю, что она будет делать. Она должна сама понять и сделать то, что ей покажется правильным. Почему я вам это говорю?

— Вы чертовски странный фараон, если я могу сказать так, не обидев вас.

— Все такие. Вы. Она. Если бы никто не был странным, никого бы не убивали. — Крупный мужчина промолчал: он сломал сигарету пополам и уложил труп в пепельницу с такой нежной заботой, словно это была маленькая птичка. — Я прослежу за тем, чтобы вы получили обратно свой «Порш».

«Я совсем не уверен и в этом тоже, — подумал он. Теперь, когда Люсьена дошла до последней грани порока, он не имел представления о том, на что только она не способна. — Я могу дать о ней сигнал. Она будет рассчитывать, что я этого не сделаю; это наше дело, и она будет на меня рассчитывать. Она дала избить меня потому, что я позволил кому-то другому вмешаться в дело, которое касалось меня и ее. Теперь мне надо решить, что же она сделала. Я должен играть по ее правилам».

Он уехал из Брюсселя, испытывая облегчение. Он казался себе мелким и достойным презрения. У него и раньше часто бывало это чувство. Но тогда у него была служба, куда он мог приползти; он мог спрятать свое трусливое сердце за широким столом; заняться бумагами и телефонами. Раковина официальщины предохраняла его. Здесь, в гараже, он был весь на поверхности.

Беспомощный, униженный, загнанный в угол, засунутый в кресла из красного твида, которые оказались слишком низкими. Он не имел возможности рявкнуть: «Сядьте», — или пихнуть через стол сигареты с этой презрительной добротой. Он сидел, очень маленький. Она стояла и возвышалась над ним. Он был ее пленником. Раньше он не был знаком с такого рода унижением. Теперь он просто обязан оказаться прав. Иначе он может просто приползти обратно в Амстердам и послать стыдливый рапорт, что дескать, да, джентльмены были правы, наверное, Стама убил контрабандист.

Если он арестует Люсьену, что с ней будет? Несколько лет тюрьмы. Никакой гильотины для девушки, которая была готова к смерти, как ее отец. Каким будет приговор? Три года? Шесть? Десять? Война, сказал кто-то, слишком серьезное дело, чтобы предоставлять ее генералам. Чувствовал ли он когда-нибудь, что преступление может оказаться слишком серьезным делом, чтобы предоставлять его адвокатам? Люсьена уже побывала в тюрьме. Сколько бы лет она ни получила, это будет слишком много — и слишком мало.

Погода не обнадеживала; густой туман висел над Голландией, и было холодно, холоднее, чем в том году. Туман был не так густ, чтобы полностью прекратить уличное движение, но достаточно густ для того, чтобы обескуражить всех, кроме самых упорных. Достаточно густ, чтобы помешать самолетам приземлиться в Шифоль и Лондоне. Термометр колебался как раз над точкой замерзания; никто, кому пришлось быть на улице в эту ночь, не получал от этого удовольствия. Пограничники были сердиты и несчастны; рукава и воротники их отсырели, носы текли, а на фарах машин, коже начищенных сапог и прикладах карабинов держались большие холодные бусинки воды.

В этот вечер и в эту ночь три бронированные машины, нагруженные маслом, пересекли границу между Голландией и Бельгией. Таможенный чиновник был задет одной из машин, когда сигнализировал ей, чтобы она остановилась. У него были сломаны бедро и большая берцовая кость; повреждения ребер, порезы и тяжелый шок. Карета скорой помощи увезла его в Эйндховен. Бригадир поста к югу от Фалькенсваарда злобно топал ногами в тесных сапогах. Любой, кто вздумает этой ночью играть в игры на границе, получит грубый прием. Он проинструктировал всех дежурных солдат держать карабины наготове. Любой человек или автомашина, которые с первого раза не повинуются приказу остановиться, получат полмагазина в шины и кузов.

В лесах вокруг Тиенрэй было темно и тихо, ни шороха. Когда ван дер Вальк увидел красный «Порш», стоящий на просеке между буковыми деревьями, облегчение наводнило его легкие и пригнало желудочную спазму. Сквозь деревья пробивался слабый свет керосиновых ламп.

Она только что кончила вытирать пыль. Вытрясла ковры и прошлась мокрой тряпкой по каменному полу. «Как это странно при таких обстоятельствах, но как по-голландски, — подумал он. — И Люсьена, в конце концов, голландка. Пусть грозит смерть или несчастье, но пыль вытирается». Она едва взглянула на него, когда он вошел; она ожидала его. Он сел в угол, вполне готовый к тому, что его попросят поднять ноги, пока она подметет под ними. Через минуту она заговорила спокойным тоном без тени истерики:

— Я почти закончила. Поставьте чайник.

Он повиновался. Здесь было чудесно, вдвоем в этом доме; слышать самый домашний из всех звуков, — жужжание старомодной ручной мельницы для кофе. Она тоже это чувствовала.

— Приятно готовить кофе для гостя в моем собственном доме.

— Вы собирались здесь жить?

— Не постоянно. Я не сельская жительница. Кролики и поганки, мыться под помпой, — мне бы это скоро надоело. Нет, для меня был куплен дом в Амстердаме. Но я жила здесь. Это мой дом.

— Я могу это понять.

— Вы знали, где меня найти.

— Больше негде.

— Правда, — она пригубила кофе, он был превосходен. На чистой колодезной воде.

Тишина. Ни ветра, ни звуков уличного движения, только шумела печка.

— Покой, наконец, — сказал он понимающе.

— Как вы оказались там, в Бельгии?

— Чистая случайность. Картина Брейтнера. Если бы я ею не заинтересовался, я никогда бы не понял остального.

— И что бы тогда случилось?

— Это просто было бы списано, как одно из происшествий, которым нет подходящего объяснения. Это часто случается.

Она призадумалась и затем неожиданно заговорила с решимостью.

— Нет никакого объяснения, но я вам расскажу. Правильно, вы должны это услышать. — Он ничего не сказал. — Но вы будете записывать или составите из этого донесение?

— Нет.

— И это останется как есть?

— Это останется между вами и мной. Даю вам слово.

— Я была очень счастлива, знаете. Мне хочется, чтобы кто-нибудь знал об этом. Не думаю, что есть кто-нибудь, кроме вас, кому я могу рассказать.

Она рассказала то, что он уже знал и то, чего он не знал. Факты были простыми — они у него были почти уже угаданы. Но остальная часть была поэзией. Но это оставалось поэзией только в ее словах. Когда он пытался, позднее, выразить это своими словами, они были плоскими и прозаическими. Он никогда не смог бы превратить все это в рапорт.

Это не заняло много времени. Они допили кофе и пошли в сарай за вином. Висячий замок заело, и ему пришлось ей помочь. Она заметила, что не хватало бутылки; он признался, что выпил ее, сидя в этом же самом кресле. Откуда он мог знать тогда, что по другую сторону стола было кресло Люсьены?

Она закончила рассказ, но это не помогло ему решить, что же он должен делать. Как ему выбраться из этой ситуации? Как он мог исполнить то, что официально называлось его долгом? Он не знал, в чем был его настоящий долг, — его официальный долг, надо отдать ему справедливость, ни разу не пришел ему в голову. Беда была в том, что он не чувствовал себя умным; он чувствовал себя очень глупым. И все же, если бы он прибегнул к своей официальной маске, все стало бы просто. Он немедленно вылез бы из своего ложного положения и мог бы с полной уверенностью чувствовать, что поступает правильно. Ему надо было просто написать рапорт, короткий и бесстрастный, арестовать Люсьену и проследить за тем, чтобы в распоряжении полицейского судьи оказались все факты.

Этот джентльмен понаторел в законах. За ее наказание и ее «реабилитацию» он нес полную ответственность. Он был честным, гуманным, добрым человеком, который ни в каком смысле не был мстительным. Никто не ждал от ван дер Валька, что он понесет хоть малейшую ответственность за Люсьену Энглеберт. Фактически, по полицейским установлениям, ему категорически запрещалось заниматься этими вопросами. Но этот образ действия не приходил ему в голову.

О, он был в ярости, что вообще оказался втянутым в это. Почему это он должен был очутиться в тот раз там на дороге, за Утрехтом? Почему он был так глуп, что позволил себе почувствовать тягу к Люсьене? Почему он ответил на телефонный звонок с Бетховенстраат и почему отправился в Брюссель? Почему этот проныра Шарль ван Дейсель не может не совать носа в чужие дела? Однако теперь он мог все уладить как нельзя проще. Мог написать, что допросил ее, и она созналась в убийстве. Забыть то, о чем рассказали ему в этой комнате. Вернуться в Брюссель и, как пай-мальчик, испросить ордер на арест и привезти ее в Амстердам, словно старательный почтальон. Аккуратненько. Его Высочество это одобрит. Но даже и на секунду он не помыслит об этом всерьез.

Почему трое здравых людей вели себя, как идиоты, из-за этой девчонки? Бельгийский владелец гаража, голландский полицейский и бельгийско-голландский контрабандист? Нельзя же позволить судье задавать подобные вопросы, верно? Ну давай, ван дер Вальк. Забудь это — эту идиллию и эту курьезную обстановку, в которой ты вообразил, что понял Люсьену и Стама и их историю. Забудь этот — он чуть не сказал «медовый месяц». Распрощайся со всем этим!

Часть третья

Впервые Люсьена Энглеберт приехала в Брюссель в хорошее время — время, когда творческие идеи начинали завоевывать уважение. Конго было решительно забыто; с каждым днем на улице Радостного Вступления росло число благополучных джентльменов, говорящих на самых разных языках. Бельгийский меркантильный дух был, если можно так выразиться, оплодотворен, и в скучноватом городе зарождалась новая кипучая жизнь. Горизонты распахивались во все стороны, бесконечно, и таланту открывались такие возможности для карьеры, каких не бывало в Брюсселе со времени, предшествовавшего походу Наполеона в Россию. Для Люсьены все оказалось крайне несложно. В своем костюме от Кастильо она вошла в предусмотрительно выбранный большой гараж, осведомилась о хозяине и прямо поднялась к нему.

Бернару Туссену тогда было тридцать. Он приехал в Брюссель из Марсинеля в двадцать два. Год спустя стал чемпионом по боксу в полутяжелом весе и женился на Леони Вез. К двадцати восьми годам, прекрасно понимая, что спортсмена мирового класса из него не получится, он многому, однако, научился и готов был бросить бокс, прежде чем кто-нибудь его побьет, пока у него еще были титул и имя, приносящие деньги. К тому же ему повезло — удалось приобрести гараж на перекрестке автострад. Место прекрасное, только строения были запущены — покосившиеся, с протекавшими крышами, заржавевшие и безнадежно тесные. Его сбережений хватило для покупки участка; но самым тяжелым из всех проведенных им боев был бой за капитал, нужный для того, чтобы построить новые здания и одновременно вести дело.

Эта битва возродила в нем ненависть, которую он питал еще мальчиком, и закрепила ее навсегда: ненависть к людям, которые не работали своими руками и имели деньги. Он уже побывал у них в лапах, когда был голодным боксером, и он ненавидел это. Чтобы драться на ринге, чтобы чего-то для себя добиться, он должен был обогащать и насыщать этих паразитов; и теперь ему снова приходилось этим заниматься. Никогда не доверяй человеку с мягкими руками и мягким голосом. Никогда не доверяй людям, которые все отмеряют — которых Синклер Льюис назвал людьми с отмеренным весельем.

Но сейчас, когда ему стукнуло тридцать, он выиграл и этот бой. После двухлетнего владения гаражом он твердо стоял на земле, что означало хорошие отношения с банком и регулярную выплату ссуды. Любой банкир в Брюсселе был бы рад ссудить его деньгами, но он больше никогда не собирался их брать. Бернару нравилось быть богатым, но жил он не ради того, чтобы становиться все богаче и богаче. Он жил ради того дня, когда сможет послать их всех к черту.

В жизни у него было одно большое разочарование. Леони оказалась слишком кроткой, слишком тихой для общества, которое доставляло ему удовольствие. Она терпеть не могла гоночные машины, боксерские матчи, петушиные бои и велогонки. А сейчас, к тому же, она была и слишком грустна. Это подавляло. Он искренне ее любил, искренне дрался ради нее и искренне старался изо всех сил сделать ее счастливой.

Она была хорошей девушкой — верной, доброй, нежной. В двадцать лет она была удивительно хороша собой, и он дико ею гордился. Бледная чистая кожа, очаровательные пепельные волосы, чудесные синие глаза. Ее застенчивые манеры были необычайно привлекательны. Но к двадцати восьми годам она совершенно поблекла, как плохо засушенный альпийский цветок. Она выглядела анемичной, ее тело слишком худое, грудь слишком плоская, руки и ноги слишком костлявые. Она кашляла всю зиму, а двое детей измотали ее. Любить ее было трудно. Ни характера, ни жизнеспособности, ни малейшего умения быть хозяйкой положения, — она как будто родилась для того, чтобы ею помыкали. Ее пугали и отталкивали друзья Бернара. Она испытывала отвращение к ночным клубам и отказывалась танцевать с кем-нибудь, кроме него. Кино вызывало у нее головную боль; платья и прически наводили тоску, — и не удивительно — даже лучший костюм висел словно тряпка на ее тощей спине.

Бернар был добр с нею и терпелив, он все еще любил ее, но она вызывала скуку. Когда выяснилось, что у нее запущенная форма туберкулеза, и ее отправили в Давос, он не мог не испытывать облегчения, хотя был слишком хорошим человеком, чтобы почувствовать себя счастливым. Он переспал с вереницей продавщиц и машинисток, которые не доставили ему никакого удовольствия, — ничего, кроме известного пренебрежения и скуки. Теперь он стал королем. Гараж был его королевством, и он взошел на престол. Он искал королеву; ни одна из этих дрянных девчонок не была рождена для того, чтобы стать королевой. Кухонные девки — вот кем они были и навсегда останутся.

Когда перед ним возникла Люсьена, она показалась ему привлекательной, но не вызвала никакого интереса. Леди. Он боялся леди и не верил им. Когда он был боксером, ему приходилось раз или два иметь дело с богатыми женщинами — ужасно… Немного смущенный, он заговорил слишком суетливо.

— Чем можем служить вам, мадмуазель? Спортивную машину? У меня есть «Фасель Вега» — мечта! Обучение езде бесплатно, первый год страховки — бесплатно…

Люсьена улыбнулась — широкая, надменная улыбка.

— Нет, спасибо. Я пришла просить работу.

Он не мог поверить своим ушам.

— Вы?! Я действительно держу бухгалтера, секретаршу, телефонистку… Но почему вы пришли ко мне?

— Нет. Работу у бензоколонки или в мастерской.

— Вы смеетесь.

Он подумал — слишком поздно, — что так не разговаривают с дамами, но он был сбит с толку и чувствовал себя неловко.

— Я пришла не потому, что мне нравится здешний пейзаж. Я говорю серьезно.

— Серьезно… Тогда нам лучше перейти сюда. — Испытывая любопытство, он провел ее в контору. — Садитесь, мадмуазель.

— Я предпочитаю стоять.

— Как вам будет угодно, — сказал он растерянно. Он сел за свой стол; это несколько восстановило его равновесие. — Как бы это сказать… На вид вы не особенно подходите…

— Думаю, нет. Но разве это не может послужить на пользу делу?

Он поразмыслил над этим.

— Да, может. Но работа довольно тяжелая. И к тому же грязная.

— Я не люблю канцелярской работы. Не переношу бумаг и улыбок из-за стола. Ненавижу лавки с их зловонием. Я сильная и здоровая, и я не глупа. И я не собираюсь отвлекать ребят от работы. Ни бедер, ни ресниц.

Это ему понравилось. Он чувствовал себя свободнее с девушкой, которая несмотря на изысканное парижское произношение разговаривала, как женщина из народа.

— Что ж, в этом есть резон. Знаете что-нибудь об автомобилях, мадмуазель?..

— Энглеберт.

— Про шины, например?

— Да, но называйте меня Люсьена. Я не слишком много знаю. Могу загнать машину на стоянку, не наскочив на соседнюю машину, и завести в гараж, не поцарапав. И могу водить, не ломая коробку передач.

— Это больше, чем могут усвоить многие мужчины. А как с обслуживанием?

— Могу заменить колесо или свечу, не больше. Но думаю, женщина не хуже мужчины может научиться обслуживать машину. А клиентам нравится видеть девушку у бензоколонки.

— Клиентам, возможно, и нравится; но сумеет ли она поладить с теми, кто работает с нею рядом?

— Не хотите ли попробовать и убедиться?

— Может быть, может быть. Хотя бы для того, чтобы посмотреть, как это у вас получится. Хорошо. Если хотите, приходите завтра утром.

На следующее утро Бернар был готов пожалеть о своем побуждении.

— Я не уверен, что из этого что-нибудь выйдет.

— Почему? — спросила она спокойно и вынула из дорожной сумки комбинезон. Новый, но выстиранный, чтоб не был таким жестким, и аккуратно выглаженный.

— Видите ли, — начал он нерешительно, — здесь переодеваются ребята. В конторе есть три девушки, но они никогда не переодеваются. Там есть женский туалет, но…

— Я понимаю. Но вы ведь не будете возражать, если я переоденусь здесь? Раз я с ними работаю, я могу делать все то, что и они.

— Я не возражаю, если вас это не смущает.

— Меня — нет.

Нет, так нет. Он стал в дверях и с любопытством наблюдал за ней. Был теплый весенний солнечный день. Все механики оставили свои свитеры и брюки брошенными как попало. Даже мельком не взглянув на него, Люсьена сняла свитер и юбку. Его постигло большое разочарование — на ней было шерстяное белье, поражающее не больше, чем спортивный купальный костюм. Она застегнула комбинезон, надела берет и холодно сказала:

— К сожалению, сексуального белья нет.

Он должен был посмеяться над собой, — ловко поймала.

— Вы подойдете, — сказал он одобрительно. — Старый Эрве покажет вам работу на первое время. Он тихий старикан.

Старому Эрве и всем механикам по очереди она по-мужски протянула руку:

— Здравствуйте. Люсьена.

Бернару было забавно следить за ней.

Весь первый месяц он продолжал наблюдать; и хотя это все еще смешило его, постепенно проникался чувством уважения. Ибо спектакль — если только это был спектакль, — разыгрывался последовательно и удачно. Никогда он не думал, что девушка может работать — и работать по-настоящему — в компании механиков. Женщины постарше, замужние, да, — их полно повсюду. Но хорошенькая девушка двадцати двух лет — это ведь дичь, на которую разрешено охотиться всем. Но она работала; и работала просто, без всяких фокусов. Она отделывалась от них спокойно, без кокетства и не устраивала неприятностей.

Сердцееду Роберту, когда тот поцеловал ей руку, она любезно сказала:

— Я бы попросила вас не прикасаться ко мне, будьте добры. Мне это особого удовольствия не доставляет, а вы попусту тратите свое обаяние.

Роберта никогда еще так не обрезали. Удовольствие и восхищение отразились на его лице, и с этого дня он был предан Люсьене.

К Марселю, кладовщику, она отнеслась более жестоко. Когда он рассеянно погладил ее по груди — он мнил себя выше механиков, этот франт с чистыми руками, — она схватила его замасленной рукой за приглаженные волосы и держала до тех пор, пока другой замасленной рукой не натерла всю его глупую физиономию.

— Вам это доставляет удовольствие? Нет? Мне тоже.

А когда молоденький Роже, семнадцатилетний ученик по прозвищу «тигр», внезапно схватил ее и поцеловал (подученный другими, на пари), ей это отнюдь не показалось смешным. Она сделалась податливой, словно собираясь уступить, и вдруг резко толкнула его в пах коленом с такой силой, что он пронзительно тявкнул и отскочил, как ужаленный. Результат и в самом деле был таким, будто его укусил шершень, — неудачливый «тигр» три дня не мог прямо сидеть на мопеде, и все механики над ним смеялись.

— Вы просили меня дать вам пинка, я и оказала вам эту небольшую услугу, — сказала она спокойно.

В подобных случаях она бывала непосредственна, как деревенская девушка, хотя не так груба. «Мадонна, — думал Бернар. — На фабричных девушек это не похоже». Она не обращала внимания на словечки парней. Она и сама говорила их языком, но без вульгарности. Роберт совершенно серьезно сказал как-то:

— Люсьена — чудо-работница. Ты можешь смотреть, как она раздевается, но и в голову не придет предложить ей помочь.

Она пила то же вино и ела те же сэндвичи, что и они. Бернар узнал, что каждый вечер по дороге домой она ходит в общественную баню; он ничего не сказал, но велел установить второй душ. Она следила за своей чистотой, как балинезийка; вот только окурки на полу раздевалки она не убирала. Однажды кто-то намекнул, что раз она девушка, то могла бы и заняться уборкой.

— Я вам не домохозяйка тут для каждого, убирайте сами.

Ее немедленный успех у клиентов был несомненным и отражался на чаевых — зарабатывала она хорошо. Им нравилось такое отношение к делу: «Не думайте, что я буду лезть из кожи вон и навязывать вам свои услуги, но все, что вы попросите, будет для вас сделано и сделано хорошо». Она была вежлива, но не подобострастна и достаточно остра на язык, чтобы отбить неудачливых ухажеров» Делала она это громким ясным голосом, так что механики давились от хохота.

Присутствие Люсьены донимало Бернара, как Сломанный ноготь. Весь день он сам был на работе и не нуждался в предлоге, чтобы постоянно ее видеть. Он был повсюду в гараже и проводил так же много времени с инженерами — или с правщиками, традиционными лентяями, — как и с бухгалтером. Что же касается мастерских, это было очень важно, хотя и не приносило много денег. Ему нравилось приводить машину в хорошее состояние. Он проклинал этот дешевый, облезающий на погнутых ржавых бамперах хром, и те заводы, которые ради экономии не грунтовали металл.

— Было бы хорошо, если бы все машины были сделаны из алюминия, — полушутя говорил он. — Но если б весь этот хлам куда-нибудь еще годился через шесть месяцев, нам никогда не удавалось бы продать новый.

Как профессионал он одобрял Люсьену, которая никогда не пыталась закрасить ржавчину, не ленилась проверить аккумуляторы и не увиливала от того, чтобы влезть под машину на спине и лежать на холодном бетоне. Беспокоило его только то, что он слишком ощущал ее физически. Эта твердая женственная линия, нисходящая от спины, когда она перегибалась в мотор, упираясь в крыло голенями, волновала и преследовала его.

Но ее характер — вот где для него был истинный вызов. Он часто смотрел на нее, облаченную в рабочий комбинезон, притворяясь, что думает о безотлагательных и важных вещах. На самом же деле он вспоминал ее в костюме от Кастильо. Полуобернувшись, может быть, небрежно откинувшись назад, рука покоится на спинке сиденья — вот так она подводит большой «Ягуар» к смотровой яме. Но это будет ее собственный автомобиль, или его. Он не привык к фантазиям, но имел воображение больше, чем думал, хотя это не помешало ему стать хорошим боксером.

Разве она не та именно женщина, которая ему нужна? И разве не она даст ему сына? У Леони было две дочери, обе — опасался он — чересчур похожие на нее.

Больше всего чаровало и влекло его к Люсьене ее самообладание. Истинное и глубокое, а не только внешнее. Когда говорят о личности, имеющей самообладание, то обычно подразумевают уравновешенного человека, на которого можно положиться в критический момент. Люсьена понимала под этим словом больше. Она хотела обладать собой. Никто не может принудить другого к чему бы то ни было. Ни перед кем не склоняться. Никому не принадлежать. Если только по доброй воле, а тогда — но только тогда — можно принадлежать человеку целиком.

Бернар рассчитывал, что для нее этим человеком будет он. Как? Это сложнее. Он не мог придумать ничего лучше, чем классический прием. Без грубости.

Случай представился ему во время праздника; был жаркий, залитый солнцем день. Контора была закрыта; боксы для ремонта и обслуживания замерли, но кафе работало; Люсьена присматривала за бензоколонками. Старик Эрве был слишком стар и медлителен, чтобы справляться теперь в одиночку, а мальчишка Филипп был слишком ненадежен. Бернар сам гонял фургон и приволок здоровенный «бьюик» — ему чуть не вывернули руку, уговаривая произвести срочный ремонт. В свободные минуты он помогал Люсьене заливать бензин, продавать дорожные карты, ледяную кока-колу, солнечные очки, указывать дорогу и снимать давление в покрышках. Они не могли сделать перерыв даже для того, чтобы поесть; они заглатывали сэндвичи стоя и прихлебывали белое вино из бутылок, которые он припрятал в холодильнике. К тому времени, когда немного ослаб поток машин и рабочий вечерней смены пришел, как обычно, они проработали двенадцать часов подряд, без передышки.

Ныли все мышцы, он весь взмок, глаза резало от пыли, усталости и капель соленого пота. Он нагибался вперед и назад, чтобы избавиться от судороги в спине. Она сортировала купюры, скопившиеся в кассе. Скрепив резинкой толстую грязную пачку, Люсьена протянула ее ему.

— Я задержала сальдо, но Джонни еще не проверил.

— Проверит, не беспокойтесь. — Он выудил из пачки три или четыре стофранковых бумажки и сунул их, прихлопнув, в ее ладонь. — Это дополнительно, детка. Вы действительно поработали сегодня. Поэтому, мы спишем их прежде, чем их сочтут, без налога.

— Благодарю.

Он видел, что она польщена его похвалой.

— Мы заслужили стакан пива, я полагаю. Или сперва душ?

— Душ. Я сама себе противна.

— Ладно, приходите в контору, когда будете готовы.

Она счастливо улыбалась, проходя через дверь, в бумажных брюках и пляжной рубашке; влажные волосы еще прилипали к шее. Она зевнула, показав ослепительные зубы пантеры. Он разлил пиво.

— Я привык к этому — господи, мне-то уж пора привыкнуть, — но сегодня нас здорово измочалили. В эти праздники требуются шесть пар рук.

— Вот теперь я в полном порядке. — Она отпила полстакана и с удовольствием пошевелила пальцами ног.

— Собираетесь пойти домой и что-нибудь приготовить поесть? — спросил он, доливая стакан.

Она выпила, вздохнула и выразила на лице отвращение к подобной идее:

— Холодное мясо и салат, когда могу подвигнуть себя на это.

— Что вы делаете, когда вы дома? Слушаете радио, пластинки?

— У меня нет ни радио, ни пластинок. Читаю, обычно.

— Картофельный салат — изрядная мерзость после такого дня. Мало радости.

— Переживу.

— О, не думайте, что я живу намного лучше. Но у меня есть идея. Давайте, не переодеваясь, возьмем машину и поедем подышать свежим воздухом, хоть разок сами. Почему другие получают все удовольствия? Мы сможем поесть позже, где-нибудь на побережье, может быть.

Она взглянула на него, неопределенно улыбаясь, почти выражая согласие. От усталости у нее были синяки под глазами.

— Это мысль. Свежий воздух был бы приятен. А что потом?

Ее глаза рассеянно остановились на его лице, на его глазах.

— О, я не знаю. Не будем гадать. Казино сейчас слишком забиты, там неудобно. Придумаю, куда пойти, и выклянчу у них столик. Поедем, куда глаза глядят, а по пути придумаем. Я слишком сейчас устал, чтоб думать.

Наступило молчание. Она все еще изучала его, но уже не так рассеянно.

— Бернар, вы спеклись, — заявила она внезапно.

— А?

— Спеклись. Ваши глаза стали совсем влажными. Могу сообщить вам весь репертуар, я его знаю. Поесть моллюсков на побережье — это быстро восстанавливает силы. Но моллюски вызывают жажду, а потому — побольше этого хорошего белого вина, ведь оно и вправду совсем не крепкое. Затем снова в путь, потому что темнота, и фонари так красивы, и свежий воздух прогонит сонливость. Гнать надо очень быстро — сто пятьдесят в час делают девушку совершенно резиновой. Потом — деревенский отель, где вас знают и устроят нас, ведь уже слишком поздно и слишком хлопотно добираться до города.

«Откуда она знает? Мистика». — Но он продолжал игру:

— Может, лучше подождем и увидим?

— Ваши глаза совсем влажные, — повторила она.

Он не знал, что сказать. Встал, чтобы скрыть неловкость и помешать ей смотреть ему в глаза.

— Еще пива? — Она покачала головой, все еще держа в руках пустой стакан, забыв о нем. — А я выпью.

Он опорожнил стакан. Пиво шипело и бродило у него в голове. Он не знал, как спасти положение и довести игру до конца. Она нарушила притворство, он должен быть также искренен. Он наклонился к ней и оперся о ручку кресла, туманно улыбаясь:

— Вы — одна на миллион, Люси.

Звон бокала по краю стола; ее рука взметнулась вверх и ужалила его. Его реакция была слишком медленной и неуверенной, как будто он раздумывал, что делать. Боль но едва ли он ее чувствовал. Ощущение влаги на челюсти заставило его приложиться к ней рукою. Что вызывало ужас — так это ее лицо; ее глаза смотрели на него, как холодное дуло пистолета. Он вытер челюсть рукой и смотрел глупо, обливаясь кровью.

— Вы порезали мне лицо.

— Да. — Все еще держа стакан, словно кинжал. — Вы хотели меня съесть.

— Но, господи, девушка, вы же могли попасть мне в глаз.

— Да. Простите. Если б в нем было пиво, я бы только выплеснула его; вы меня вынудили. — Внезапно она начала кричать, вне себя от гнева, раскаяния, горечи, изнеможения: — Я этого не приемлю, этого мне не нужно. Я никому не дам проглотить себя. Я никому не позволю со мной играть! — Она сделала усилие, тяжело вздохнула и перестала кричать и плакать. — Простите, я сделала вам больно. Вы нравитесь мне, я не сержусь на вас, я потеряла голову.

— Я тоже. — Кровопускание прояснило ему мозги, он снова пришел в равновесие. — Царапина, пустяки.

Он нашел бутылку коньяка в небольшом баре-буфете, налил немного на руку и вытер подбородок. Подумав, он налил и в стакан и протянул ей. Его рука слегка дрожала; бутылка звякнула о край стакана и половина расплескалась.

— Вы совершенно правы. Я вел себя, как идиот.

— Вы женаты, Бен. — Она отпила глоток, но содрогнулась так сильно, что поставила стакан обратно, чтобы не пролить.

— Что за глупость, — сказал он тоскливо. — Что за глупость. — Он поднял стакан и осушил его — почти половину пивного стакана, не заметив.

Люсьена уяснила себе, как составлять мнение о клиентах. Большинство из них первым делом устремляли взор на ее фигуру, которая была очень хороша в комбинезоне. Она всегда смотрела им в глаза. Некоторые глаза были совершенно пустыми и жадными. Другие имели то робкое, собачье выражение, которое она так ненавидела — оно было в глазах Бернара в тот день — и к которому она была до неприятного восприимчива. У иных были скверные, наглые взгляды, как будто их возмущало, что девушка из гаража может быть здоровее и красивее, чем их «белочки»; как будто они осуждали ее за принадлежность к рабочему классу, за брюки, за бог знает что еще. Это были ханжи, ее враги; лицемерные святоши, которые прилагали все усилия, чтобы замаскировать свои жалкие грехи.

У некоторых были холодные невыразительные глаза, смотревшие на все вокруг, как на товар. Они прикалывали ярлык с ценой к ее спине так же бездумно, как к рулону ткани, мешку кофейных бобов или ящику апельсинов. Очень многие просто тупо смотрели, не замечая ничего, ни ее самой, ни возле нее, ни за ней. Для них не существовало ни новых зрелищ, ни свежих звуков; всю свою жизнь они ничего не видели, кроме своих лиц, ничего не слышали, кроме своих голосов. Целый отряд незнающих и знать не желающих. Лучше всех были задумчивые глаза, как бы устремленные внутрь. Они думали, тревожились, волновались или писали стихи — не все ли равно, чем они были заняты, раз они чем-то были заняты. Чаще всего они не замечали ее даже если останавливались на ней; и она была за это благодарна. Это был отдых — от постоянного, в течение всего дня, пожирания алчными глазами, после которого раздражалась и болела кожа, как будто ее беспрерывно кололи волоском.

Двое или трое ей нравились. Из постоянных клиентов, то есть из тех, что заглядывают каждые две недели, чтобы почистить машину или только заправиться — гараж по пути и при виде его они вспоминают, что пора проверить количество бензина. Ей понравился сильно побитый зеленый «Опель» с глубокими царапинами, принадлежащий худощавому нервному мужчине из тех, что в изумлении бродят по стоянкам, разыскивая свою машину, так как никогда не знают номера и забывают цвет. Он был едва ли старше ее — был ли он актером или музыкантом? Он был из самых худших в мире водителей, из тех, что с отчаянием стискивают руль и никогда не замечают сигнала светофора. Он смотрит изумленно, он весь — в своем мире, где зреют лимоны и внезапно лопаются фиги.

Или большой щегольский голубой «Фиат», водитель которого был другого типа, из тех, что увлекаются разговорами, машут друзьям, оборачиваются, чтобы взглянуть на красивое здание или красивую женщину, щелкают грязной непослушной зажигалкой; им некогда держать руль, — это тот тип водителей, которые превращают парижское уличное движение в такое, каково оно есть. Это был коренастый мужчина лет пятидесяти; он выскакивал из машины, словно на пружинах, оставляя ее трястись как скаковую лошадь, которую внезапно осадили. Когда он благодарил Люсьену, его большие итальянские глаза тонули в морщинках удовольствия. Он всегда отряхивался, подобно боксеру, поправляя складки своего превосходного костюма. Его большое и плотное тело в коротком верблюжьем пальто было более гибким и крепким, чем у большинства двадцатилетних юношей. Как сообщил ей бухгалтер, он был врачом специалистом по детским болезням.

Что она делала весь этот первый год в свободное время? Ее комната была мала, скромна и уныла. Преимущество, что ее просто убирать и легко натопить, к тому же очень тихо, близко от работы и довольно недорого. Электрокамин и газовая плита; крошечный балкон, где она держала продукты и вешала белье; кровать, стол и стул, почти ничего больше. Из Голландии она привезла немного: красивую хрустальную вазу, пепельницы, несколько фарфоровых чашек да фотографию отца в характерной для него позе, которая ей нравилась. Все остальное она продала. Оставалась, однако, одна картина, которую она всегда любила — ландшафт Иль де Франс, повозка, нагруженная репой, две першеронские лошади и необъятный горизонт. В этой комнате она проводила немного времени. Едва ли больше, чем в публичной библиотеке. Только, чтобы поесть — холодное мясо, салат или овощи из молочной, — постирать и погладить, поспать, почитать, полежать и поразмышлять.

Она любила театр и балет, иногда — кино. Ей доставляло удовольствие ходить к дорогому парикмахеру; изысканность скорее отталкивала ее, но зато развлекали иллюзорность, снобизм, вульгарное богатство и дикое убранство — тщательно разработанная фикция, в которой толстая жена нотариуса может стать Еленой троянской, если только еще вот ровно настолечко постарается.

В свободные дни она любила также освобождаться от тирании пищи. В дни работы вполне можно обходиться салатом и сэндвичами; но у нее было мнение, унаследованное от отца, укоренившееся с раннего детства — необходимо один раз в неделю «поесть как следует». Она шла в ресторан, одна, захватив с собой книгу. В хороший ресторан, ибо плохой — еще хуже, чем салат. Было приятно есть изысканные дорогие блюда после недели сосисок, сырой моркови и жареного картофеля. Здесь она профессиональным взглядом изучала официантов и по лицам остальных посетителей заключала о размерах чаевых.

В один из таких дней она сидела в переполненном, позолоченном, хорошо пахнущем ресторане, который ей очень нравился, и читала, изредка отрываясь и лениво поглядывая по сторонам. Чье это знакомое лицо? Он стоял у служебной двери, как будто только что вышел из кухни, и конфиденциальным шепотом беседовал с метрдотелем. Краткие фразы, бесстрастное лицо; медленные кивки епископального одобрения. Деловой разговор, очевидно; она потеряла интерес. Это был тот человек, который ей нравился, с черным «пежо» и учтивыми манерами, но это не имело значения. Не было бы ничего особенного, если бы он увидел ее. Возможно, он ее не узнает, а если и узнает, то неважно. Достаточно ли хорошо он воспитан, чтобы обойтись вообще без комментариев?

Она вернулась к рыбе и чтению; рыба была отменна, книга же показалась ей скучной, почти неприятной. Это не слишком огорчило ее, хотя она чувствовала, что следует найти хоть какие-нибудь достоинства в книге, получившей приз «Фомина». Не обязательно книга должна ей понравиться, но Люсьена не ожидала, чтобы она была настолько плоха.

Бархатный голос метрдотеля вкрадчиво вторгся в ее размышления, деликатно и рассчитанно, как подкожный укол, и заставил ее поднять голову:

— Мадмуазель, не позволите ли вы джентльмену сюда сесть? Я прошу прощения, у нас сегодня небольшой беспорядок. Он не заказал места заранее, но нам бы не хотелось его разочаровывать.

Люсьена неопределенно кивнула: она не возражает. Она положила книгу и взяла свои перчатки с противоположного угла стола. Только тогда она заметила, что это был тот самый человек, с черным «пежо». Ясные голубые глаза; вежлив, ни намека на дерзость. Раньше она не видела его без шляпы; голова приятной формы, короткие рыжевато-коричневые волосы, загорелый и молодой с виду. Он поклонился с обычной для него любезностью.

— Сожалею, что вынужден беспокоить… — Никакого намека на то, что он узнал ее.

— Вы меня совершенно не беспокоите, месье.

— Благодарю вас, мадмуазель.

Метрдотель поклонился и подсунул меню. Мужчина даже не взглянул на него.

— Устрицы, месье Рафаэль, и антрекот по-бордосски. Побольше кабачков, зеленый салат, немного обычного вареного картофеля и бутылку оксерского, сегодня — иранси.

Официант растворился в воздухе. Люсьене порядком надоела ее книга, она со стуком хлопнула ее на стол и поддела на вилку последний заблудившийся гриб.

Она сама не знала, почему она заговорила; возможно из любопытства, чтобы выяснить, узнал ли он ее.

— Машина хорошо ходит?

Он улыбнулся; значит, узнал.

— Конечно. Это славная рабочая машина, и разумеется, я забочусь, чтобы она была хорошо ухожена: кажется, она довольна своим хозяином… Книга не интересует вас или я мешаю вам сосредоточиться?

— Нет, никоим образом. Я лишь рада поводу отложить ее ненадолго.

— А что вы о ней думаете? Или еще рано об этом говорить?

— Я нахожу ее… немножко глупой, немножко противной… хотя она и получила приз.

Он ловко проглотил хлеб и устрицу.

— Я рад слышать это от вас. Я читал ее на прошлой неделе. Ею, видимо, должны восхищаться, но я думал то же самое, что и вы.

Налетел официант и забрал тарелку Люсьены.

— Немного сыра. И кофе эспрессо.

— По-моему, — продолжал он раздумчиво, в перерыве между устрицами, — героиню не так-то легко проглотить. Не в пример устрицам.

— Это интересно. Вы можете судить о ней лучше, чем я. Не думаю, чтобы я могла судить достаточно хорошо о других женщинах. Совсем нет, по правде говоря, я ни одной не знаю.

— Вы можете знать себя. Но может быть, вы хотите сказать, что предпочитаете женщинам мужскую компанию?

— Это верно. Я убедилась в этом на работе.

— Думаю, что это совершенно нормально, — с сожалением доедая последнюю устрицу. — Должен признаться, что французские устрицы нравятся мне больше зеландских.

— Мне они все нравятся, — сказала Люсьена, немного удивляясь сама себе.

— Мне тоже, если быть честным, — усмехнулся он. — Это было неискреннее замечание; хотел, наверное, произвести на вас впечатление.

Она сразу же откликнулась на это проявление честности, такое незначительное и тем не менее такое редкое. Он не мог знать, что фривольным замечанием об устрицах уже завоевал ее доверие.

— Я не верю в женщин, подобных этой. И уж во всяком случае не люблю их.

— Но такие вещи все же случаются.

— Но не со мной.

— Вы субъективны.

Он ел свой антрекот; он был груб, слишком бесцеремонен. Ее кофе капал медленно; она, казалось, следила за тем, как наполняется чашка, сердясь на себя за глупое детское замечание. Ему хотелось… Что ему хотелось? Не извиниться, это бы только ухудшило положение, но как-то сломать тонкую корочку льда, заговорить с ней еще. Даст ли она ему теперь отпор?

— Стакан вина?

— Да, спасибо. — Она боялась, что оттолкнула его своей бестактностью; облегчение, которое она испытала, сделало ее ответ почти чересчур воодушевленным.

Он торжественно вытер стакан чистой салфеткой, отмахнувшись от какого-то назойливого официанта.

— Это действительно очень хорошее вино, и поэтому мне очень приятно предложить его вам: скажите, как оно вам нравится.

— Оно прекрасно; но я, боюсь, не знаток.

— Тогда вы можете испытать удовольствие познания. Почему бы и нет, в конце концов, ведь это важно — узнавать о вещах, доставляющих удовольствие. Хотя бы для того, чтобы научиться получать его больше.

— Да. Мне нравится еда и нравится пить. И мне хотелось бы научиться; я только начинаю выяснять, что есть хорошего в ресторанах.

Он улыбнулся ее словам.

— И почему в ресторанах — тоже важно. Боюсь, хорошего немного, как правило; в этом деле я кое-что знаю. Но этот — один из лучших в Брюсселе.

— Мой отец был настоящим экспертом по части вин. Но я была маленькой и глупой, когда он мне рассказывал об этом, как и о других вещах. Я не обращала внимания, полагая, что это неважно. С массой вещей так было; теперь я сожалею.

— Вы говорите так, будто он больше не продолжает своих уроков.

— Он не может; он умер. — Слово «умер» прозвучало тяжело и глухо.

— Несчастье. Оно лишило его, в частности, удовольствия обучать вас.

Люсьена нашла это замечание очень тактичным. Никаких глупых соболезнований. Она сожалела, что упомянула об отце не дольше того мгновения, которое потребовалось ему, чтобы откликнуться на ее внезапную откровенность.

— Вино мне очень нравится.

— Да, выпейте еще. Оксер прекрасен, там делают очень хорошее вино. Не так-то легко его достать; это одно из немногих мест в Бельгии, где его можно найти.

«Очень педантично, — подумал он. — Я должен научиться быть менее натянутым в обществе этой девушки».

— Не думаю, чтобы я когда-нибудь была в Оксере.

— Это личное замечание, и непростительное, но говорить по-французски вы научились не в Брюсселе.

— Нет. Вы совершенно правы. Я воспитывалась в Париже; позже мы переехали в Голландию. На самом деле я голландка.

«Не следовало сразу же выбалтывать все это», — сказала она себе.

— Я тоже голландец. — Ее сожаление пропало, как и его, хотя он и упрекал себя; самую малость. — Приятное совпадение?

— Да, действительно.

Он отодвинул тарелку и снова наполнил бокалы. Оксерское ли вино то было? Или Люсьена? Что толкнуло его в тот момент к новой, обдуманной намеренной опрометчивости? Или ему в конец надоела постоянная осторожность?

— Вы не сочтете за дерзость, если я попрошу вас быть изредка моей гостьей? Я часто бываю в Брюсселе, но друзей здесь у меня нет.

— Я думаю, это было бы очень приятно, — сказала Люсьена.

Если он и боролся с желанием узнать ее, если колебался перед устранением препятствий, если сомневался временами, не слишком ли глупо отказываться от тщательно воздвигнутых и замаскированных оборонительных сооружений — она об этом не знала, она никогда ничего не замечала. Она слишком была занята укрощением своего «я». И слишком счастлива иметь друга. А они становились друзьями. Ее жизнь приняла иное измерение.

Трижды, каждый раз примерно через месяц, он приглашал ее обедать в Брюссель. Они пили тавельское вино из окрестностей Авиньона, желтоватое крепкое Жюра, а в последний раз — дорогое тонкое Кло де Тар. Они выпили три бутылки; оба были немного пьяны и говорили обо всем, что только приходило в голову. Он не разделял ее склонности к театру и кино, но картины и музыку любил. Он был очарован, когда узнал, кем был ее отец.

— Но я ужасный невежда. Я ничего не знаю о музыке, да и музыку только по пластинкам.

В конце концов он долго молчал, пристально глядя в свой бокал. Это бургундское, только оно могло растопить самый прочный из его барьеров. Может быть, это было такое чувство общности, симпатии? Начало любви? Он любил других женщин; возможно, он успел забыть свой опыт. Всегда ли человека толкает к неосторожности? Какое это имело значение?

— Люсьена, я был бы рад, если б вы приехали ко мне в гости и остались на уик-энд. Но я живу один. Вас это не смущает?

— Нет, я сама живу одна.

— И вас не смущает, что это необычный дом? Коттедж, очень уединенный; даже электричества нет.

Ее ничто не смущало.

— А как же вы включаете граммофон?

Он был рад, что только это ее беспокоит.

— О, я очень изобретателен. Я приспособился к автомобильному аккумулятору.

— Договорились.

Конечно, вы можете быть свободны воскресенье и понедельник, — сказал Бернар.

Она не рассчитывала, что это обойдется без хлопот; даже не знала, почему; и с удовольствием ожидала черный «пежо». Во вторник, как обычно.

— У меня свободен уик-энд.

— Хорошо, — только и сказал он.

Это несколько удручило ее — она не знала, что он не раз пожалел о своем порыве, возникшем под влиянием вина. Он приехал с намерением отделаться от нее. Когда же он увидел ее лицо, у него не было ни желания, ни мужества сделать это.

— Я заеду за вами на станцию Венло, только оденьтесь для загорода.

Она была счастлива, уже пересекая границу у Роозендаля. Больше года она не была в Голландии: даже пограничная железнодорожная станция казалась милой и симпатичной. Было облачно, но тепло и тихо; голландский июнь. В Венло она едва его узнала — она никогда не видела его иначе, как в рабочем костюме. В веселом настроении она вышла с ним к автомобилю.

— Вы купили новую машину?

— Нет, — засмеялся он, — у меня две. «Пежо» я оставил в Германии, чтобы отремонтировать. Я много езжу и полагаться на машину… Проще, в конце концов, иметь две.

Заднее сиденье было завалено свертками.

— Любите ребрышки?

— Обожаю.

— Отлично. А потом красное вино и капуста. Но вы еще не знаете, что я способный повар. Это будет приятно.

В тот момент ей все казалось приятным. Увидав охотничий домик, она радостно воскликнула:

— Вы действительно здесь живете? Но это замечательно!

Ему нравился ее энтузиазм — он действительно приложил усилия, чтобы дом выглядел уютным и чистым, чтобы она не заподозрила, что простыни на кровати постелены именно для нее.

— Но это ваша спальня, а где же вы будете спать?

— На диване, я часто сплю там. — Ему нравилась ее непосредственность. — Вы не должны беспокоиться, что к вам могут войти; я повесил замок на эту дверь.

Довольная и радостная, она ответила ему улыбкой. Все ей нравилось; вода из колодца привела ее в восторг.

— Я никогда сама этого не делала, теперь — в первый раз. Какой чудесный вкус после ужасной брюссельской воды!

— Но не пейте ее слишком много; у меня полный погреб вина, и мы должны немного выпить.

— Как приятно среди деревьев. Не очень похоже на Голландию — мы даже можем гулять по траве.

— Я понимаю, что вы имеете в виду; но, как вы думаете, зачем бы я выбрал это место?

— Какая прелестная медная ваза!

— Чистить, однако, ее хлопотно.

— Я почищу. А ваши книги — замечательно! И Конрад, изумительно!

— Да, здесь я много читаю. Здесь я не думаю о делах, а только наслаждаюсь жизнью,

Все это производило на Люсьену глубокое впечатление. Человек, который зарабатывает, очевидно, массу денег — «пежо» и «мерседес», в конце концов… который предпочитает воду из собственного колодца и читает Конрада при едете керосиновой лампы, окруженный буковым лесом. Она понимала его; она почувствовала неожиданно сильную радость от того, что приехала сюда и намеревалась получше узнать этого человека.

— Вы король всего этого.

— Не совсем. Это никому не удается, знаете ли. Но может быть — капитан, после бога.

— Как Конрадовский капитан Лингард.

— Да, бриг «Флэш». Я попытался сделать нечто похожее.

Он приготовил над печкой антрекоты на рашпере. Запах дыма и копченого мяса приятно смешивался с эстрагоном и острым беарнским уксусом. Хлеб, кресс-салат и крупные местные помидоры — бугристые, с прожилками — все было вкусно. Посуды немного; она вымыла ее, пока он зажигал лампу и выгонял шумных майских жуков. Спускались сумерки.

— В лесу нельзя свободно гулять вечером, а то мы могли бы выйти.

— Здесь мне необыкновенно хорошо. Мы не могли бы немного послушать музыку? — Она рассматривала его пластинки. — «Фигаро» и Клайбер — замечательно.

— Я принесу еще выпить.

— Зачем вам мопед? — восхищаясь бутылками в сарае. — У вас много средств передвижения.

— Да, мне нравится иметь много средств передвижения. Мопедом я пользуюсь для дальних прогулок; и для работы это часто бывает удобно. Мы обязательно покатаемся на нем; это веселее, чем в машине.

Что они делали весь уик-энд? То же, что и ручей.

Люсьена никогда не забывала запахов: дымящихся дров и коптящей лампы; травы и мха, покрытых росой; чистый свежий воздух букового леса и старый, смешанный запах дома — густой, застоявшийся залах земли, дерева, камня, такой приветливый.

Она не забыла и его тактичности. Утром и вечером было прохладно — июнь, не июнь — и она медленно вылезла из постели в воскресное утро. Ее собственная лояльность не позволила ей запереть дверь. В уже натопленной столовой она обнаружила ведро горячей воды и записку: «Пошел гулять до восьми пятнадцати. Если хотите, примите ванну». Когда он вернулся, она приготовила кофе. Они макали бутерброды в чашки, меж тем как она поставила пластинку со скрипичным концертом Моцарта.

— Епископ зальцбургский слушал их за обедом. Почему мы не можем послушать во время завтрака?

Потом они пошли гулять далеко в лес. Она промочила ноги до колен и получила свой первый урок по естественной истории. Она была такой горожанкой, что слушала все с открытым ртом. Почему полевые грибы не растут под деревьями, а поганки растут; почему ветки рябины — надежная защита против ведьм; почему тимьян хорошо от простуды, а шалфей — для кровообращения; и как зимой вальдшнеп неожиданно, с шумом взлетает из-под сухих листьев, до смерти пугая оторопевшего путника.

Когда они вернулись, солнце стояло уже высоко в небе; и хотя днем стало снова облачно, они вытащили кресла на воздух и уселись, утопая в блаженстве, за бутылкой белого вина.

— Если завтра будет хорошая погода, — лениво, — мы сможем поехать купаться. Возьмем машину и отправимся за границу; во Францию, если захотим, вверх по Маасу. Здесь в низовьях вода нечистая. Мез лучше.

— А куда течет Мез? — сонно.

— Льеж, Намюр; за ними он становится очень хорош. Ниже, в Арденнах — Седан, Верден, очень исторические места.

— Это мне нравится; я люблю историю.

— Да; история настолько интересней, чем наша жизнь.

Она приоткрыла один глаз и изучала его. Странно, как он изменился, как совершенно был не похож на официального, осторожного человека из Брюсселя. Всегда ли мужчины имеют другой вид дома? Маска снята и брошена на неровную траву поляны. «Это обычно, — подумала она. — Всю неделю они должны быть важными и энергичными деловыми людьми; должны же они иногда выглядеть уязвимыми». Выглядел ли ее отец таким? Да, полагала она; даже в вечернем костюме, его «рабочей одежде». Но тогда она была ребенком и не обращала на это внимания. А какой другой опыт был у нее в отношении мужчин? Она не могла брать в расчет мальчишек, которых знала в Голландии, — они были еще слишком детьми. Скажем, Франко — самый приятный из всех, но безнадежно наивный. Будучи ребенком, она ценила эти откровенность, живость и веселый вид; но зрелые мужчины — это непроницаемая, загадочная глубина, сама тайна, заколдованный колодец. Два года назад это вызвало бы у нее страх и отвращение, теперь это начинало ее восхищать.

Стам, с глазами, закрытыми против солнца, пробивающегося сквозь листву, без сожаления размышлял об опасности влюбиться в эту девочку. Беспокоило его лишь то, что чувство угрожало его образу жизни. Ему было все равно — ее приезд сюда делал его таким счастливым, что он сам удивлялся. Но его бельгийская личность была скомпрометирована — ему не следовало больше появляться в этом гараже. Нельзя допустить, чтобы она узнала о Жераре де Винтере или о Соланж, — теперь это мучило его; он должен серьезно обдумать, как быть с Соланж. Здесь это не имело значения. Вельдвахтер, лесные сторожа — хотя лучше, если бы они его не видели.

Он поступил неосторожно, но теперь это его не интересовало. Эта девочка соответствовала тому образу женщины, который он носил в душе. Его частная жизнь здесь в течение многих лет давала ему удовлетворение, в ней он находил убежище от этого гнусного отеля, от этой ужасной женщины, которые отравляли ему жизнь. Его романтическая натура имела достаточный выход своим стремлениям во время войны, но с тех пор… Его страсть быть свободным привела его к этой жизни, тайной, которую он искусно, шаг за шагом воздвиг. Но не было ли это лишь временным болеутоляющим средством, пока он не встретил эту девочку? Прав ли он был, что рисковал всем этим ради нее?

Едва ли она этого заслуживала. Давным-давно он благоразумно решил, что женщины, которая бы этого заслуживала, не существует. Не обманывал ли он теперь сам себя? Не должен ли быть результат этого самообмана роковым для его предприятия, которое он так старательно организовал, основываясь на опыте военного времени? Бизнес был серьезный. Это сделало его богатым. Теперь он мог навсегда отделаться от отеля, окончательно освободиться от Соланж. Но он не мог пренебрегать делом, не мог даже на время оставить его. Он стал в той же степени пленником контрабанды, как был до этого пленником отеля.

В самом деле — как нетрудно это было. К тому же было вполне почтенно — надувать должностные власти, научившись предосторожностям, чтоб не попасться. Ему было все равно, какие это власти — немецкие, голландские или бельгийские. Переправлять через границу масло гораздо легче, чем многое другое. «В конце концов есть что-то очень трезвею и буржуазное у меня в крови, — думал он. — Будь она проклята, эта женщина, вызывающая рискованные желания. Я должен устоять перед искушением».

Увы, благими намерениями… В это мгновение Люсьена сказала:

— Что больше всего нравится мне в вашем доме, так это его независимость.

— Поэтому я и выбрал его. Никто обычно не хочет иметь дом в лесу. Люди не хотят независимости — особенно, когда приходится обходиться без того, за что платят налоги — почта, дороги, уличное освещение, канализация, газ, вода.

— И всякие социальные потрясения — едва ли они коснутся вас; предместья в этом отношении выигрывают. Ни торговцев, ни соседей, — вы не можете себе представить, как я вам завидую.

— Дорогая моя, торговля, деньги, бизнес есть всегда. Вдумайтесь в слово «бизнес». Для меня это означает хлопоты. Чем бы ни заниматься, всегда найдется кто-то, кто попытается организовать это и заработать на этом деньги, — это крайне неприятно. Тем не менее, я свободен, как капитан Лингард. Но это потребовало много лет, много полных опасности и риска лет.

— Но зато вы — капитан «Флэша». — Ей понравилось это сравнение.

— Да. Всегда на виду у голландских канонерок.

Она засмеялась. Ему ничего не стоило обратить это в шутку, — к счастью, она не хочет понимать, что это правда. Канонерки… и тайные конкуренты в торговле, которые крадутся и шпионят за ним. Как «Флэш», он мог оставить их за кормой.

— Похожая идея была у моего отца. Жена его была ужасна; все политические выверты он ненавидел. Он хотел купить судно и поплыть вокруг земли.

— Почему он этого не сделал?

— Не хватило духа. Он ничего не знал о мореплавании; не мог отличить мачту от вязальной спицы. Корабль должен был быть достаточно мал, чтобы мы вдвоем могли с ним управиться, и достаточно велик, чтобы выдержать фортепьяно. Вы понимаете, романтическая идея, совершенно нелепая. Но эта мечта навсегда осталась у меня в сердце; и я завидую капитану Лингарду.

— В конце концов он попал в страшный переплет.

— Он крайне глупо вел себя с очень надоедливой женщиной.

— Да. Она не особенно правдоподобна, как и все женщины у Конрада.

— Мне все они кажутся глупыми. Я действительно никогда их не понимаю.

Вы получили удовольствие? — спросил он в понедельник вечером.

— Больше чем когда-либо, насколько могу помнить.

Это решило его судьбу. Он не знал, радоваться ему или огорчаться. Кости, во всяком случае, были брошены.

— Вам не было скучно? — спросила она.

Это вызвало улыбку.

— Вы, если можно так выразиться, неспособны мне наскучить.

«Она еще очень наивна, — думал он, — совсем ребенок. Слишком чувствительна и полна детских фантазий. Хочет бороться с целым миром, никогда не обманывая. Я могу рассказать ей кое-что об этом. Без обмана — невозможно. Можно, я полагаю, отказаться от этого мира, отвернуться от него, не обращать внимания, но бороться… Все эти честность и мужество… Она больно ушибется, если ей не повезет».

Целый месяц он сохранял твердость; не видел ее, пытаясь заставить себя преодолеть чувство. Выбросить ее из головы, заниматься делами. Нечего лететь, как мотылек на огонь. Быть бдительным. Заострить ум. Он никогда бы не смог сохранить остроту ума все эти годы, если бы не коттедж, где можно забыть напряжение, волнение, страх.

Работа на границе его не обременяла, она доставляла удовольствие. Вот то, что за ней следовало, он терпеть не мог: отвратительные торговые переговоры в Бельгии на следующей неделе, подделка документов, ощущение в руке грязных бумажных денег, подозрительные и алчные глаза. Если б только он мог от этого избавиться. Временами он думал, не привлечь ли к этому Соланж — восхитительное занятие для такой женщины, как она, — и она была бы довольна. Но это лишь дальше связывало бы его с ней и на самом деле не принесло бы освобождения. Как противна была ему Бельгия. Он хотел бы иметь возможность убить Жерара де Винтера.

Он должен был принять тщательные меры предосторожности, чтобы Люсьена ничего не узнала об этом джентльмене, которого он так стыдился. Какой бес толкнул его пригласить ее обедать в Брюссель, где каждый метрдотель прекрасно знал его имя, и многие знали, — чем он занимается? К счастью, они были осторожны. Но в коттедж он мог ее приглашать; не было причин, почему бы Мейнард Стам, отставной офицер, спортсмен и любитель природы, не мог заинтересоваться молодой женщиной. А если так, не было и причин, почему он не мог на ней жениться.

Для Люсьены приятные воспоминания оживляли повседневность. Она не боролась с ними, сохраняя их на вечер, как сокровище. На работе она была так занята, что для мечтаний не оставалось ни времени, ни желания. Но когда она готовила или ела, штопала свитер или натирала пол, просыпалась или засыпала, она восстанавливала в памяти запах, вкус; тепло солнечного света на деревянном столе; приятный холодок белого вина, вынутого из колодца; жемчужные росы на высоких стеблях травы; узор старого персидского ковра на каменных плитах.

Когда прошло две недели, а она так и не увидела черного «пежо», мужество покинуло ее; она потеряла надежду, что когда-нибудь повторится этот уик-энд, и больше не рассчитывала на приглашение в Венло. Она не леди; она служащая гаража, и черт с ними всеми. Слишком груба и глупа для такого мужчины. И лучше ей забыть эти претенциозные шутки, как например, еду в ресторанах — нелепо дорого, во всяком случае, когда обед обходится в дневной заработок.

И все-таки, это было занятно; она кое-чему научилась. Есть же, в конце концов, люди, которые думают так же, как она; она не одна в мире. Она только не знает, как заставить мужчину почувствовать себя с ней свободно: она, очевидно, слишком неуклюжа. И слишком груба; возможно, плохо держится за столом. Или употребляет слишком много жаргонных словечек; с ребятами в гараже просто забываешь, как правильно говорить по-французски. Когда однажды после обеда ее позвали к телефону, она была изумлена и счастлива.

— Это вы… Я думала, я вас совсем разочаровала… На этой неделе? Не вешайте трубку, я спрошу хозяина… Бернар, я могу быть свободна в субботу и воскресенье? Благодарю, вы очень милы. Не понедельник, а суббота, хорошо?

Голос Стама очень тихий и сдержанный, сказал мягко:

— Значит, в пятницу вечером. Но меня могут задержать дела. Вы не рассердитесь, если вам придется немного подождать на станции? Но я постараюсь, чтобы вам не пришлось ждать долго.

— Ничего страшного, я посижу в буфете. — Она выбежала, сияющая.

— У вас завелся возлюбленный, Люси? — ухмыляясь, спросил Бернар.

— Возможно, — ухмыляясь в ответ.

— Вы с ним спите?

— Мысленно. Что за вопрос, конечно, нет, но разве вас это касается?

— Нет.

— Вот и хорошо, держите свое любопытство дома.

— Черт, — сказал Бернар, — я просто счастлив видеть вас счастливой.

Она действительно была чрезвычайно счастлива. Как хорошо, что он все-таки не вычеркнул ее из памяти. Это обескураживало ее весь последний месяц. Как ни старалась она этого не допускать, но она была страшно разочарована, а разочарование, прочла она где-то, — горе молодости.

В Венло ее никто не ждал, но ведь она была предупреждена. Она прошла в буфет, заказала чашку кофе и, счастливая, зажгла сигарету. На улице шел дождь, но ей было все равно. Когда Стам остановился снаружи у окна узнать, здесь ли она, он задержался, чтобы посмотреть на нее и убедиться, что не ошибся в своей оценке. Если он сделал роковую ошибку, еще было время передумать и исчезнуть. Никто не мог бы поступить благоразумней.

Она сидела, облокотившись на стол, пристально глядя в стену и никого не замечая. Легкая улыбка на лице, как будто она про себя радовалась хорошей шутке, которую одна знала. Он постоял еще секунду, собираясь с духом, приготовился, как фехтовальщик перед началом новой схватки. И намеренно предался мысли, что любит ее. Безвозвратно, как «предается пучине наш усопший брат»: салют. Это было опасное решение, но ведь после того, как он это опасное решение принял, прошло некоторое время. Он распахнул дверь.

Она обернулась и безучастно посмотрела, не узнавая его. Он улыбнулся — его маскировка имела успех, так основательно он ее никогда не проверял. Когда он улыбнулся, она узнала его и с удивлением подняла брови. На нем были непромокаемые брюки, кожаная куртка и высокий шлем автогонщика с защитными очками. Рот и подбородок закрыты шелковым шарфом, как у мотоциклистов, которые не любят экран против ветра, но хотят защититься от пыли и насекомых.

Она порывисто вскочила, сделав официанту знак рукой — деньги на столике.

— Вы на мопеде?

— Да, дела. Я должен попросить извинения за это, как и за то, что вам пришлось ждать; но я только что закончил. Пятница у меня деловой день. Но теперь забудем обо всем; завтра я свободен, вы — тоже; и в воскресенье — это великолепно. Будем веселиться как следует.

— Мы едем в коттедж?

— Конечно, куда же еще?

— Не знаю; я только надеялась, что туда.

— Боюсь, там свинарник; однако, ваша комната чиста и убрана. Нам бы следовало кое-что купить, но это легче сделать завтра. Вот мопед; надеюсь, вы не замерзнете на ветру в этой юбке и легком плаще. Но я не поеду быстро, а вы сможете укрыться у меня за спиной, вам не будет так холодно.

Она села боком на заднее сиденье, осторожно подобрав ноги, и крепко обхватила его за пояс. Большой БМВ забулькал, запульсировал, как закипающий чайник. Руками она почувствовала мускулы на его спине, когда он тронул мопед и проплыл вокруг первого угла, без усилия набрав скорость. Приятно, гораздо приятней, чем автомобиль.

Когда они остановились в лесу, лицо ее было обветрено и слегка пощипывало, в ушах звенело, а из-под шарфа торчали мокрые волосы. Ее удовольствие был острым, как крыло чайки. Ехать на мопеде, держась за любимого мужчину, — что может быть лучше для девушки? Раньше у нее не возникало мысли об этом, но теперь она поняла, что любит; его спина сказала об этом ее рукам. Она отряхивалась, счастливая; на коленях, там, где плащ не закрывал юбку, остался влажный треугольник. Запах мокрой земли и леса опьянял; она вдыхала его с наслаждением, острым до боли, заставившей содрогнуться. Со Стама капала вода.

— Нидерландский июль, — сказал он, открывая дверь. — Вы продрогли, дитя мое. Перемените быстро юбку, и мы выпьем немного бургундского.

— Нет, мне не холодно и я не промокла. Я только счастлива.

— У вашего счастья очаровательное лицо.

— Чудесное вино.

— Был очень хороший год.

— Какие удивительные названия — Романе, Вужо, Монраше…

— Существует легенда; вполне возможно, что это и неправда; когда войска Наполеона были на пути в Испанию, полки салютовали, проходя мимо виноградников Вужо.

— Восхитительно; надеюсь, что это правда. Но скажите, почему вы должны гонять на мопеде по пятницам?.. Простите, я не имею права спрашивать.

Он выпил задумчиво.

— Это моя вина. Я не имею права возбуждать ваше любопытство. Мне не следовало этого делать, но я не мог устоять перед удовольствием вас видеть.

— Это такое удовольствие? Для меня — да, но для вас?

— Совершенно порабощающее удовольствие. Чтобы ответить на ваш вопрос…. Вы, наверное, одобрите мою работу. Я контрабандист.

— Но это замечательно.

— Отнюдь нет. Это очень прозаично и совсем не замечательно. Сам я этим даже не занимаюсь; я плачу другим, они делают это за меня. Здесь даже нет ничего интересного. Масло в Бельгию; официальная цена там вдвое выше, чем здесь. Это не только нелегально; это корыстно, цинично и крайне прискорбно. Однако все это и есть вообще жизнь. Я бы лично предпочел алмазы, но к несчастью у меня нет деловых связей в этой области.

— Так вот почему вы в друзьях с метрдотелями! — осенило Люсьену.

— Да, как и с массой других личностей, на которых мне совершенно плевать.

Она разразилась смехом.

— Но, по-моему, это великолепно! И вот почему у вас мопед — пересекать границу. И по пятницам вы делаете свои распоряжения.

— Именно, — согласился он серьезно.

— Пожалуйста, — со страстным желанием, — пожалуйста, нельзя ли мне как-нибудь поехать с вами?!

— Я же вам сказал, я ничего не делаю сам; я только посредник. Я не делаю ничего увлекательного.

— Но посмотреть.

Он подумал.

— Посмотреть… это было б не слишком трудно; это можно устроить. Это означает — некоторое время лежать очень тихо и не кашлять.

— А сегодня ночью будут что-нибудь перевозить?

— Конечно, Ночь подходящая. Облака и дождь помогают. Иначе лучше ждать наступления новолуния. К счастью, в Голландии облаков хватает, как и дождя.

— Капитан Лингард, вы — человек неисчерпаемых возможностей,

— Как и любой другой, — он пожал плечами, — если вы дадите себе труд узнать его получше.

— Это очень важный секрет, а вы мне его доверили.

— Если вы его выдадите, дорогая Люсьена, я потеряю все, что имею.

— Я вас не выдам. Думаю, вы знаете это, иначе вы бы мне не рассказали. Но вы ведь могли не связываться со мной, могли пригласить меня на завтра. Почему вы рассказали мне секрет?

Он встал, чтобы взять спички; тщательно разжигал сигару, поворачивал ее, чтобы ровно горела. Задув спичку и выпустив тонкую струйку дыма, он уставился на сигару, как будто она могла открыть важный секрет, и наконец зажал ее зубами, внезапно решившись:

— Потому что я люблю вас, — сказал он, уходя с пустой бутылкой. — Мужчины всегда так поступают, когда любят женщин: они доверяют им свои тайны.

Когда он вернулся, она сидела, уставившись в пространство: пепел на сигарете был таким длинным, что упал, когда она подняла голову. Вид ее был мучительно тревожен.

— Я так счастлива; я люблю вас. Но мне стыдно самой себя, я такая корова.

— Я люблю вас именно такой, какая вы есть. А теперь мы пойдем спать, завтра мы должны встать пораньше и обдумать, как лучше провести день.

Утром снова шел дождь, стуча по крыше слабо, но без перерыва. Люсьена, в брюках и свитере, затопила печь и поставила воду для кофе. Он лежал и с удовольствием наблюдал за ней; она состроила гримасу по адресу погоды,

— Да, жаль. Я надеялся, будет хороший день.

— Какая разница. Мне приятно быть здесь, и приятно быть с тобой. И мне не нужны никакое другое место и никакие другие люди.

— Будем заниматься домашними делами. Я съезжу в Венло за покупками.

— А я буду хозяйничать.

Днем, как это часто случается в Голландии, дождь перестал, выглянуло деловитое солнце и принялось вытирать воду с лугов, как порядочная голландская домохозяйка.

— Тебе не хочется выйти? На мопеде, может, или в машине?

— На мопеде, пожалуйста; если это не слишком рискованно.

Нет. На человека на мопеде никто не смотрит; и никто не догадывается, какой он — старый ли, толстый, если он в такой одежде. Нужно найти тебе что-нибудь одеть. К счастью, ты почти такая же высокая, как я. У меня есть куртка, которая подойдет.

Люсьена никогда не ездила с такой скоростью на мопеде, никогда не ела устриц в Толене, никогда не была на крайней западной точке морского побережья, откуда можно рассматривать в бинокль корабли, направляющиеся в Ньив Ватервег и Роттердам, в Антверпен и Гамбург, Сура-баю и Сан-Франциско. Она никогда не видела огромных дамб, защищающих Зеландию с моря.

— Я — девушка из Пирея, — она жадно глядела на море.

— Да, но мир очень мал. Все под одной крышей, как говорят в этих дурацких магазинах самообслуживания. Тем легче для капитана Лингарда.

— А что еще можно сделать?

Последний вечерний свет серебрил гладкую летнюю поверхность воды, маслянистую, серо-стальную, как спины тунцов. Было очень тихо. Впереди раскинулось бесконечно Северное море. Начали мигать маяки, им в ответ замигали бакены, отмечающие фарватер в Антверпен и Ватервег. Позади них, как море, протянулись польдеры. Ветер трепал их волосы — на Вальхерне всегда ветер. Справа от них крошечные и незначительные на вид дельтапланы бросали вызов морю от лица Голландии.

— Поедем к границе. Пока мы доберемся, уже стемнеет.

— Это не опасно? Нас не могут увидеть?

Он улыбнулся — ей хотелось, чтоб было опасно.

— Нет, ты же понимаешь, когда пограничники видят мужчину и женщину на мопеде, прогуливающихся летней ночью по полям, им не приходит в голову мысль о контрабанде. У нас самая лучшая маскировка.

Он остановился на пустынной дороге и спрятал мопед в кустах.

— Как последний из могикан.

— А если мы его не найдем?

— Найдем. Я не в первый раз играю здесь в индейцев.

Он взял ее за руку и углубился в поля. Было почти темно, низкие ветки ударяли их по лицу, колючки цеплялись за брюки. Они спотыкались, земля неровная, не очень-то погуляешь. Он сильно сжал ей запястье. Они пригнулись к земле, стали на колени, легли плашмя во влажный папоротник, с которого вода стекала им за воротники. Внезапно послышались тяжелые шаги на песчаной тропе метрах в двадцати. Они притаились.

— Пограничники, — сказал ей на ухо кузнечик, — не двигайтесь, даже если щекотно. — Она не шелохнулась. Он чувствовал, как она медленно дышит через рот. Сапоги скрипели, удаляясь. — Один из друзей бродит, вероятно, поблизости. Он, конечно, видел и часового, и нас, но мы-то его не увидим, — сказал кузнечик.

Сердце Люсьены страшно колотилось, до боли в гортани, от которой перехватило дыхание. Она лежала, уткнувшись лицом в папоротник, глядя в небо, прислушиваясь к звукам ночи. Шелестящее, клокочущее мурлыканье растений, беспокойное движение мелких тварей. В нескольких метрах прошумела сова, послышались какие-то странные зловещие шаги в папоротнике. Она испугалась. Повсюду вокруг нее кто-то таинственно подкрадывался и осторожно быстро удирал. Все вокруг было свирепым. Хищные, рыщущие в поисках добычи звери: кошки, горностаи, лисицы. Летучая мышь стегнула крыльями прямо над ней, словно ведьма или привидение в тусклой тьме. Она вздрогнула и уткнулась в куртку, ему на грудь.

Она осторожно повернулась, освободив сведенное судорогой бедро, протянула руки и обняла его, молча прося защиты. Он держал ее, успокаивая. Надоедливый папоротник больше не щекотал ее лицо, стало вдруг тепло и спокойно. Он нежно поцеловал ее в волосы.

— Чудесно. Но ты в самом деле знаешь, где найти мопед? Куда теперь? Домой, пожалуйста.

Ниже по дороге — они ехали тихо, почти бесшумно — стоял «Джип». Луч фонаря скользнул по ним и тотчас снова ушел. Небрежно махнула чья-то рука. Он продолжал медленно ехать пока они не свернули на большую дорогу. Там он нажал на акселератор и с гулом понесся по автостраде. «Мисс Клавель мчится все быстрей, навстречу гибели своей…» — сказала про себя Люсьена, несясь со скоростью сто шестьдесят километров в час.

— Я одеревенела, бог мой, я совсем одеревенела. Это от мопеда?

— Возможно. Я тебя разотру. И ты снова станешь гибкой. Но сначала поесть. Голодна?

— Как волк.

— Прекрасно. Коньяк с лимоном, сахаром и горячей водой?

— Да, да. Здесь тепло, чудесно.

— Я пойду, нарежу хлеба.

Когда он вернулся, она была закутана в его старый халат из верблюжьей шерсти. Она съела три больших куска хлеба.

— Тебе нравится, что я надушилась?

— В такие моменты очень.

— Я никогда не употребляла духи, но теперь буду. Какие мне купить?

— Предоставь это мне. Я хочу доставить себе удовольствие покупать тебе вещи. Вот твой коньяк.

«Но теперь, — подумал он, — я должен что-то предпринять с Соланж».

Тайные, со всяким предосторожностями, встречи любовников становятся скучными, но вначале — это захватывающая, пленительная игра. Стам и Люсьена из-за «осторожности» вели себя именно так. Она никогда не виделась с ним в Брюсселе, его редкие записки доставлялись ей на квартиру. В Голландии они встречались все время в разных местах, не показываясь открыто. Даже в коттедже они принимали меры предосторожности. Выходили ночью, на мопеде отправлялись в уединенные места, в глухие часы, когда никого не могли бы встретить, кроме контрабандистов, влюбленных и поэтов. Из-за преимуществ, которые дают для анонимности большие города, они облюбовали Амстердам и проводили там много времени.

— В этом городе я родился, — сказал он внезапно. — Никогда не жил здесь, но хотел бы. Это единственный город в Голландии, где есть и аристократия и низы. В других городах только буржуа.

— Я жила здесь.

— А снова хотела бы?

— С тобой, да.

— Ты знаешь, что я хочу на тебе жениться? Что я хочу стать респектабельным?

— Мне и сейчас достаточно респектабельности.

Он больше не поднимал этот вопрос, но мысленно возвращался к нему. Все новые смутные идеи возникали у него. Купить дом в Амстердаме. Избавиться от Соланж. Жерар де Винтер должен испариться.

Он отправился на неделю на юг, чтобы все спокойно обдумать и решить.

Явный признак, что не все ладно, ибо дела не следует оставлять. Он всегда следил за каждым шагом, как дирижер за оркестром, чутким ухом прислушиваясь к малейшему диссонансу, отставанию гармонии, нарушению темпа. Это пристальное внимание обеспечило ему успех и богатство. Сейчас, впервые, он стал склонен к небрежности, — этого не следовало делать. Он должен быть очень осторожным, больше, чем когда либо.

Тем не менее, он поехал на юг. И бесцельно скитался от Тулона до Сан-Ремо, на побережье, которое он любил. Скучная там была публика — совсем не романтичная. «Легенда о романтичности этого побережья — нелепый миф, — думал он. — Следовало бы отправиться за романтикой на север, у нас подходящий климат для нее».

«У Жерара де Винтера, — решил он, — нет больше никаких оснований для существования. Родился в Амстердаме, отец бельгиец, мать голландка. Жил с матерью до четырех лет, пока отец не предложил воспитывать его открыто, как своего сына. Мать согласилась… Неизвестно почему, да и какая разница, почему? Никогда больше не видел ее. Не по злой воле — она, может быть, действовала искренне, из лучших побуждений. И к отцу он не относился плохо. Отец мог бы никогда не сделать этого, если бы его жена была жива, или если бы он имел законных детей. Не следует, однако, быть неблагодарным. Воспитали, отдали в лучшую школу Брюсселя, получил отель и все прочее после смерти отца. Зачем спрашивать, почему он сделал это — он это сделал. Должен испытывать к нему уважение и благодарность.

Однако обязан ли я все еще чем-нибудь Жерару де Винтеру? Я покорно исполнял его роль много лет. Я сделал все, что мог, для него, с ним. Если бы не война, я без сомнения оставался бы известной и уважаемой личностью в окрестностях Остенде. Я сделал все, что мог. А когда я женился на Соланж, то думал, что поступаю правильно, что отец меня бы одобрил. Местная девушка, хорошенькая, ловкая, неглупая, она будет отрадой жизни. И я был прав — она действительно отрада жизни. Я не намерен думать о своей жизни с Соланж. Но я больше ничем не обязан Жерару де Винтеру. Я всегда чувствовал себя больше амстердамцем, чем брюссельцем. Я даже не знаю названия улицы, где жил ребенком, однако я всегда любил этот город — какое-то чувство родного. К Брюсселю или Остенде — ничего подобного.

Что касается Стама, то я очень ему обязан. Больше, чем можно сказать словами. Он, возможно, был не особенно привлекательной личностью, но я чувствую свое родство с ним. Он тоже был бродягой — без семьи, без корней, пытался заполнить жизнь армией. Интересно, есть ли еще кто-нибудь, кто лично знал Стама? Быть может, в Маастрихте или поблизости. Там даже могут быть люди, которые знают, что я — не Стам. Он погиб смертью храбрых и в одиночестве. О его смерти никогда не было официально известно, свидетели похоронены в одной с ним могиле. Все, кроме одного — того солдата со швабским акцентом. Быть может, на каком-нибудь картофельном поле между Штутгартом и Пфорцхаймом есть еще человек, который знает, что Стам мертв. Я бы хотел поставить этому парню выпивку и рассказать ему, что много лет назад он меня расстрелял.

Бытие Стамом — пробное, временное, при крайней необходимости, затем все чаще и чаще и, наконец, постоянное, — изменило ли оно меня? Превратило ли оно меня в другого человека? Да, ибо теперь, если я исполняю роль, то это — роль Жерара де Винтера, владельца отеля. Не будь я Стамом, разве я стал бы деревенским жителем, любителем природы? Это — подлинное во мне. Это Стам впервые подсказал мне присмотреться к деревьям и цветам, но все равно, это у меня в крови. Интересно, кто были мои предки? Отец матери был, по-видимому, амстердамской портовой крысой. Я не помню, чтобы отец что-нибудь рассказывал о деде, но скорей всего он любил охоту и цветы. В конце концов, может быть, карьерой я обязан своей бельгийской, де-винтеровской крови? Это было бы забавно.

Где тот отель, в котором живет сейчас барон? Где-то поблизости? He то в Ментоне, не то в одной из этих гигантских мрачных вилл на мысе Сен Мартен. Пойдем проведаем старика. Теперь он, должно быть, рамоли, но он ценная личность. Был начальником Стама, но даже в лучшие времена ни секунды меня не подозревал. Благодаря ему я смог осуществить это дело, подкрепить его всякими бумагами, чтоб все было официально, чтоб никогда не испытывать трудностей при получении водительских прав или паспорта. На мелких чиновников баронский титул все еще производит впечатление, слава богу. Это, если хотите, случайное стечение обстоятельств, что барон был рад найти арендатора для дома, надежного симпатичного арендатора. Его старый знакомый капитан Стам — порядочный парень, как раз подходящий для того, чтобы присматривать за вещами. Повезло, что именно сейчас он подыскал себе небольшой домик в Амстердаме; повезло, что он упомянул об этом. Что ж, барон напишет милое рекомендательное письмо этому идиоту нотариусу. Джентльменское соглашение. Нет надобности делать его слишком определенным».

В душе барон, конечно, сознавал, что больше никогда он не сменит благоухающий лимоном воздух Ментоны на холодную сырость Голландии, тем не менее делал вид, что когда-нибудь вернется. Нет, нет, обычная ежегодная аренда. Стам был этим вполне доволен.

Если б он мог уничтожить де Винтера, никогда больше и речи бы не было о том, чтоб играть Стама. Он бы навсегда стал Стамом. Он был уверен, что Соланж одобрит это, ведь тогда она станет полной и бесспорной владелицей отеля, сможет поступать, как ей угодно. Она и теперь так живет, но кто его знает, быть может, она снова хотела бы выйти замуж. Это было б только справедливо — ведь и для нее замужество не было такой уж удачей.

Да, необходимо выработать какой-то план. Неожиданная, вызывающая сожаление смерть Жерара де Винтера, может быть, за границей. Дорожная катастрофа? Трудно. Соланж могла бы приехать и опознать. Трудно, но все-таки возможно, с такими связями, как у него. Тем временем, он сообразит, что нужно сделать, чтобы дом был приятным, уютным, жилым. Еще некоторое время ничего не говорить Люсьене. Все должно быть неуязвимо. Как только де Винтер умрет, он сможет жениться на Люсьене. Он и теперь мог жениться, как Стам, Но на это он как-то не решался. Уж слишком похоже на обман. Теперь он не мог больше выносить никакого обмана.

Люсьена тоже думала о замужестве. Она не очень верила в него. Все, что она знала о браке, отбивало охоту к нему. Достаточно посмотреть на отца и тех его ужасных надушенных прихлебательниц. Она не знала никого, кому брак принес бы удачу. И сама идея противоречила бы заботливо взлелеянным принципам, от которых она не совсем еще отказалась в свои двадцать два года. Слишком часто браки оказывались подделкой. Лицемерие, сентиментальный самообман. Ни к чему хорошему это не приводит и только калечит человека. Как может человек достойно прожить в таком состоянии? Замужество слишком часто оказывалось ничем иным, как узаконенной проституцией. Она знала все ходячие выражения.

Почему ее возлюбленный, ее капитан, желал поклоняться условностям? Контрабандисту женитьба не принесет добра, это даже опасно. Стихотворение — так называемое — откуда-то, она учила его в школе: «Лилейные руки вцепились в повод, шпоры снимают с пяты сапога». От такого языка покраснеешь, но ведь это верно. Все это слабость.

Она была счастлива. Счастлива разумом и уверена, что наконец нашла человека, столь же непреклонного в чести и верности, как она сама. Его слово, данное ей, было так же непреложно, как и ее. Неподкупная искренность. Рассвет и шампанское. Он никогда не женился, так как никогда не встречал себе пары. Теперь она намеревалась вознаградить его за ожидание.

Люсьена лежала на длинной деревянной скамье, затылок на подушке, сигарета во рту, и читала «Избавление». Стам неподвижно стоял у окна — одна рука в кармане, другая держала сигару. Он неторопливо курил ее и между затяжками пристально рассматривал, как будто это помогало ему думать. Был тихий облачный вечер, ни теплый, ни холодный — какой-то неопределенный — очень голландский. Он смотрел в окно, но время от времени поворачивался, чтобы бросить на нее внимательный взгляд. Люсьена лежала гибко и уютно, одним коленом поддерживала книгу, волосы почти у самого рта, сильные и тяжелые линии подбородка и губ. Она мельком взглянула на него, с какой-то влюбленной тревожностью, как бы удостоверяясь, что он еще здесь. Поймав на себе его взгляд, она улыбнулась и опустила книгу.

— По-моему, Лингард был ужасным дураком.

— Он не был слишком утонченной натурой.

— Как можно быть таким глупым! Ты, конечно, тоже идеалист, но не такой несуразный. Ты совсем не похож на него.

«Не похож? — подумал он. — Хотел бы я знать…» Вслух он сказал:

— Ты ошибаешься, когда подходишь к нему с сегодняшней меркой. Дитя викторианской эпохи. И англичанин. Англичане не похожи на нас. У них иное понимание романтики. Но мир изменился, даже англичане уже не бывают такими. Если вообще они были такими когда-нибудь, — добавил он в раздумье.

— Ты меня действительно любишь? Я нравлюсь тебе, доставляю тебе радость, но любишь ли ты меня?

— Да. Я не люблю говорить об этом. Когда говоришь, кажется, что лишаешь это силы. Но я все равно скажу.

— Что — это? Ведь во мне должно быть что-то, по-твоему, достойное любви.

Он посмотрел на сигару, как будто она могла подсказать ответ.

— Ты человек действия, создана для действия. Большинство женщин сидят, прядя паутину интриг, углубленные в самосозерцание, полные скрытности. Они никогда ничего не делают, только ждут, что мужья все сделают за них. На тебя это не похоже. Одно это уже достаточно редко. Ты не будешь сидеть за конторским столом, раздавая улыбки и листочки бумаги мужчинам, похожим на слизняков. Такие женщины, как ты, склонны к фанатизму.

— О, да, очень.

— Как этот, как его там зовут?.. Норвежец из книги, который взрывает корабль. Я могу представить тебя на его месте. На такое способны только северяне. Лично у меня не хватило бы пороху.

— Ты совершенно прав. Я одобряю Йоргенсона. Я бы тоже взорвала корабль. Но такие женщины не очень интересны или приятны.

— Нет, это интересные женщины. Но они должны быть очень осторожны, чтобы не стать очень несчастными. Я не допущу, чтобы ты была несчастной. Я все время думаю, как сделать тебя счастливой. И укротить опасные свойства твоего нрава. Я хочу на тебе жениться. Я знаю твои возражения, но, понимаешь, ты представляешь меня большим романтиком, чем я есть, — сказал он, усмехнувшись. — Правда, я весьма трезвый и добропорядочный человек. Иначе мои дела не шли бы так гладко. Мне хотелось бы прекратить эти постоянные разъезды, не бывать больше в Бельгии, спокойно и тихо жить в Амстердаме, где никто никогда даже не заподозрит, что я контрабандист. Я хочу вложить капитал в какие-нибудь надежные акции — заставлю свое пиратство послужить на выгоду другому. Все компании — пираты, знаешь. Единственное их достоинство — да и то только в их собственных глазах — то, что они почти наполовину законны. Тебе бы они показались чудищами лицемерия. Мы будем приезжать сюда ни уик-энды, купим яхту, может быть.

Она улыбнулась ему.

— Уж не собираешься ли ты стать одним из этих хитрых ублюдков, всегда готовых соблазнять меня на что угодно?

— Возможно.

— Ты так богат. Не то чтобы меня это сколько-нибудь интересовало…

— Много лет я получал весьма большие доходы и никогда ничего не тратил.

— Чудесно. Что ж, может быть, я выйду за тебя замуж. Не думаю, что мне захочется работать в гараже до седых волос. И я обещала тебе всю себя. Если это означает женитьбу, я согласна. Но я настаиваю на яхте.

— Тебе бы не хотелось, чтобы я начал эту великую компанию подкупа с нового автомобиля для тебя? Какой-нибудь свирепый автомобиль… Тебе очень пойдет.

— Автомобиль? Для меня? Совсем не нужно. Ты сошел с ума.

— Почему? Я так или иначе думаю обменять свой «мерседес» — он уже становится совсем дедушкой. Но уж если мы тебя подкупаем, я должен открыть тебе секрет, У меня уже довольно давно есть дом в Амстердаме. Его нужно еще привести в порядок для тебя. Я там только иногда останавливался. Мы будем там жить. Возле дома ты сможешь оставлять автомобиль. Дерзко. Предоставь это мне. Мы позаботимся, чтобы у тебя была хорошая женственная машина. Не слишком маленькая, надежная и быстрая и, как ты, красивая. Я позабочусь об этом.

— Какой же ты мошенник, что не говорил мне об ЭТОМ.

— Ты хочешь, чтобы у меня совсем не было секретов? Чтоб я выкладывал тебе все немедленно? Спрашивал у тебя разрешения, прежде чем сделать малейший шаг?

— Помилуй бог, нет. Это было бы похоже на витрину магазина, и очень скучно. Но теперь я вижу, что ты не похож на Лингарда.

— Но я действительно не Лингард. Ты должна избавиться от иллюзий на мой счет.

— Позволь мне избавляться от них постепенно. Однако я с удовольствием посмотрю дом.

— Знаешь, чего я хочу? Дом, который напоминает о тебе. Я хочу жить там, где одежда, кровать хранят формы твоего тела, бокалы, которые тебя отражают…

Придя в следующий раз, она радостно вручила ему пакет.

— Я кое-что купила тебе. Ничего значительного. Однако, надеюсь, это доставит тебе удовольствие.

— Но что это может быть? Похоже на картину. Это картина.

— И я даже думаю, что хорошая. Дома меня приучили к живописи, да и с тех пор я кое-чему научилась. Я купила ее дешево — по-моему я устроила тебе выгодное капиталовложение.

— Просто дух захватывает, — сказал он, ошеломленный небольшим зимним пейзажем Брейтнера. — Я совершенно очарован.

— Я хотела подарить ее тебе для твоего дома. Тебе ведь хотелось что-нибудь, что я бы сама выбрала. Я счастлива, что она тебе нравится.

— Нравится? Но это волшебно! После нее то, что я тебе купил, к сожалению, не кажется таким блестящим.

— Что это?

— Сюрприз, цена которого теперь упала. Взгляни, вон там, у сарая…

Люсьене этот сюрприз совсем не показался обесцененным: она увидела белый двухместный «мерседес», опробовала его управление, почувствовала под ногами педали, вдыхала запах мягкой белой кожи, с профессиональным восторгом механика пожирала глазами мотор.

— Я думаю, на автостраде он дает сто восемьдесят, — радостно заявила она. — Милый, я всегда думала, что достаточно лишь получить большую взятку, чтобы покориться, как овечка. Я выйду за тебя замуж.

— Приятно вас видеть, — мирно сказала Соланж. — Вот уж поистине самое время уделить нам немножко своего общества. Но долго радоваться этому я не намерена, мне крайне необходим отпуск. Вы сможете устроить так, чтобы остаться на две недели?

— Думаю, смогу. Погода, кажется, установилась, месяц в светлой четверти. В ближайшие пару недель вряд ли будут перевозки, устройте себе отпуск. Я позабочусь, чтоб все было в порядке.

— Этого нового официанта, итальянца, не мешало бы малость приструнить. Он попытается воспользоваться моим отсутствием.

— Хорошо. Но мне хотелось бы поговорить кое о чем серьезно, прежде, чем вы уедете.

— Хм, я предчувствовала нечто подобное.

— Ну и что же?

— Лучшего времени не выберешь.

— Хорошо. Имею честь сообщить вам, мадам де Винтер, что скоро вы станете вдовой.

Соланж запрокинула голову и засмеялась. Смех не красил ее, но ему он был приятен.

— Я предполагала, что в конце концов вы придете к чему-либо подобному. Вы оригинал, Жерар. Я всегда это высоко ценила. Как, однако, это отразится на делах, на ваш взгляд?

— Вы будете иметь удовольствие унаследовать все это имущество. Оно нуждается в присмотре. Я еще не решил окончательно, как лучше это сделать. Необходим вполне респектабельный свидетель моей печальной кончины. Вы тоже, само собой разумеется, но вы заинтересованное лицо. Нужен еще другой, а то кто-нибудь решит, что вы меня прикончили, — сказал он, усмехаясь. — Возможно, в один прекрасный день, очень скоро вы увидите на пороге полисмена, исполненного сочувствия и замешательства. Произойдет несчастный случай, будьте очень осторожны, следите за каждым словом и не опознавайте меня, пока не будете совершенно уверены. Пожалуй, лучше уверять их, что это не может быть правдой. Должно быть, кто-нибудь другой. А это будет означать, что вы становитесь единственной владелицей отеля, который благодаря вам достигнет значительной ценности. Кроме того, вы свободны будете избавиться от него по своему усмотрению, В этом есть и личное преимущество — приятнее и удобнее быть вдовой, чем иметь постылого мужа. Я по-прежнему, конечно, буду заботиться о том, чтобы у Жильбера было столько масла, сколько ему нужно. А если вы встретите меня на улице, скажем, в Гамбурге, — он улыбнулся, — то сделайте вид, что меня не узнаете, м-м? Устраивает вас этот план?

— Пожалуй, да. Я знаю вас достаточно хорошо и знаю, что вы, может быть, единственный человек, на чье слово я могу положиться. Так что я не буду просить вас изложить все это письменно.

Теперь наступила его очередь смеяться.

— Да, это, пожалуй, было бы не очень осмотрительно. Хорошенькую жизнь мы бы себе устроили — каждый боялся бы шантажа другого. В этом деликатном деле мы должны быть соучастниками.

— Услыхав о вашей смерти, я буду само горе, однако, не стану скрывать, что мы жили врозь. Но мы всегда ладили — нет ничего лучше правды.

— Пожалуй, такой тон будет самым подходящим. Что ж, дорогая, желаю приятного отдыха. Жаль, что не можем провести мои последние дни вместе.

— Не слишком ли это скоропалительное решение?

— Дела, дорогая. Голландцы, кажется, становятся слишком любопытными — я собираюсь уйти поглубже на задний план. Но ты ведь ценишь, что я человек слова, а я ценю то, что ты никогда не задаешь вопросов. Наш брак оказался неудачным, зато мы были хорошими партнерами.

— Можете на меня положиться, — сказала Соланж, улыбаясь. — Дорогой Жерар, вы самый деликатный муж.

— Взаимная выгода, моя дорогая. Мы оба всегда стремились извлечь какую-нибудь пользу из этого.

— Какая отвратительная сцена, — думал он, прихлебывая суп, заботливо поданный официантом-итальянцем. Люсьена была бы так возмущена этим лицемерным представлением, что могла бы убить меня. А, ладно, последний раз.

Никогда не следует говорить такие вещи, не обдумав, к чему это может привести.

— Бен, можно пройти в контору? И я хотела бы выпить чего-нибудь.

— И то, и другое, конечно. Что ты хочешь? У меня есть хорошее виски, от тех англичан.

— Да, виски. Сегодня у меня торжественный день.

— Я этого ожидал. Последние недели ты выглядишь такой счастливой.

— Я собираюсь выйти замуж.

— Что ж, за твое здоровье. Полагаю, я мог бы об этом догадаться. Не скрою, я этого боялся. Ты ведь знаешь, как я к тебе отношусь.

— Ты на меня не сердишься?

— Сержусь? Никогда. Я зол, как черт, но не на тебя. Счастливый прохвост. Покажи мне его — я его сокрушу.

Она засмеялась.

— Бен, не злобствуй, пожалуйста.

— Старый или молодой?

— Скорее старый — в два раза старше меня.

Он сокрушенно покачал головой над бокалом.

— Люсьена… а ведь ты могла бы иметь любого.

— Благодарю. Я вполне довольна тем, что добыла.

— Значит, теперь ты уйдешь?

— Я сама жалею об этом больше, чем могла бы подумать.

— Не столько жалеешь, как я. Здесь много таких, чей уход доставил бы мне больше удовольствия. Когда?

— Сама точно не знаю. Через месяц, наверное.

— Что ж, сезон закончился, в ближайшие дни мы все устроим себе свободный день. Как в прошлом году, помнишь? Мы неплохо провели время. Пусть они хоть раз покупают бензин где-нибудь в другом месте. Пикник в рабочее время.

— Конечно, я поеду. Купим выпивки на каждого, что еще надо.

— Скажи, Люси…

— Да?

— Если что-нибудь случится… Я имею в виду, никогда ведь не знаешь… Здесь для тебя всегда есть место, ты понимаешь… И, конечно, работа, когда бы ты ни захотела… И если понадобится что-нибудь с машиной, тебе достаточно только сказать.

— Спасибо, Бен. Я не забуду этого. Слушай, я тебе сказала, что получила машину? Нечто вроде предварительного свадебного подарка.

— Машину? Какую? Почему этот ублюдок не купил ее у меня?

— «Мерседес». Белый.

— Уф. Пожалуй, мне лучше взять некоторые свои слова назад. Он лучше, чем я думал.

— Ты думал, я согласилась бы на что-нибудь другое?

— Чем он занимается?

— Извини. Об этом я не могу говорить.

— Должно быть, на черном рынке, — весело сказал Бернар. — Дарит такие автомобили…

Спустя день она покупала сигареты в Брукере. Пока она ждала, от прилавка отошел высокий мужчина с сигарой во рту. Он остановился у газового рожка прикурить, и их взгляды встретились. Лицо показалось ей знакомым. Ему, по-видимому, тоже, так как он слегка улыбнулся и приподнял шляпу.

— Доброе утро, мадмуазель.

— Доброе утро, — гадая, кто бы это, черт побери, мог быть.

— В последнее время вас что-то не видно. И месье де Винтера тоже. Он нам очень нужен.

— Месье де Винтер? Это еще кто? Какое-то случайное совпадение.

Он понял, что допустил ошибку. Его лицо сразу же приняло выражение вежливой пустоты.

— Извините, мадмуазель. Я принял вас за кого-то другого.

Он торопливо вышел, готовый побить себя за глупость.

Через несколько часов она вспомнила, кто это был; она его видела только в вечернем костюме. Совершенно точно, метрдотель того ресторана, где она часто ела. Там, где она впервые встретила Стама и где после этого они были пару раз. Гордится своей зрительной памятью, явно. Что он сказал? Де Винтер? Очень распространенное имя. Должно быть, одно из вымышленных имен Стама; она усмехнулась.

Раз, когда она искала какой-то номер в телефонной книге, она заглянула на «В» из любопытства. Только в шутку. Не так уж обычно, в конце концов… Де ля Бар, де ля Бос, де ля Ботт… Множество Винтеров. Де Винтер… только два де Винтера. Один — гинеколог в Лейкене, другой — лесопромышленник в Изеле. Она немного разыграет его. Или, может, ей лучше попридержать язычок? Он не любит разговоров о своих делах. И он вполне прав, чем меньше она знала об этом, тем лучше. Да она и не хотела ничего знать.

В гараже было много разговоров о пикнике. Идея всех радовала. Не ради самой поездки — все они имели машины и в любое время сами могли отправиться к морю. Но на этот раз они поедут в рабочий день, что само по себе приятно. К тому же, без жен и детей, а это уже двойное удовольствие — все вместе они поедут в автобусе; будет весело, и это отменный предлог для хорошей выпивки. Все знали, что за Люсьеной ухаживать бесполезно, даже если б она и не собиралась выходить замуж недели через две или три. Зато насчет добродетели новой телефонистки — недурная пышечка — были самые разные проекты.

Было решено ехать в Остенде и там останавливаться в любом месте, которое понравится, чтоб выпить. Ну, а если погода будет не особенно подходящей для того, чтобы гордо прогуливаться по берегу моря, мы всегда можем переехать границу — в Булонь или еще куда-нибудь. Поедем в Туке, черт возьми, если захотим. Игра — это вещь. Если будет плохая погода, рванем в казино, ребята, будь оно проклято.

Люсьене было забавно смотреть на них. Физиономии ребят, хорошо знакомых ей в спецодежде, сейчас были основательно вычищены, все в нарядных костюмах. Роберт, в гангстерской шляпе, казалось, способен соблазнить любую женщину, какая только ни повстречается. Автобус мерно гудел по автостраде.

— Здесь. Я знаю это место, тут хорошее кафе. Здесь… Водите-ель! Стой!

Все кучей высыпали для первой — самой приятной — выпивки в Эрнегеме. Люсьена с Робертом и еще двумя сели за столик у оконной ниши. Было очень рано, и все они вели себя спокойно — еще не разошлись. Ни громких разговоров, ни общего оживления. Довольная, она с любопытством оглядывалась по сторонам.

Слева от нее, немного позади, сидели трое юнцов — играли в карты, попивая пиво. Модные свитеры, тщательно завязанные галстуки, но у всех троих какие-то неряшливые вечерние брюки. Помощники официанта, свободные после завтрака — эту породу она знала. В скольких только отелях она побывала с отцом во время его турне? А потом, сколько раз она сидела в разных кафе, на разных террасах с итальянскими парнями? Эти трое напомнили ей юность, она вспомнила веселые дни в Амстердаме, Франко и Дарио. И маленького Нино, угодившего в тюрьму за то, что пырнул кого-то ножом на Лейдсеплейн. С чувством легкой ностальгии прислушивалась она к звучным итальянским голосам. Они такие же. Так же пускают пыль в глаза, так же употребляют непристойные словечки, думая, что никто их не понимает. Та же беспечная живость, которая доставляла ей больше удовольствия, чем чопорность голландских парней.

— …Три раза посылала меня обратно за маслом, чертовка, из-за несчастного волоса в тарелке. Хотел бы я окатить ее кофе.

— Чудо-ребенок требовала английской овсянки. Овсянки, дерьмо!

Она усмехнулась: ничто не меняется. Но последующие слова заставили ее вслушаться с напряженным вниманием.

— Вы видели нового любовника мамаши де Винтер?

— Этого старикана? Я их обслуживал. Она заставила меня поменять два блюдца, корова.

— Оставьте ее, — услышала она Роберта. — Она далеко отсюда, еще не проснулась. Э, Люси.

— Заткнись, — сказала она. — Меня тут кое-что интересует.

— …и я бы так делал, кабы муж все время бывал в разъездах. Это так удобно.

— Старая шлюха, весь последний месяц, пока ее не было, было тихо. Старик не заставлял меня все время менять блюдца.

— Эй, Люси, проснись!

— Нет, вы ступайте. Мне надо кое-что сделать. Только что вспомнила. Я вас легко догоню. Увидимся в казино.

Она залпом допила и, поколебавшись секунду, обернулась к столику, где сидели итальянцы. Те покраснели и подпрыгнули со своих мест. Они были ее возраста, но она чувствовала себя на столетие старше.

— Простите, что прерываю вас.

— Нет, нет, мадам, к вашим услугам.

Она чуть не рассмеялась. Уж эти ребята. Они смотрели на нее с восхищением, любезно и дерзко.

— Отель, где вы работаете, далеко отсюда?

— Совсем нет, мадам, совсем рядом, дальше по дороге. Можем мы поднести багаж мадам?

— У меня нет багажа, Я остановилась здесь лишь выпить кофе. Случайно я услыхала, что вы говорили о мадам де Винтер.

На этот раз она не могла не улыбнуться, так виновато они выглядели.

— Мадам понимает по-итальянски?

— Немного.

— Тысяча извинений, мадам, — с подчеркнутой учтивостью, — за плохие слова.

— А эта мадам де Винтер — я ее не знаю, но слышала о ней — она хозяйка этого отеля?

— Хозяйка, да, но владелец — месье. Правда, он постоянно отсутствует, мы нечасто его видим.

— За исключением последнего месяца, — вставил другой. — Ее не было, и за отелем присматривал месье.

— Интересно, тот ли это самый, которого я встречала. Средних лет, с каштановыми волосами, примерно вашего сложения?

— Да, да.

— И голубые глаза. Очень спокойный, серьезное выражение лица?

— Я вижу, мадам его знает.

— Да. Должно быть, это он.

— Мадам позволит предложить ей что-нибудь выпить?

— Нет. Благодарю вас, но я должна идти.

— Только крохотный стаканчик мартини, чтобы выразить мадам наши извинения?

Смешно, до чего же этот парень похож на Дарио. Он, явно, главарь, остальные — приспешники.

— А мадам? Она красива, как вы находите, хотя и не симпатична?

Парень лукаво ухмыльнулся.

— Не симпатичная. Конечно, недурна собой, но характер… — Он неопределенно помахал пальцами вверх-вниз — классический жест, выражающий неодобрение. — Месье тоже не находит ее симпатичной, — дерзко добавил он.

— Нет? — безразличным тоном, как она надеялась.

— О, нет, мадам. И это хорошо известно. Он развлекается где-нибудь в другом месте. Он все время в отъезде, и никто не знает, где. Может, в Германии. Он приезжает раз в три недели примерно, на один день — наверное, только узнать, что она не сбежала со всеми его денежками.

— A-а, — без интереса. — Кажется, я встречала его в Брюсселе. Я и понятия не имела, что он живет где-то здесь. Он ездит в черном «пежо»? — небрежно.

— Совершенно верно, мадам.

— Ну, очень вам благодарна. Мои друзья ушли без меня. Вы не знаете, где бы я могла найти такси?

— Для мадам я вызову по телефону.

Бедная Люсьена. Она, по крайней мере, была избавлена от этого зрелища, как после ее ухода парни с умудренным видом ухмылялись друг другу и понимающе перемигивались.

Она велела шоферу ехать в Брюгге, а не в Остенде. Там она села на обратный поезд в Брюссель. Она должна увидеть Стама. Должна выяснить, правда ли все это. Остаток здравого смысла подсознательно подсказывал ей, что она не должна решать немедленно. Она достаточно хорошо понимала, что болтовня итальянских официантов не слишком надежное доказательство. Они, словно любая старуха, обожали мелкие сплетни. Ради того, чтоб показаться значительными, чтобы заставить хорошенькую женщину пять минут их послушать, они готовы сочинять любые фантазии. Потом они могут покрасоваться, прикидываясь, что одержали новую победу. Она это прекрасно понимала. К несчастью, это было не совсем фантазией.

Достаточно неожиданное совпадение, нет?

Эти глупые ребята. Разве это не ирония судьбы, не едкая шутка, что теперь во второй раз, они должны оказать влияние на ее жизнь?

На станции Миди экспресс Брюссель — Амстердам стоял в ожидании. Через два часа она могла быть в Амстердаме. Но сегодня четверг. Больше шансов застать его в коттедже. Сначала она поедет в Венло.

Был ясный осенний день, удивительно теплый — солнце еще не исчерпало своей бодрящей силы. Автобус довез ее до Тиенрэя. Неплохое расстояние для прогулки, но ведь у нее есть время, не так ли? Она чувствовала себя здесь странно в городском платье один или два фермера вытаращились на нее, разинув рты. Для поездки в Остенде она надела шелковый костюм, широкое пальто с рукавами до локтей, длинные перчатки и туфли на высоких каблуках. На деревенских дорогах все это выглядело нелепо. К счастью, земля сухая, туфли не испортятся, она надеялась, — они почти новые.

Не абсурдно ли думать сейчас о том, что испортятся туфли?

Коттедж закрыт, тихо кругом. Как обычно, аккуратно прибрано. Он был здесь недавно, может быть, сегодня утром. Завтра он вернется. Пятница — деловой день, по пятницам он разъезжает на своем мопеде. Поехал ли он куда-нибудь сегодня? Нет, мопед стоял в сарае, готовый сорваться с места и помчаться по узким тропинкам, ведущим в Бреда. И за сараем, все еще сверкая новизной, стоял прекрасный белый «мерседес».

Она вспомнила, как всего несколько недель назад выехала на нем в первый раз. Они отправились на север, через Неймеген, мимо Арнема, добрались до самого Велуве. Она вела машину, и он сидел рядом. Это еще так живо в памяти. Она могла воскресить каждую секунду той ночной поездки. Счастье, испытанное ею в прекрасной поющей машине, счастье быть с ним, — ее сердце пело от счастья.

Люсьена поискала в сумке ключи. Рука ощутила холодную тяжесть ножа — почему он здесь? Она села в машину и направилась к Эйндховену, не зная, чего хочет. Может, ощущение машины, ее запах, ее мягкое движение уменьшат волнение? Ладно, поеду в Амстердам. Она никогда не была в знаменитом доме, но знала номер.

Она помнила, что где-то в сумке была начатая пачка «Голуаз», поискала ее ощупью, продолжая править одной рукой. Опять нож. Столь же искусный механик, как и любой другой в гараже, и гордившаяся этим, она всегда носила нож — отрезать потертый край испорченного кабеля, соскоблить засохшее масло и грязь с головки болта, содрать краску и ржавчину с обветшавшего металла, чтобы узнать, каков он на самом деле. Нож всегда был в кармане ее рабочих брюк. Теперь она вспомнила, для чего взяла его — счистить корочку грязи с каблука. Должно быть, машинально сунула его в сумку. Теперь он был с ней, так же естественно, как губная помада.

Его холодная твердость успокаивала горячую сухую руку сквозь тонкую перчатку, он был чем-то вроде детского утешения, как сосание пальца. Она подержала его секунду, затем нетерпеливо сунула в карман — в самом деле, ей нужны обе руки, чтобы править. Машина тяжелая, и она еще не совсем к ней привыкла.

Это был настоящий рабочий нож. Пружина такая, что она могла не глядя открыть его одной рукой. А открытый он защелкивается — не надо бояться, что под давлением лезвие хлопнет по пальцам. Она получила его на второй день работы, после того, как попыталась, довольно неловко, освободить застрявший шплинт отверткой. Отвертка содрала сантиметр хорошей краски, ушибла пальцы и сделала противный порез вдоль ногтя. После этого она не расставалась с ножом. Этот тип ножей был запрещен, носить их не полагалось. Именно таким ножом маленький Нино — истеричный юнец — поранил бездельника на Лейсеплейн два года назад… три года или больше.

Но все механики пользовались этими ножами. Для работы они были удобней всего. Роберт купил ей такой же, как у него.

Утрехтсевег, Ривьернплаан. Левый поворот вокруг Эуропаплейн. Мимо выставочного зала и на Аполлолаан. Она оказалась прямо у дома, прежде чем сообразила это. Затормозила так резко, что машину занесло. Бросив ее, Люсьена выскочила, охваченная внезапной дрожью, испуганная, совсем потерянная. Чувствуя головокружение, она позвонила, не представляя, что сказать, как сказать. Ею овладел тот же демон, что появляется высоко в горах, заставляя даже опытных альпинистов терять голову, когда жуткий туман застилает глаза, а в ушах звенят дразнящие голоса ветра и снега, солнца и льда.

Дверь открылась не сразу. Она стиснула руки в карманах, пытаясь унять дрожь. Ей не пришло в голову, что Стам будет недоумевать, кто бы мог его посетить. Прежде чем открыть, он наверняка через окно убедился, нет ли опасности. Когда дверь, наконец, открылась, она была в таком волнении, что только и могла молча войти в дом. Он отступил, пропуская ее. Его манеры, самообладание, воздержанность от замечаний, которые могут задеть, — он не позволил себе показать ни удивления, ни возмущения ее странным видом, ее внезапным молчаливым вторжением.

— Входи скорее. Какой приятный сюрприз. Мне и в голову не могло прийти, что ты свободна.

— Мы все свободны, — чтобы что-нибудь сказать, убедиться, что еще способна произносить слова. — Мы устроили пикник в рабочее время. Все отправились в Остенде, а я решила приехать сюда.

— Бедная детка, ты замерзла. Как только садится солнце, становится прохладно. Ты дрожишь. Долго ехала. Ну, не снимай пальто, пока не согреешься. Слушай, у меня в очаге горят дрова. Камин здесь уже был, и я решил, что не стоит ему пустовать. Ты сразу почувствуешь себя дома. Сядь к камину и приди в себя.

Голос такой же спокойный, как и лицо, но глаза изучали ее. Что могло стрястись с девочкой? Он никогда не видел ее такой.

— Ты хорошо выглядишь, это пальто тебе идет. Знаешь, я ведь еще не видел тебя в вечерних туфлях. Это будет особенное удовольствие — узнавать, как ты выглядишь на высоких каблуках, в шляпах, костюмах, вечерних платьях.

Она сидела у камина, съежившись под пальто, с остановившимся взглядом. Лицо будто окостенело. Ну что ж, он будет продолжать говорить. Слова постепенно успокоят и расшевелят ее. Момент не подходящий, чтоб коснуться ее или идти поцеловать.

— Видишь, я повесил Брейтнера. Но в доме ничего не сделано. Ты должна мне сказать, что нужно сделать. Я ничего не понимаю в мебели и прочих домашних штуках. Для этого нужна женщина.

— Да. — Наступила долгая пауза. — Да, — повторила она.

— Ты переутомилась. К счастью, здесь для тебя всегда готова постель на случай, если тебе вдруг взбредет в голову приехать. Может быть, я суеверен. Но мне казалось, что дом будет оставаться пустой мертвой раковиной, пока в нем не будет места для тебя. — По крайней мере, она больше не сидела с остановившимся взглядом. Она смотрела на него. Глаза оживились, но что-то в их выражении его беспокоило. — Может быть, ты простудилась? Ты выглядишь так, будто у тебя начинается лихорадка. В доме ничего нет. Хотя, нет, есть кое-что, что тебе поможет — минутку.

Одно из случайных приобретений, сделанных им во время поисков вещей, которые бы начали превращать жилище в дом, — дюжина бутылок шампанского. Одну он выпил, совсем недурное. Это ей поможет. Оно и так достаточно холодное, но, чтобы придать событию чуточку веселости, обставить все более радостно, он положил бутылку в ведерко и достал весь лед из холодильника. Хм, еды почти никакой. Выпив шампанского, она может вдруг почувствовать голод. Наверное, целый день ничего не ела, глупышка. У него было немного хлеба и коробка паштета; этого хватит до завтра. Он не отпустит ее на работу, если она окажется больной. На худой конец, он всегда может позвонить в этот гараж и все объяснить.

— У тебя такой вид, словно тебя грызет тоска. Это тебе поможет.

Он повернул бутылку, ввинчивая ее в лед, и снял фольгу. Откручивая проволоку, он придерживал большим пальцем пробку, чтоб она плавно вышла, и не смотрел на Люсьену. А если б посмотрел, то мог бы понять, что с ней случилось. Но с девушками ее возраста он мало сталкивался. Ему бы следовало помнить о капитане Йоргенсоне. Он знал, что она думала о нем, как о средоточии уверенности, мудрости, спокойствия и чести. Но он был весь сосредоточен на извлечении пробки.

— Два-три бокала — и ты придешь в себя. — Он протянул ей бокал, она взяла его машинально. Его бодрость и в самом деле начинала звучать очень фальшиво. Он быстро осушил свой бокал. — Выпей же.

Она выпила. Губы у нее не были накрашены — может быть поэтому она казалась такой бледной? Должно быть, она больна, бедняжка. Чтобы дать себе время подумать, он стал снимать целлофан с сигары. Лучше попытаться выяснить, очень осторожно. Ну вот, она опять смотрит в пространство. Она не больна, случилось что-то очень скверное.

— Что случилось, Люсьена?

Она медленно подняла глаза. Лицо измученное,

— Я приехала не для того, чтоб пить шампанское. И не для того, чтоб лечь в постель. Для кого она еще, эта постель?

Боже милостивый, она ревнива.

— Дорогая, что у тебя за мысли?

Сегодня мы поехали в Остенде. Все наши из гаража. На автобусе — вместе отдохнуть, понимаешь, весело провести время. Мы хотели останавливаться везде, где понравится, выпить и сразу ехать дальше. Так мы остановились в деревне под названием Эрнегем.

Теперь он понял, в чем дело — неприятный сюрприз. Естественно, это вывело ее из равновесия. Он был бы рад избавить ее от этого. Но ведь свет на этом не кончается. Он объяснит, и она все поймет. Он спокойно потягивал сигару. Пока еще рано что-нибудь говорить. Сначала надо дать ей излиться, избавиться от всего этого. Она, несомненно, придет в возбуждение, но потом ей будет лучше. Не так уж все страшно, в конце концов.

— Продолжай, Что дальше?

— Мы пошли в кабачок, выпить. Недалеко от меня сидели трое парней. Официанты, Итальянцы. Они всегда громко разговаривают, пускают пыль в глаза и думают, что никто их не понимает.

Конечно — этот надоедливый официант, за которым просила присматривать Соланж. Она была права, увы.

— Что же они говорили, эти парни? И стоило ли их слушать, в самом деле?

— Несколько лет назад, до того, как я переехала в Брюссель — когда я еще была глупой девчонкой — я дружила с такими ребятами. Я немного говорю по-итальянски. Я знаю, как они себя ведут. Ты можешь понять, что у меня возникло мимолетное любопытство. Хорошее слово — мимолетное, да?

— Я могу это понять. Но почему он стало более чем мимолетным? Разве это была не просто болтовня?

— Просто глупые, пустые, полузлобные сплетни.

— Тогда почему они продолжают тебя волновать? Что-нибудь дискредитирующее меня? У меня были в прошлом такие моменты.

Она наклонилась вперед и поставила бокал на кофейный столик. Это уже лучше. Разговор и шампанское оказали некоторое действие. Лицо менее бледное, глаза не такие странные. Она вообще выглядела более естественно.

— Я бы, пожалуй, выпила еще немного, Я очень устала.

— Конечно, выпей еще. Теперь я понимаю. Тебе требуется чуточку перспективы, и все это опять придет в равновесие. Я уже начинал беспокоиться, думал, ты заболела.

— Я не больна.

— Ты только сейчас так думаешь. Это не имеет значения.

— Этого я не понимаю. — Она подняла бокал и медленно отпила. — Нет, больше не надо, а то закружится голова.

— После этого, полагаю, ты видела Соланж?

— А, Соланж. Это ее имя, не так ли?

— Это ее имя. И у нее есть свои достоинства, не хочу быть несправедливым.

— Ты на ней женат.

— Да. С самого первого дня это ничего не значило. Это сразу же превратилось в то, чем оставалось всегда — в деловое товарищество, не больше.

— Но ты женат на ней. Ты все еще женат на ней.

Как теперь объяснить, что на Соланж женат Жерар де Винтер, тогда как руки Люсьены просит Стам? Что де Винтер умер во всем, кроме имени, не имея больше оснований жить? Что он — Стам — ездил прошлым месяцем в Эрнегем, чтобы уладить все с официальной кончиной. Как объяснить все это? Он скрыл это именно потому, что объяснить трудно, разве нет?

— Послушай, дорогая, если хочешь. Я попытаюсь объяснить. Я намеренно не собирался ничего говорить тебе до тех пор, пока мы бы не поженились. Но теперь я, конечно, должен. Понимаешь, я — такой, какого ты меня знаешь, — я не женат на Соланж. Звучит, должно быть, смешно, даже нелепо, но это так.

— А… Ты прав, смешно. Но я не переношу объяснений. Мой отец вечно имел объяснения со своими дамами. С тех пор я решила их избегать. Ни объяснений, ни жалоб.

Несмотря на свое самообладание, Стам нервно шагал по комнате.

— Оседлавший тигра слезть не может. Я должен. Но это причинит тебе боль. Я надеялся этого избежать. — Она тоже встала. Руки нервно сжаты в карманах пальто. — Ты должна попытаться понять, Люсьена. Я был де Винтером. Я больше не он.

— Ты больше не он. Но две недели назад ты был там, с ней. Я понимаю — это долгая история. Но увольте. Я тоже могу давать объяснения. Я дочь своего отца, а ты — ты муж своей жены. Премного благодарна, но я не хочу ничего, что принадлежит другим. Ни домов, ни машин, ни мужчин. К этому решению я пришла, когда была еще ребенком. Мужчин я не делю ни с кем. Я должна идти.

— Нет, нет, Люсьена. У тебя приступ раздражения — это ребячество, недостойное тебя. Я не могу допустить, чтобы ты продолжала верить в историю, которую ты знаешь лишь наполовину. Соберись с духом. Только на секунду позволь голове управлять сердцем, и ты овладеешь собой.

— Я хочу уйти.

Воспользуйся он своим собственным советом, он прекратил бы уговоры, отпустил бы ее. Всегда нужно дать температуре упасть; время для объяснений приходит позже. Но он считал, что не может позволить, чтобы ее страдания продолжались. Ее искаженное от боли лицо ослепило его. Он надеялся, что укротит ее, проявив спокойствие и твердость. Тогда наступит кризис, затем поток слез, а потом она успокоится. И он этим воспользуется, чтобы объяснить, почему она ошибается.

— Оставь меня.

— Это невозможно.

Он сжал ладонями ее лицо, хотел заставить ее посмотреть на него. Она бы поняла, что он не лжет. Одна лишь мысль владела им. Что он действительно любит ее и никогда не сможет ее отпустить, что она значит для него теперь больше, чем все остальные его жизни.

Слышал ли он, как щелкнул нож? Он хотел притянуть ее голову к своей груди, обнять ее, прикрыть, исцелить от жгучей обиды. Он почувствовал свирепый толчок, но он не понял, что она его убила. Только боль, боль в сердце оттого, что она оттолкнула его. Ослепленный, согнувшийся, он попытался — всего лишь на секунду — встать на ноги, но они отказали ему и он упал на кресло, стоявшее позади.

Люсьена тотчас же вышла. Она не колебалась, ей хотелось только одного — оставить этот дом. Она даже не снимала пальто, на левой руке так же висела сумка. Закрыв за собой дверь, ни о чем не думая, она пошла по улице, даже не взглянув на белый автомобиль.

Понимала ли она что убила его? Нет, ни тогда, ни некоторое время после. Она вырвалась на свободу — вот и все. Нож перерезал нити, привязывавшие ее к существованию, которое было ей невыносимо. У нее и в мыслях не было убивать.

Вечер был холодный и мрачный. Дул слабый ветерок, но теперь, когда стемнело, уже чувствовалось, что пришла зима. Быстрыми нервными шагами Люсьена шла в город, не чувствуя ни голода, ни жажды. В трамвай садиться не хотелось. Ей не надо было думать о дороге — она знала каждый угол и перекресток. На Релов Хартплейн она даже не подняла головы, чтобы взглянуть на дом, где прожила восемь лет. Ничего этого она никогда больше не увидит. Она не испытывала ни боли, ни печали. Совсем напротив, ей было легко и свободно на сердце. Наконец-то, чувствовала она, я покончила с моим детством.

Отдельные эпизоды его быстро проносились в памяти. Полдюжины хорошеньких, очаровательных женщин, которые были добры к ней, — разве не была она гордостью и радостью своего отца? Бледное, красивое лицо Дарио, серьезные глаза Франко. Итальянские юноши в ярких свитерах и вечерних брюках, небрежно вытягивавшие свои длинные ноги на террасах кафе. Спина Эриха Клайбера, доминирующая над концертным залом, и Седьмая симфония Бетховена.

На правой перчатке была кровь, она выбросила ее в урну. Рукав тоже был запачкан, но почти незаметно. Уже дойдя до Спигельграхт, она сообразила, что выглядит глупо в одной перчатке и выбросила ее тоже.

От ходьбы ей стало лучше. Петля этой старой жизни запутала ее, она ее перерезала. Ее чуть не задавило на углу Кенингсплейн и Сингель. На центральном вокзале она сообразила, что еще может вернуться в Брюссель по своему обратному билету. Было еще не поздно. К полуночи она уже сможет быть дома, в постели. Сегодня был выходной, но завтра надо быть на работе: это, по крайней мере, было реальностью.

В поезде было тепло. Она сняла пальто и повесила его так, чтоб запачканный рукав не был виден. Она неопределенно размышляла о будущем. В гараже она может сказать, что передумала, — никто не найдет в этом ничего удивительного. Но долго оставаться там она не хотела. С этого времени Бельгия казалась слишком маленькой. Ладно, она может поехать, куда угодно, и делать, что угодно. Денег у нее достаточно. Почему бы не Франция или Германия? Она говорит на обоих языках. Но только не Италия, нет, благодарю покорно.

— Люсьена, какая досада! Было бы веселее, если б ты была с нами… Что случилось? Тебе стало плохо? А ты была совершенно права, что ушла домой. Мы поняли и не беспокоились о тебе. Наша Люсьена такая, что может за себя постоять, о ней не надо тревожиться… Люсьена, где-то там на дворе черный «ситроен», у него разбит задний фонарь. Когда улучишь секунду, загони его к нам… Не видала Бена, Люси? Его кто-то спрашивает в конторе…

— Роберт, не одолжишь мне нож? Идиотка, потеряла свой.

— Держи. Для меня будет настоящее торжество, если ты что-нибудь возьмешь от меня.

— До чего ж ты стал сентиментален, мой бедный мальчик.

Ей не хотелось уходить. Здесь она была счастлива и свободна. Рано или поздно, ей придется решиться на это. Но сейчас для нее лучшее лекарство — быть там, где ее признают, уважают и любят. Господи, если бы она захотела выйти замуж, то могла бы это сделать хоть завтра. Бернар, например. Он хороший человек. Его бедная Леони… Насколько она знала, Леони уже умерла, хотя Бернар ничего не говорил. Его дети тоже обожали ее. Люсьена не испытывала влечения к детям, но она ведь могла научиться. Если бы она рассказала Бернару, что случилось — конечно, об этом она никогда не помыслит — она знала, что он бы понял.

Интересно, умер ли Стам? А если да? Что ж, по-видимому, его жена получит в придачу ко всему еще и новый «мерседес». Найдется еще кто-нибудь, кто будет только рад взять на себя надзор за аферой с маслом.

Она не могла бы объяснить себе, почему так и не дала себе труд снять с кольца ключи от коттеджа. Какая ей от них теперь польза?

— А теперь вы опять вывернули меня наизнанку, — сказала Люсьена, усталая. — Вы должны были прийти и разбередить все, и доказать мне, что он был прав, а я — нет. Заставить меня платить. Но мне нечем платить. Убивая его, я убила себя.

— Вы не могли этого знать, — сказал ван дер Вальк. — Вы только теперь можете понять, после того, как я рассказал вам то, что мне известно и что я связал воедино. Остальное неизбежно — раз уж мы соединили обе истории. Прошлое поймало его в ловушку, как и вас. Вы бежали в Брюссель. В одежде механика никто не мог бы узнать дочь месье Энглеберта. А здесь, в Голландии, никто не узнал бы Жерара де Винтера. Каждый из вас стыдился своего прошлого, и оба попались. Вы ошиблись, потому что он был готов дать вам новую жизнь; вы должны были быть готовы дать ему свою.

— Я была готова. И сделала бы это. Зачем я должна была услышать болтовню этих троих парней?

— Я тоже могу задать подобные вопросы. Почему я остановился набрать бензин на пути из Эрнегема? Почему именно мне надо было обнаружить эту белую машину? Мне, который вытащил вас из машины вашего отца? Я только знаю, что такие вещи случаются.

— И что в результате?

— Да вот, сижу здесь и удивляюсь, почему я вас не арестовываю. Мне бы хотелось не слышать вашего рассказа. Или, может, не понять его.

— Я не буду вам препятствовать арестовать меня.

Он улыбнулся немного кисло.

— У вас уже была возможность воспрепятствовать.

— Да. Я видела. Вы позволили Бернару себя ударить.

Он вдруг переменил тему.

— Вы знаете, где зарыты деньги. Здесь?

— Да, он сказал мне. Он доверял мне во всем. Я не могла понять, почему он не доверил мне и историю со своей женой.

— Теперь вы понимаете?

— Да… По дорожке от колодца, прямо на юг, вы найдете рябину. Под ней. Думаю, там очень много.

Наступило долгое молчание. Он медленно, тяжело поднялся.

— Вот видите. Я не забираю вас в Амстердам. Город, с которым вы распрощались. Но что-нибудь привезти я должен. К счастью, деньги — это то, что нужно. Это как раз то, что их волнует. Им плевать, кто убил Стама. Они лишь не хотят простить ему, что он стянул их денежки.

— Вы хотите сказать, что не арестуете меня?

— Кому от этого станет лучше? Вы не преступница. Поезжайте куда хотите. Меня вы больше никогда не увидите. Возвращайтесь к Бернару. Скажите ему, что сожалеете, что были такой дурой. Здесь вас никто не видел. Никто о вас ничего не знает. Смерть Стама — загадка. Все будут рады оставить это, как есть. Включая меня. Я бы сказал, особенно меня. А теперь — слушайте внимательно. Одного вы не должны делать.

— Чего же? А, понимаю, я должна держать язык за зубами.

— Именно. Это я и имел в виду. Вас постоянно тянет в могучую героику. Как в тот раз, на Сарфатистраат. Пышная сцена, великая жертва. Не допускайте ничего такого, моя милая.

— Какого такого?

— Не вздумайте баловаться модными идеями насчет самоубийства. Вы не преступница, иначе я бы арестовал вас. Но заключение наверняка сделало бы вас преступницей. Теперь идите. Забирайте свой маленький «Порш», возвращайтесь в Брюссель и позаботьтесь о том, чтобы Бернар понял, что я не хочу больше ничего об этом слышать. Вы поняли?! — вдруг заорал он в бешенстве. — Хватит. Ваш Стам был гангстером и лицемером. Он громоздил одну ложь на другую, пока они не задушили его, а при последнем приступе у него не хватило пороха быть честным. Теперь вон отсюда. Мне надоел весь этот роман — это повесть из журнала для старух и подростков. Я — полицейский. Мне нравятся истории только из реальной жизни. А все это существовало только в вашем воображении.

Он глубоко вздохнул и сразу понизил голос.

— И через границу быстро не ездите. Они там замерзли и промокли, сыты по горло и, наверное, все настроены воинственно, так что будьте осторожны. А теперь оставьте меня в покое. И последнее. Ваш Бен предлагал все свои сбережения, лишь бы я отпустил вас. Жаль я их не взял. А его Леони, между прочим, умерла, но он вам не сказал, думал, так будет нечестно. Станьте-ка ему хорошей женой, моя милочка.

Когда маленький «Порш» с пронзительным воем исчез за завесой тумана, он принялся за последнее дельце. Ему доставило немало труда определить направление на юг без помощи звезд, да и копать землю во влажном пронизывающем холоде тоже было не очень приятно. Но, в конце концов, он нашел то, что должно было быть где-то здесь, — он знал это уже, когда нашел ключ от сейфа на теле Стама. Хм, для них это будет приятным сюрпризом. Ван дер Вальк не нашел преступника, глупец, но хоть раз он добыл кое-что получше. Так, так, надо было ему принять взятку Бернара. Впрочем, и так он привезет солидный мешок добычи. Этого хватит, чтобы удержать всю амстердамскую полицию от расспросов, чем он занимался, околачиваясь в Брюсселе.

У границы было тихо, холодно, сыро и очень неуютно. В такую погоду путешественников немного, да и поздно уже. Часовой у шлагбаума грезил о гудящей, жаркой печке, о горячем кофе, который влил бы жизнь в измученное ослабевшее тело. Стояла сверхъестественная тишина, туман заглушал всякий шум. Не разберешь, стал он еще плотнее или нет? Иногда ему казалось, что да, иногда — нет. В самом деле, видимость не такая уж плохая — метров пятьдесят или около того. Вполне достаточно, чтобы вести машину с хорошей скоростью.

Вдруг, совсем рядом, ужасно громко в этой тишине он услышал рев мотора, работающего на высоких оборотах. Этот водитель изрядно гонит, да и мотор, судя по звуку, мощный. Он шагнул вперед, сделав стойку, как охотничья собака. Карабин на сгибе локтя, левая рука поднята вверх, заранее требуя остановки. Эх, хоть бы один из этих выродков! И если этот гад не остановится, я выпалю весь проклятый магазин прямо в кузов, будь он проклят.

Невидимый водитель со скрежетом переключил передачи, и автомобиль поравнялся с ним. Нет, во всяком случае не один из этих бронированных фургонов. «Порш-каррера», но… Он не останавливается! Левая рука опустилась, словно нож, он выставил назад правую ногу для устойчивости и вскинул карабин на плечо, с ожесточением, меж тем как машина стремительно хлестнула мимо него. Но как раз, когда он ловил маленькую машину на прицел, тормоза взвизгнули на скользкой дороге. Он побежал, тяжело топая сапогами, ружье наперевес и наготове. Кто бы мог быть этот помешанный?

— Вы что, не знаете, что надо останавливаться у пограничного поста? — неистово взревел он. — Здесь граница. Или вы не читаете объявлений? «Тихий ход. Остановиться у шлагбаума».

Конец фразы он произносил уже более мирным тоном: водителем оказалась девушка. И к тому же недурна. Какие глаза, какой рот — только целовать. Марийке придется позаботиться о своей добродетели в следующий раз. Похоже, что там, за рулем, недурной кусочек. Он наклонился к нижнему окну уже значительно смягчившийся.

— Господи Иисусе, мисс, здорово вы рискуете. Я мог бы в вас выстрелить, едва-едва не выстрелил. — Странное выражение у нее на лице — почти издевательское, можно было подумать, что ей наплевать, стал бы он стрелять в нее или нет. — Вы ехали очень быстро, мисс, — строго.

— Не знала, что я так близко от границы.

Шлагбаум был едва ли в трех футах от капота.

— Да, вы чуть не проскочили ее. Документы, пожалуйста. — Он почти не взглянул на них. Господи, еще секунда, и он бы выстрелил. — Все в порядке, мисс. Но лучше поезжайте потише. Вы рискуете разбиться в этой машине.

Теперь появился таможенник, нехотя вылезший из теплой хибарки. Он игриво похлопывал от холода руками и с деловитым видом потирал их.

— Контрабанды нет? Вряд ли здесь найдется место, ха-ха-ха. Все в порядке, мисс, приятного путешествия. — И он поспешил обратно в тепло.

— А вы приняли меня за контрабандиста? — спросила она часового.

Этот странный тон поразил его. «Должно быть, пьяна», — решил он. Однако, он ведь не автоинспектор.

— Видите, мисс, люди, которые слишком быстро ездят вдоль границы, могут затеять какие-нибудь проказы, так что мы немного строги с теми, кто не останавливается там, где велено стоять.

— Конечно, — сказала она уже спокойнее, — это понятно. Я поеду осторожнее.

Ван дер Вальк вел свой «фольксваген» обратно в Амстердам. Видимость плохая. Было уже поздно, когда он добрался домой. Арлетт спала, но проснулась, когда он по-дурацки уронил сапог.

— Что ты делал? — сонно.

— Веришь или нет, выкапывал клад. Я все закончил. Слава богу, завтра буду обедать дома. Что ты приготовишь?

— Треску в сметане, — ответила она сквозь одеяло.

Content

Николас Фрелинг
Загадка белого «Мерседеса»

Часть первая

Часть вторая

Часть третья