Алексей Васильев

От Ленина до Путина. Россия на Ближнем и Среднем Востоке

Введение

Аравия. 1969 год. Дофар, юго-западная провинция Cултаната Оман. Отдаленнейшая точка арабского мира. Край Евразии. Тысячи километров до Москвы. Хижина, покрытая пальмовыми ветвями. Коровьи шкуры, брошенные на землю. Мешки с зерном подвешены на перекладине — чтобы не достали крысы. Кое-какая утварь. Женщина с открытым, без чадры, лицом и крупной серьгой в носу приносит ужин — вареный рис с сушеной рыбой и чай. Вооруженные горцы тесно набились в помещение. Трудно дышать. Пришли поглядеть на нас — двух русских, советских. Мы — гости Народного фронта освобождения оккупированной зоны Арабского залива[1], представители Советского комитета солидарности стран Азии и Африки. Один из нас — журналист, сотрудник газеты «Правда», второй — военный разведчик. Мы хотим увидеть и понять, что это за организация, реальность она или фикция.

Но от нас отвлеклись. Внимание всех захватил наш сопровождающий, оманец африканского происхождения, сын раба из Саляли. Он говорит страстно и свободно. Строки поэзии перемежаются политическими лозунгами, его слова обращены и к уму, и к сердцу. Я прислушиваюсь:

— Мы погрязли в темноте и невежестве. Мы уткнулись лицом в навоз, в свое поле, в свою лавку и дрожим от страха за свою шкуру. Нас продают империалистам. Мы не рабы. Мы восстали. Мы готовы пойти на смерть.

Я выхожу из хижины. Стоит теплая аравийская ночь с крупными низкими звездами и полной луной. Кругом тишина. Лежащие неподалеку верблюды изредка издают рев-ворчание. В тени скалы спит, обняв автомат, молодой боец.

Я не знаю, радоваться или печалиться тому, что я увидел, услышал, узнал. Я уже не романтик-комсомолец, готовый служить делу «грядущего торжества коммунизма» на земном шаре, каким я был в юности. В голову приходят все более острые и злые вопросы: «Почему коммунистические идеи воспринимаются в самых отсталых частях планеты — здесь или, например, в Лаосе, где я недавно побывал, а в развитых странах — Венгрии, Чехословакии, Восточной Германии — их надо навязывать танками? Что нам здесь и вообще на Ближнем и Среднем Востоке надо? Нефть? Своей, казалось бы (тогда казалось. — А.В.), залейся. Экономические позиции? Нам нечем торговать. Построить здесь социалистическое общество и потом им же помогать? Выигрываем мы или проигрываем от распространения коммунизма? И кто это «мы»? Советский Союз? Россия? Партийная верхушка? Российская интеллигенция? Сибирский горняк? Рязанский крестьянин? Да, пожалуй, нам, то есть стране, не нужно, чтобы в небе Аравии летали английские и американские военные летчики, потому что они могут долететь с атомной бомбой и до нас. А остальное?»

1969 год. Советское влияние на Ближнем Востоке приближалось к апогею, и мало кто знал, что предстоял быстрый спуск с высокой горы. Но среди специалистов-ближневосточников немало тех, кто задавал вопросы: каковы цели, средства, методы советской политики в регионе, соответствует ли она национальным интересам СССР или противоречит, что понимать под словами «национальные интересы», кто и как принимает решения, кто и как их осуществляет, как нас воспринимают на Западе и в арабских странах, в Турции, Иране, Афганистане?..

…Много воды утекло в Волге и Ниле, и много барханов переместили ветры в пустыне Руб-эль-Хали до начала 90-х годов, когда автор засел за свою книгу, названную «Россия на Ближнем и Среднем Востоке: от мессианства к прагматизму». Советский Союз уже не существовал. Пришло время честно и откровенно изложить на бумаге свои наблюдения, размышления, собранные факты, документы, интервью.

После распада Советского Союза встал вопрос: о какой внешней политике в прошлом и будущем идет речь? О российской политике.

И признание России в качестве правопреемника СССР в Совете Безопасности ООН, и быстрая и, как правило, безболезненная смена советского флага на российский над посольствами бывшего СССР — все это говорило об одном: Россия, облаченная в особые политические одежды, была Советским Союзом. Российская Федерация за вычетом отделившихся государств и народов и была Россией, сменившей форму своего политического бытия. Как на глобальном, так и на региональном уровне советская политика была российской политикой.

Главная сфера интересов автора лежала и лежит в арабских странах, но без напоминания или упоминания хотя бы в общих чертах советской политики по отношению к Турции, Ирану, Афганистану место и роль арабских стран окажутся обрисованными недостаточно выпукло. Вместе с тем отношения СССР с тремя пограничными государствами были настолько обширны, что приходилось обходиться лишь схематическими набросками, хотя во второй части книги в постгорбачевский период они заняли больше места.

Раскрытие темы невозможно без знакомства с работами западных исследователей, их число — легион. И было бы нечестным утверждать, что кто-либо в состоянии охватить все опубликованное. В годы существования Советского Союза интерес к Ближнему и Среднему Востоку был таков, что появлялись десятки книг, посвященных советской политике в регионе. Западные исследователи были хорошо знакомы с опубликованными советскими источниками и литературой. Иногда их работы были полнее и откровеннее, чем советские: например, у советских авторов в те годы я ни разу не встречал сообщения о тревоге в воздушно-десантных войсках СССР во время арабо-израильской войны 1973 года. Но при всех своих достоинствах западные авторы, как и советские, не избежали идеологизации своих исследований, используя формулировку «игра с нулевым результатом», то есть там, где СССР выигрывал, США проигрывали — и наоборот. Даже если под эту формулировку надо было подгонять факты. После развала СССР интерес к российской политике в регионе снизился почти до нуля, чтобы вновь начать возрождаться в начале ХХI века. Не ушедшая идеологизация и свой собственный мессианский настрой окрашивали работы большинства западных авторов, хотя были и исключения, о которых читатель найдет ссылки в тексте.

Автор в 90-х годах поставил перед собой довольно сложную и амбициозную задачу, надеясь, что даже частичный успех в ее выполнении позволил бы по-новому осветить советскую политику на Ближнем и Среднем Востоке. Речь шла о попытке найти точки сопряжения между различными уровнями реальности или хотя бы постоянно учитывать их при анализе. Первый уровень — подлинная общественно-политическая обстановка на Ближнем и Среднем Востоке, в которой действовали советские внешнеполитические ведомства. Второй, подчинявшийся своим законам функционирования, — советские политические и бюрократические структуры, связанные с определением внешней политики и имевшие определенную идеологическую заданность. Третий — и наименее изученный — сами люди, участвовавшие в формировании или проведении политики, люди с их знаниями и невежеством, умом и глупостью, убеждениями и предрассудками, интересами и иллюзиями, смелостью и трусостью. Естественно, что четвертый уровень реальности — сам автор, волею судеб связавший свою жизнь с изучением этого региона и бывший свидетелем (и в редких случаях участником) событий, то есть его позиция, ход размышлений, опыт, знания, а возможно, и предрассудки.

Как всякий историк, автор имел дело со следами, историческими свидетельствами политики, то есть документами, декларациями, заявлениями, речами, протоколами, договорами. Но слишком многое в архивах главных внешнеполитических ведомств было все еще закрыто для исследователей. Чтобы приблизиться к еще одному уровню реальности — живым людям, автор интервьюировал некоторых деятелей прошедшей эпохи и кое-кого из оставшихся во власти, согласившихся с ним беседовать.

Эти поиски привели в скромную двухкомнатную квартиру недалеко от метро «Аэропорт», где жил 86-летний Д.Т. Шепилов, который вручил знаменитый ракетно-ядерный ультиматум 5 ноября 1956 года послам Великобритании, Франции, Израиля и который имел шансы стать одним из лидеров Советского Союза, но проиграл. Возможно, это было последнее в его жизни интервью.

В небольшом, только что отремонтированном особняке Ассоциации внешней политики на улице Елизаровой, близ Курского вокзала, меня принял Э.А. Шеварднадзе, который в драматичной форме подал в отставку с поста министра иностранных дел СССР в самом конце 1990 года. Он возглавил ассоциацию, затем, выйдя из КПСС, стал одним из организаторов Движения за демократические реформы, в начале 1992 года вернулся в Грузию и возглавил Государственный Совет республики, а в конце года был избран председателем Верховного Совета Грузии, а затем стал ее президентом.

Подробное интервью дал А.С. Дзасохов — многолетний фактический руководитель Советского комитета солидарности стран Азии и Африки, затем посол СССР в Сирии, позднее — глава Комитета Верховного Совета СССР по международным делам, член политбюро ЦК КПСС, позднее президент Северной Осетии, затем депутат Совета Федерации Федерального собрания. Беседа состоялась в особняке Комитета солидарности на Пречистенке (бывшей Кропоткинской).

Была также встреча на Старой площади с Б.Н. Пономаревым, бывшим кандидатом в члены политбюро ЦК КПСС и многолетним главой международного отдела ЦК. Даже удаленный из ЦК, он долго не мог расстаться с цековским кабинетом и сидел там, перебирая никому не нужные бумаги и собирая материалы для никому не нужного учебника по истории КПСС. Он — единственный, кто запретил мне пользоваться диктофоном и даже делать заметки, и беседу с ним, очень скудную по содержанию, автор, вернувшись домой, вынужден был тут же надиктовать по памяти.

Долго беседовал с автором и бывший заместитель Б.Н. Пономарева Р.А. Ульяновский в своей квартире на фешенебельной улице Алексея Толстого (сейчас Спиридоновка). Среди репрессированных и позже реабилитированных деятелей 30-х годов он единственный, кто смог после 1956 года подняться до сравнительно высокого уровня — заместителя заведующего международным отделом ЦК КПСС. По-человечески симпатичная личность, всю жизнь он искренне верил в те мифы, которые защищал, проповедовал, частично создавал, и сейчас непонимающими глазами наблюдал, как рушилось то, что казалось незыблемым.

В доме на улице Станиславского, где живут многие представители высшего эшелона бывшей советской элиты, я беседовал с Н.Г. Егорычевым, который в 60-х годах занимал пост секретаря Московского горкома КПСС и был восходящей политической звездой, опять-таки одним из потенциальных советских лидеров, потерпевшим поражение в столкновении с Л.И. Брежневым. Но времена были уже не те, что при Сталине, физически уничтожавшем политических противников. Н.Г. Егорычева «сослали» послом в Данию, а уже новое, горбачевское руководство направило его послом в Афганистан на время вывода оттуда советских войск.

На встречи и беседы согласилось немало послов и других дипломатических работников, бывших сотрудников международного отдела ЦК КПСС, Главного разведывательного управления Советской армии, Первого главного управления (ПГУ) Комитета государственной безопасности (ныне — Служба внешней разведки), внешнеэкономических ведомств. (Собирательные понятия «дипломат» или «работник международного отдела ЦК», используемые в тексте, — эквиваленты распространенного в журналистской практике термина «хорошо информированный источник»). Кто-то не возражал, чтобы его фамилия упоминалась, кто-то (особенно из сохранявших свои посты, а их большинство) предпочитал остаться анонимным, что, естественно, уменьшало достоинства книги. Автор в категорической форме заявляет, что, цитируя анонимных собеседников, он сохранял их высказывания, ничего не добавляя, и нередко считал их более надежными источниками, чем тех, кто выступал под своей фамилией.

Качество и надежность работы были обеспечены помощью бывших аспирантов автора, ставших кандидатами наук, Ирины Абрамовой и Олега Левина. Первая выросла в крупного ученого и организатора науки и в 2015 году сменила автора на посту директора Института Африки Российской академии наук, была избрана в член-корреспонденты РАН. Второй стал серьезным дипломатом и в 2015 году уехал советником-посланником в Иорданию.

…Минуло еще почти четверть века, и новое издание книги «От Ленина до Путина» охватывает сто лет и включает постгорбачевское время. Прежнее содержание потребовало обновления, хотя принципиальные оценки сохранились, а постгорбачевский период составил вторую часть книги — «Пределы прагматизма». Частые поездки в страны региона и встречи с западными коллегами позволили «держать руку на пульсе» все эти годы. Поэтому автор решил добавить во Введение некоторые новые впечатления.

Вашингтон. Январь 2011 года. Встреча группы российских востоковедов с американскими учеными. Телеэкраны полны передачами «сверхшоу» — арабскими революциями. С бурлящей площади Ат-Тахрир в Каире американский корреспондент с великолепно поставленной дикцией передает: «Митингующие не выражают никаких антиамериканских чувств». А за его спиной плакат на арабском «Ирхаль-ирхаль йа габбан йа амиль аль-американ» («Ты — трус, американский агент (имелся в виду президент Мубарак. — А.В.), уходи!»). Российские участники — все! — говорят об ожидаемом росте исламистских тенденций в арабском мире. Американские коллеги отмалчиваются.

…Площадь Ат-Тахрир. Каир. Февраль 2011 года. Мубарак уже отказался от власти. Гамаль аль-Гитани (ныне покойный), выдающийся арабский писатель, наверное лучший в арабском мире, не скрывает чувств: «Примерно за неделю до 25 января я был в президентском дворце на приеме — кому-то вручали высший орден «Ожерелье Нила». Я был подавлен. Я видел царский двор, с лакеями, церемониями, лжецами, лизоблюдами. Все казалось мертвым и безнадежным. «Неужели это на долгие годы?» — спрашивал я себя. Конечно, я слышал еще 24 января, что на следующий день с помощью Интернета молодежь организует демонстрацию. Но как человек старшего поколения я просто не верил в успех Интернета. И вот — свершилось! Алексей! Свершилось! Революция объединила всех, мусульман и коптов, богатых и бедных, интеллектуалов и неграмотных. Это был общенациональный порыв. Пусть будут трудности, страдания, жертвы! Но не вернется старый, мертвый режим!»

«Друг мой! Мой верный, честный, бесконечно талантливый друг. Мне так хочется тебе верить! Так хочется верить в будущее любимого мной Египта. Но я-то из страны, которая за век пережила столько революций и контрреволюций! И с какой горечью я смотрю на сегодняшний день моей родины»… Я не сказал этих слов, чтобы не причинить ему боль.

Само название Ат-Тахрир стало брендом египетской революции, символом стойкости, мужества, свободы. Восемнадцать дней без перерыва здесь кипели страсти, звучали речи, споры, стихи, песни, были схватки с полицией и с нанятыми полицией хулиганами и даже с верблюжьей кавалерией. Из миллионов глоток рвалось одно слово в адрес президента Мубарака: «Уходи!!!» Полиция тогда исчезла. Вокруг площади и в переулках стояли танки. Армия не вмешивалась в события. Президент Мубарак ушел. А дальше? А дальше были тяжелые времена для Египта.

Я задавал себе старый вопрос: «Что нам, то есть России, здесь надо?» Напрашивался ответ: «Только не вмешиваться! Ни в какие египетские и вообще арабские дела».

Не удалось.

Россия в ХХI веке стремится вернуться на Ближний Восток. Так получилось, что воротами стала Сирия.

…Дамаск. Апрель 2016 года. Мы беседуем с российским послом Александром Александровичем Кинщаком в его кабинете. Изредка слышны отдаленные залпы тяжелых орудий. «Бьют по целям в пригородах Дамаска, километрах в пяти — семи отсюда, — объясняет Александр Александрович. — Там кварталы под контролем боевиков — или ДАИШ (ИГИЛ), или Джабхат ан-Нусра. Бьют только по районам, где уже нет местных жителей, а боевики укрылись в туннелях под землей, и эти территории, и кварталы с оставшимися жителями блокированы армией». — «Могу ли я попасть на позиции?» — «Нет, я отвечаю за вашу безопасность. И по городу вы должны ездить только в нашей автомашине, она бронированная и надежная».

На сирийско-ливанской границе меня встретили две автомашины с нашими спецназовцами, в черной форме, с автоматами и радиотелефонами. Меня доставили в гостиницу в центре Дамаска и по договоренности уже в одной машине без сопровождения привезли в посольство, вокруг которого два кольца охраны, внутри — российское, снаружи — сирийское, подъезды — между выстроенными достаточно высокими бетонными стенами. Эстакада рядом с посольством закрыта для движения. В такой же машине меня возили по городу, на встречи, в университет.

Что ж, порядок есть порядок, но любопытство пересилило. Я взял такси, и за небольшой бакшиш водитель показал мне автобусную станцию, с которой можно было доехать до «столицы» боевиков ИГИЛ Ракки (то есть через фронт гражданской войны), кафетерии, где было полно народа, шумные улочки старого города, а затем он подвез к позициям сирийской армии, которые блокировали подступы к бывшему палестинскому лагерю Ярмук. Лагерем были не палатки, а просто бедные кварталы Большого Дамаска. После боев между двумя исламистскими организациями часть Ярмука контролировал ИГИЛ, часть — Джабхат ан-Нусра, некоторые кварталы были абсолютно безлюдны, а боевики скрывались в нарытых туннелях.

Молодой офицер покрутил в руках российский паспорт, выслушав просьбу, после пространных разговоров и звонков куда-то, согласился проводить меня на наблюдательный пункт. «Только ни шагу без моего разрешения, с той стороны работают снайперы». — «Хадыр (то есть согласен, слушаюсь)», — ответил я. По глубокой траншее мы прошли в безлюдный дом, где из-за бетонной стены с помощью перископа можно было наблюдать зону, контролируемую боевиками: пустынная площадь окружена полуразрушенными домами, торчали остовы взорванных автомашин. «Мы ведем наблюдение, и, если замечаем какое-то движение, передаем координаты артиллеристам, и они бьют по целям». Мне не разрешили задержаться. На прощание офицер повторил фразу благодарности в адрес России, почти слово в слово то, что в последней речи говорил президент Башар Асад. Политпросветработа в армии была поставлена хорошо.

Посещение Сирии, где Россия в первый раз после распада СССР продемонстрировала свои военные возможности, оставило немало вопросов, как по этой стране, так и по всему региону Ближнего и Среднего Востока. Попытаюсь ответить на некоторые из них во второй части книги под заголовком «Пределы прагматизма».

Но, чуть нарушив хронологию, вспомню о посещении Объединенных Арабских Эмиратов в декабре 2015 года. Именно их вместе с Оманом собирались «освободить» дофарские революционеры, чтобы построить здесь «счастливое социалистическое общество».

…Аравия. Дубай. Декабрь 2015 года. Лифт бесшумно поднял на 161-й этаж самого высокого в мире небоскреба «Бурдж-Халифа». Всего здесь 200 этажей и 828 метров общей высоты. Со смотровой площадки любуешься толпой небоскребов-«коротышек» этажей на шестьдесят — семьдесят, многоуровневыми развязками автострад, а дальше на восток — море, на запад — пустыня. Здесь были убогие глинобитные хижины рыбаков и палатки бедуинов, когда я в 1969 году первым из советских, а может быть, первым русским в истории посетил Объединенные Арабские Эмираты сразу после провозглашения независимости.

Можно переезжать с этажа на этаж «Бурдж-Халифа», этого, пожалуй, первого в мире вертикального города, способного вместить 35 тыс. человек. Здесь есть квартиры, отели, офисы, рестораны, магазины, все бытовые услуги. Можно спуститься на террасу нижней гостиницы и на закате солнца полюбоваться танцем фонтанов под арабскую или джазовую музыку над розовеющим искусственным озером. Или пройтись по бесконечным рядам универмагов, магазинов, магазинчиков. Или за чашечкой кофе перелистать русскоязычные журналы и местные толстенные газеты на арабском или английском языке. Можно вечером в отеле включить телевизор, выбрать любой из сотни каналов. И в печатных и в электронных СМИ ты утонешь в океане информации (или псевдоинформации) и тебя оболванит реклама автомобилей, драгоценностей, туфель, часов, духов, художественных выставок, концертов, туров — всего, что можно продать.

Нет, в мои-то лета нельзя быть 17-летним романтиком, но душа все равно протестует, когда читаешь рекламу ужина на двоих за 600 тыс. долларов в разных концах мира. Плати — и получишь «все включено»: перелет на двоих первым классом, а то и спецрейсом хоть на край света, соответствующий номер в отеле, напитки и кушанья. А ведь рядом, в соседнем Йемене, в жалких хижинах хорошо, если висят на веревках, спасаясь от крыс, мешочки с зерном, но часто не хватает пищи и воды, а облепленные мухами дети нередко ложатся спать голодными.

А вот сообщение о хоккейном матче между сборной русской командой Эмиратов и шведами. В багажнике автомашины молодого работника российского генерального консульства увидел ботинки с коньками. Он объяснил: да, он круглый год играет в хоккей в сборной русской диаспоры; соперники — десяток других команд, и в 45–48-градусную жару ледовые дворцы обеспечивают возможность тренировок и игр. Ну что ж, в Эмиратах есть и кондиционированные остановки наземного метро, и снежные горки для лыжного слалома.

В 2014 году Эмираты посетили 600 тыс. россиян, которые потратили 1,2 млрд долларов, в 2015 году — чуть меньше. Просто туристы, министры, бизнесмены. Но не только они. В ресторане дорогого отеля «оттягивались по полной» мужчины, громко восклицавшие что-то по-русски. Официант почему-то шепотом объяснил: «Это — «крестные отцы» (по-вашему «авторитеты») русских мафий. Их здесь никто не трогает, они никого не трогают — просто очень щедрые клиенты».

В Шардже, одном из семи эмиратов, недавно воздвигнут и освящен пятиглавый храм святого апостола Филиппа. Кто-то заходит окунуться в прохладную тишину единственной в Аравии православной церкви, кто-то замолить грехи и покаяться.

Только что в Эмиратах прошла выставка-продажа оружия «Дубай эйршоу-2015». Россию представляли 23 компании, которые продемонстрировали более двухсот образцов новейшей военной техники — от многофункциональных истребителей до систем наблюдения и связи. И не только продажа: корпорация «Ростех» создала с эмиратским холдингом «Тавазун» совместное предприятие по производству боеприпасов, в том числе для боевых машин БМП-3.

В ОАЭ я был участником международной конференции по безопасности в районе Персидского (Арабского) залива, организованной Эмиратским центром стратегических исследований. В нем более трехсот сотрудников различных национальностей. Их работы серьезны. Они затрагивают самые злободневные вопросы безопасности, экономики, социальных дел, религии. Директор центра Джамаль Санад аль-Сувейди подарил мне свою книгу «От племени до Фейсбука: роль социальных сетей в трансформации общества».

Эмираты, как и соседние Кувейт и Катар, уникальны: на немногочисленное коренное население пришлись колоссальные нефтяные и газовые богатства. Традиционные лидеры смогли ими рационально распорядиться. Для этого они привлекли и элитную и низкоквалифицированную иностранную рабочую силу, которая в ОАЭ в десять раз превышает по численности местных жителей.

Не об этом речь. Главный вопрос: что нам, то есть России, здесь надо? И ответ удивительно прост: взаимовыгодная торговля, поставки нашего оружия, совместные экономические проекты, привлечение в Россию капиталов из ОАЭ, туризм. Никакой идеологии. Безусловно, Россия заинтересована в стабильности в зоне Залива, хотя ее параметры требуют особого обсуждения.

Работая над этой, второй частью книги, понял, что многие тайны, механизмы принятия решений в постгорбачевский период остаются за семью печатями. О них удалось узнать меньше, чем раньше, когда многие деятели советского периода могли позволить себе говорить откровенно. Действующие дипломаты и разведчики даже на условиях анонимности сейчас были сдержанны.

Поэтому не могу не отметить с благодарностью беседы, которые были содержательными и помогли понять многое. В здании Торгово-промышленной палаты и в кабинете в Центре международной торговли проходили встречи с Евгением Максимовичем Примаковым. Мой прежний коллега по работе в «Правде», академик, ученый-политолог, экономист, публицист, был последовательно главой разведки, министром иностранных дел, председателем правительства РФ. После того как Б.Н. Ельцин, науськиваемый «семьей» и олигархами, отправил его в отставку, Е.М. Примаков многие годы занимал пост президента ТПП. На его 80-летии, где автор был в «узком круге» примерно 200 приглашенных, В.В. Путин назвал его «великим гражданином». Далее он сказал примерно следующее: «В годы, когда Россия находилась на грани пропасти, появлялись такие Примаковы, чтобы отвести ее от края». Потом вместе они исполнили песню о Ленинграде «Город над быстрой рекой…».

Много дали беседы с И.С. Ивановым, бывшим министром иностранных дел, секретарем Совета безопасности России. Мы встречались на Малой Якиманке, в офисе созданного им Российского совета по международным делам.

Роль энергетики во внешней политике РФ помог понять бывший министр топлива и энергетики, нынешний председатель Совета Союза нефтегазопромышленников России Ю.К. Шафраник.

Уйдя на пенсию, но сохранив свежий ум, убеждения и даже связи, откровенно говорил со мной бывший глава советской разведки на Ближнем Востоке, уже тяжелобольной А.С. Кулик. Он — из редкой породы почти аскетов, принципиально остался жить в хрущевской квартире, не переезжая в нечто более комфортабельное и престижное, заслуженное генерал-майором Первого главного управления КГБ.

Не отказался от встречи мой давний хороший знакомый шейх Равиль Гайнутдин, председатель президиума Духовного управления мусульман европейской части России, председатель Совета муфтиев России, в своем офисе напротив красавицы — Соборной мечети города Москвы. И как символ наших, российских надежд на сотрудничество и солидарность всех граждан России недалеко находятся и православные храмы, и армянский собор, и олимпийский стадион, не хватает только синагоги и буддийского храма.

Главки о российско-египетских отношениях до 2011 года были сделаны на основе диссертации заместителя министра иностранных дел, бывшего посла в Израиле и Египте М.Л. Богданова, которую автор имел честь курировать. Он же в своем кабинете в мидовской высотке несколько раз давал подробные интервью автору.

Деталями российской политики в Сирии, особенно в связи с участием воздушно-космических сил РФ в гражданской войне, поделился с автором академик В.В. Наумкин, ставший главным советником представителя ООН в Сирии Стаффана де Мистуры.

Фактически соавторством в ряде главок можно считать интервью с П.В. Стегнием. Бывший посол в Кувейте, Турции, Израиле, ученый-историк, блестящий публицист, он выступал как анонимный «дипломат» и в первой части книги, где большинство интервью принадлежало именно ему.

Старый товарищ по «Правде», затем сотрудник журнала «Азия и Африка сегодня», полковник Первого главного управления КГБ СССР Е.М. Русаков согласился не только пройтись по первой части книги в качестве редактора, но и дать интервью от своего имени, что помогло взглянуть на события с «американского угла».

Коллеги-востоковеды А.В. Коротаев, Л.М. Исаев, А.А. Ткаченко, Н.А. Филин, Л.М. Раванди-Фадаи, А.С. Ходунов, а также бывший генеральный консул РФ в Стамбуле Л.И. Манжосин участвовали в обсуждении отдельных эпизодов, изложенных в книге, снабжали автора фактами и событиями. К редактуре второй части книги немало труда и энергии приложил О.И. Тетерин, заместитель автора по журналу «Азия и Африка сегодня».

В начале работы огромный фактологический материал собрал помощник автора С.А. Чуканов. Он же вел переписку на русском, английском и арабском языках. Никаких слов благодарности не хватит, чтобы оценить его труд, прерванный смертью в результате тяжелой болезни.

Перевод на английский был сделан С.В. Костелянцем, который в процессе работы уточнял формулировки и факты русского текста. А перевод на арабский сверяла аспирантка К.В. Мещерякова. Конечно, без самоотверженной работы постоянной помощницы автора С.В. Полуниной, которая только и могла разобрать его каракули или быструю диктовку, данная книга не могла бы появиться.

Таким образом, книгу можно считать как бы коллективной работой. Но если ее достоинства безусловно разделили с автором те, кто с ним беседовал, или его коллеги и помощники, то все грехи и огрехи — исключительно на совести автора.

Часть первая

От мессианства к прагматизму

Глава 1

Истоки

Мы на горе всем буржуям

Мировой пожар раздуем,

Мировой пожар в крови —

Господи, благослови!

Александр Блок

Большевики совершили Октябрьскую революцию 1917 года под лозунгом «Долой!». Они несли колоссальный потенциал отрицания, содержавшийся в их декларациях и программах. Они отвергали войну, которая унесла в России около двух миллионов жизней, отрицали привилегии и само право на существование дворянства, владевшего едва ли не половиной обрабатываемых земель, зарождавшиеся как бы демократические структуры власти в лице Временного правительства, молодую российскую буржуазию, не успевшую еще выработать формы сосуществования и сотрудничества с рабочими, имперскую систему межнациональных отношений.

Крайние, радикальные лозунги в крайних обстоятельствах захватывали умы и сердца. Пропаганда и агитация большевиков опьяняли: «Мир — народам!», «Земля — крестьянам!», «Хлеб — голодным!», «Фабрики — рабочим!».

В Декларации прав народов России, которая была принята 2 (15) ноября 1917 года, провозглашались:

«1. Равенство и суверенность народов России.

2. Право народов России на свободное самоопределение вплоть до отделения и образования самостоятельного государства.

3. Отмена всех и всяких национальных и национально-религиозных привилегий и ограничений.

4. Свободное развитие национальных меньшинств и этнографических [этнических] групп, населяющих территорию России»{1}.

Здесь нет ни одного пункта, который не был бы нарушен за годы существования советской власти. Но отрицать привлекательность этой декларации и внутри и вне страны в то революционное время невозможно.

В обращении «Ко всем трудящимся мусульманам России и Востока» от 20 декабря 1917 года, подписанном В.И. Лениным, звучали те же мотивы. В документе говорилось, что арабы, как и все мусульмане, имеют право быть хозяевами своей страны, «устроить свою жизнь по образу своему и подобию»{2}.

Измученным, озлобленным народам большевики несли мессианскую идею спасения — Царства Божьего на Земле, названного новым, неизвестным, таинственным словом «коммунизм». Идеальное общество свободы, равенства, справедливости, благосостояния, любви было совсем рядом. Нужно только последовать за большевиками, поверить им. Тотальное отрицание старого — власти, собственности, права, нравственности, религии — позволяло разрушить «до основания» прежний мир, используя любые средства. И прежняя цивилизация, и сама человеческая жизнь рассматривались в лучшем случае как строительный материал для забора, ограждающего прекрасный, благоухающий сад коммунистического общества, в худшем — как удобрение для этого сада. Что за новое общество собирались строить, как строить — никто из «профессиональных революционеров», то есть разрушителей, и, как оказалось, умелых разрушителей старого, не знал. Но практика показала устойчивость на десятилетия новых, невиданных ранее форм государственности, партийной диктатуры, ее способность к самосохранению и самовоспроизводству, к обеспечению себе социальной базы сначала в лице части рабочего класса, затем — люмпен-пролетариата (маргиналов, как их сейчас называют).

Многослойная, разветвленная, тотальная пропаганда, несущая обновленную мессианскую идею, стала такой же необходимой составной частью системы, как и аппарат репрессий. Коммунистическая идеология — от марксистско-ленинской теории до газетных и радиоагиток — служила цементом, связывавшим не только отдельные блоки системы, но и живых конкретных людей, нуждавшихся в новой религии, новой вере для оправдания высшими идеалами своего поведения, своих или чужих страданий, нередко — преступлений.

Но сами эти идеалы завораживали и несколько поколений советских людей, особенно новую интеллигенцию, и левых интеллектуалов на Западе, и «борцов за национальное освобождение» на Востоке. «Манифесты новорожденного государства были совершенно новыми для человечества, — напишет спустя много лет египетский историк Ш.А. аш-Шафии. — «Мир между народами!»,

«Пролетарии всех стран, соединяйтесь!», «Народы колоний, освобождайтесь!», «Мы оказываем моральную и материальную поддержку каждому народу, который хочет освободиться…». Впервые в истории человечества появилась великая держава, которая не хотела никого колонизировать, никого оккупировать, никого эксплуатировать, государство, которое встало на сторону всех освободительных сил мира. Это новое государство предложило Сааду Заглулу помощь оружием, но он испугался и ответил отказом»{3}. (Во время революционных событий 1919 года в Египте на местах возникали органы власти, которые действительно называли русским словом «советы».)

Пропагандируемые идеалы были оторваны от действительности советского общества, но это мало волновало сторонников социализма на Западе или «борцов за национальное освобождение» на Востоке. Во-первых, абсолютное большинство «друзей СССР» этой действительности просто не знали, питаясь пропагандистскими брошюрами и специально подобранной информацией. Во-вторых, они не хотели ее знать, так как им нужны были идеи, лозунги, примеры, подкрепляющие их собственное политическое поведение или установки. В-третьих, с их точки зрения, во имя светлого будущего человечества русские вместе с другими народами СССР могли и пострадать: в конце концов, любая мессианская идея требует жертв, и они оправданны, в особенности если жертвуешь не ты. В-четвертых, самым главным было реальное политическое поведение СССР на международной арене, которое находило поддержку, если оно соответствовало интересам, задачам или чаяниям как революционеров всех цветов и оттенков на Западе и Востоке, так и пришедших затем кое-где к власти новых политических элит.

Большевики, взявшие власть в России, не знали и не понимали Востока. Опыт работы в мусульманских районах Поволжья и Закавказья, который был у некоторых лидеров Октября, оказался недостаточным для сколько-нибудь дельного анализа ситуации, тенденций общественно-политического развития на тогдашнем Востоке. Находясь в плену некомпетентности и догматизма, они подгоняли сложнейшую действительность стран Азии и Африки под ленинские лозунги и теории. С послеоктябрьских лет до 90-х годов прошлого века основой подавляющего большинства (во всяком случае, политически значимых) исследований советских специалистов по Востоку была компиляция работ западных ученых, препарированных и сдобренных марксистско-ленинской фразеологией.

Почему же все это не мешало долгосрочной действенности некоторых лозунгов большевиков, как отдельно взятых, так и сведенных в «научную теорию»? Общественные истины постигаются или путем кропотливого анализа, изучения и синтеза фактов, сопоставления аргументов, или путем озарения, мгновенного охвата сути проблемы и пути ее решения. Таким «озарением» для большевиков было их отрицание всего прежнего мирового порядка, в том числе колониальной системы, политической зависимости одних стран от других. Слишком легко с позиций сегодняшнего дня критиковать ленинскую теорию империализма. Слишком много аргументов можно привести в доказательство того, что колониальная система была гораздо более сложным явлением, чем это было изображено в работах Р. Гильфердинга и А. Гобсона, положенных В.И. Лениным в основу его трудов. Но важно другое — политический вывод из этих посылок: отрицание и призыв к разрушению, то есть к революционной ломке, такого миропорядка, при котором один народ лишает политической независимости другой или резко ее ограничивает. А отсюда следовал практический вывод: признание законными и поддержка всех форм борьбы против колониальной и полуколониальной системы, за национальное освобождение, за право наций на самоопределение, за их политическую независимость.

Такой подход означал, что В.И. Ленин и его последователи до поры до времени шли в ногу с историческим процессом на Востоке, в том числе на Ближнем и Среднем Востоке. Их лозунги полностью или частично отвечали политическим устремлениям руководителей национально-освободительных движений, особенно наиболее радикального их крыла, чаяниям народов. Это означало также, что лидеры Великобритании и Франции, восприняв свою победу над Германией и ее союзниками в Первой мировой войне как акт легитимизации своих имперских амбиций, стремясь сохранить и расширить свои колониальные империи на Ближнем и Среднем Востоке, шли против течения истории, против нарастающих требований политической независимости.

Еще до Октября 1917 года В.И. Ленин писал, что задача социалистов — поддерживать борьбу угнетенных народов за полное национальное освобождение «во всякой ее форме, вплоть до восстания или до войны…»{4}. О предпочтительности мирных методов борьбы руководство КПСС заговорит лишь четыре десятилетия спустя.

По мнению В.И. Ленина, Советская Россия должна была основывать свои отношения с молодыми государствами «на полном разрыве с варварской политикой буржуазной цивилизации, строившей благосостояние эксплуататоров в немногих избранных нациях на порабощении сотен миллионов трудящегося населения в Азии, в колониях вообще и в малых странах»{5}. Уже тогда закладывался тезис о необходимости союза «победившего пролетариата» в Советской России, то есть большевиков и их руководства, с «угнетенными народами Востока», противостоящими империализму, то есть Западу.

В.И. Ленин был убежден, что силу и богатство правящие классы Западной Европы черпают в эксплуатации колоний, а раз эти классы были главными противниками большевиков, то требовались средства для их ослабления, в частности лишение их колоний. Любопытно, что среди 21 условия приема в Коминтерн, разработанного В.И. Лениным, указывалось, в частности, что партия, желающая принадлежать к III Интернационалу, «обязана беспощадно разоблачать проделки «своих» империалистов в колониях, поддерживать не на словах, а на деле всякое освободительное движение в колониях, требовать изгнания своих отечественных империалистов из этих колоний…»{6}. Отношение отдельно взятой коммунистической партии к национально-освободительным движениям было для В.И. Ленина одним из важнейших показателей ее преданности принципам пролетарского интернационализма, иными словами, преданности Советской России, точнее — захватившей в ней власть партии большевиков, а еще точнее — ее руководству.

Идея враждебного окружения зарождалась в годы гражданской войны и иностранной интервенции. По ту сторону границы или линии фронта были враги, которых вот-вот должна была смести пролетарская революция, то есть немецкие, французские, английские большевики. А апокалиптическое видение мира рисовало советскому руководству эпоху гражданской войны пролетариата против буржуазии в передовых капиталистических странах, соединенную с национально-освободительными движениями угнетенных наций. «…Социалистическая революция, — писал В.И. Ленин, — не будет только и главным образом борьбой революционных пролетариев в каждой стране против своей буржуазии, — нет, она будет борьбой всех угнетенных империализмом колоний и стран, всех зависимых стран против международного империализма»{7}.

Национально-освободительное движение, по мнению руководителей Советской России, подрывает самые глубокие основы империализма, в результате чего он теряет сферы выгодного приложения капитала, огромные людские резервы, полезные ископаемые и стратегически важные территории. Империализм в этом случае лишается важных источников сверхприбылей, получаемых за счет эксплуатации колоний, сужается емкость его внешнего рынка, резко уменьшается возможность подкармливать верхушку рабочего класса метрополий, что создает благоприятные условия для борьбы пролетариата капиталистических стран, усиливает их внутренние классовые противоречия. Ни цифр, ни фактов, подтверждавших такую роль колониальной периферии Запада, естественно, не приводилось, да в этом и не было нужды. «Победившему пролетариату» Советской России нужен был союзник, а если его не было, его следовало выдумать.

Подразумевалась и пропагандировалась обратная связь: успехи национально-освободительного движения зависели от успехов Советской России и пролетариата развитых стран Запада. «В каждом буржуазном национализме угнетенной нации, — отмечал В.И. Ленин, — есть общедемократическое содержание против угнетения, и это-то общедемократическое мы безусловно поддерживаем…»{8} Ведь противостояние Советской России Западу, пролетариата Запада своей буржуазии создавало благоприятные условия для победоносной освободительной борьбы угнетенных народов, так как ослабляло позиции империализма, отвлекало его силы, ограничивало свободу действий на колониальной и полуколониальной периферии.

«Мы всегда стояли, стоим и будем стоять за самое тесное сближение и слияние сознательных рабочих передовых стран с рабочими, крестьянами, рабами всех угнетенных стран. Мы всегда советовали и всегда будем советовать всем угнетенным классам всех угнетенных стран, колоний в том числе, не отделяться от нас, а как можно теснее сближаться и сливаться с нами»{9}, — писал Ленин в те годы. И еще: «Всемирный империализм должен пасть, — сказал он в июле 1920 года, — когда революционный натиск эксплуатируемых и угнетенных рабочих внутри каждой страны… соединится с революционным натиском сотен миллионов человечества, которое до сих пор стояло вне истории…»{10}Пока же империализм не рухнул, «необходимо вести политику осуществления самого тесного союза всех национально— и колониально-освободительных движений с Советской Россией…»{11}. Этой схеме не откажешь ни в четкости, ни в формальной логике.

Она приобретала тем большую привлекательность, чем больше «запаздывала» революция на Западе. Руководство большевистской партии пробовало почву на Востоке — не развернется ли там массовое движение, которое облегчит положение советской власти, сталкивающейся с колоссальными трудностями, погруженной в кризис в результате политики военного коммунизма. С этой целью в Баку в сентябре 1920 года был устроен грандиозный по тем временам и материальным возможностям спектакль — съезд народов Востока, провозвестник многочисленных форумов солидарности с народами Азии и Африки в 50– 80-х годах. Среди участников были, в частности, представители Турции, Ирака, Ирана, Аравии, Сирии, Палестины. Представляли они только самих себя или группки своих единомышленников. Но апокалиптический тон манифеста, обращенного к народам Востока, соответствовал как безумному и трагическому времени созыва съезда, так и интеллектуальному и культурному уровню собравшихся. «Не пожрать вам, собакам, народов Востока, не обратить вам, жалкой кучке угнетателей, в вековое рабство сотни миллионов восточных крестьян и рабочих! — восклицали авторы манифеста, обращаясь к английским капиталистам, правящим кругам Великобритании. — Слишком большой кусок вы захватили, не по зубам вам окажется он, и этим куском вы подавитесь!» Манифест заканчивался призывом к угнетенным народам Востока «подняться на священную войну, за самостоятельную жизнь и счастье всех народов Востока, всех миллионов порабощенных Англией крестьян и рабочих его!»{12}.

О работе съезда народов Востока высоко отозвался В.И. Ленин. В своем выступлении 15 октября 1920 года он говорил: «Что сделали съезд коммунистов в Москве [II конгресс Коминтерна] и съезд коммунистических представителей народов Востока в Баку, — этого нельзя сразу измерить, это не поддается прямому учету, но это есть такое завоевание, которое значит больше, чем другие военные победы, потому что оно показывает нам, что опыт большевиков, их деятельность, их программа, их призыв к революционной борьбе против капиталистов и империалистов завоевали себе во всем мире признание, и то, что сделано в Москве в июле и в Баку в сентябре, еще долгие месяцы будут усваивать и переваривать рабочие и крестьяне во всех странах мира»{13}.

Из маленькой группы последователей Христа выросло бесчисленное воинство верующих христиан и мировая христианская цивилизация. Из «Союза борьбы за освобождение рабочего класса» в России — большевистская партия, КПСС, Советский Союз с его союзниками. Съезду в Баку не была уготована подобная роль.

Он остался пропагандистским действом, не имевшим серьезных последствий. Большевизм как политическая теория, политическая практика, политическая организация не прижился в арабских странах, в Турции, Иране. Пройдет несколько десятков лет, прежде чем на короткий срок возникнут и исчезнут сильные компартии в Ираке и Судане, произойдут трагические эксперименты реализации марксистско-ленинской схемы на государственном уровне в Южном Йемене и Афганистане. Но о судьбе коммунистического движения в этом регионе мы будем говорить особо.

Частью усилий, направленных на разрушение прежней системы международных отношений, были декларативный «отказ от тайной дипломатии» и публикация тайных договоров из архивов дипломатического ведомства России. Среди них важное место занимал договор Сайкс — Пико[2] о разделе Азиатской Турции, заключенный Англией и Францией 16 мая 1916 года и согласованный с российским правительством. Договор Сайкс — Пико был доведен до сведения османского правительства, которое передало его текст шерифу Хусейну, возглавлявшему арабское восстание против турок в Хиджазе. Ни хода арабского восстания, ни планов колониального раздела Ближнего Востока эта акция большевиков не изменила, хотя и добавила горечи во взаимоотношения шерифа с англичанами. Тогдашний английский премьер-министр Ллойд Джордж писал в своих мемуарах, что опубликование тайных договоров, определявших судьбу арабских земель из состава Османской империи, «вызвало большое возмущение в арабских кругах»{14}.

В период между двумя мировыми войнами возможности СССР на Ближнем и Среднем Востоке были слишком мизерными, Великобритания и Франция слишком могущественными, их оппоненты в регионе слишком незрелыми и разобщенными, чтобы принципиальное различие в подходе к ближневосточной ситуации Москвы, с одной стороны, и Лондона и Парижа — с другой, принесло для СССР сколько-нибудь существенные плоды. Однако, как это не раз бывало в истории, пик чьего бы то ни было могущества означал начало его конца. Так было начиная с Римской империи и кончая распавшимся Советским Союзом. Великобритания и Франция на Ближнем и Среднем Востоке не составляли исключения. Но время крушения их империй и ограниченного триумфа Советского Союза наступит после Второй мировой войны. А пока что во внешней политике СССР на Ближнем и Среднем Востоке все более явственно проглядывал прагматизм великой державы, которая, заявив о полном отрицании прежнего миропорядка, все же обретала некоторые черты государства, вынужденного сосуществовать с другими государствами, подчиняясь давно выработанным, хотя и несколько видоизмененным правилам поведения на международной арене. Противоречивое единство идеологии и практики, мессианской идеи, заложенной в основу Советского государства, и реальных интересов огромной страны определяло и объясняло характер поведения СССР на международной арене, в том числе на Ближнем и Среднем Востоке, и многие успехи и поражения.

В Кремле достаточно рано поняли, что революционный потенциал и Запада и Востока, на который возлагалось столько надежд, оказался иллюзией. Нужно было внутри страны консолидировать власть партии, а на международной арене обеспечить свою легитимизацию, безопасность границ, найти союзников. Когда стало ясно, что о «коммунизации» или «советизации» южных, пограничных с Россией стран — Турции, Ирана, Афганистана — говорить не приходится, советское правительство обратилось к установлению с ними нормальных межгосударственных отношений. Уже тогда стала опробоваться модель будущих отношений СССР со странами «третьего мира». В Москве закрывали глаза на внутреннюю политику этих государств (в том числе на преследование «братьев по классу», идеологических союзников-коммунистов) ради укрепления их независимости, нейтралитета, а в лучшем случае — углубления конфронтации с Западом и сотрудничества с СССР.

С Турцией у Советской России был общий противник — державы Антанты, которые не только уже поделили арабские владения Османской империи, но рвали на части собственно Турцию.

Мустафа Кемаль, возглавивший борьбу турецкого народа за возрождение независимости, установление республики, реформы, идеологически был противником большевиков, но это не помешало сближению двух стран.

16 марта 1921 года в Москве был подписан договор между РСФСР и Турцией «О дружбе и братстве», который урегулировал вопрос о советско-турецкой границе.

Советское правительство заявило о непризнании им международных актов, касающихся Турции, не признанных правительством Великого национального собрания Турции (ВНСТ) (в первую очередь имелся в виду Севрский договор 1920 года, расчленивший Турцию и поставивший ее в зависимость от стран Антанты).

Московский договор был дополнен Карсским договором от 13 октября 1921 года между Турцией и республиками Закавказья, которые к тому времени были «советизированы», и украинско-турецким договором от 2 января 1922 года (подписанным в Анкаре во время пребывания там М.В. Фрунзе). Наконец, 17 декабря 1925 года между Москвой и Анкарой был заключен договор о ненападении и нейтралитете.

21 февраля 1921 года персидскими казаками во главе с Резаханом в Иране был произведен государственный переворот («переворот 3-го хута»). Новое правительство во главе с Сеидом Зия эд-Дином (Реза-хан стал в нем затем военным министром, а через некоторое время объявил себя шахом Ирана) аннулировало фактически уже провалившееся англо-иранское соглашение 1919 года и решило подписать 26 февраля 1921 года советско-иранский договор. Согласно этому договору, Советское правительство торжественно заявило об отказе от насильнической политики империалистических правительств России, объявило утратившими силу все трактаты, договоры, соглашения, заключенные царским правительством с Ираном и ущемлявшие права Ирана. Оба государства обязались не допускать на своей территории образования и пребывания организаций, ставящих целью борьбу против Ирана и России. Договор в статье 6 предусматривал: «Обе Высокие Договаривающиеся Стороны согласны в том, что в случае, если со стороны третьих стран будут иметь место попытки путем вооруженного вмешательства осуществлять на территории Персии захватническую политику или превращать территорию Персии в базу для военных выступлений против России, если при этом будет угрожать опасность границам Российской Советской Федеративной Социалистической Республики или союзных ей держав и если Персидское Правительство после предупреждений со стороны Российского Советского Правительства само не окажется в силе отвратить эту опасность, Российское Советское Правительство будет иметь право ввести свои войска на территорию Персии, чтобы, в интересах самообороны, принять необходимые военные меры. По устранению данной опасности Российское Советское Правительство обязуется немедленно вывести свои войска из пределов Персии»{15}. И советские обществоведы, и советские политические деятели этот договор называли не иначе как «образец равноправных отношений».

В феврале 1919 года к власти в Афганистане пришел эмир Аманулла, правительство которого провозгласило независимость Афганистана, что обеспечило новому эмиру поддержку армии и населения.

Отвергнув предложения афганского правительства (3 марта 1919 года) об установлении англо-афганских отношений на основе равноправия сторон, Великобритания развязала третью войну против Афганистана. Советская Россия первой признала суверенитет Афганистана (март 1919 года) и объявила о готовности немедленно обменяться посольствами (письмо В.И. Ленина в Кабул в мае 1919 года). Английская армия потерпела неудачу. По Равалпиндскому договору 1919 года Англия предварительно признала независимость Афганистана. Окончательное признание последовало в 1921 году вслед за заключением советско-афганского Договора о дружбе 28 февраля 1921 года{16}.

В 1926 году между СССР и Афганистаном был заключен договор о нейтралитете и взаимном ненападении, аналогичный советско-турецкому договору, но содержавший, кроме того, некоторые дополнительные обязательства сторон. Статья 2, в частности, предусматривала, что каждая сторона будет противодействовать враждебной линии поведения третьих держав в отношении другого участника договора. Это положение вошло в советско-афганский договор 1931 года, продленный в 1936, 1955 и 1975 годах. Кроме того, в договоре содержалась статья, которая устанавливала обязательство взаимно воздерживаться от всякого вооруженного или невооруженного вмешательства во внутренние дела другой стороны и препятствовать на их территории всякой деятельности, направленной против другой стороны. В мае 1928 года состоялся визит в СССР короля Афганистана Амануллы-хана.

В 1924 году СССР установил дипломатические отношения с Хиджазом. В том же году в Джидду, где находились иностранные дипломатические миссии в Хиджазе, прибыл официальный советский представитель. В конце 1925 — начале 1926 года, когда соседний султанат Неджд завоевал Хиджаз и было создано объединенное государство (названное в 1932 году Королевство Саудовская Аравия), советское правительство первым его признало и установило с ним дипломатические отношения. В 1926–1927 годах из СССР в Хиджаз были направлены партии товаров — сахар, нефтепродукты, текстиль.

СССР в 1926 году признал независимость Йемена, у которого были серьезные противоречия и столкновения с Великобританией и Италией. В письме советскому правительству тогдашнего губернатора Ходейды принца Сейф уль-Ислама Мохаммеда говорилось: «Великое Российское правительство бдительно стоит на страже интересов Востока. С этим правительством борются империалисты, направляя на это громадные денежные средства, военные и политические силы, стремясь воспрепятствовать тому, чтобы восточные народы были просвещены духом свободы. Это правительство завоевывает симпатии угнетенных народов. Мы надеемся на установление хороших отношений между нашим и этим правительством»{17}.

В 1928 году, когда Йемен подвергался английскому военному давлению с юга и саудовскому — с севера, йеменские представители обратились к полпреду СССР в Хиджазе с просьбой установить официальные отношения между СССР и Йеменом и начать торговлю. Вскоре в йеменский порт Ходейду были доставлены из СССР необходимые товары.

В ноябре 1928 года СССР и Йемен заключили договор о дружбе и торговле. В преамбуле договора указывалось, что он основывается на «признании взаимного равенства Сторон во всем, что касается прав и общих положений, существующих между странами и народами…». В статье 1 подчеркивалось, что Советский Союз признает полную и абсолютную независимость правительства Йемена и его короля{18}.

Казалось бы, автору этих строк остается присоединиться к оценкам советской государственной политики по отношению к Турции, Ирану, Афганистану, а также независимым арабским странам как успешному проявлению прагматизма, здравого смысла, соответствия интересам населения России, Советского Союза. Во всяком случае, вся советская литература именно так трактует эти шаги, которые выгодно отличаются от призывов к революциям, борьбе с «лакеями империализма», «кровавыми собаками» и т. п. Но если учитывать, что экономика в глазах советских лидеров всегда была служанкой политики, личные амбиции лидеров стояли выше государственных интересов, а государственные интересы — всегда! — выше человеческих жизней, то можно обнаружить скрытый смысл в действиях тогдашнего советского руководства и элементы абсурда в советской и внутренней и внешней политике.

Внешнюю, как и внутреннюю, политику СССР определяли или люди убеждений, которые во имя своих идеологических принципов готовы были переступить через нормы морали и права, выработанные человечеством, пожертвовать другими, а иногда (гораздо реже) и собой, или люди, с самого начала готовые на все ради выживания, продвижения по иерархической лестнице, личной материальной выгоды. Они и поглотили первых, ибо для идеалистов-«идеологов» бюрократическая структура люмпен-пролетарской диктатуры в СССР не была приспособлена. Или же первые, «идеологи», перерождались во вторую группу, ни на минуту не отказываясь от марксизма-ленинизма и пытаясь применить его на практике. Наконец, среди исполнителей идеологических предначертаний были люди, принимавшие лозунги и идеи всерьез, хотя на деле самые честные из них становились соучастниками политической практики, далеко отстоящей от провозглашенных идеалов.

В.И. Ленин в ответ на просьбу Мустафы Кемаля помочь Турции распорядился отправить туда 60 тыс. винтовок, 2–3 тыс. патронов на каждую винтовку, 108 полевых и 12 тяжелых батарей и 10 млн рублей золотом (стоимость 30 тыс. т муки, равных 60 тыс. т хлеба){19}. Дата отправки — 1921 год. Хлеб в те дни означал человеческую жизнь. Поволжье голодало. Имели место случаи людоедства. Миллионы людей умерли от голода. 10 млн рублей золотом, потраченные на импорт зерна, спасли бы от голодной смерти 2–3 млн человек, которые в течение 1,5–2 месяцев могли бы питаться этим хлебом. Дружественный жест в адрес Турции фактически означал отказ предотвратить ужасающие последствия голода в Поволжье.

Пусть эти расчеты неточны — не весь купленный хлеб и не вовремя дошел бы до голодающих. Но не вызывает сомнения, что во имя политических целей — сотрудничества с Турцией — на алтарь помощи этой стране, помощи в захвате (или возвращении ей) дополнительно нескольких тысяч квадратных километров территории вожди российского пролетариата положили жизни сотен тысяч своих сограждан. Даже с высоты прошедших десятилетий не поворачивается язык назвать подобные действия прагматичными, соответствующими национальным или государственным интересам.

И если бы такая акция была исключением!

Наступили 1930–1931 годы, когда в стране происходила разрушавшая крестьянство и сельское хозяйство коллективизация. Украина и юг России, обладавшие лучшими в мире черноземами, голодали. Миллионы людей умерли. Опять были зафиксированы случаи людоедства. А советские мука, зерно, сахар, нефтепродукты продавались в Хиджазе, Йемене, Эритрее, Джибути, Египте. В 1932 году советское правительство предоставило Турции кредит в размере 8 млн долларов для приобретения в СССР машин и промышленного оборудования{20}.

Пройдет еще полтора десятка лет, и из голодающей после войны страны в конце 40-х годов будет снова вывозиться зерно. На каких весах можно измерить абсурдность этой политики, этих «внешнеэкономических связей», обрекающих тысячи и тысячи собственных граждан не просто на затягивание поясов, а на голод и, возможно, смерть!

Само выражение «внешняя политика» представляется в таких конкретных проявлениях бессмысленным словосочетанием, как и политика внутренняя. На протяжении всего советского периода истории России как в ее внутренней, так и во внешней политике постоянно присутствовало сочетание высоких идеалов и преступного цинизма, логики и абсурда.

В 20–30-х годах СССР на Ближнем и Среднем Востоке проявлял мало активности. Продолжалась торговля и экономическое сотрудничество с Турцией и Ираном. В Турции с помощью Советского Союза были построены, в частности, текстильные комбинаты.

Экономические отношения с Египтом развивались неудачно, так как в начале 30-х годов советских торговых представителей обвинили в подрывной деятельности и выслали.

В 1937–1938 годах, в разгар кампании сталинских репрессий против партийных и советских кадров, СССР отозвал всех членов своей дипломатической миссии в Джидде. Посол К.А. Хакимов и многие другие дипломаты были уничтожены. При формальном сохранении дипломатических отношений они фактически были прерваны. В тот момент в Москве просто некому было оценить последствия.

Внимание советского руководства было сосредоточено на Европе. Для СССР нацистская Германия, другие державы оси представляли в те годы все более реальную опасность. VII (и последний) конгресс Коминтерна решил, что возвращение к широкому объединенному фронту было единственно правильной стратегией борьбы против фашизма. Одновременно было решено создавать общий фронт «всех демократических стран» против «авторитарных режимов». И коммунистические партии, и все трудящиеся должны были заботиться об интересах СССР, потому что «интересы защиты Советского Союза определяют отношения мирового пролетариата к войне»{21}. Антибританские и антифранцузские действия во всем мире, в том числе на Ближнем и Среднем Востоке, отходили на второй план, за исключением короткого периода, последовавшего за подписанием пакта о ненападении между СССР и Германией.

Во время встречи с министром иностранных дел нацистской Германии Риббентропом народный комиссар иностранных дел СССР В.М. Молотов говорил об общей заинтересованности СССР в направлении от линии Батуми — Баку к Персидскому заливу. Эта туманная формулировка позволила потом многим сторонникам интерпретации советской внешней политики как «имперского экспансионизма» говорить об «извечном стремлении» России к теплым морям. Пожалуй, я бы дал другое объяснение: переговоры и соглашения с Германией были вызваны стремлением не остаться один на один с немецкой военной мощью, на что была нацелена политика Лондона и Парижа. Если уж и намечался какой-то неопределенный раздел мира за пределами Европы, то Кремль в тот момент хотел бы в районах, лежащих к югу от советских границ, устранить преобладавшее английское влияние и не допустить установления там германского господства. В такой интерпретации советская политика, пожалуй, соответствовала задачам обеспечения безопасности СССР и вряд ли противоречила интересам народов региона.

Агрессия нацистской Германии против СССР заставила Советское правительство в политике на Ближнем и Среднем Востоке руководствоваться логикой войны и выживания. В советской пропаганде «империалистическая держава» Великобритания превратилась в «великую демократическую державу», сражавшуюся против «коричневой чумы». Иран, возглавлявшийся пронацистски настроенным руководством, было решено оккупировать.

25 августа 1941 года в Иран вошли советские войска. Газета «Правда» в соответствии с тоном и логикой тогдашних пропагандистских клише писала: «Старик с седой головой сказал: «Я приветствую вас во имя шестой статьи Договора 1921 года»{22}.

Одновременно в южные районы Ирана были введены английские войска. Шах Реза Пехлеви отрекся от престола и покинул страну.

Турция сохраняла нейтралитет в войне, пусть и не совсем дружественный. У турецкого руководства не было ни доверия, ни симпатий ни к коммунистам, ни к России. Пожалуй, Сталин и его окружение понимали, что неизвестно, как бы пошла война, если бы Япония нанесла удар не по Пёрл-Харбору, а по Хабаровску и Владивостоку и если бы Турция повторила авантюру 1918 года, рванувшись в Закавказье. Ведь говорил, как стало позднее известно, тогдашний премьер-министр Турции Ш. Сараджоглу гитлеровскому послу фон Папену, что он «как турок» желает поражения России{23}. Но у турецкого руководства хватило выдержки, государственного ума, чтобы придерживаться курса, завещанного Ататюрком, и не ввязываться в войну.

В 1943 году были установлены дипломатические отношения между СССР и Египтом.

С окончанием Второй мировой войны соотношение сил в мире коренным образом изменилось. Советские войска — самая мощная сухопутная армия на земном шаре — стояли в центре Западной Европы и в Маньчжурии. Поверженные Германия и Япония лежали в руинах, Франция временно перестала быть великой державой, шла быстрая «советизация» Восточной Европы, превращавшейся в социалистический лагерь, состоящий из «стран народной демократии».

В США, территория которых была фактически не затронута войной и которые обладали тогда половиной промышленного потенциала мира и ядерным оружием, предполагали, что наступила эра Рах Americana. Однако США противостоял сильно пострадавший, но нарастивший военные мускулы Советский Союз.

В арабских странах набирали силу антибританское и антифранцузское движения. Но эти страны мало интересовали Кремль. Соседи — Турция и Иран — другое дело.

Опьяненное победой над чудовищно сильным противником, зная количество своих дивизий и танков, советское руководство решило выжать из Турции максимум уступок, а именно военный контроль над проливами. Вскоре договор от 17 декабря 1925 года был денонсирован. Советское правительство потребовало баз в проливах («совместная оборона черноморских проливов») и возвращения Карса и Ардагана, принадлежавших царской России, но переданных Турции по договору 1925 года. Возможно, что требование вернуть эти нищие, не имеющие стратегического значения куски территории было разменной монетой для главного — баз в проливах. Сталин уже готовил войска для возможного вторжения в Турцию. Но занесенная для удара рука не опустилась. Военная акция против Турции была слишком затруднена: к военной конфронтации с США и Англией из-за баз в проливах Сталин не был готов. Ультиматум оказался блефом и произвел обратный эффект — сплотил турецкое общество на националистической, антисоветской, антирусской основе, столкнул турецкое правительство с пути нейтралитета и заставил его добиваться членства в НАТО, а затем выступать зачинщиком или соучастником антисоветских военных блоков на Ближнем и Среднем Востоке. Вместо укрепления безопасности на южных границах произошло значительное и длительное, на десятки лет, ухудшение стратегических позиций СССР: полумиллионная турецкая армия стала составной частью войск НАТО, южный фланг этого блока переместился непосредственно к границам СССР, в Турции появились американские военно-воздушные и ракетные базы с ядерным оружием (последние были размещены в 1961–1963 годах); в пределах радиуса действия американских ракет средней дальности «Юпитер» оказались Украина, юг России, Закавказье и Поволжье.

По мнению американских экспертов, притязания Сталина на проливы стали одной из главных причин и поводов для начала холодной войны. Необходимость оказания военной и экономической помощи Турции наряду с Грецией для защиты их «свободы» фигурировала в выступлении президента США Г. Трумэна перед конгрессом США в марте 1947 года. От этого выступления, которое получило название «доктрина Трумэна», обычно ведется отсчет холодной войны в западной историографии, хотя многие исследователи связывают ее начало с фултонской речью У. Черчилля в марте 1946 года.

Конфронтация с Турцией трагически отозвалась на невинных людях. Несколько десятков тысяч турок-месхетинцев, живших на территории Грузии, были высланы в Среднюю Азию. Здесь уже в 1989 году они стали жертвами погромов и вновь были сорваны с насиженных мест, разбросаны по всему Советскому Союзу, так как Грузия отказалась принять их обратно.

Не менее ошибочные и безответственные действия — правда, в другой форме — были совершены в Иране. Английские и американские оккупационные войска были выведены из Ирана к декабрю 1945 года. СССР был обязан сделать это в течение полугода — к маю 1946 года, но медлил с выводом. Соблазн поставить Иран под советское влияние для Сталина был слишком велик: перед ним лежала бессильная в военном отношении страна, в которой за годы войны резко активизировались и левое движение в лице партии Туде, и националистические движения в Иранском Азербайджане и Иранском Курдистане. А что, если?.. Был дан зеленый свет созданию Азербайджанской и Мехабадской (Курдской) республик в надежде укрепить под советским покровительством их автономию (или независимость), создать источник постоянного давления на Тегеран.

Но Сталин опять просчитался. На этих территориях еще не было сил, готовых всерьез сражаться против центрального правительства. При всей этнической пестроте населения Ирана центростремительные силы в этой стране были мощнее, чем центробежные, что и было в очередной раз продемонстрировано. Президент США Гарри Трумэн направил Сталину ноту, содержавшую почти открытый ультиматум с требованием вывести советские войска из Ирана. США в тот период производили все больше ядерного оружия, которого в СССР еще не было. И, как и в случае с Турцией, Сталин не хотел военной конфронтации с Западом из-за Ирана. Советские войска были выведены, а Азербайджанская и Мехабадская (Курдская) республики разгромлены шахской армией.

Стремясь сохранить лицо и получить кое-какие экономические льготы в Иране, Советское правительство подписало с иранским премьер-министром Кавамом ос-Салтане договор о предоставлении СССР нефтяных концессий и других привилегий в Северном Иране. Но после вывода советских войск и разгрома Азербайджанской и Мехабадской республик иранский меджлис (парламент) отказался ратифицировать этот договор. Отношения между Москвой и Тегераном на долгие годы стали враждебными. Правда, дела даже на том этапе обстояли отнюдь не так безнадежно, как в Турции. Противоречия между Ираном и Англией из-за нефти, из-за неравноправных договоров были настолько сильны, что более гибкая и умная политика СССР принесла бы дивиденды. Но к тому времени советский лидер вновь оказался во власти теории о враждебности национальной буржуазии — то есть всех националистических, реформаторских сил в Азии и Африке — интересам коммунизма, национального освобождения, а значит, и СССР.

Его видение определялось не только неудачами в Турции и Иране, но и в Израиле. О советско-израильских отношениях предстоит разговор в отдельной главе.

Но здесь отмечу, что надежды получить в лице Израиля дружественное СССР государство на Ближнем Востоке не оправдались. Очередной тяжелый политический провал в «третьем мире» не только спровоцировал антисемитскую кампанию внутри СССР, но обернулся негативным отношением вообще к антизападному («антиимпериалистическому») потенциалу в Азии и Африке.

«Беспощадное разоблачение реакционной буржуазно-националистической идеологии в ее различных формах — будь то кемализм или гандизм, сионизм или панарабизм — ускоряет процесс национального и социального освобождения народов колониальных и зависимых стран…» — писал партийный теоретик академик Е. Жуков. Он отмечал, что национал-реформисты в колониальных и полуколониальных странах «клеветнически» настаивают на своем желании «остаться в стороне» от борьбы между двумя лагерями и на своем «нейтралитете» в так называемом идеологическом конфликте между СССР и США, в то время как в реальности они «вместе с реакционной буржуазией клевещут на СССР и активно помогают империалистам»{24}.

Спустя несколько лет Государственный секретарь США в администрации Эйзенхауэра Дж. Ф. Даллес, говоря об этих же странах, назовет позицию нейтралитета аморальной. Крайности сходятся. А пока что на XIX съезде партии большевиков изрекли: «Буржуазия в развивающихся странах выбросила за борт знамя национальных свобод»{25}. И рептильное советское обществоведение на все лады стало повторять, растолковывать, иллюстрировать это бессмертное изречение. Поэтому и крупный иранский буржуазно-националистический лидер Мохаммед Мосаддык оказался «лакеем империализма», а антизападный националист Гамаль Абдель Насер в Египте — едва ли не американским агентом и фашистом.

Настрой советской пропаганды и официальные заявления отражали логику мышления советского руководства. Прежние союзники в войне против германского фашизма и японского милитаризма оказались разъединенными окопами и фронтами холодной войны. Сложился двухполюсный мир. Он был двухцветным — черным или белым. Они или мы, «силы мира и прогресса» или «силы войны и реакции». Третьего не было. Такова была дихотомия мира в глазах советского руководства, впрочем зеркально отражавшая подход Вашингтона.

Капитализм вступил во второй этап своего общего кризиса, утверждали советские обществоведы-теоретики. «Светлое будущее человечества — коммунизм» приближается. Социалистические революции грядут. Они будут происходить в формах вооруженных переворотов и гражданских войн, осуществляемых трудящимися массами под руководством коммунистов, против своей и иностранной буржуазии. Ведь насилие — повивальная бабка истории. Международные отношения — это всего лишь форма классовой борьбы. Учитывая, что война — это продолжение политики иными средствами, капиталистические страны во главе с США готовятся к войне против СССР, ибо «империализм знает», что СССР и «другие социалистические страны» представляют собой базу поддержки для пролетариата Запада и национально-освободительного движения.

Соответственно и Советский Союз, и его союзники должны превратиться в вооруженный лагерь, чтобы дать отпор «проискам империализма» и готовиться к неизбежной войне. Как учил В.И. Ленин, борьба народов за освобождение от колониальной и полуколониальной зависимости ослабляет империализм и поэтому заслуживает поддержки первой страны социализма и всего социалистического лагеря. Но она будет успешной, если ее возглавят не «лакеи» и «соглашатели», а «пламенные революционеры»-коммунисты.

Только что, в 1949 году, в результате гражданской войны коммунисты одержали победу в Китае, хотя Сталин относился с опаской к коммунистическому гиганту, появившемуся на границах СССР. Шли войны в Корее и Индокитае. Сила, и только сила решала судьбу народов, их продвижение в «светлое завтра».

Появление ядерного оружия поставило под вопрос методы его достижения. Конечно же Сталина не страшили никакие жертвы. Но возможное применение ядерного оружия угрожало существованию рода человеческого.

Появление атомного оружия в США и довольно откровенные заявления Вашингтона об эффективности ядерной «дубины» создавали непосредственную угрозу национальной безопасности СССР и его позициям в мире. Была поставлена задача создать собственное ядерное оружие, затем максимально нарастить ядерный потенциал и средства его доставки к цели. Даже у «либерального» лидера не было бы выбора. Что, в частности, доказало превращение Великобритании и Франции в ядерные державы, в том числе и для увеличения их политического веса в мировой политике.

Выходя за рамки темы, отметим, что жесткая конфронтация, начатая после фактического объявления холодной войны президентом США Г. Трумэном в марте 1947 года, отражала не только черно-белое видение мира, но и ошибочный подход к отношениям с СССР. Политика Запада (говоря позднейшим языком Мао Цзэдуна — «острие против острия») помогла консолидации советского режима, военно-промышленного крена в развитии экономики и науки.

Заметим для объективности, что даже оторванная от реалий Ближнего и Среднего Востока советская политика и пропаганда в сталинские времена набирала немало очков в арабских странах, где имидж Советского Союза становился все более положительным. СССР поддерживал требования о выводе английских войск из Египта, выступал за предоставление независимости Ливану и Сирии, а затем Ливии. С 1952 по 1955 год представители СССР в ООН неизменно активно участвовали в обсуждении марокканского и тунисского вопросов, поддерживая стремление этих стран к независимости.

Советское правительство, продолжая игнорировать нужды своего народа, находило экспортные ресурсы для того, чтобы продавать их в арабских странах в обмен на товары пусть и нужные для СССР, но второстепенные по сравнению с продовольствием, которого не хватало. В 1948 году, в условиях нехватки продовольствия в стране, СССР согласился поставить Египту 235 тыс. т пшеницы в обмен на 38 тыс. т хлопка{26}.

В октябре 1951 года правительства США, Англии, Франции и Турции предложили арабским странам и Израилю участвовать в так называемом Средневосточном командовании для совместной обороны Ближнего и Среднего Востока. Этот план предусматривал и посылку западных военных миссий, и размещение на территории этих стран иностранных войск, и предоставление баз Средневосточному командованию. Советское правительство в резкой ноте осудило этот план. Вот что заявило в те дни Каирское радио: «Египет полностью согласен с мнением советской ноты о том, что участие арабских стран в совместном Средневосточном командовании ограничило бы суверенитет этих стран и подчинило бы их эгоистическим интересам великих держав»{27}. Аналогичные заявления сделали руководители Сирии и Ливана.

20 октября 1951 года влиятельная египетская газета, орган правящей партии Вафд, «Аль-Мысри» («Египтянин»), писала: «События последних дней с полной несомненностью доказали, что Египту больше нечего ждать чего-либо хорошего от империалистических держав… Нам не остается ничего другого, как повернуться к новому союзнику, который одобряет нашу политику и который помог бы нам осуществить наши национальные чаяния»{28}. В мае 1951 года член сирийского парламента Абд аль-Латиф Юнис заявил: «Я требую от сирийского правительства, от правительств других арабских стран поскорее заключить договоры с Советским Союзом»{29}.

Глава 2

Взлеты и падения Хрущева

Сначала надо ввязаться в бой — а там видно будет.

Наполеон Бонапарт

Мы вам покажем кузькину мать.

Никита Хрущев

Когда в марте 1953 года наследники Сталина взяли в свои руки бразды правления гигантской страной и получили преобладающие позиции в еще более огромном социалистическом лагере, перед ними встал ряд политических приоритетов.

Первый и главный из них — борьба за власть. Эта борьба, в которой Никита Хрущев проявил незаурядное искусство и одержал ряд весомых побед, все же завершилась его падением. Второй — ситуация внутри страны. Третий — положение в социалистическом лагере. Четвертый — взаимоотношения с США и в целом с Западом, прежде всего в контексте холодной войны и военного соперничества. «Третий мир» в числе приоритетов не фигурировал.

Все советские лидеры находились под грузом идейно-политического наследия Сталина, разделяя с большей или меньшей искренностью его основополагающие взгляды. Но кругозор Никиты Хрущева, полуграмотного самородка, ставшего крупным политическим деятелем с богатейшим опытом практической работы за пределами Кремля, фигуры больше трагической, чем комической, был шире, чем у многих из его окружения. Политический инстинкт подсказал ему и его единомышленникам необходимость отказаться от наиболее одиозных форм правления его предшественника, закрыть концлагеря, искать новые формы сосуществования и борьбы с Западом. Постепенно в сферу его внимания попал и «третий мир».

Никита Хрущев фактически заменил сектантский большевистский лозунг «Кто не с нами — тот против нас» на новый: «Кто не против нас — тот с нами». Он установил дружеские отношения с премьер-министром Индии Джавахарлалом Неру и президентом Индонезии Сукарно. Посетив в конце 1955 года эти страны, а также Афганистан вместе с тогдашним председателем Совета министров Николаем Булганиным и убедившись, что обстановка там совсем не соответствует сталинским схемам, он понял, что курс афро-азиатских государств, которые провели в апреле 1955 года в Бандунге свою конференцию и приняли пять принципов мирного сосуществования («панча шила»), не противоречил интересам СССР, а скорее увеличивал дистанцию между этими государствами и Западом.

Хрущев и его окружение внимательнее стали присматриваться к значительному антизападному («антиимпериалистическому») потенциалу во многих арабских странах и без труда заметили их готовность сотрудничать с СССР.

В Отчетном докладе ЦК КПСС XX съезду партии (февраль 1956 года), сделанном Хрущевым, содержалось не только «разоблачение культа личности Сталина». Авторы доклада впервые большое внимание уделили и «третьему миру». Они отмечали, что наступил «предсказанный Лениным» новый период всемирной истории, когда народы Востока стали принимать активное участие в решении судеб всего мира. Обращалось внимание и на то, что, в отличие от довоенного периода, подавляющая часть стран Азии выступает теперь на мировой арене в качестве суверенных государств, отстаивающих свое право на самостоятельную внешнюю политику. «Международные отношения, — говорилось в докладе, — вышли за рамки отношений государств, населенных по преимуществу народами белой расы, и начинают приобретать характер подлинно всемирных отношений»{30}. Об этом же говорилось и в резолюции съезда, в которой было впервые указано, что «силы мира» значительно умножились «в связи с появлением на мировой арене группы миролюбивых государств Европы и Азии, провозгласивших принципом своей внешней политики неучастие в военных блоках». В результате этого создалась обширная «зона мира», включающая как социалистические, так и несоциалистические «миролюбивые государства Европы и Азии» и «охватывающая больше половины населения земного шара»{31}.

На XXI съезде КПСС (январь — февраль 1959 года) был сделан новый шаг в оценке реалий «третьего мира»: большинство колониальных и полуколониальных стран, которые еще не так давно представляли собой «резервы и тылы империализма», перестали быть таковыми. Эти страны «борются против империализма и колониализма, за свободу и национальную независимость»{32}. XXII съезд КПСС (октябрь 1961 года) пошел дальше: выход молодых независимых государств Азии и Африки на мировую арену, их активная роль в решении проблем войны и мира «существенно изменили соотношение сил в пользу миролюбивого человечества»{33}, то есть СССР и его союзников, привели к серьезным изменениям во всей системе международных отношений. На XXI и XXII съездах КПСС отмечалось, что национальная буржуазия, ставшая у власти в ряде освободившихся стран, еще не исчерпала своей прогрессивной роли и способна участвовать в решении насущных общенациональных задач. Но доверия к «национальной буржуазии» все же не было, потому что «по мере обострения классовой борьбы» внутри страны она проявляет все большую склонность к «соглашательству с империализмом и внутренней реакцией».

Более гибкая и успешная, чем раньше, политическая практика требовала видоизменения уцелевших мессианских лозунгов, без которых она пока что не могла существовать, отказа от заскорузлых формулировок. Хрущевское руководство достаточно быстро и для того периода успешно нашло новые клише для теоретического и пропагандистского оформления своей политики в «третьем мире»: «некапиталистический путь развития», «революционная демократия», «национальная демократия».

Итак, мир уже не выглядел черно-белым, не был разделен исключительно на «них» и на «нас». Мир приближался к «светлому будущему», но этот путь не обязательно лежал через кровавые войны. Изменилось и соотношение мировых сил «в пользу социализма», появилась возможность предотвратить «агрессивные действия империализма». Формы перехода к социализму могли быть разнообразными, включая мирное развитие революции.

Вряд ли Хрущев ставил под вопрос ленинско-сталинскую идею «общего кризиса капитализма», «научно обоснованного» перехода к «коммунистической формации». «Я в восторге от Нью-Йорка города. Но кепчонку не сдерну с виска. У советских собственная гордость: на буржуев смотрим свысока» — Никита Хрущев с полной искренностью мог бы повторить наивные слова Владимира Маяковского. Однако новый советский лидер отверг идею обязательной кровавой бани при «смене формаций». И это было одним из выдающихся новшеств. Когда он говорил американцам: «Мы вас похороним», он имел в виду только социально-политическую, но не военную и не человеческую сторону. От войны как продолжения политики другими средствами в ядерную эпоху он отказывался (хотя, как показала практика, мог блефовать, и по-крупному). Он искренне выступал за мирное сосуществование, но на основе соревнования, в том числе в военно-политической сфере (без развязывания всеобщей ракетно-ядерной войны), с расчетом на победу социализма в лице Советского Союза.

Когда автор этих строк спросил Анатолия Громыко, сына бессменного на протяжении более четверти века руководителя советского внешнеполитического ведомства, какое событие больше всего воздействовало на образ мышления его отца и других советских лидеров, то услышал в ответ: «22 июня 1941 года»{34}. Подобный же ответ в разных вариантах и с разными акцентами давали все без исключения деятели старшего поколения, формулировавшие или осуществлявшие советскую внешнюю политику. Без понимания этого факта невозможно правильно оценить видение мира советским руководством вплоть до Михаила Горбачева, в том числе и оценку ситуации на Ближнем и Среднем Востоке.

22 июня 1941 года — дата начала самой жестокой, самой истребительной, самой большой по жертвам и разрушениям войны в истории нашей страны. Глубочайшая травма войны определила политическое поведение и внутри страны, и на международной арене последующих двух поколений. «Ах, милый, только б не было войны» — рефрен популярной в России песни означал, что граждане СССР были готовы на все, чтобы избежать войны. Чтобы не было войны, нужно было идти на лишения и жертвы. Чтобы не было войны, нужно было к ней готовиться, стать сильными, и тогда никто не посмеет напасть на СССР.

В Вашингтоне рассматривали ядерное превосходство как важнейший элемент сдерживания СССР; в Москве считали превосходство сухопутных войск и танковых дивизий в Европе, готовых «проутюжить» страны НАТО до Атлантики, средством сдерживания США. Понять друг друга лидеры противостоявших блоков были не в состоянии.

Пожалуй, правы западные политологи, которые писали, что советские лидеры были «одержимы» проблемой безопасности. Американские лидеры не могли их понять — через подобную национальную трагедию американское общество не прошло, ни одна бомба не упала на континентальную часть Америки. Но «одержимые» русские должны были десятилетиями жить в условиях близости американских и английских баз с находившимся на них оружием первого удара. Достаточно было взглянуть на карту, чтобы увидеть кольцо этих баз вокруг Советского Союза. Для «неодержимых» американских лидеров подобный уровень угрозы был абсолютно неприемлем. Умный, сдержанный, но решительный президент Джон Кеннеди подвел страну к грани ядерной войны, когда Никита Хрущев пошел на авантюру — попытался в 1962 году установить советские ракеты средней дальности на Кубе. С его точки зрения, он показывал американцам «кузькину мать», то есть подвергал их той же угрозе, какой они подвергали Советский Союз. Тогда Хрущев проиграл. Но менее чем через десять лет, нарастив свои арсеналы межконтинентальных ракет, две державы оказались-таки в равном положении, приобрели способность многократного взаимного уничтожения и начали договариваться об ограничении стратегических ядерных вооружений.

(Заметим в скобках: американцы не понимали, что происходит в голове советских руководителей, как и в Москве не понимали американской внешней политики, особенно определяющих ее внутриполитических факторов. Именно поэтому в Москве так высоко оценили ядерный шантаж участников «тройственной агрессии» в 1956 году — об этом ниже. Только после кубинского кризиса и особенно после прихода к власти Р. Никсона, начала переговоров об ограничении стратегических вооружений в 1969 году обе столицы, наконец, стали постепенно разбираться друг в друге. Но разрядка после Никсона под напором «ястребов» в обеих столицах стала постепенно угасать.)

Нас здесь интересует другое. Воздействовала ли психология людей, одержимых безопасностью и «комплексом 22 июня 1941 года», на формирование советской политики на Ближнем и Среднем Востоке? Ответ однозначно утвердительный. На Ближнем и Среднем Востоке были западные военные базы (или появились в Турции в результате ошибочной политики Сталина), нужно было их убрать, а значит — поддерживать тех, кто выступал за их ликвидацию. Напомним, что американские базы находились в Марокко, Ливии, Турции, Пакистане, Саудовской Аравии, а также в Греции, Италии и Испании, английские — в Ираке, Ливии, Египте, Судане, Палестине, Трансиордании, в аравийских владениях, на Кипре. Региональные военные союзы, с точки зрения советских лидеров, представляли собой продолжение НАТО и вероятный плацдарм для действий против СССР, поэтому нужно было их подрывать, поддерживать те силы — пусть националистические, религиозные, антикоммунистические, — которые добивались их роспуска.

По логике Никиты Хрущева, унаследованной от Ленина, помогая странам Ближнего и Среднего Востока завоевывать, а затем укреплять свою независимость, СССР ускорял процесс умирания капиталистического Запада: ведь без источников сырья, рынков сбыта и дешевой рабочей силы Запад не выживет. Таким образом, может быть, четко не сформулированная, но достаточно ясно ощущаемая и подразумеваемая задача состояла в том, чтобы превратить весь регион в группу политически независимых нейтральных государств, не имеющих иностранных войск и баз на своей территории, поддерживающих дружеские экономические, политические и другие отношения с СССР хотя бы на таком уровне, какие существовали с Турцией между двумя мировыми войнами.

Легко заметить, что, хотя лидеры СССР и местные националисты исходили из разных посылок и руководствовались разными стимулами, их политические цели временно совпадали или, по крайней мере, были близки.

Что касается поворота этих стран к социализму, то это было бы желательным венцом политических усилий СССР, но вовсе не стояло в качестве ближайшей задачи. В конце концов, «все человечество двигалось к социализму», должны были в свое время прийти к нему и страны региона. Да и дороговато обходились «страны народной демократии», чтобы расточать скудные ресурсы СССР на новые социалистические страны, если бы таковые появились в районе Ближнего и Среднего Востока.

Опять-таки не знание конкретной обстановки, а скорее наитие, озарение, политическое чутье, определенное осознание логики глобальной борьбы двух сверхдержав помогли Никите Хрущеву занять правильную позицию на Ближнем и Среднем Востоке, которая привела его к несомненным успехам. Этот регион — в особенности арабские страны — был для СССР чистым листом бумаги, tabula rasa. На этом листе Никита Хрущев смело начал писать свою собственную политику. Он был эмоциональным, волевым руководителем, готовым идти на риск.

События на Ближнем и Среднем Востоке и в «третьем мире» в целом развивались неудержимо, подчиняясь своим внутренним законам и собственной логике. Упорное нежелание руководителей Великобритании, Франции (как и Бельгии, Португалии) расстаться с «бременем белого человека», понять, что их время прошло, порождало вражду к ним народов «третьего мира», вызывало ненависть у политических элит, которые в принципе были готовы с ними сотрудничать. Практика показывала, что у колониальных держав для проведения имперской политики не было ни сил, ни средств, ни воли, и они обращали свои взоры за помощью и поддержкой к могущественному лидеру Запада — США. У США не было в странах Ближнего и Среднего Востока имперского прошлого, «американская мечта» захватывала умы представителей новых классов и многих интеллектуалов. Популярность США была необычайно высока.

Но, не одобряя действий своих союзников, США предпочитали не выступать против них. Для Государственного секретаря США Даллеса главным врагом был коммунизм, и он практически разделял сектантский лозунг коммунистов 20–30-х годов «Кто не с нами — тот против нас». Для противостояния «коммунизму» и «советской экспансии» страны Ближнего и Среднего Востока «должны были» вступать в военные блоки, возглавляемые державами Запада. Если лидеры Турции и Ирана эти призывы встречали благожелательно, то для арабов они были просто непонятны. А американское, английское, французское давление вызывало обратную реакцию. Усилия Дж. Ф. Даллеса просто облегчали советскую политику в «третьем мире», в частности на Ближнем и Среднем Востоке. Национальной задачей массовых политических течений, многие лидеры которых пришли затем к власти в арабских странах, было завоевание и укрепление государственной независимости, а значит — разрыв политически неравноправных договоров с метрополиями, ликвидация военного присутствия Запада, особенно военных баз, укрепление собственных вооруженных сил как средства защиты национального суверенитета и престижа, символа нового, равноправного статуса, развитие независимой экономики, что подразумевало устранение привилегированных позиций иностранного капитала, особенно иностранных нефтяных компаний. Та внешняя сила, которая могла отождествить свою политику с этими чаяниями народов и амбициями политических элит, естественно, становилась их союзником. Противник Великобритании и Франции в этом регионе автоматически превращался в друга арабов и других народов.

Итак, «стол был накрыт». Ждали лишь гостя. Им мог быть только Советский Союз, декларированная политика которого объективно отвечала общему направлению исторического процесса в регионе и настроениям народов. Но для окончательного «приглашения» СССР в регион обе стороны должны были преодолеть каждая свой барьер. Для лидеров региона барьер был выше — боязнь распространения коммунизма, вскормленная и собственными националистическими и социальными инстинктами, и долголетней западной пропагандой, и официальным советским атеизмом. Но слабость местных компартий и невосприимчивость масс к коммунистической идеологии уменьшали эти опасения. Что же до коммунизма в СССР, то, по их мнению, это — дело и выбор его народов, а имидж, создаваемый советской пропагандой, некоторые элементы советской социально-политической модели, военные и индустриальные успехи СССР, подкрепляемые грохотом танковых гусениц на эффектных парадах, производили немалое впечатление на местные политические элиты. Во всяком случае, слово «социализм» (хотя и не «коммунизм») стало привлекательным, а слово «капитализм» олицетворяло политическое, экономическое и военное господство Запада и приобрело ругательный оттенок.

Для советской стороны требовалось меньше усилий — нужно было лишь отказаться от выдуманного ярлыка «прислужников» и «соглашателей», которым наградили всех некоммунистических лидеров Ближнего и Среднего Востока и вообще «третьего мира», и понять, что развитие событий в регионе открывает новые возможности и вполне укладывается и в мессианское видение мира, и в задачу укрепления безопасности СССР, если к теории и практике подходить более гибко, чем в сталинские времена.

24 февраля 1955 года был создан военный союз между Турцией, Ираком, Великобританией, Пакистаном и Ираном, названный Багдадский пакт. На Египет, Сирию, Ливан, другие арабские страны оказывалось давление с целью заставить их присоединиться к этому договору. Против Багдадского пакта было направлено Заявление МИД СССР «О безопасности на Ближнем и Среднем Востоке» от 16 апреля 1955 года. В этом документе говорилось о том, что в основе политики создания военных группировок с участием ближне— и средневосточных стран «лежит стремление к колониальному закабалению этих стран некоторыми западными державами», которые «не имея возможности установить и сохранить свое господство старыми способами… пытаются втянуть страны Ближнего и Среднего Востока в агрессивные блоки под… фальшивым предлогом, будто это отвечает нуждам обороны стран данного района»{35}. В Заявлении говорилось, что Советский Союз «будет защищать свободу, независимость и невмешательство во внутренние дела государств Ближнего и Среднего Востока»{36}.

Для нового советского руководства в 1954–1955 годах было естественным желание перепрыгнуть пояс стран Среднего Востока и протянуть руку арабским режимам, которые по собственным соображениям отказались участвовать в планируемых Западом военных союзах. Египет, самая влиятельная и самая населенная арабская страна, ключ к арабскому миру, открывал наиболее захватывающие перспективы. Правда, всего лишь в 1952–1953 годах в Москве новых лидеров Египта называли «буржуазно-националистическими» деятелями и «агентами западного империализма». Но кого волнуют сказанные сгоряча слова, когда обнаруживаются общие политические интересы?

В Каире Советский Союз не считали врагом. Врагом была Англия. Арабским соперником Каира был Багдад, где правил монархический режим, тесно связанный с Великобританией.

Гамаль Абдель Насер стремился создать сильный Египет с хорошо вооруженной армией. Мечта о независимых, эффективных вооруженных силах жила в Египте еще со времен унизительного поражения Мухаммеда Али в середине XIX века и навязанного Англией после оккупации ею Египта в 1882 году сокращения египетских вооруженных сил до символических размеров. Западные державы были связаны обязательствами ограничить поставки вооружений на Ближний и Средний Восток, не желая усиливать здесь противников Израиля и предоставлять оружие непредсказуемым режимам. Они отказывались удовлетворить амбиции Насера. В любом случае условием поставки оружия они ставили участие Египта в планируемых военных блоках и прибытие туда американской военной миссии. Насер стал думать, хотя и не без опасений, о другом источнике оружия, и сейчас чистой схоластикой представляется вопрос: кто первым предложил заключить сделку — СССР Египту или Египет СССР? Две страны уже шли навстречу друг другу.

Гамаль Абдель Насер участвовал в выработке концепции и политики сначала позитивного нейтралитета, а потом и неприсоединения и был одним из основателей Движения неприсоединения. Молодой полковник установил тесные дружественные отношения с премьер-министром Индии Джавахарлалом Неру, президентом Индонезии Сукарно и президентом Югославии Иосипом Броз Тито. В середине февраля 1955 года Неру и Тито посетили Египет. Они решительно высказались против Багдадского пакта. У Египта соперником был Ирак, у Индии — Пакистан. Югославия питала незабытое недоверие к Турции. Насер глубоко уважал Неру как старшего по возрасту сподвижника и выдающегося политического лидера. Возможно, что Неру и Тито подсказали Насеру, как воспользоваться в своих интересах соперничеством между Западом и Востоком. На конференции в Бандунге в апреле 1955 года Насер встречался с премьером Государственного совета КНР Чжоу Эньлаем. Видимо, он пришел к выводу, что, идя на сближение с коммунистическим блоком, укрепит свои позиции в торге с Западом. Насер недооценил опасность этой игры, когда на Западе, тоже находившемся в плену собственных догм и стереотипов, его стали рассматривать как коммунистического агента и врага.

Принятие решения попросить о советской военной помощи было ускорено израильским военным рейдом на Газу 28 февраля 1955 года. Военное бессилие заставило Насера действовать незамедлительно. 27 сентября 1955 года он объявил о подписании египетско-чехословацкого соглашения о военно-техническом сотрудничестве.

Лидеры Запада, особенно США и Великобритания, были в ярости. Реакция на это сообщение была самой негативной. Но чем громче и резче критиковали Насера на Западе, тем выше поднимались его престиж и авторитет в Египте и во всем арабском мире.

Возможно, что для Хрущева, который вел крупную игру на Западе, пытаясь зондировать почву в вопросе о разоружении, действия через Чехословакию казались более приемлемыми. 26 июля 1956 года Насер признал, что на самом деле это было соглашение между Египтом и СССР. В соответствии с этим соглашением Египет должен был получить тяжелого вооружения на 225–250 млн долларов в обмен на будущие поставки хлопка. СССР обязался поставить истребители МиГ-15 и МиГ-17, бомбардировщики Ил-28, средние и тяжелые танки, артиллерию, подлодки, торпедные катера, два эсминца, снаряжение[3]. Египетские офицеры стали проходить подготовку в Чехословакии и Польше, а затем и прямо в СССР. Советские и восточноевропейские военные инструкторы появились в Египте.

В 1953–1956 годах Насер подписал ряд соглашений об экономическом, техническом и культурном сотрудничестве с Китаем и восточноевропейскими странами. В целях усиления безопасности Египет в октябре 1955 года заключил оборонительные соглашения с Сирией и — неожиданно для многих — Саудовской Аравией. В апреле 1956 года к оборонительному союзу трех арабских стран присоединился Йемен.

Мысль о необходимости «наказать» Насера и тем самым преподать урок всему «третьему миру» бродила в голове лидеров Запада еще до национализации компании Суэцкого канала. Когда же 26 июля 1956 года на митинге в Александрии Насер объявил о национализации, в Лондоне и Париже было принято решение вновь оккупировать зону канала, а заодно и расправиться с неудобным президентом.

Пока шли переговоры и конференции, тщательно планировалась и готовилась военная операция «Мушкетер», к которой был привлечен и Израиль.

Египетское правительство с самого начала кризиса заявило, что выплатит компенсацию держателям акций компании и будет уважать свободу судоходства в Суэцком канале в соответствии с духом и буквой Константинопольской конвенции 1888 года[4]. Западные правительства на Лондонской конференции пользователей каналом (август 1956 года) пытались вынудить Египет вернуть контроль над Суэцким каналом Великобритании и Франции. На конференции присутствовала и советская делегация во главе с министром иностранных дел Дмитрием Шепиловым. Из-за разногласий среди участников никаких решений принято не было. Советская делегация вместе с неприсоединившимися государствами сорвала антиегипетские планы. Но ни Англия, ни Франция, в которых полным ходом шли военные приготовления к операции «Мушкетер», не были заинтересованы в мирном решении конфликта.

В ночь с 29 на 30 октября 1956 года израильские войска вторглись на Синай. 30 октября вопрос о действиях Израиля был поставлен на обсуждение в Совете Безопасности ООН. Но, разыгрывая свой сценарий, Англия и Франция в тот же день направили Египту и Израилю ультиматум, требуя отвести их войска от канала. 31 октября англо-французская авиация бомбардировала зону канала, Каир, Александрию. Последовали резкие протесты СССР, дипломатические акции в ООН с целью поддержать Египет.

Операция «Мушкетер» оказалась не столь успешной, как предполагалось. Египетская армия потерпела поражение, но еще была способна оказывать сопротивление. Насеровский режим устоял, несмотря на военные неудачи. Еще до начала военных действий и в арабских странах, и во всем мире поднялась антизападная волна такой силы, что США отмежевались — и довольно решительно — от своих союзников, а впоследствии осудили их в ООН. (Поэтому обычное утверждение, присутствовавшее в советской литературе по Ближнему и Среднему Востоку, о том, будто бы США «попустительствовали», «потакали агрессорам», были с ними «в сговоре», — лишь дань обычной антиамериканской риторике.)

У советского руководства появился золотой шанс, и оно его не упустило. Всей мощью своей пропагандистской машины и дипломатического ведомства СССР обрушился на западные державы, завоевывая себе все больше сторонников. Совпадение военных акций против Египта с вспыхнувшим в Венгрии путчем против навязанного этой стране сталинистского режима позволило Никите Хрущеву с наименьшими политическими потерями подавить его. Но это не все. В разгар военных операций в зоне канала, зная о негативном отношении к ним США, Хрущев решился на мастерский ход — угрозу применить силу, — а затем и на ядерный блеф.

5 ноября 1956 года министр иностранных дел СССР Шепилов направил телеграмму председателю Совета Безопасности, в которой потребовал срочного созыва Совета для обсуждения вопроса о невыполнении Великобританией, Францией, Израилем решения Специальной чрезвычайной сессии Генеральной Ассамблеи ООН и о немедленных мерах по прекращению агрессии против Египта. В этой же телеграмме содержался проект резолюции, в которой предусматривалось, что если требования о прекращении агрессии не будут выполнены, то все члены ООН, и прежде всего СССР и США, окажут Египту военную помощь. Советское правительство заявляло, что оно «готово внести свой вклад в дело обуздания агрессоров, защиту жертв агрессии, в дело восстановления мира путем посылки в Египет необходимых для этих целей военно-воздушных и военно-морских сил»{37}. Отметим, что ни военно-воздушных, ни военно-морских сил, готовых для действий в районе Ближнего Востока, у Советского Союза тогда не было.

В ночь с 5 на 6 ноября глава советского правительства направил послания главам правительств Англии (Антони Идену), Франции (Ги Молле) и Израиля (Бен-Гуриону), в которых заявил о своей «решимости применением силы сокрушить агрессоров и восстановить мир на Востоке»{38}.

Этот ядерный ультиматум — первый и единственный такого рода ультиматум в ядерную эпоху — в общем-то замалчивается в западной литературе. Любопытно, что в раскрытых уже английских архивах как раз документы, фиксирующие реакцию на этот ультиматум и оценку возможного советского поведения, остались засекреченными.

Случайная удача позволила автору этих строк найти в английских архивах документ, проливающий свет на британскую (и, возможно, французскую) реакцию на ультиматум{39}. Речь идет о меморандуме, подготовленном британским Комитетом начальников штабов для правительства Новой Зеландии накануне суэцкой авантюры:

«Коммунистический блок не оставил свою долгосрочную цель установления мирового коммунистического господства… Советские лидеры пришли [однако] к заключению, что при современном оружии массового уничтожения глобальная война может привести к взаимному разрушению на совершенно неприемлемом уровне. [Советский] блок поэтому, если иметь в виду обдуманный акт политики, не начал бы глобальной войны и не пошел бы на рассчитанный риск там, где он считает, что существует опасность глобальной войны в результате этих действий. [Советский] блок поэтому предполагает, что политика «мирного сосуществования» представляет наилучшие возможности для расширения его влияния… Риск глобальной войны, следовательно, проистекает в настоящее время из ошибочного расчета. Это могло бы произойти в двух случаях:

а) антикоммунистические государства могут неправильно оценить реакцию другой стороны при данной сумме обстоятельств…

б) две стороны могут оказаться вовлеченными в спор, который в своей основе не был спором между ними. Из-за своей поддержки неблоковых стран или через «политику» конкурентного сосуществования [советский] блок может оказаться глубоко вовлеченным в споры между западными и неблоковыми странами, например между Англией и Египтом…

Мы заключаем, что:

а) в условиях отсутствия радикального изменения политической или военной ситуации глобальная война как акт намерен ной политики в наибольшей степени невероятна в ближайшие пять, возможно, десять лет. Несмотря на это, остается возможность глобальной войны из-за неправильных расчетов;

б) в настоящее время ограниченные войны, прямо вовлекающие китайско-советский блок, наиболее вероятно могут быть результатом неправильного расчета».

Итак, Сталин был предсказуем, но Хрущев мог «неправильно рассчитывать» свои действия. СССР, по оценкам, вряд ли был готов пойти на риск ядерной войны. Но что, если «этот мужик», Никита Хрущев, не блефует? Что, если он действительно не понимает степени риска? А что, если США не поддержат союзников? Лучше отступить.

Профессор Уолт Ростоу, бывший советник в администрации Эйзенхауэра, с которым автор встречался в Остине (Техас) 17 сентября 1990 года, рассказал: «Оценка возможного поведения Хрущева американской администрацией была примерно такой же, как об этом свидетельствует найденный вами документ. Об этом мне говорил приближенный к президенту Эйзенхауэру Генри Кэбот Лодж, бывший в то время постоянным представителем США в ООН»{40}.

Суэцкий кризис оказался звездным часом для советской политики на Ближнем и Среднем Востоке и личным триумфом Никиты Хрущева. Привожу почти полную запись беседы с тогдашним министром иностранных дел СССР и кандидатом в члены президиума ЦК КПСС Д.Т. Шепиловым, возможно, в то время последним из живых политических лидеров СССР той эпохи{41}. Оставляю некоторые подробности нашей беседы просто потому, что они характеризуют советских участников той исторической драмы и атмосферу тех дней.

Д.Т. Шепилов. Англичане и французы вели себя бесцеремонно. Начались угрозы, ультиматумы и т. д. Но в конце концов Суэцкий канал был построен на костях и крови египтян. Насер произвел на меня очень хорошее впечатление с первой поездки, с первого знакомства как очень честный человек, который действительно любит арабскую землю, арабский народ. Я был на одном митинге. Никогда не забуду — сотни тысяч людей и Насер выступал с речью: «Если нужно, я отдам всего себя, всю свою кровь, каплю за каплей, за дело освобождения арабских народов… А если Насер не выполнит своих обещаний — казните Насера!» Буря, рев стотысячной толпы! Было что-то мистическое во всем этом. Я почувствовал, как он популярен. Он возглавлял группу новых людей, разночинцев, которые пришли к власти и хотели освободить страну от иностранного господства. В числе главных мер была национализация Суэцкого канала. Акт был совершенно законным. Когда последовали ответные энергичные опасные меры со стороны Запада, мы решили предотвратить здесь военное столкновение. Главная наша линия заключалась в том, чтобы не допустить военного конфликта в этой очень чувствительной зоне мира.

Но у Хрущева все было по настроению: сегодня — так, завтра — по-другому. Поэтому можно было ждать любых неожиданностей. Я, забегая вперед, расскажу один эпизод. Когда Лондонская конференция пользователей канала заканчивалась, я вдруг получаю шифротелеграмму за подписью Хрущева и Булганина: «На одной из последних пресс-конференций разделайтесь как следует с империалистами, дайте им как следует…» Когда все кончилось, победа осталась на нашей стороне, мы оказались вместе с Индией, Индонезией, Цейлоном, предложения Даллеса не были приняты. Тогда я подумал: «Зачем я буду в итоговой пресс-конференции обострять отношения?» Я провел пресс-конференцию спокойно. Когда вернулся в Москву, позвонил Хрущеву, он говорит: «Ну, приезжайте ко мне».

Автор. Он на «вы» или на «ты» был с вами?

Д.Т. Шепилов. На «вы»… Первое время он относился ко мне очень хорошо. Принимал мои советы. «Ну что вы спрашиваете? Действуйте, решайте сами», — и в международных делах, и в идеологических вопросах. Он сам искал встреч со мной и ставил вопросы. С ним было интересно. Он был великолепный рассказчик с феноменальной памятью.

Автор. Он был малограмотный?

Д.Т. Шепилов. Он был практически неграмотный. Читать он еще научился, а писать нет. Но память у него была потрясающая. Это был самородок. Но на глазах шла эволюция человека, имеющего беспредельную власть. Он почувствовал вкус к власти, и начались все эти изобретения его: то ракеты к горлу Соединенных Штатов на Кубу, то от Сухуми до Якутска сеять кукурузу… Он относился очень ревниво ко всем. Малейшее возражение — и следовали меры, вплоть до организационных. («Организационные меры» на партийном жаргоне означали снятие человека с поста. — А.В.) Скажем, идет президиум ЦК. Начинается спор по вопросам металлургии. Тевосян говорит ему: «Никита Сергеевич, я же лучше тебя знаю! Я же все-таки у Круппа работал». За эту фразу Тевосян был снят с работы, направлен послом в Японию, затем заболел.

Короче говоря, бонапартизм. В этой связи он, конечно, накуролесил… Но первое время он почти каждое воскресенье приезжал ко мне или один, или с Ниной Петровной (жена Н.С. Хрущева. — A.B.), или даже со всем семейством. Мы гуляли, обсуждали проблемы. А теперь он вызывает меня после Лондонской конференции. «Слушайте, а почему вы не выполнили директиву мою и Николая? Почему вы по морде не вдарили империалистам?» Я говорю: «Никита Сергеевич, не было необходимости. Конференция прошла хорошо, мы выиграли, канал остался у египтян. План Даллеса о создании ассоциации пользователей каналом провалился. Зачем же нам обострять отношения? Выиграли в одном и портить отношения с другими странами, с теми же Соединенными Штатами? Не было нужды». — «Да, вы — опасный человек, вы — опасный. Вы что, хотите сами внешнюю политику вести?» Я говорю: «Я сам не хочу вести, я хорошо понимаю, кто у нас руководит внешней политикой. Ну не было, поймите, по совокупности обстоятельств, уверяю вас, что не было необходимости устраивать такой мордобой». «Нет, нет, нет! Вы — опасный человек. Поэтому мы за то, что вы так хорошо провели конференцию, отметим это дело, а за невыполнение нашей директивы — тоже отметим, но по-другому». Впрочем, в тот момент «оргвыводов» не последовало.

Автор. А вы знали тогда, к моменту этой конференции, что между США, с одной стороны, и Англией и Францией — с другой, были серьезные разногласия?

Д.Т. Шепилов. Конечно знал. Мы понимали значение этих разногласий. Особенно остро складывалась обстановка для ан гличан. Я приехал на знаменитую Даунинг-стрит. В нарушение протокола вышел на улицу Иден — умница, обаятельный, влиятельный политик. Но не чувствовал он, куда идут события. Он говорил: «Господин министр, вы поймите, отдать Суэцкий канал арабам, Насеру с его бурным темпераментом — это для нас, англичан, — вот… — И он провел рукой по шее. — Вот что такое для Англии Суэцкий канал. Поэтому я вас прошу понять, почему мы так резко реагируем на позицию Насера о национализации канала». Я говорил ему, что нельзя же так, все-таки это — египетская территория, канал построен египтянами, что за ними — право национализации. Вы можете обговорить свои условия, но не больше.

Автор. Вы уже знали, на какие меры СССР может пойти в противодействии англичанам и французам?

Д.Т. Шепилов. С самого начала я был твердо и категорически настроен, что ни при каких условиях нельзя довести это дело до военных осложнений. Что касается Хрущева, то с присущим ему темпераментом и колебаниями и его «мы им еще покажем кузькину мать» он был способен на что-то необычное. Но когда начинался трезвый и спокойный разговор, он понимал.

Автор. Советский ракетно-ядерный ультиматум — это продуманный блеф?

Д.Т. Шепилов. Конечно. Было твердое решение не доводить дело до военного конфликта. Но кое-какие меры психологического порядка я продумал и осуществил. Скажем, послов Франции, Англии и Израиля я вызывал ночью. Представьте — ночь, красные от бессонницы глаза, необычность обстановки, суровый тон, предупреждение. Русский язык богатый. Ведь слово «предупреждение» не обязательно означает, что мы будем действовать.

Автор. Но они не были в этом уверены?

Д.Т. Шепилов. Они не были уверены. Очень скоро мы почувствовали, что они начинают искать пути, как выпутаться из этой истории. На пользу дела пошла и экстравагантность Хрущева: «Черт его знает, что он может выкинуть…» И вот я из этого исходил. Мы, конечно, использовали психологический фактор до конца. Но твердо, твердо про себя имели в виду: ни в коем случае не допустить войны.

Автор. А у вас не вызывало опасения, что такая «политика на грани» чревата непредсказуемой реакцией с той стороны? А вдруг та сторона решится нанести упреждающий удар?

Д.Т. Шепилов. Тогда это было невозможно. В основном из-за американской позиции. У Англии кишка была тонка, а США из-за них начинать войну не хотели. У США не было веских и серьезных оснований, чтобы идти на военный конфликт. Это вот и сыграло важную роль.

Автор. Я хотел бы в подтверждение вашей мысли и правильности этого расчета привести один документ, который я нашел в английских архивах. Его авторы, оценивая намерения Советского Союза, как раз и высказали такую мысль: эмоциональность нового русского руководства придает элемент непредсказуемости, ошибочного расчета при развязывании ядерной войны. Меморандум был подготовлен недели за две до кризиса и, видимо, отражал точку зрения британского командования и британского правительства.

Д.Т. Шепилов. Я тоже исходил из того, что вот эта якобы неуравновешенность Хрущева, якобы отсутствие ответственности за каждое слово — то, что было у его предшественников, — и давали основания думать, что СССР будет готов вмешаться.

Автор. Но не считаете ли вы, что успех вот такого рода «политики на грани», а затем неправильная оценка Хрущевым президента Кеннеди после встречи в Вене подтолкнули его на такой авантюристический шаг, как размещение ракет на Кубе? Не действовал ли он под впечатлением суэцкого успеха?

Д.Т. Шепилов. Я думаю, что вы правы. Хотя меня уже не было в политике, я был уже в ссылке в Киргизии. Кеннеди мог пойти на конфликт, он был достаточно решительный человек, бывший моряк, человек с твердым характером.

Автор. Как вы считаете, политику больше определял Хрущев или Булганин?

Д.Т. Шепилов. Внешнюю политику со всеми ее плюсами и минусами, конечно, определял Хрущев. Булганин… Это был очень недалекий человек, узко мыслящий, серый. Иногда у Хрущева, с его экстравагантностью, находились какие-то зерна разумного, субъективно или объективно Булганин не был способен ни на инициативу, ни на свежую идею.

Автор. А вашего предшественника Молотова как вы оцениваете?

Д.Т. Шепилов. Очень сложный вопрос. Молотов — член партии с IV съезда, был вместе с Лениным, человек как будто бы безупречный, работает день и ночь и т. д. О его участии в сталинских преступлениях мы не знали. Сложилась такая репутация, что это второй после Сталина человек. Я вспоминаю похороны Сталина. Стоит Жуков Георгий Константинович, держит подушечку с орденом. Все маршалы несли подушечки с орденами Сталина. Я подошел и говорю: «Как ты думаешь, кто?» Он отвечает: «Что тут думать, наверное, судя по тому, как все идет до сих пор, — Молотов. Но ты знаешь мое отношение к нему. Молотов — жесткий исполнитель, способный на очень тяжкие меры. Но, по-видимому, другого выхода нет». Но Хрущев смог оказаться наверху.

Затем бывший министр рассказал свою версию, как он оказался вместе с Молотовым, Маленковым, Кагановичем против Хрущева, проиграл и приобрел «самую длинную в стране фамилию» — «И-Примкнувший-К-Ним-Шепилов». Но это — за рамками темы.

Кейс Кайл в очень объемистом труде «Суэц. Конец империи на Среднем Востоке по-британски» смог отразить реакцию в западных столицах на советский ультиматум. В письме на имя Бен-Гуриона единственный раз в истории советское руководство ставило под вопрос само существование еврейского государства. Это было холодным душем для Тель-Авива. Французам и англичанам пришло послание: «Мы преисполнены решимости сокрушить агрессоров, используя силу, и восстановить мир на Востоке». В послании президенту США предлагалось действовать совместно, чтобы пресечь агрессию, на что, естественно, он отрицательно отреагировал, но не поддержал союзников.

Советники Антони Идена обратили внимание на шифровку английского посла в Москве Уильяма Хейтера, в которой он утверждал, что лишь ясное совпадение английских позиций с американскими «остановит этих людей (русских. — А.В.) от совершения опасных актов сумасшествия». Многие его советники разделяли эти опасения. Опасение «реальных советских действий» на Ближнем Востоке существовало. Американский посол в Париже Дуглас Диллон в два часа ночи был приглашен в Матиньон, где премьер Ги Молле спросил посла, что США будут делать, если на Францию обрушатся советские ракеты. По мнению посла, члены кабинета, собравшиеся в Матиньоне, «были напуганы до смерти». Диллон заявил, что США будут действовать в соответствии с договором НАТО, но в ответ на пожелание Ги Молле получить подтверждение этому из Вашингтона ответил, что сейчас в США проходят выборы и никакого ответа в течение нескольких часов не будет. И Иден и Ги Молле были готовы на прекращение огня, но — чтобы сохранить лицо — «под американским спонсорством», а не под советским нажимом. Американская разведка сообщила из Москвы о возможной посылке добровольцев на Ближний Восток и советской авиации — на сирийские аэродромы.

Три государства-агрессора были полностью изолированы. Египет и Израиль к утру 6 ноября уже согласились на прекращение огня{42}. Фунт стерлингов падал, подталкиваемый американцами, и Великобритании грозило банкротство. К вечеру 6 ноября Лондон и Париж, не имея поддержки Вашингтона, согласились на прекращение огня{43}.

Уже 6 ноября 1956 года премьер-министр Великобритании Иден направил председателю Совета министров СССР послание, в котором сообщалось, что правительство Англии дало распоряжение своим вооруженным силам в Египте прекратить огонь в полночь с 6 на 7 ноября. В тот же день председатель Совета министров Франции Ги Молле направил Председателю Совета Министров СССР послание, гласившее, что Франция согласна на окончательное прекращение огня в Египте, как только подобное желание будет выражено Израилем и Египтом и как только вооруженные силы ООН будут в состоянии выполнить возложенные на них задачи. 8 ноября последовало такое же послание премьер-министра Израиля Бен-Гуриона, в котором сообщалось о прекращении израильскими войсками огня в Египте.

Видя, что успех достигнут, Советский Союз продолжал набирать пропагандистские очки. В связи с этим в Заявлении ТАСС от 10 ноября 1956 года указывалось, что советские люди не останутся пассивными наблюдателями международного разбоя и что, если агрессоры, вопреки решениям ООН, не выведут всех своих войск с территории Египта, советское правительство «не будет препятствовать выезду советских граждан-добровольцев, пожелавших принять участие в борьбе египетского народа за его независимость»{44}. Это был малый блеф в дополнение к успешному большому.

Прекращение вооруженных действий против Египта в арабских странах отнесли за счет позиции СССР. Так, 6 ноября 1956 года в телеграмме председателю президиума Верховного Совета СССР президент Сирии Шукри Куатли писал: «Справедливая, благородная и смелая позиция, занятая Советским Союзом в отношении варварской и преступной агрессии стран-колонизаторов против Египта, встретила горячее одобрение со стороны арабской нации, жаждущей мира, свободы и суверенитета». «Ваши бессмертные решения принять политические и военные меры для того, чтобы приостановить агрессию в соответствии с существующими принципами ООН, — говорилось в телеграмме председателя палаты депутатов Иордании, — обеспечили Вам вечную дружбу и признательность арабского мира»{45}.

В СССР предпочли замалчивать требование президента США Эйзенхауэра, направленное трем странам, прекратить военные действия и отвести войска с Синая и из зоны Суэцкого канала.

Не вызывает сомнений, что реакция на национализацию Суэцкого канала в правительстве Великобритании и Франции была последним серьезным всплеском имперских амбиций, тщетной попыткой помешать историческому процессу, который шел во всем «третьем мире».

Не только ради Суэцкого канала и свержения Насера пошли на «тройственную агрессию», обернувшуюся авантюрой, руководители Великобритании, Франции и Израиля. Англия бросила в бой значительные военные силы во имя сохранения Британской империи хотя бы в том виде, в каком она существовала в середине 50-х годов. Франция в Египте воевала за Алжир и колониальную империю в Африке. Израиль — за ослабление и возвращение в западный лагерь крупнейшей и опаснейшей для него арабской страны. Они политически проиграли войну на Суэцком канале и на международной арене. Вскоре Великобритания и Франция вывели войска из зоны канала, а Израиль — под давлением США — c Синайского полуострова. Спустя несколько лет Великобритания и Франция лишились практически всех своих колониальных владений.

В 50–60-х годах волны антизападного национализма на Ближнем и Среднем Востоке то вздымались, то опускались, сменяясь обычной для региона междоусобицей, но в целом нарастали. Пока Москва поддерживала арабов против Запада и одновременно (хотя и с оговорками) против Израиля, ставшего в глазах арабов символом «поселенческого колониализма» и «форпостом Запада в регионе», влияние и престиж СССР были высоки. Кризис и разочарование друг в друге наступят позднее. Пока что отношения в целом укреплялись, расширялось сотрудничество, затрудняемое или прерываемое иногда из-за репрессий против коммунистов и идеологических споров, кажущихся сейчас смешными.

Для американской администрации неспособность Великобритании и Франции удерживать позиции Запада в регионе, рост влияния и престижа СССР были в высшей степени тревожными сигналами и подталкивали к действиям. 5 января 1957 года президент США Д. Эйзенхауэр обратился к конгрессу со специальным посланием о политике Соединенных Штатов в странах Ближнего и Среднего Востока, которое получило впоследствии название «доктрина Эйзенхауэра». Президент охарактеризовал положение в регионе как «критическое» и потребовал позволить ему использовать там вооруженные силы США в любой момент, когда он сочтет это необходимым, не испрашивая разрешения конгресса. Президент настаивал также, чтобы ему были предоставлены полномочия оказывать странам данного региона военную и экономическую помощь. Одновременно он призвал арабские страны отказаться от сотрудничества с Советским Союзом и его союзниками. Ни для кого не было секретом, что «доктрина Эйзенхауэра» была направлена против СССР.

Советское правительство быстро на нее отреагировало. Уже 13 января 1957 года было опубликовано Заявление ТАСС в связи с посланием президента США конгрессу. «Доктрина Эйзенхауэра» была названа «грубым вмешательством в дела арабских стран», она «противоречила принципам и целям ООН» и «таила в себе серьезную угрозу миру и безопасности в районе Ближнего и Среднего Востока». Советское правительство заявляло, что цели «доктрины Эйзенхауэра» носят «явно корыстный характер» и заключаются в том, чтобы навязать региону «режим некоего военного протектората и отбросить развитие этих стран вспять на многие годы». Советская угроза арабским странам — «клеветническое измышление», так как Советский Союз заинтересован лишь в том, «чтобы в районе Ближнего и Среднего Востока, расположенном в непосредственной близости от его границ, существовал мир, а страны этого района добивались успехов в укреплении своей экономической и политической независимости». Предполагаемое правительством США использование своих вооруженных сил на Ближнем и Среднем Востоке, отмечалось в Заявлении ТАСС, может привести «к опасным последствиям, вся ответственность за которые целиком ляжет на правительство США»{46}.

11 февраля 1957 года советское правительство предложило свой проект «Основных принципов Декларации правительств СССР, США, Англии и Франции по вопросу о мире и безопасности на Ближнем и Среднем Востоке и невмешательстве во внутренние дела стран этого района». Эти принципы должны были включать:

1) сохранение мира путем урегулирования спорных вопросов исключительно мирными средствами на основе переговоров;

2) невмешательство во внутренние дела стран Ближнего и Среднего Востока, уважение их суверенитета и независимости;

3) отказ от всяких попыток вовлечения этих стран в военные блоки с участием великих держав;

4) ликвидацию иностранных баз и вывод иностранных войск с территории стран Ближнего и Среднего Востока;

5) взаимный отказ от поставок оружия этим странам;

6) содействие экономическому развитию стран Ближнего и Среднего Востока без каких-либо политических, военных или иных условий, несовместимых с их достоинством и суверенитетом{47}.

Можно заметить, что в заявлениях советского правительства содержалось немало конструктивных элементов, на которых после соответствующей доработки и согласования могли бы основываться важные договоренности, направленные на укрепление мира и безопасности на Ближнем и Среднем Востоке. Но в целом принятие подобных предложений означало бы существенное отступление Запада и ослабление его позиций. Немало позитивных идей содержалось и в заявлениях США. Но вряд ли и в Москве, и в Вашингтоне думали о чем-либо большем, нежели о пропагандистских выигрышах в духе холодной войны. Учитывая атмосферу, которая господствовала в западных столицах в те дни, совсем не удивительно, что Дж. Ф. Даллес отвергал советские инициативы как игру, направленную на то, чтобы заставить Запад признать за СССР статус великой державы на Ближнем Востоке. Впрочем, можно предполагать, что в тот период, успешно используя антизападную риторику и добиваясь серьезных политических успехов в регионе, советское руководство действительно было не слишком заинтересовано в реальных договоренностях с Западом, которые могли бы ограничить свободу действий Москвы.

В августе 1957 года сирийский министр обороны Халид аль-Азм подписал в Москве соглашение о военном и экономическом сотрудничестве. После его возвращения в Дамаск три сотрудника американского посольства были объявлены персонами нон грата якобы за участие в заговоре с целью государственного переворота и возвращения к власти смещенного прозападного диктатора Адиба Шишекли. Все еще помнили о перевороте против Мосаддыка в Иране и роли США в этом перевороте. Поэтому возможность участия спецслужб США в действиях против сирийского правительства воспринималась почти как нечто само собой разумеющееся. Вскоре Халид аль-Азм назначил начальником генштаба Афифа аль-Бизри — офицера, известного своими прокоммунистическими симпатиями. В Вашингтоне и в других западных столицах складывалось мнение, что коммунисты вот-вот возьмут власть в Сирии. Доклады посольств и спецслужб из Бейрута, Багдада и Аммана преувеличивали влияние и силу коммунистов Сирии и возможности Советского Союза вмешиваться в сирийские события.

В конце августа на Ближний Восток был направлен личный посланник президента Эйзенхауэра Лой Гендерсон, представитель США в Совете Багдадского пакта. Он вел переговоры с руководителями Ирака, Иордании, Турции, Ливана, видимо, о возможном вмешательстве в Сирии. В своих мемуарах президент Эйзенхауэр писал, что в американской администрации был достигнут консенсус по поводу того, что «настоящий режим в Сирии должен уйти, в противном случае коммунисты скоро полностью возьмут власть в свои руки».

Турция сконцентрировала войска вдоль сирийской границы, американский 6-й флот был подтянут в Восточное Средиземноморье, США стали перебрасывать оружие в Иорданию, Ирак и Ливан.

СССР вел интенсивную пропаганду против Турции, США и Багдадского пакта и направил ряд жестких нот турецкому правительству.

10 сентября 1957 года председатель Совета министров СССР направил послание премьер-министру Турции, в котором подчеркивалось, что, принимая во внимание близость района Ближнего и Среднего Востока к советским границам и учитывая интересы своей государственной безопасности, СССР не может пройти мимо развития событий, чреватого возникновением вооруженного конфликта в этом районе. Правительство Советского Союза обращалось к турецкому правительству с призывом не принимать участие в вооруженной интервенции против Сирии и содействовать ослаблению напряженности на Ближнем Востоке и предупреждало, что Турция «могла бы навлечь на себя лишь большие несчастья, если бы она стала руководствоваться советами тех иностранных кругов, которые отнюдь не заинтересованы в поддержании мира на Ближнем и Среднем Востоке»{48}. В том же духе было выдержано и заявление ТАСС о положении на Ближнем и Среднем Востоке от 19 октября 1957 года. СССР призвал ООН немедленно вмешаться в происходящее, с тем чтобы «пресечь возможность возникновения и развертывания войны». В случае нападения на Сирию, говорилось в заявлении ТАСС, она не останется одинокой, ибо тогда Советский Союз «примет все необходимые меры к тому, чтобы оказать помощь жертве агрессии»{49}. В советской и западной пропаганде тон накалялся. Но Советский Союз вмешиваться не собирался, хотя соответствующие жесты были сделаны.

В сентябре советская военно-морская эскадра посетила сирийский порт Латакию с дружественным визитом. К концу сентября руководители арабских государств, которые планировали участие в антисирийских действиях, под давлением собственного населения, настроенного решительно антизападно, должны были отказаться от непопулярных и, возможно, опасных по внутренним соображениям действий. Оставалась только турецкая карта. Но разыгрывать ее и в политическом, и в военном отношении было чрезвычайно опасно.

В качестве дружеского жеста Насер 13 октября перебросил по воздуху египетские войска в Сирию. 24 октября маршал Константин Рокоссовский, прославленный полководец времен Великой Отечественной войны, был назначен командующим Закавказским военным округом. Начались комбинированные маневры сухопутных и военно-морских сил в Закавказье и районе Черного моря. Кризис достиг апогея.

Но и СССР, и США стремились избежать столкновения. Хрущев неожиданно появился 29 октября на приеме в Москве, устроенном по случаю национального праздника Турции, и высказался за мирное решение конфликта. В западных столицах отказались от прямого вмешательства в дела Сирии. Кризис пошел на убыль.

Международное давление на Сирию в конце октября прекратилось. Но внутри Сирии обстановка оставалась в высшей степени нестабильной, баланс сил был неясен. Сирийское руководство и сирийское высшее офицерство, опасавшееся коммунистов, решились пойти на объединение с Египтом. 1 февраля 1958 года возникло государство, названное Объединенная Арабская Республика.

Казалось, что политический процесс шел в сторону укрепления арабского единства под знаменем панарабизма и, возможно, расширения границ этой республики за счет новых стран. Прозападные режимы в Ираке, Иордании, Ливане чувствовали опасность. Тесное сотрудничество было налажено между хашимитскими династиями[5] в Ираке и Иордании.

В Ливане, принявшем в 1957 году «доктрину Эйзенхауэра», антизападные и пронасеровские настроения были сильны. Страна вползала в гражданскую войну.

В Восточное Средиземноморье начали стягиваться вооруженные силы США и Великобритании. Обсуждались планы интервенции в Сирию с возможным привлечением иракской армии.

В июле 1958 года премьер-министр Ирака Нури Саид, дядя короля, отдал приказ иракским войскам направиться в Иорданию. Предполагалась возможная совместная операция против Сирии в случае, если над Ливаном нависнет угроза победы сторонников Насера. Вместо этого бригада под командованием Аб-дель Керима Касема вошла в Багдад и осуществила переворот. Монархия была свергнута, Нури Саид повешен, король Фейсал II убит. 14 июля 1958 года была провозглашена Иракская Республика. Вскоре Ирак вышел из Багдадского пакта, переименованного потом в Организацию Центрального договора — СЕНТО. Насер совершил секретный визит в Москву.

Правительства Ливана и Иордании обратились к Западу за помощью. Американские войска уже 15 июля были высажены в Ливане, а 17 июля в Иорданию через воздушное пространство Израиля были переброшены британские войска. Гамаль Абдель Насер, только что побывавший в Москве, снова вылетел туда, чтобы узнать о советских намерениях. Но Хрущев явно не собирался вмешиваться. Были лишь объявлены совместные советско-болгарские маневры на болгарско-турецкой границе.

Правила поведения СССР и США на Ближнем Востоке становились почти ритуальными. Делались заявления, устраивались угрожающие демонстрации, но одновременно принимались все меры, чтобы избежать прямого столкновения.

Никита Хрущев 19 июля 1958 года направил политические послания главам правительств США, Англии, Франции и Индии. Советское правительство опровергало утверждения западных держав о «вмешательстве ОАР во внутренние дела Иордании и Ливана» и квалифицировало ввод туда британских и американских войск как «грубое нарушение Устава ООН и неспровоцированную агрессию». Вместе с тем советское правительство призывало немедленно созвать совещание глав правительств СССР, США, Англии, Франции и Индии при участии Генерального секретаря ООН, чтобы незамедлительно принять меры по прекращению конфликта{50}.

Советское правительство сделало и достаточно резкое предупреждение Анкаре, которая предоставила США право использовать военную базу в Инджирлике как перевалочный пункт для американских войск, перебрасываемых в Ливан.

Начались обычные взаимные обвинения, обмен нотами, заявлениями в ООН. Западные державы положительно высказались по поводу послания Хрущева, но ставили дополнительные условия, которые были отвергнуты советским правительством. Ни западные державы, ни Советский Союз не были готовы к встрече и не стремились к ней.

За время ливанского и иорданского кризисов США и Великобритания продемонстрировали готовность к решительным действиям во имя поддержки своих союзников. Прозападные правительства в Ливане и Иордании сохранились. Советский Союз проявил осторожность в смысле практических акций, но продемонстрировал разнообразие антизападных политических шагов и богатую палитру пропаганды, завоевывая все больше сторонников в арабском мире, 2 октября англичане вывели свои войска из Иордании, а 25 октября США — из Ливана.

Образование ОАР было воспринято в Москве со смешанными чувствами. С одной стороны, это был акт, как бы укрепляющий «антиимпериалистические» силы на Ближнем и Среднем Востоке. Но, с другой стороны, с левыми силами в Сирии, с сирийскими коммунистами связывались большие идеологические надежды, им больше доверяли. В этом смысле Насер еще вызывал подозрения, советские лидеры не могли расстаться со своими предубеждениями против его «мелкобуржуазного национализма». В Сирии, как и в Египте, он продемонстрировал, что не потерпит существования независимых политических организаций, в том числе коммунистических.

Когда ливанский и иорданский кризисы сошли на нет, оказалось, что коммунисты были против гипотетического объединения арабских стран. Иракские и сирийские коммунисты вели интенсивную антинасеровскую кампанию. Насер ответил широкой антикоммунистической и антисоветской кампанией в своих органах массовой информации, а затем отправил коммунистов за решетку и в Египте, и в Сирии.

В Советском Союзе нехотя вступили в полемику с египетскими органами пропаганды. Еще 27 января 1959 года Хрущев в Отчетном докладе XXI съезду КПСС сказал: «Мы, коммунисты, и все прогрессивные силы, естественно, симпатизируем тем, кто сражается за социальную справедливость. Мы не отрицаем, что у некоторых лидеров ОАР есть идеологические различия с нами. Но по вопросам борьбы с империализмом, укрепления политической и экономической независимости стран, которые освободились от колониализма и борются против опасности войны, наша позиция совпадает с их позицией»{51}.

В январе 1961 года «Правда» перепечатала информацию из итальянской коммунистической газеты «Унита» о том, что египетские власти арестовали 200 коммунистов и сочувствующих им и выслали их в район, где уже в течение нескольких лет находятся 800 «борцов за демократию»{52}.

29 мая 1961 года была опубликована статья по поводу смерти Фараджаллы Хелу — лидера ливанских коммунистов. Он был арестован в Дамаске, и его «пытали до смерти в египетской секретной полиции»{53}. Советские газеты приводили заявления международных организаций, требующих освободить Хелу. 31 мая «Правда» дала ответ на антикоммунистические выпады «Аль-Ахрам» и «Аль-Мусаввар» в статье за подписью «Комментатор», то есть санкционированной международным отделом ЦК КПСС{54}.

Тем временем в Сирии широко распространилось недовольство объединением с Египтом. Оно усилилось после издания Насером декретов о национализации собственности сирийской средней и крупной буржуазии. 28 сентября 1961 года высшее офицерство Сирии совершило антинасеровский переворот, и Сирия вновь стала независимой. Удар по панарабским иллюзиям и по гордости Насера был велик. Но президент ОАР реалистически оценил тот факт, что за переворотом в Сирии не стояли ни Советский Союз, ни коммунисты, и вновь вернулся к прагматической политике сотрудничества с СССР.

Советское руководство понимало, что необходимо делать ставку на Египет, ибо это была ключевая, самая влиятельная, самая стратегически важная страна арабского мира.

Непросто развивались отношения СССР с послереволюционным Ираком. Попытки наладить с ним тесное сотрудничество принесли Москве много горечи и разочарований. После первоначальной эйфории в связи с приходом к власти режима Касема в советском руководстве возобладали обеспокоенность и тревога. Все более неопределенной становилась внутренняя ситуация в Ираке. Когда в Багдаде отмечали первую годовщину революции, кровь текла по улицам Киркука, крупного города на севере Ирака. Там происходили столкновения между курдами и туркоманами (туркменами). В них вмешались местные коммунисты, или те, кто называл себя коммунистами, и стали сводить счеты со своими политическими противниками, «реакционными элементами». В Мосуле были убиты сотни баасиcтов. Касем подавил волнения силой.

Но коммунисты и их союзники осуществляли террор против политических противников и посредством возглавлявшихся полковником Махдауи революционных трибуналов, через которые прошли сотни, другие говорят — тысячи людей. Многие были казнены.

Опасаясь коммунистов и не доверяя им, иракский диктатор начал их преследовать. Некоторые из них были приговорены к смертной казни. Но пока сохранялся этот режим, коммунисты не решались открыто выступить против него.

Коммунистический террор в Ираке не вызвал никакого отклика, ни одного слова осуждения или неодобрения ни в одном советском издании.

Расплата пришла и в арабском мире, где усилиями и западной, и насеровской пропаганды образ коммуниста слился с карикатурой «мясника-убийцы», в том числе в самом Ираке.

Летом 1961 года возник кувейтский кризис. В связи с событиями в Персидском заливе, произошедшими летом 1990 — зимой 1991 года, нелишне вспомнить тогдашнюю позицию правительства СССР по отношению к Кувейту.

19 июня 1961 года Великобритания отказалась от договора 1899 года о протекторате над Кувейтом. Через шесть дней Касем заявил, что Кувейт — «неотъемлемая часть Ирака». Саудовское правительство настаивало на том, что Кувейт — «часть Саудовской Аравии». 1 июля по просьбе шейха Кувейта британские войска высадились в княжестве. 6 июля Касем заявил, что, хотя «объединение», точнее, «воссоединение» Ирака и Кувейта остается официальной целью правительства, оно будет достигнуто мирными средствами. Советское правительство, подыгрывая руководству Ирака, воспротивилось приему Кувейта в ООН.

Когда режим Касема 8 февраля 1963 года пал, СССР быстро переменил позицию. 7 мая 1963 года Совет Безопасности единодушно рекомендовал принять шейхство в члены ООН.

Потеряв всякую социальную опору, нанося удары по всем направлениям, Касем обрек себя на гибель. Новый переворот не заставил себя ждать. Некоторые советские дипломаты, работавшие в тот период в Ираке, да и многие уцелевшие иракские коммунисты утверждали, что у компартии были силы, чтобы этот переворот осуществить самой. Почему она не решилась на переворот, пока остается тайной. Возможно, что Советский Союз был против, возможно, что компартия уже потеряла поддержку в вооруженных силах. Правительство Касема было свергнуто группой, в которой доминировали члены партии Баас[6]. Пост президента занял генерал Абдель Салям Ареф, а бригадный генерал Ахмед Хасан аль-Бакр, связанный с баасистами, стал премьер-министром; Али Салех ас-Саади, генеральный секретарь иракской партии Баас, — заместителем премьер-министра, министром внутренних дел и командующим так называемой национальной гвардией — вооруженными силами радикального крыла партии. Третьим лицом в правительстве был полковник Салех Махди Аммаш, министр обороны.

Начались массовые аресты и уничтожение без суда и следствия коммунистов и насеристов, осуществлявшиеся в основном национальной гвардией. Это был кошмар арестов, пыток, расстрелов, охвативший все слои общества.

Масштабы убийств были таковы, что 16 февраля 1963 года ЦК КПСС пошел на редкий шаг и опубликовал официальное заявление, осуждавшее «кровавый террор» против иракских марксистов и коммунистов.

9 марта военный генерал-губернатор Багдада Рашид Муслих заявил, что три лидера коммунистической партии — Салям Адиль, Мухаммед Хусейн Абу галь-Ис, Хасан Увейни — казнены. 14 марта состоялась массовая демонстрация перед иракским посольством в Москве, сопровождавшаяся угрозами и битьем стекол (редчайшая форма протеста в те годы, выражавшая глубокую обеспокоенность советского руководства). В июле были казнены члены политбюро ЦК ИКП Джамаль аль-Хайдари и Мухаммед Салех аль-Абаджи.

Восстание курдов, начавшееся еще при Касеме, тогда Советским Союзом было поддержано. Курдская проблема обеспечивала рычаг давления на любое иракское правительство, если возникала такая необходимость. Но само восстание, как показало дальнейшее развитие событий, приобрело собственную динамику и совершенно не контролировалось из Москвы. 16 июня СССР официально обвинил иракское правительство в геноциде «беззащитных миролюбивых жителей курдских деревень и городов». В заявлении говорилось, что иракское правительство проводит политику, «которая противоречит элементарным человеческим правам и Хартии ООН»{55}. Через четыре дня «Правда» напечатала статью за подписью «Комментатор» «Остановить преступления в Ираке»{56}.

К осени 1963 года, хотя дипломатические отношения между двумя странами сохранялись, антииракская пропаганда в советских органах массовой информации была жесткой и непримиримой по тону.

Но уже летом 1963 года произошел глубокий раскол в партии Баас, более умеренные элементы, как и их временные союзники из числа насеристов и Движения арабских националистов, отошли от Саади. Успешный военный переворот генерала Абдель Саляма Арефа 18 ноября 1963 года был обеспечен расколом в иракской партии Баас на три соперничавшие фракции. В Москве переворот восприняли со вздохом облегчения. Хотя новое правительство отнюдь не симпатизировало коммунистам, оно распустило национальную гвардию. Ослабление репрессий против коммунистов, во всяком случае прекращение их физического уничтожения, облегчило положение Хрущева.

Советское правительство стало подталкивать Багдад и курдов к примирению и приветствовало прекращение «братоубийственной войны против курдов» в телеграмме, направленной Хрущевым Арефу 15 февраля 1964 года{57}.

На западе арабского мира национально-освободительная борьба народов Северной Африки привела к провозглашению в 1956 году независимости бывших французских протекторатов Марокко и Туниса, сохранивших, впрочем, тесные связи с Западом. В Алжире шла кровопролитная война за освобождение от французского господства. Советский Союз поддерживал временное правительство Алжирской республики. После провозглашения независимости Алжира в 1962 году и последовавшего за ним резкого ухудшения франко-алжирских отношений советское руководство первым пришло на помощь правительству Бен Беллы, который к тому же заявил о своей приверженности «социалистическому выбору».

Однако, каков бы ни был «антиимпериализм» Ирака, каковы бы ни были советские симпатии к Алжиру, главной опорой хрущевской политики на Ближнем Востоке (как и в Африке) оставался Египет. Сотрудничество между двумя странами становилось все более тесным и увенчалось триумфальным многодневным визитом главы советского правительства в Египет. Гамаль Абдель Насер создал для него подходящую атмосферу, освободив из заключения большую часть коммунистов.

9 мая 1964 года Никита Хрущев, возглавивший большую партийно-правительственную делегацию, прибыл в Александрию на борту теплохода «Армения». Египет встречал гостя так, как не умеет встречать, пожалуй, никто в мире. Эмоциональный, восторженный накал людского моря далеко выходил за обычные нормы вежливости и вряд ли мог оставить равнодушным зарубежного политического деятеля. Прием был искренним. В глазах многих египтян Хрущев был лидером великой страны, который пошел на риск, чтобы остановить «тройственную агрессию» против Египта, предоставил египетским вооруженным силам современное оружие и сделал их могучими, оказал Египту крупную экономическую и техническую помощь, что позволило стране начать широкую индустриализацию, наконец, согласился помочь воплотить в жизнь народную мечту — построить высотную Асуанскую плотину.

Перед этим в Египте побывал китайский премьер Чжоу Эньлай. Ему был оказан нормальный, вежливый, немного холодный прием. Насер сделал ставку на Хрущева и не желал раздражать его братанием с китайскими соперниками.

Гамаль Абдель Насер вручил Хрущеву высший орден страны — «Ожерелье Нила». Хрущев сделал ответный шаг, наградив Насера и его тогдашнего сподвижника маршала Абдель Хакима Амера званием Героя Советского Союза и орденом Ленина к их немалому смущению и недовольству внутри Советского Союза. Из некоммунистических лидеров такой награды удостоился в 1963 году лишь президент Алжира Ахмед Бен Белла. Анатолий Громыко рассказывал автору этих строк: «С отцом, да и ни с кем другим Хрущев по этому поводу даже не советовался»{58}.

13 мая 1964 года, нажав вместе на кнопку, Хрущев и Насер взорвали перемычку, чтобы направить нильские воды в отводной канал и позволить начать новый этап строительства ас-Садд аль-Аали — высотной Асуанской плотины.

Гамаль Абдель Насер, безусловно, импонировал советскому руководству. Его личное обаяние, такт и калибр государственного деятеля не могли не вызвать симпатий у Хрущева. Он стал ценным союзником и в арабском мире, и в Африке, и в Азии. Когда в Йемене в сентябре 1962 года произошла революция, скоординированная с Египтом, но республиканский режим оказался под угрозой со стороны роялистов, поддержанных Саудовской Аравией и Западом, Насер послал в эту страну экспедиционный корпус на помощь республиканцам. Египет был одним из столпов Движения неприсоединения, Организации африканского единства, а Каир стал Меккой для многих антизападных революционеров из арабских и африканских стран. Насер изгнал или «египтизировал» иностранный капитал, национализировал собственность крупной и средней буржуазии, провел две аграрные реформы, объявил о 50-процентной квоте «рабочих и крестьян» в органах власти, принял Хартию национальных действий, многие из формулировок которой были близки советским идеологическим штампам. Это позволило «Правде» писать в передовой статье, что «могучие революционные силы современности — мировая социалистическая система с ее растущей мощью, борьба пролетариата в странах капитала и национально-освободительное движение, сливаясь в один поток, наносят решающие удары по системе империализма и колониализма»{59}.

Всем хорош был Насер, но… Вот если бы он, как Фидель Кастро, постиг «научный социализм» и стал марксистом, тогда наступила бы полная гармония в советско-египетских отношениях. Примитивная мессианская идея продолжала сидеть в голове Никиты Хрущева и временами прорывалась в его выступлениях.

10 мая на митинге молодежи в Каире Хрущев выразил восхищение «свободолюбивым египетским народом», который «успешно восстал против капиталистической эксплуатации», и добавил: «Перед молодежью вашей страны большое поле для трудовой деятельности. Социализм — это единственный путь, который позволяет в короткие исторические сроки избавиться от лишений и отсталости и обеспечить свободную и счастливую жизнь для всех тружеников. Желаю вам, молодым гражданам ОАР, вступающим на путь социалистического строительства, больших успехов на этом пути»{60}. Официальная насеровская пропаганда уже говорила о египетском обществе как социалистическом, но высокий гость утверждал, что развивающиеся страны лишь «вступили на путь социалистического строительства». Это означало, что они предприняли только первые шаги в этом направлении, а как им, в том числе и Египту, идти дальше? Просто следовать советскому примеру. Упомянув такие «свершения Страны Советов», как национализация промышленности и коллективизация сельского хозяйства, Хрущев искренне сделал вывод, что «благодаря этому» Россия «из экономически отсталой страны превратилась в могущественную социалистическую державу». Короче говоря: следуйте за нами по «единственно правильному пути»{61}.

В Асуане Никите Хрущеву не понравилось выступление президента Ирака Абдель Саляма Арефа с его упором на арабский национализм и ислам. Хрущев отошел от подготовленного текста и стал говорить то, что у него действительно было на уме. По его словам, у СССР не было намерения помогать «арабам вообще». Советский Союз пришел на помощь египетскому народу, «который вступил в борьбу против империализма и колониализма… чтобы рабочий класс, крестьянство и трудящаяся интеллигенция и все прогрессивные силы нации могли двигаться более быстро вперед, строить новую жизнь». Таково, отметил он, было применение ленинской философии, которая одержала победу в Советском Союзе и которая в конце концов одержит победу «во многих других странах». Понятие «арабское единство» для него означало «братское единение всех арабских трудящихся, всех людей труда против империалистов и эксплуататоров, колонизаторов, монополий и за победу трудящихся». По сути, он предложил, чтобы лозунг «Арабы, объединяйтесь!» был заменен таким призывом: «Арабские пролетарии, арабские крестьяне, прогрессивная арабская интеллигенция, все люди труда должны объединиться в борьбе за свободу и независимость, за лучшую жизнь, за свои права против национальных и иностранных эксплуататоров!»{62}[7]

Президент Насер в мягком ответе гостю повторял свои собственные соображения по поводу арабского единства. Он заявил, что этот лозунг «отнюдь не является расистским, а отражает глубокую историческую реальность». Арабы, по его мнению, всегда представляли единую нацию, которую отличало «единство материального существования, общее сознание, единое мировоззрение»{63}.

В конце визита был назначен день отдыха — рыбалка в Суэцком заливе с яхты «Хуррия». На яхте находились Хрущев, Насер, Бен Белла, Ареф. Но Хрущев вновь эмоционально сцепился с арабскими лидерами по вопросам национализма и религии. О рыбалке забыли.

Вот что рассказывал автору покойный ныне переводчик, дипломат, литератор, нумизмат и коллекционер египетских древностей, интеллигентнейший Олег Ковтунович{64}: «И Хрущев, и его окружение в советском руководстве считали, что арабские лидеры «слишком увлекаются» религией. И вот Хрущев решил их просветить. Тогда, на яхте он стал рассказывать: «Помню — был у нас один поп. А у него была любовница. Так вот — он ее убил, а тело расчленил. Видите, куда заводит религия и вера в бога». Его собеседники были смущены. Но Насер мягко сказал: «Видимо, религия здесь ни при чем. Бывают хорошие и плохие священники. Возможно, что некоторые коммунисты тоже совершают преступления…» Хрущев неожиданно обиделся. «Ну, свое говно малиной пахнет», — сказал он. Я долго мучился с переводом».

И все же итоги визита Хрущева выглядели для обеих сторон в высшей степени позитивными. Советский лидер одобрил, несмотря на эмоциональные взрывы, принципы арабского единства и право Насера строить египетское общество по своему усмотрению. Как обычно, он с энтузиазмом поддержал требование Насера вывести иностранные военные базы из региона, осудил Израиль как «базу империализма», поддержал арабскую позицию по поводу использования вод реки Иордан. Египет показал себя весомой частью «национально-освободительного движения», направленного против империализма, то есть против враждебного Советскому Союзу Запада. Сотрудничество с Египтом отвечало слившимся в тот период воедино и мессианским, и прагматическим установкам советского руководства.

Щедрость Хрущева не ограничилась Звездами Героя Советского Союза для двух египетских лидеров. Он обещал четвертьмиллиардный (в рублях) долгосрочный заем на экономические цели. Конкретные экономические объекты были согласованы во время визита премьер-министра Египта Али Сабри в Москву в сентябре того же, 1964 года. СССР принял обязательство оказать содействие в строительстве металлургического комбината мощностью более 1 млн т стали в год в Хелуане, теплоэлектростанции мощностью 200 тыс. кВт около Александрии, завода по переработке нефти в Суэце.

Никита Хрущев был свергнут 14 октября 1964 года в результате «тихого» заговора большинства членов политбюро. Недовольство его правлением вызывалось внутренними причинами. Партийный аппарат резко воспротивился хрущевским попыткам ослабить его контроль над обществом, скрытые сталинисты были недовольны разоблачением культа Сталина, массы — волюнтаристскими экспериментами, интеллигенция — его растущим авторитаризмом и хамством.

Отдадим должное Никите Хрущеву. Он соединил в себе и наивнейший мессианизм, и политический прагматизм. Он, видимо, лелеял мечту увидеть всех — и белых, и черных, и желтых — под красными коммунистическими знаменами. Но действовал он и в арабском, и во всем «третьем мире» чаще всего умело, соединяя и решительность, и осторожность, и мужицкую грубость, и государственный ум.

Отметим, что Хрущеву вплоть до его падения еще и везло. Не только потому, что, как отмечалось, его политический курс совпал с направлением общего исторического процесса в «третьем мире», в частности на Ближнем и Среднем Востоке. Он действовал как лидер огромной страны, наращивавшей свой индустриальный потенциал, как тогда казалось, быстрее Запада. Вместе с индустриальным потенциалом росли гигантская военная машина и военная мощь СССР. Еще не были закрыты возможности экстенсивного развития экономики. Еще не было видно дна «неисчерпаемым» богатствам СССР. Еще не полностью надорвалось сельское хозяйство, хотя СССР уже стал ввозить пшеницу. Еще не проявилась в полной мере неэффективность административно-командной системы, и потому робкие попытки экономических реформ были легко задушены. Запад еще только вступал в постиндустриальное общество информатики, компьютеров, услуг, и качественный разрыв его с советским обществом еще принципиально не сказался. В период правления Никиты Хрущева получили развитие советско-арабские экономические и культурные связи, опиравшиеся на растущие технико-экономические возможности Советского Союза. В 50–60-х годах были заключены соглашения об экономическом и техническом сотрудничестве Советского Союза с Египтом и Алжиром (в лице временного правительства Алжирской республики) (1958), Ираком (1959), Йеменом (1956), Сирией (1957) и Суданом (1963).

Наиболее динамичным образом развивалось сотрудничество с Египтом. Объем торговли между двумя странами в 1965 году в 10 раз превысил уровень 1953 года. С 1956–1957 годов СССР в течение ряда лет занимал первое место в общем товарообороте Египта, являясь главным покупателем египетского хлопка. 29 января 1958 года было подписано советско-египетское соглашение об экономическом и техническом сотрудничестве, которое предусматривало содействие СССР в сооружении в Египте свыше 120 промышленных и других объектов. Расширяемый с помощью СССР металлургический комбинат в Хелуане уже в 70-х годах стал давать до 1,5 млн т стали в год. С помощью Советского Союза сооружались станкостроительный завод в Хелуане, завод антибиотиков и фармацевтических препаратов в Абу-Заабале, два нефтеперерабатывающих завода, судоверфь в Александрии, радио технический завод в Каире.

Главным объектом сотрудничества была высотная Асуанская плотина. 27 декабря 1958 года было подписано соглашение о предоставлении Советским Союзом экономической и технической помощи для сооружения первой очереди, а в августе 1960 года — второй очереди плотины. Асуанский гидроузел — крупнейшее тогда гидротехническое сооружение в Африке. В его комплекс входят плотина, гидроэлектростанция мощностью 2,1 млн кВт, высоковольтная линия передач протяженностью более 2 тыс. км, а также связанные с ними ирригационные объекты, водохранилище емкостью 130 млрд куб. м. Сооружение Асуанского гидротехнического комплекса было полностью завершено в январе 1971 года.

В Ираке Советский Союз стал строить завод сельскохозяйственного машиностроения, тракторосборочный завод и завод по производству электродвигателей и силовых трансформаторов, позднее содействовал освоению национализированных нефтяных месторождений Северной Румейлы. В Ираке при содействии СССР построена железная дорога Багдад — Басра протяженностью 570 км. В Сирии стала сооружаться железная дорога Латакия — Халеб — Камышлы длиной 737 км. В Йемене с советской помощью был построен морской порт Ходейда{65}.

Многие тысячи арабских специалистов и военных готовились с помощью советских специалистов на местах, а также в вузах и средних специальных учебных заведениях СССР.

С меньшим размахом, но успешно шло культурное сотрудничество — обмен артистами, художниками, спортсменами. В 1959 году в Каире было создано Государственное хореографическое училище, в котором стали преподавать советские мастера балета, а к середине 60-х годов сформировалась первая труппа египетского балета.

Практически с первых месяцев после смерти Сталина советское руководство начало делать жесты доброй воли по отношению к Турции, Ирану, Афганистану. Главные сложности были с Турцией, которая в 1952 году присоединилась к НАТО. Но в советской ноте от 30 мая 1953 года уже выражалось стремление возобновить хорошие отношения, которые существовали с 20-х годов, и провести переговоры по существующим разногласиям. В ноте было заявлено, что у Советского Союза нет «каких-либо территориальных претензий к Турции», и это было редким примером публичного признания того, что прежняя, сталинская политика была ошибочной. Инерция враждебности турецких лидеров по отношению к СССР сохранялась еще несколько лет, хотя советское руководство продолжало делать авансы, предлагая кредиты и расширяя торговлю и экономическое сотрудничество. С 1963 года началось постепенное движение Турции к ограниченному сближению с СССР. В Турции набирало силу антиамериканское движение и американское военное присутствие сокращалось.

Иран тоже осторожно реагировал на советские предложения и вступил в Багдадский пакт, игнорируя недовольство Москвы. Интересы двух стран привели к улучшению отношений, и в июне 1956 года шах посетил Москву, где его приняли с помпой. Значительное улучшение настало после того, как в 1963 году шах заявил, что не предоставит иранскую территорию для американских ракетных баз.

В 30–40-х годах Афганистан держался на расстоянии от Москвы. Но в 50-х годах премьер-министр Мухаммед Дауд-хан решил получить советское оружие, чтобы укрепить армию для сопротивления пакистанскому давлению; он рассчитывал на советскую поддержку по проблемам Пуштунистана. 27 января 1964 года Кабул и Москва подписали соглашение об экономическом сотрудничестве на небольшую сумму — 3,5 млн долларов. Затем последовала советская помощь в создании ирригационных проектов, электростанций, развитии портов на реке Сырдарье, строительстве нефтехранилищ, политехнического института в Кабуле, расширении дорог, модернизации аэропортов. В конце 50-х годов Афганистан вышел на третье из «несоциалистических стран» место после Индии и Египта среди получателей советской экономической помощи. Его внешняя политика, пожалуй, полностью удовлетворяла советское руководство.

Баланс деятельности Никиты Хрущева на Ближнем и Среднем Востоке был положительным. Арабские страны в целом и Афганистан оказались эффективно нейтрализованными или даже дружественными, укрепили свою независимость. Приближался двенадцатый час британского колониализма на Аравийском полуострове. Иностранные базы были ликвидированы в Египте, Иордании, Ираке, Судане. Египет, Сирия, а в какой-то мере и Ирак могли быть названы советскими союзниками.

Когда Насер узнал о том, что Хрущева свергли, он, по словам М.Х. Хейкала, сказал: «…Нужно начинать все сначала»{66}. Видимо, его слова со вздохом повторили другие арабские лидеры.

Ни им, ни наследникам Хрущева не пришлось начинать игру сначала. Они просто продолжили и прежний курс, и прежние отношения. Другое дело, что противоречия, заложенные в этом курсе, все углублялись и достигли такого размаха, что менее чем через десять лет стали рвать ткань отношений между СССР и странами Ближнего и Среднего Востока. Другое дело, что начали меняться социально-политические и экономические условия и на Ближнем и Среднем Востоке, и в СССР, и на Западе; что экономические возможности СССР стали сокращаться и в абсолютных и в относительных размерах; что на все наложилась разрушительная конфронтация с США, гонка вооружений, наносящая ущерб обеим сторонам, но прежде всего — Советскому Союзу.

Глава 3

Вверх по лестнице, ведущей вниз

В развивающихся странах, как и повсюду, мы на стороне сил прогресса, демократии и национальной независимости и относимся к ним, как к своим друзьям и товарищам по борьбе… Советский Союз полностью поддерживает законные устремления молодых государств, их решимость полностью избавиться от империалистической эксплуатации.

Леонид Брежнев

В каждом из отдаленных очагов волнений копните достаточно глубоко — и вы обнаружите Советский Союз, который размешивает свое дьявольское зелье, продвигая свои собственные империалистические амбиции.

Рональд Рейган

Время Леонида Брежнева

Политика СССР на Ближнем и Среднем Востоке, сформировавшаяся при Никите Хрущеве, не изменилась после его падения. Прежняя логика конфронтации с США вела новое, брежневское руководство к сближению с антизападными режимами. Идея подрыва «тылов империализма» означала поддержку тех, кто перенимал некоторые элементы советской социально-политической модели и чей курс в Москве окрестили «социалистической ориентацией». Интересы безопасности страны вели по пути «нормализации» и «добрососедства» со странами северного яруса региона, требовали политических и пропагандистских усилий, направленных против военных союзов в регионе с участием стран Запада и против иностранных военных баз. Военная опасность со стороны американских флотов в Средиземном море и Индийском океане подталкивала советское руководство на меры военно-стратегического характера.

Сотрудничество с Египтом оставалось стержнем советской ближневосточной политики. Уже 23 октября 1964 года было объявлено, что Гамаль Абдель Насер получил послание от советских лидеров, в котором подтверждалось, что в советской политике по отношению к Египту не будет изменений и что эта политика будет продолжаться в соответствии с духом мирного сосуществования. Последовал обмен высокопоставленными делегациями.

27 августа — 1 сентября 1965 года Гамаль Абдель Насер посетил Советский Союз с официальным визитом. Обе стороны стремились установить личные связи, и Насер как будто нашел общий язык с новым советским руководством. Включение бывших египетских коммунистов в официальные структуры власти создавало дополнительный благоприятный фон для советско-египетского сотрудничества. 10–18 мая 1966 года в Египте находилась делегация во главе с председателем Совета министров СССР А.Н. Косыгиным.

В 50–60-х годах внутреннее социально-политическое развитие Сирии — другой важной для СССР страны в регионе — настраивало ее как против Израиля, так и против Запада, что создавало основу для расширения сотрудничества с СССР. Сирийская баасистская версия арабского национализма и социализма открывала возможность найти достаточно точек соприкосновения, установить диалог и взаимопонимание с советским руководством, а стратегическое положение делало страну нужным партнером СССР. После переворота 23 февраля 1966 года, который привел к власти левобаасистскую фракцию во главе с Нур ад-Дином Атаси, сближение с Советским Союзом ускорилось. Были увеличены поставки советского оружия{67}. Москва согласилась построить Евфратскую плотину, которая политически должна была стать эквивалентом Асуанской плотины. Проект предусматривал орошение 1,5 млн федданов земли и строительство большой гидростанции. Западная Германия обещала участвовать в проекте, но, когда Дамаск в 1965 году порвал отношения с Бонном, протестуя против признания им Израиля, возникла нужда в новом спонсоре. Им стал Советский Союз. Правда, сирийские руководители не подумали о необходимости достичь предварительного соглашения о распределении вод Евфрата ни с Турцией, ни с Ираком, что создало в дальнейшем серьезные проблемы во взаимоотношениях с соседями.

В январе 1967 года начались контакты с Советским Союзом на партийном уровне. Москва несколько романтически отнеслась к сирийским баасистам, надеясь на их эволюцию в «правильном», то есть советском, направлении.

Но для большинства участников последовательных переворотов, в том числе для многих армейских офицеров, социалистическая фразеология была лишь сменной одеждой в борьбе за власть и личное обогащение. Их «социалистические идеалы» и радикализм вызывали недоверие в арабском мире, а принадлежность значительной части баасистски настроенного офицерства к секте алавитов[8] внушала подозрения, что ими движут совсем другие мотивы, не имевшие отношения ни к национализму, ни к социализму.

В Сирии нагнеталась, прежде всего по внутренним соображениям — с целью консолидации власти, атмосфера кризиса, возможных военных провокаций со стороны «сионистов, империалистов, реакционеров», формировалась психология осажденной крепости. Конечно, были и реальные заговоры извне и попытки переворотов, но обстановка осадного положения, иногда с элементами истерии, поддерживавшейся нередко советскими органами массовой информации, подталкивала сирийских руководителей к повышению уровня конфронтации с Израилем. С территории Сирии палестинские партизаны устраивали вылазки против Израиля. Существовали трения с Израилем и из-за распределения вод реки Иордан.

Пока Советский Союз поддерживал арабов в их противостоянии Западу (не доводя дело до прямого столкновения с ним), в их стремлении укрепить независимость, вооруженные силы, развить экономику, его курс имел достаточно четкие параметры и приносил плоды. Но чем больше СССР вовлекался в дела региона, тем больше его политика должна была учитывать местные факторы, локальные источники конфликтов, которые все чаще ставили лидеров Советского Союза в затруднительное положение. Больше влияния — больше вовлеченности — больше головной боли. Такая ситуация была слишком хорошо известна прежним имперским хозяевам региона — Великобритании и Франции и новой доминирующей державе — США. Вряд ли СССР мог ее избежать. В результате советским оружием велась гражданская война в Йемене, правительство Багдада воевало против курдов и угрожало Кувейту, Хартум вел операции против южан. СССР умело маневрировал между арабскими странами, благоразумно избегая принимать сторону какой-либо из них в межгосударственных конфликтах, хотя ставка на Египет заставляла Москву смотреть на события глазами египтян.

После выхода в 1961 году Сирии из ОАР ее отношения с Египтом были прохладными, что ставило советское руководство в затруднительное положение, но внешнеполитические интересы Дамаска и Каира все больше совпадали. На их сближение были направлены и усилия СССР. В 1966 году А.Н. Косыгину удалось добиться примирения между Дамаском и Каиром, и в декабре 1966 года они подписали соответствующее соглашение.

В центральном конфликте Ближнего Востока — арабо-израильском — советские приоритеты с самого начала были искажены. Советское руководство, однозначно признавая право Израиля на существование, считало его «базой империализма» в регионе. А раз так — вполне законным считалось стремление арабов укреп лять свои вооруженные силы против возможного израильского нападения. Разве не продемонстрировал Израиль свою роль и намерения во время суэцкого кризиса, или, по советской терминологии, в «тройственной агрессии против Египта» в 1956 году? Но для Израиля увеличение военного потенциала соседних арабских националистических и зачастую экстремистских режимов ставило под угрозу само его существование. Разве не поддерживали арабские правители призыв тогдашнего палестинского лидера Ахмеда Шукейри «Сбросить евреев в море!»? Вопрос чистой схоластики: что было раньше — яйцо или курица, кто раньше — арабы или Израиль — начал гонку вооружений, принявшую невообразимые размеры и превратившую к 80-м годам Ближний и Средний Восток в сопоставимый с НАТО и Варшавским договором регион мира по насыщенности оружием?

Для пропагандистского объяснения сотрудничества с арабами в Советском Союзе предпочитали игнорировать тот факт, что в основе арабо-израильского конфликта лежат столкновение двух национализмов и спор двух народов — израильского и палестинского — из-за одной территории. Впрочем, палестинская проблема более выпукло встанет в 70–80-х годах.

Поражение, обернувшееся успехом

Накануне третьей арабо-израильской войны руководство СССР было убеждено, что за одиннадцать лет после 1956 года египетская и сирийская армии с советской помощью хорошо подготовились к возможному конфликту. Баланс сил — количество вооружений и личного состава с двух сторон, бесконечно больший людской потенциал арабского мира, наивное убеждение, что евреи «не умеют воевать», которое не развеяли прежние кампании Израиля, — внушал советскому руководству более или менее спокойное отношение к надвигавшемуся военному конфликту: уничтожить Израиль арабам не позволят, а слегка потрепать его даже полезно. Лучше, чтобы войны не было, но уж если начнется, она должна быть ограниченной и не привести к поражению арабов. Автору этих строк сообщали, что разведданные из Израиля о реальной бое готовности противостоявших армий, об израильских планах проведения кампании просто отметались как дезинформация.

Поверить этим предупреждениям означало бы усомниться в мудрости и прозорливости политического руководства СССР, поставить под вопрос многолетнюю работу военного ведомства в Египте и Сирии как раз в тот момент, когда Леонид Брежнев был заинтересован в поддержке командования вооруженных сил, чтобы укрепить свои позиции внутри страны.

«Гром не грянет — мужик не перекрестится». Гром грянул.

Представляется, что израильское руководство в тот момент было не против войны, а возможно, и стремилось к ней, считая для себя условия ее проведения благоприятными. Наивная уверенность арабских лидеров в мощи и боеспособности своих вооруженных сил притупляла их бдительность и реальные меры по боевой подготовке и мобилизации. Значительная часть египетских вооруженных сил — около 70 тыс. человек — была скована в Йемене в войне на стороне республиканцев против роялистов, поддерживаемых Саудовской Аравией и западным оружием. Борьба на вершине сирийской военно-политической иерархии ставила под сомнение эффективность ее руководства военными действиями. После кубинского ракетного кризиса СССР уже исключил из своего арсенала возможность прибегнуть к ядерному блефу и еще не располагал силами и средствами для быстрой переброски войск в зону конфликта.

Стратегический выигрыш представлялся израильскому руководству слишком очевидным. Оккупация арабских земель увеличила бы глубину контролируемой Израилем территории, передала бы в его руки Голанские высоты, Западный берег и Синай. В те годы понятие «стратегическая глубина» многими воспринималось всерьез. Сейчас трудно сказать, ставилась ли тогда задача полной или частичной аннексии Восточного Иерусалима, Западного берега, Газы, Голанских высот, их освоения для поселенцев-иммигрантов, или израильское руководство было тогда готово к мирному решению по формуле «мир за землю». Свержение националистических, антизападных и антиизраильских режимов в Сирии и Египте и замена их на умеренные, готовые к миру и компромиссу, устроили бы израильское руководство.

Авантюристические действия Гамаля Абдель Насера, увязанные с сирийскими, дали израильтянам желанный предлог для удара.

В начале 1967 года антиизраильская пропаганда сирийского руководства, вызывавшаяся прежде всего соображениями внутриполитического характера, все больше сочеталась с военными демонстрациями на линии перемирия с Израилем[9]. Антисирийская риторика израильского руководства также сопровождалась угрожающими военными маневрами, хотя масштабы их, видимо, преувеличивали и сирийская разведка, и советские органы массовой информации. Ряд воинственных заявлений был сделан израильскими лидерами. Из Иерусалима поступила телеграмма Юнайтед Пресс, в которой цитировался высокопоставленный израильский источник, заявлявший, что «если Сирия продолжит кампанию саботажа в Израиле, это немедленно вызовет военные акции, направленные на свержение сирийского режима»{68}.

18 мая Насер потребовал вывести войска ООН с линии перемирия с Израилем и с берега Тиранского пролива, ввел на эти позиции египетские войска и закрыл выход для израильских судов из залива Акаба в Красное море.

«Надо признать само собой разумеющимся, что большинство советских лидеров ни в коей мере не хотели войны между Израилем и арабскими странами, — справедливо писал Уолтер Лакер. — И были искреннее удивление и конфуз, когда конфликт обострился, а Насер закрыл Тиранский пролив. Сомнительно, чтобы Насер заранее информировал Советский Союз об этом шаге»{69}.

Пожалуй, речь идет не о большинстве, а обо всех лидерах. Нет никаких данных о том, что кто-либо из советского руководства хотел войны на Ближнем Востоке. Но советские лидеры были вынуждены морально и политически поддерживать арабов. Из Заявления советского правительства от 23 мая 1967 года однозначно следовало, что Москва будет на стороне арабов, если на них нападут{70}. Но Насеру дали понять, что Советский Союз не будет вместе с Египтом, если он начнет военные действия против Израиля.

Советская дипломатия, оказывая политическую поддержку Насеру, стремилась выработать «взаимоприемлемое и справедливое мирное решение» кризиса{71}. Для советских стратегических интересов было безразлично, в чьих руках находится Тиранский пролив и могут или нет по нему плавать израильские суда. Поэтому СССР был готов поддержать любые компромиссные решения, считая, что из-за прохода нескольких судов из Эйлата в Красное море нельзя начинать войну.

Москва не контролировала Египет и Сирию. Вместе с тем СССР в тот момент не считал возможным оказывать давление на ООН, чтобы принять решение о возвращении к status quo ante, неприемлемое для Насера, чтобы не унижать ценного союзника. Вашингтон не выказывал особого желания сотрудничать в поисках политического решения.

Советские органы массовой информации предавались вовсе уж неуклюжим упражнениям. По сообщениям печати, Сирии угрожало чуть ли не совместное израильско-иорданское вторжение, руководимое ЦРУ и нефтяными магнатами{72}. А 30 мая король Иордании Хусейн подписал с Насером в Каире Договор о взаимной обороне, присоединился к антиизраильскому фронту и оказался втянутым в войну и в результате потерял Восточный Иеру салим и весь Западный берег.

В первые два дня войны, начавшейся 5 июня, советская пресса и радио передавали заранее заготовленные арабские сообщения о том, что египетская и сирийская армии якобы продвигаются вглубь Израиля, арабские ВВС атакуют цели. Когда на второй день стало ясно, что арабские ВВС полностью уничтожены, а поражение сухопутных армий катастрофическое, СССР не был готов к военному вмешательству в конфликт.

Осуществлялась ожидаемая политическая и пропагандистская активность СССР в поддержку арабских стран. 5 июня 1967 года советское правительство в специальном заявлении осудило «агрессию Израиля», заявило о своей «решительной поддержке» правительств и народов арабских государств и потребовало от Израиля в качестве первой неотложной меры «немедленно и безусловно прекратить военные действия, отвести войска за линию перемирия»{73}. Аналогичное предложение было выдвинуто представителем СССР Н.Т. Федоренко на экстренном заседании Совета Безопасности. Представители США и Англии возражали против включения в резолюцию пункта об отводе войск. «Несмотря на очевидный факт поддержки Советским Союзом и Соединенными Штатами различных сторон в войне 1967 года, обе сверхдержавы стремились не допускать перерастания этой войны в глобальное столкновение, — пишет Е. Примаков. — Между руководителями двух стран действовала «горячая линия»{74}.

«…В ходе решающих событий, — пишет посол СССР в Вашингтоне А.Ф. Добрынин, — президент Джонсон вместе с Раском, Макнамарой и основными советниками постоянно находились в «ситуационной комнате» Белого дома. В Кремле непрерывно заседало политбюро. Наличие «горячей линии» сыграло неоценимую роль в поддержании постоянного контакта между Москвой и Вашингтоном, оно позволило Белому дому и Кремлю держать руку на пульсе развития событий и предотвратить опасную неопределенность намерений и действий обоих правительств»{75}.

6 июня 1967 года Совет Безопасности единогласно принял резолюцию, которая призывала все заинтересованные правительства в качестве первого шага безотлагательно принять все меры для немедленного прекращения огня и военных действий на Ближнем Востоке.

Однако израильские войска продолжали наступление.

7 июня представитель СССР потребовал вновь созвать Совет Безопасности. Советская делегация предложила Совету Безопасности установить точный срок прекращения военных действий, то есть в качестве первого шага потребовать немедленного прекращения огня и всех военных действий в 20 час. 00 мин. по Гринвичу 7 июня 1967 года. Соответствующая резолюция была единодушно принята в тот же день.

7 июня Иордания сообщила, что она готова выполнить резолюцию о прекращении огня, а 8 июня правительство Египта информировало Генерального секретаря ООН У Тана о том, что оно решило согласиться на требование о прекращении огня при условии, что другая сторона поступит так же. Но в этом согласии не было пункта о возвращении к status quo ante.

8 июня советское правительство выступило с новым заявлением, которое предупреждало Израиль, что если он немедленно не выполнит требование о безотлагательном прекращении огня, содержащееся в резолюции Совета Безопасности, то СССР пересмотрит свое отношение к Израилю и примет решение, касающееся дальнейшего поддержания дипломатических отношений с ним{76}.

9 июня У Тан информировал Совет Безопасности о согласии Египта, Сирии и Иордании прекратить огонь. Но израильские вооруженные силы к этому моменту начали воздушные и наземные военные операции на всем протяжении линии фронта с Сирией. В тот же день Совет Безопасности в третий раз потребовал, чтобы военные действия были немедленно прекращены. Израильские вооруженные силы продолжали продвижение по сирийской территории, подвергая Дамаск воздушной бомбардировке.

На заседании Совета Безопасности 10 июня представитель СССР призвал принять «срочные и решительные меры, чтобы остановить агрессора и осудить его по всей строгости международного закона»{77}. Представитель США, призывая обе стороны прекратить огонь, высказался против осуждения Израиля.

10 июня СССР разорвал дипломатические отношения с Израилем. Советское правительство заявило, что если Израиль не прекратит немедленно военные действия, то Советский Союз «совместно с другими миролюбивыми государствами применит в отношении Израиля санкции со всеми вытекающими отсюда последствиями»{78}.

Советское правительство, используя прямую линию связи с Вашингтоном, предупредило, что если Израиль не прекратит военные действия, то Советский Союз не остановится перед принятием мер военного характера{79}.

10 июня через три часа после получения советской ноты израильские войска прекратили огонь на всех фронтах. Руководители страны посчитали, что выполнили поставленные военно-стратегические задачи. Возможно, они могли рассчитывать и на большее расширение зоны оккупации, чтобы приобрести дополнительные козыри для торга. Но разрыв Советским Союзом и большинством стран Восточной Европы дипломатических отношений, хотя и истощал на тот момент арсенал средств политического давления на Израиль, создавал атмосферу неопределенности. Дальнейшая советская реакция могла быть неожиданной. Это заставило израильское руководство остановиться. Видимо, в Вашингтоне решили, что нельзя провоцировать СССР на какие-то не просчитанные заранее действия, что Израиль уже добился всех необходимых успехов и теперь может спокойно пожинать их политические плоды.

В какой степени Израиль рассчитывал на поддержку США, начиная войну? Решение принимало само израильское руководство, уверенное в успехе, но рассчитывало на помощь Вашингтона в случае осложнений. В интересах Вашингтона было нанести удар по престижу и позициям СССР, что неизбежно стало следствием разгрома его арабских союзников и друзей, в результате которого, возможно, последовала бы смена режимов в Египте и Сирии. Задача вытеснить Советский Союз с Ближнего Востока не снималась с повестки дня американской политики.

Президент США Л. Джонсон в своих мемуарах утверждает, что он якобы уговорил израильтян не начинать войну и война стала для него неожиданностью{80}. США, увязшие во вьетнамской войне, не хотели быть втянутыми в какие-либо военные действия на Ближнем Востоке. Весь вопрос, «каким тоном» президент США «уговаривал» своего фактического союзника не начинать войну. Правда, быстрая победа Израиля его устраивала{81}. США фактически дали «зеленый свет» израильским действиям. Л. Джонсон, однако, поддержал в июне советское предложение о принятии резолюции Совета Безопасности ООН о прекращении огня. Она была единогласно принята. 7 июня Израиль дал согласие, но с условием возвращения к status quo ante, то есть открытию залива Акаба и выводу египетских войск с Синайского полуострова. Каир и Дамаск не откликнулись сразу на поддержанное американцами советское предложение, что позволило, по версии Л. Джонсона, Израилю захватить Синайский полуостров, Восточный Иерусалим и Голанские высоты. 8 июня Каир принял предложение о прекращении огня. 9 июня согласился и Дамаск, утром 10 июня о согласии сообщил и Израиль. Но время уже было потеряно.

Подводя итоги Шестидневной войны, Л. Джонсон писал: «…Я сожалел, что Израиль решил нанести удар по стянутым к его границам арабским войскам, как и об отказе Насера незамедлительно принять наше предложение о прекращении огня, сопровождавшееся открытием залива Акаба и взаимным выводом войск с Синайского полуострова. Войну начать намного легче, чем установить мир. Если бы Насер принял наше предложение, осложнения, которые привели к нападению Израиля, были бы быстро устранены. Синай был бы очищен от войск… Промедление арабов привело к войне, по окончании которой израильские войска остались на оккупированных территориях Сирии, Иордании и ОАР»{82}.

Конечно, Джонсон субъективен и стремится обелить и американцев, и израильтян. Но в трактовках арабов, которые, помимо израильтян, во всем винят не себя, а американцев, концы с концами не сходятся.

«С момента образования Израиля в 1948 году мы поддерживали территориальную целостность всех государств региона, — писал Джонсон. — Наше обязательство не было зафиксировано ни в каком договоре, но оно имело силу. Оно основывалось на Трехсторонней декларации 1950 года, в которой США, Великобритания и Франция обещали противостоять любой попытке изменить путем применения силы национальные границы на Ближнем Востоке. Четыре президента — Трумэн, Эйзенхауэр, Кеннеди и я — публично подтвердили это обязательство»{83}. Но проблема и в том, что в 1967 году у Израиля вообще не было международно-признанных границ.

С позиций сегодняшнего дня легко считать разрыв дипломатических отношений с Израилем ошибкой советского руководства. Ведь можно было отозвать посла, снизить уровень отношений, оставить бюро связи под нейтральным (например, финским) флагом, сохранить канал постоянной связи с израильским правительством и другими политическими силами в Израиле, а тем самым — облегчить советское участие в будущем мирном процессе. Обычно этот шаг интерпретируется западными да и российскими исследователями как жест в пользу арабов. Но вот какое объяснение дал автору один из ответственных работников МИДа.

Дипломат. Иногда МИД шел на шаги, которые оказывались вредными для нашей политики, например, разрыв в 1967 году дипломатических отношений с Израилем. Ясно, что это был ошибочный шаг, который нам стоил многого. Но почему мы на него пошли? Я вспоминаю рассказ Льва Исааковича Менделевича, который участвовал во всей этой кухне в то время. Предложение о разрыве было выдвинуто в последний момент на политбюро Громыко, чтобы не ввязываться в крупную военную авантюру, на которой настаивали наши «ястребы». Это была кость, брошенная нашим «ястребам».

Автор. А кто у нас был среди «ястребов» в то время?

Дипломат. Менделевич никого не называл… Громыко опасался, что мы столкнемся с США и это будет повторением ракетного кризиса 1962 года. Разрыв отношений с Израилем был прежде всего не жестом в пользу арабов, а ходом во внутриполитической игре.

9 июня 1967 года Гамаль Абдель Насер заявил о своей отставке. Началось формирование нового руководства страны. Но в тот же день миллионы египтян вышли на улицы, требуя его возвращения к власти. Насер вернулся на пост президента 11 июня. Попытка военных во главе с маршалом Амером организовать военный переворот была пресечена Насером. Амер покончил жизнь самоубийством.

Будучи не в состоянии предотвратить поражение арабских стран в военных действиях, СССР смог помочь им уйти от политического и стратегического краха. Через несколько дней после окончания войны начались массированные переброски оружия, снаряжения, инструкторов в Египет и Сирию. Была выделена чрезвычайная экономическая помощь.

В советских органах массовой информации развернулась антиизраильская, антисионистская кампания. Израильтян обвиняли в варварских действиях. «Агрессоры убивают военнопленных и беззащитных крестьян. Они публично расстреливают мужчин, женщин и детей… Даже западные корреспонденты сравнивают эти преступления с нацистскими»{84}. «Правда» использовала термин «геноцид»{85}. Министра обороны Израиля Моше Даяна стали называть Моше Адольфович. Международный сионизм изображался как банда гангстеров и орудие банкиров Уолл-стрит, а иногда как хозяин Уолл-стрит. Сионизм объявляли не политическим движением, а «преступным заговором, направленным против всех миролюбивых народов». Черпая вдохновение в иудаизме, он всегда был расистским. Конечная цель его — мировое господство. Но главной конкретной задачи «израильская агрессия» не достигла. «Прогрессивные» арабские режимы не были свергнуты{86}.

Политике СССР на Ближнем Востоке был посвящен пленум ЦК КПСС 21 июня 1967 года. В постановлении пленума отмечалось, что «израильская агрессия» — «результат заговора наиболее реакционных сил международного империализма, в первую очередь США, направленного против одного из отрядов национально-освободительного движения, против передовых арабских государств, вставших на путь прогрессивных социально-экономических преобразований в интересах трудящихся и проводящих антиимпериалистическую политику»{87}. Определяя задачи советской внешней политики в связи с обстановкой на Ближнем Востоке, пленум указал на необходимость «и в дальнейшем укреплять дружбу и сплоченность между Советским Союзом и арабскими государствами, давать решительный отпор проискам империализма, разоблачать его истинную антинародную суть, вести борьбу против клеветнической кампании и раскольнических действий группы Мао Цзэдуна, направленных на разъединение антиимпериалистических сил, подрыв доверия между народами арабских государств и народами социалистических стран»{88}.

Эти тезисы и «аргументы» были бессчетное количество раз повторены затем советскими исследователями и журналистами.

Автор{89}. Сейчас, спустя много лет, вы по-прежнему считаете, что США были заинтересованы в войне 1967 года?

Е.Д. Пырлин (бывший заместитель заведующего отделом Ближнего Востока МИД СССР, затем научный работник). Пожалуй, да. Ведь часть правды в том, что мы тогда писали, была. Им нужно было все-таки Насера и сирийских баасистов прижать или свалить — или поодиночке, или вместе.

Автор. Но ведь и израильские политические деятели, и израильские авторы пишут, что не было тогда концентрации израильских войск на сирийской границе.

Е.Д. Пырлин. Мобилизационный срок Израиля — сутки. Нужно было политическое решение начать войну, а оно, видимо, было. Тут Насер и дал им предлог, сняв войска ООН и заблокировав Тиранский пролив. Мы могли бы вмешаться, резко сказать Насеру, чтобы он отменил решение. Но не решались, опасаясь с ним поссориться. Потому что, как всегда, смотрели на события через чьи-то очки. Не через свои очки великой державы, а через очки египетские. Потом стали смотреть через сирийские очки.

Часть арабского общественного мнения и многие политические деятели обвиняли Советский Союз в том, что он не предотвратил поражения своих арабских друзей. Это, по словам «Правды», были «грязные обвинения».

В арабском национальном характере вообще очень редко присутствует чувство раскаяния, самокритики, характерное, напротив, для русского национального характера. В неудачах и поражениях виноваты судьба (кадар), империалисты, Советский Союз, но не сами арабы. Правда, на этот раз масштабы военного поражения и унижение арабского национализма были таковы, что спустя несколько месяцев прошла волна очистительной самокритики, но она охватила лишь тончайший слой левой интеллигенции.

Советская печать объясняла израильские военные успехи и внезапностью нападения, и западными вооружениями, и сотрудничеством с США, и шовинистическим настроем израильского населения. Насера же предала «военная буржуазия», в особенности командование ВВС. Отмечалось, что экстремистские антиизраильские лозунги нанесли большой урон арабскому делу. Прогрессивные режимы Египта и Сирии потерпели поражение потому, что были недостаточно прогрессивными. Нужно вычистить реакционеров, изгнать антисоветские элементы из всех политических и военных структур, тогда арабы станут сильнее и вернут потерянные земли.

Оказывая своим союзникам — Египту и Сирии — военную и экономическую помощь, Советский Союз активно использовал и дипломатические карты в ближневосточной политике.

17 июня 1967 года собралась V Чрезвычайная сессия Генеральной Ассамблеи ООН, в которой принял участие председатель Совета министров СССР А.Н. Косыгин. 19 июня он внес проект резолюции, в соответствии с которой Генеральная Ассамблея, в частности: 1) решительно осуждала агрессивные действия Израиля и продолжавшуюся оккупацию Израилем части территории ОАР, Сирии и Иордании, отметив, что это является актом признанной агрессии; 2) требовала, чтобы Израиль немедленно и без всяких условий отвел все свои войска с территории указанных государств на позиции за демаркационными линиями перемирия, установленными Общими соглашениями о перемирии; 3) требовала также, чтобы Израиль возместил полностью и в кратчайший срок весь ущерб, причиненный ОАР, Сирии и Иордании и их гражданам своей агрессией, и возвратил им все захваченное имущество и другие материальные ценности{90}. Отметим, что в проекте еще нет палестинской проблемы, которой спустя несколько лет еще предстоит стать сердцевиной арабо-израильского конфликта.

США и их союзники воспрепятствовали принятию Генеральной Ассамблеей советского проекта, но не провели и свой.

В июне — июле 1967 года Москву посетили президент Алжира Х. Бумедьен, президент Иракской Республики А. Ареф, затем прибыл президент Сирии Н. Атаси.

Председатель президиума Верховного Совета СССР Н.В. Подгорный в июле — августе направился в Каир, Дамаск и Багдад. В октябре 1967 года король Иордании Хусейн прибыл в Москву.

Г.А. Насер посетил Москву в июле 1968 года.

Вопрос о принципах политического урегулирования ближневосточного кризиса рассматривался на заседаниях Совета Безопасности, проходивших 9–22 ноября 1967 года.

22 ноября 1967 года Совет Безопасности единогласно принял проект резолюции № 242, предложенный Великобританией и носивший компромиссный характер. Резолюция предусматривала, в частности, «вывод израильских вооруженных сил с территорий, оккупированных во время недавнего конфликта». Выступая после голосования, представитель СССР заявил, что он голосовал за английский проект, понимая его так, что речь идет о выводе израильских войск именно «со всех захваченных ими арабских территорий в результате агрессии 5 июня 1967 года». Для читателя даю пояснение: в русском языке нет определенного или неопределенного артикля. Поэтому если понятие «оккупированные территории» употреблять по-английски или по-французски с определенным артиклем, то на русский язык это надо переводить словом «все». В английском тексте резолюции определенный артикль отсутствует, во французском варианте он есть, поэтому израильтяне используют как базу для дипломатического торга только английский вариант.

Резолюция признавала право Израиля на существование, а палестинскую проблему рассматривала только как проблему беженцев.

Неизвестную деталь дипломатической борьбы тех дней привел в беседе с автором бывший посол в Сирии Ю.Н. Черняков{91}.

Ю.Н. Черняков. Американцы не считались и не считаются с арабами, потому что у них есть Израиль — их хозяин.

Автор. Вы считаете, что Израиль определяет американскую политику?

Ю.Н. Черняков. Во всяком случае, в арабских странах.

Автор. Я — сторонник сбалансированного отношения к этому делу.

Ю.Н. Черняков. Я приведу пример. В 1967 году во время войны я поддерживал контакты с Вашингтоном. Американцы радели об Израиле больше, чем о себе. Советский посол в США Добрынин приехал тогда в Нью-Йорк в составе советской делегации во главе с Громыко. Потом Громыко уехал, а он остался. Главной фигурой при выработке резолюций с американской стороны был Голдберг, представитель США в ООН. Когда позиции расходятся, то часто делают такой текст, который можно толковать по-разному. Сделали такой обтекаемый текст и на этот раз. Голдберг, видимо, не понял сути дела и дал согласие на формулировку, которая устраивала нас и арабов. Когда израильтяне увидели ее, видимо, ему основательно досталось. Голдберг решил взять свое предложение обратно. Он раньше передал его не в виде печатного текста, а написал бумажку от руки и дал ее Добрынину. А тот не отдал эту бумажку. Когда Голдберг стал кричать, что он не давал такого предложения, Добрынин спросил: «А кто писал эту бумагу?» Голдберг был смущен, но все равно отказался от своего же предложения. Потом был принят английский вариант.

В конце 1968 года для выполнения резолюции № 242 Совета Безопасности от 22 ноября 1967 года советское правительство предложило свой план урегулирования: Израиль и соседние арабские страны одновременно делают заявление о готовности пойти на прекращение состояния войны между ними и достижение мирного урегулирования после вывода израильских войск с оккупированных арабских территорий. В связи с этим Израиль заявляет о своей готовности начать с зафиксированной даты вывод войск с оккупированных арабских территорий. Кроме того, в день начала вывода израильских войск, который осуществлялся бы под наблюдением представителей ООН, арабские страны, а также Израиль должны были бы депонировать в ООН соответствующие документы о прекращении состояния войны, об уважении и признании суверенитета, территориальной целостности и политической независимости всех государств данного района и их права жить в мире в безопасных и признанных границах, согласно резолюции Совета Безопасности. В соответствии с договоренностью, которая могла бы быть достигнута посредством ООН, можно было бы согласовать вопросы, касающиеся безопасных и признанных границ, обеспечения свободы судоходства в международных водах данного района, справедливого урегулирования проблемы беженцев, обеспечения территориальной неприкосновенности и политической независимости каждого государства района Ближнего Востока{92}.

Через год, в январе 1970-го, СССР вновь выступил с основными положениями этого плана{93}.

Тем временем кризисная обстановка в регионе подтолкнула руководство СССР, США, Великобритании и Франции на совместные поиски решения. Главы дипломатических ведомств четырех великих держав провели консультации по вопросу о путях выполнения резолюции Совета Безопасности. В коммюнике, опубликованном 21 сентября 1969 года после встречи четырех министров с Генеральным секретарем ООН, отмечалось, в частности, что участники четырехсторонних консультаций подтвердили необходимость поддержки и выполнения резолюции Совета Безопасности от 22 ноября 1967 года, согласились с тем, что на Ближнем Востоке должен быть установлен прочный мир, и признали, что все государства на Ближнем Востоке имеют неотъемлемое право существовать как независимые и суверенные{94}. Казалось бы, Советский Союз становился полноправным участником политического процесса на Ближнем Востоке. Но совещание в таком составе больше не созывалось.

Вскоре в советских предложениях по ближневосточному урегулированию стал присутствовать новый элемент — требование «удовлетворить законные права арабского народа Палестины»{95}. Об этом говорилось в решениях XXIV съезда КПСС, который состоялся в марте 1971 года.

Арабо-израильская война 1967 года, которая нанесла серьезное поражение союзникам СССР и немалый ущерб его престижу, отнюдь не означала крушения советского влияния на Ближнем и Среднем Востоке, созданного за предыдущее десятилетие. Скорее наоборот. Общественно-политические процессы, набиравшие силу в 50-х — начале 60-х годов, по инерции продолжались. Война 1967 года их даже ускорила. В арабском общественном мнении она воспринималась как «агрессия Израиля в сговоре с США» и совпадала, таким образом, с советской версией. Антизападные («антиимпериалистические») настроения усилились. На этой волне в июле 1968 года произошел новый баасистский переворот в Ираке, в мае 1969 года — леворадикальный переворот в Судане, а 1 сентября 1969 года — революция в Ливии.

Привлекательность многих элементов социально-политической модели, скопированной с Советского Союза, пока еще не окончательно потускнела. Разве не показывали военно-политические успехи Вьетнама или Кубы, каким мобилизационным потенциалом обладают леворадикальные режимы? Разве Египет — лидер арабского мира — не шел все дальше по этому пути?

Но главное было в другом.

Советское руководство продемонстрировало, что оно не допустит крушения дружественных ему режимов и обладает для этого средствами и возможностями. Широкомасштабная военная помощь Египту и Сирии была призвана полностью восстановить и увеличить их военный потенциал. Строительство крупных объектов, таких как высотная Асуанская плотина и плотина на Евфрате, Хелуанский металлургический комбинат, продолжалось при сотрудничестве с СССР. Все большее число египтян, сирийцев и иракцев обучалось в СССР.

Но одновременно проявлялись и усиливались те тенденции, которые уже в первой половине 70-х годов начнут подвергать эрозии советское влияние на Ближнем Востоке. Дело было даже не в неспособности революционно-авторитарных режимов решать внутренние проблемы. В конце концов, неудачи можно было списать на «происки империализма и сионизма», на обстановку военного времени — частично это было действительно так, да и в полной мере этот их внутренний кризис скажется позднее.

Дело было в имманентной противоречивости советской позиции по отношению к арабо-израильскому конфликту.

Вооружая Египет и Сирию, Советский Союз не хотел и не планировал военного решения проблемы, решительного перевеса сил у арабов, изменения статус-кво.

С одной стороны, советские лидеры боялись нового поражения арабов. В этом случае для спасения своих друзей и своих вложений СССР вынужден был бы поднять уровень своей вовлеченности в конфликт. Такие его действия вызвали бы реакцию США и опасность прямой конфронтации. С другой стороны, урегулирование означало бы уменьшение зависимости арабских стран от советской поддержки.

Фактически СССР был заинтересован в сохранении состояния «ни мира, ни войны», хотя формально советская дипломатия не жалела усилий для урегулирования конфликта. Бывший заместитель министра иностранных дел СССР, затем посол в Египте В.М. Виноградов в беседе с автором категорически отверг мысль об этой заинтересованности{96}. Он мог бы сослаться и на официальное заявление Брежнева: «Советский Союз был, есть и будет кровно заинтересован в быстрейшем, прочном и справедливом мирном урегулировании на Ближнем Востоке»{97}. Арабские лидеры, выработав на Хартумском совещании 30 августа — 1 сентября 1967 года свои знаменитые «три «нет» («нет» — признанию Израиля, «нет» — миру, «нет» — прямым переговорам с Израилем), не были готовы к политическому урегулированию и компромиссам. Однако затяжка в решении конфликта расшатывала фундамент власти и египетского, и сирийского режимов и подталкивала их лидеров к военным акциям, которых советское руководство не желало.

Г.А. Насер постепенно восстанавливал контроль над страной, избавляясь от соперников из числа военных, в том числе от своего бывшего друга, тоже Героя Советского Союза, маршала Аб-дель Хакима Амера. Египетский лидер осторожно маневрировал между левыми, пользовавшимися советскими симпатиями, и правыми, склонявшимися к необходимости сотрудничества с Западом и отказа от социалистических экспериментов. Но свободу действий ограничивало клеймо национального унижения в июньской войне 1967 года и израильская оккупация Синая. Жесткое противостояние Израилю и Западу вынуждало Г.А. Насера идти на дальнейшее сближение с СССР. Для советского руководства сотрудничество с Египтом оставалось приоритетным в регионе. Боеспособность и вооружение египетской армии с помощью поставок советского оружия и направления советников быстро восстанавливались.

Состоялось несколько визитов высокопоставленных советских делегаций в Египет и египетских — в СССР. Сотрудничество Г.А. Насера с левыми и марксистами создавало в Москве иллюзию, что Египет движется в «правильном» направлении.

В качестве доказательства справедливости этой мысли привожу фрагмент моей беседы с Б.Н. Пономаревым.

Б.Н. Пономарев{98}. Насер был прогрессивным человеком, другом СССР. Он хотел, чтобы Египет шел по пути социального прогресса.

Автор. Под социальным прогрессом вы понимаете постепенное приближение к советской модели?

Б.Н. Пономарев. Конечно, именно так. Помню, как Насер лечился у нас в Барвихе. Я поехал к нему беседовать. Мы разговорились, и он начал откровенно со мной говорить. Он сказал, что хочет развивать социализм, социальный прогресс, быть ближе к социализму. Было видно, что он развивается в положительном, с нашей точки зрения, направлении. И в смысле движения по пути сближения с СССР, и по пути борьбы с империализмом, за социализм. Я доложил об этом руководству.

Поток советского оружия шел и в Сирию, чтобы компенсировать военные потери. В марте 1968 года советский министр обороны маршал А.А. Гречко посетил Дамаск.

Одной из причин сирийского поражения был отвод ряда боеспособных подразделений с фронта, чтобы усилить охрану баасистской верхушки и внутреннюю безопасность. Сирийские лидеры больше боялись внутренних противников, чем Израиля. Их политика принесла плоды. Оппозиция была слабой, разрозненной. Правительство правило железной рукой. Сирийская армия стала выполнять часть функций политической полиции.

Параллельно с военным советско-сирийским сотрудничеством шло и «идеологическое». Делегация баасистов приехала в Москву для «идеологических дискуссий».

Гибким сирийцам было несложно находить приятные для уха Москвы лозунги и тем самым повышать свои шансы на получение помощи. Сирия нуждалась в защите, у нее было кое-что взамен — и в стратегических позициях, и в экономике. Но для СССР Сирия оставалась трудным союзником, действия которого не поддавались контролю, часто были непредсказуемыми и вызывали осложнения.

В СССР без энтузиазма воспринимали левацкие идеи, исходившие из Дамаска, типа «народной войны» против Израиля. Новый начальник сирийского Генерального штаба Мустафа Тлас был «теоретиком» партизанской войны и даже переводчиком Че Гевары, который не пользовался особой популярностью у советского руководства.

Для укрепления престижа внутри собственных стран и для оказания давления на Израиль египетские и сирийские лидеры должны были предпринять какие-то шаги против Израиля. Они решились на военные действия малой интенсивности. Стоит отметить, что к этому их подталкивали и выборочные военные акции Израиля против Египта, Сирии и Иордании.

В марте 1969 года египтяне начали «войну на истощение». Она включала артиллерийские перестрелки, воздушные бои, рейды коммандос через Суэцкий канал. Израильские войска, окопавшиеся на линии Бар-Лева на восточном берегу, несли потери.

В апреле 1969 года Египет официально заявил, что не считает себя более связанным обязательством о прекращении огня.

В Москве после колебаний не стали возражать против таких операций, хотя на берегу канала были жертвы и среди советских военнослужащих. Может быть, в те месяцы возникло на короткое время чувство «братства по оружию» между русскими и египтянами.

Египетские руководители не скупились на заявления угодные Москве{99}. «Советская помощь вооруженным силам ОАР оружием, боеприпасами и специалистами за прошедший период трудно переоценить. Эта помощь имела и имеет огромное значение в оказании отпора Израилю, которому США поставляют современное оружие и боеприпасы», — говорил в октябре 1970 года тогдашний военный министр Египта М. Фавзи. «Благодаря советской помощи нам удалось полностью восстановить оборонную мощь ОАР, и мы теперь оказались в состоянии проводить в широких масштабах военные операции в ответ на израильские атаки», — заявил Г.А. Насер в апреле 1970 года{100}.

Однако вскоре Израиль, опираясь на более высокую боеспособность своей армии и более совершенную военную организацию, а также на превосходство в авиации, перенес «войну на истощение» вглубь Египта. Совершались воздушные налеты на военные, экономические, гражданские объекты.

В декабре 1969 года действия израильской авиации против Египта достигли пика. Это настолько обострило политическую обстановку в стране и нанесло такой ущерб престижу президента Г.А. Насера, что он решился на беспрецедентный шаг — просьбу о посылке регулярных советских частей противовоздушной обороны и авиации в Египет. С этой целью он тайно прибыл в СССР 22 января 1970 года. Выполнение просьбы Насера настолько превосходило все прежние обязательства СССР, что решение о ее удовлетворении было принято на заседании политбюро ЦК КПСС вместе с командованием советских вооруженных сил{101}. Очевидно, не только стремление сохранить насеровский режим, но и военно-стратегические интересы самого Советского Союза определили решение советского руководства.

Ближний Восток в советской военной стратегии

Непосредственно после Второй мировой войны стратегическая угроза СССР с южного направления определялась наличием там американских и английских военных баз. Однако с конца 50-х годов авианосцы 6-го флота США стали получать на вооружение реактивные самолеты, которые могли достигать южных районов СССР и территории его балканских союзников.

Глобальное стратегическое предназначение флота было ясно для советского военного командования еще в 30-х годах. Но географическое положение континентальной державы, слабость индустриальной базы и скромные военно-технические возможности накануне Второй мировой войны ограничили размеры советского военно-морского флота и предопределили его применение в качестве вспомогательной силы для поддержки наземных операций. Правда, уже в те годы была разработана программа строительства нескольких десятков линейных кораблей и тяжелых крейсеров, рассчитанная на пятнадцать — двадцать лет. Мировая война отодвинула эти планы, но не отменила их.

У автора нет документальных данных, которые бы определяли цифры и сроки программы развития ВМФ. Но на основе бесед с работниками Главного штаба ВМФ и данных из западных источников складывается следующая картина.

В начале 50-х годов на стапелях уже были заложены серии крупных военных кораблей. Ко времени смерти Сталина в 1953 году из запланированных 24 крейсеров класса «Свердлов» 6 были в строю и 14 строились{102}. Естественно, что их должны были спроектировать за несколько лет до этого, возможно накануне Второй мировой войны. В 50-х годах шло также проектирование океанских подводных лодок с атомными энергетическими установками. Утверждение, что обширные военно-морские программы СССР были начаты в середине 50-х годов, видимо, неточно. Середина 50-х годов как точка отсчета появилась потому, что в это время главкомом ВМФ стал С.Г. Горшков. Автор этих строк недостаточно компетентен и не обладает достоверным материалом, чтобы обсуждать достоинства или недостатки этого крупного военачальника. Известно, однако, что, когда Никита Хрущев в упоении от успехов советского ракетостроения отдал лихое распоряжение резать почти готовые крейсеры на стапелях как «ненужные», С.Г. Горшков не подал в отставку. Возможно, он поступил правильно, потому что затем смог убедить Хрущева и политическое руководство хотя бы в необходимости строительства океанского подводного флота (ядерного и обычного) и современных надводных кораблей различных классов, включая противолодочные{103}.

Именно в 1955 году в США вступила в строй подлодка с ядерным двигателем, а затем авианосец «Форрестол», который мог нести на борту реактивные самолеты. Появление советских океанских подводных лодок (дизельных — в 50-х, атомных — в конце 50-х — начале 60-х годов) показывает, что программа их строительства была разработана в конце 40-х — начале 50-х годов.

Неудача на Кубе в 1962 году, видимо, была дополнительным стимулом к совершенствованию и развитию военно-морского флота с большим радиусом действия. Расширялись возможности и советской военно-морской авиации.

Однако к началу 60-х годов Черноморский флот был практически заперт в Черном море, выполняя сугубо оборонительные функции. К тому времени, когда Великобритания потеряла свои военно-воздушные базы в Египте, Ираке, Палестине, военная мощь США в регионе выросла. Угроза для СССР резко усилилась, когда США с 1963 года стали развертывать в Средиземноморье подводные лодки, вооруженные ракетами «Поларис» с дальностью примерно 2500 км. Ракеты стали существенным дополнением к оружию первого удара, уже имевшемуся на 6-м флоте в виде самолетов с ядерными бомбами.

В Москве было принято решение вывести советские корабли в Средиземное море. Быстрое развитие советского военно-морского флота позволяло решиться на этот шаг.

Если вспомнить историю, то окажется, что русский флот появлялся в Средиземном море еще в XVIII веке. Эскадры под командованием адмирала Г. Спиридова и контр-адмирала Д. Эльфинстона в феврале — мае 1770 года поддержали восставших против Турции греков, активно действуя против турецкого флота в Архипелаге. 24–26 июня (5–7 июля) 1770 года произошло победоносное для русского флота Чесменское сражение. Русские военные корабли находились в Средиземном море во времена Наполеоновских войн. Император Павел I стал даже гроссмейстером Мальтийского ордена. Но это не привело к военно-политическим результатам. Русские моряки под командованием вице-адмирала Д. Сенявина разгромили турецкий флот в бою у острова Лемнос, близ полуострова Афон (в Эгейском море) в 1807 году и участвовали в победоносном сражении против турок при Наварине в 1827 году в составе англо-франко-русской эскадры. Результаты Крымской войны 1853–1856 годов означали поражение и русского флота: накладывались ограничения на его размеры в Черном море и на возможности плавания в Средиземном. Но в конце XIX — начале XX века русские корабли вновь стали появляться в Восточном Средиземноморье и показывать флаг в Красном море, Персидском заливе, Индийском океане… чтобы исчезнуть с горизонта после Октябрьской революции. Но это лишь исторический экскурс.

В программной статье, опубликованной в июле 1963 года в «Коммунисте Вооруженных Сил», главнокомандующий советским ВМФ С.Г. Горшков писал: «Раньше наши военные корабли и морская авиация играли второстепенную роль, поддерживая сухопутные войска. Теперь… мы должны быть подготовлены к широким наступательным операциям, чтобы нанести сокрушительные удары по морским и наземным целям империалистов в любой точке Мирового океана и на прилегающих территориях»{104}.

Через четыре года в статье по поводу Дня советского военно-морского флота Горшков отмечал, что «крупные империалистические державы уже потеряли господство на морях» и что рано или поздно «они должны будут понять, что у них нет господства совсем». «Советский морской флаг теперь гордо развевается на морях и океанах»{105}, — добавлял он.

В 1963–1964 годах в Средиземноморье стали регулярно появляться советские военные корабли, превращенные в 1968 году в Средиземноморскую эскадру. Они не имели авианосцев и авиационного прикрытия и были слабее американского 6-го флота, хотя, по американским данным, имели развитую систему противовоздушной обороны и средства для действий против подводных лодок, включая вертолеты. В случае ядерной войны им, очевидно, отводилась роль обреченного на гибель передового отряда — успеть нанести удар, погибнуть, но ценой своей ги бели нейтрализовать или ослабить американский ядерный удар со средиземноморского направления. Но, по логике холодной войны, обреченная эскадра была неприкосновенной, как и, например, американские сухопутные войска в Западной Европе, явно уступавшие здесь вооруженным силам СССР. Нападение на те или другие означало бы начало глобального и безумного военного конфликта.

Не имея баз, военные корабли должны были ходить со «свитой» — судами с топливом, водой, ремонтными мастерскими, баржами с боеприпасами. Это было дорого и, безусловно, снижало боеспособность эскадры. Без отдыха на суше боевые дежурства были изнурительны для экипажей, особенно для команд подводных лодок.

Уязвимость и дороговизну содержания советской эскадры в Средиземноморье могли уменьшить только базы на суше. Наверное, такой логикой руководствовалось командование флотом. Только что Советский Союз потерял в результате политического разрыва с Албанией удобную базу для своих подводных лодок в албанском порту Флера, существовавшую с 1958 по 1961 год. Видимо, советская сторона не раз в осторожной форме зондировала почву в Египте, надеясь, что Каир предоставит советскому флоту какую-то возможность пользоваться египетскими базами{106}.

Но получение баз на чужой территории — как бы они ни назывались: местами отдыха или ремонта, были ли они предоставлены в качестве льгот, под каким бы флагом ни существовали — в корне противоречило тем принципам советской внешней политики в регионе, которые столь эффективно привлекали друзей и вербовали союзников, а именно: ликвидации иностранного военного присутствия на Ближнем и Среднем Востоке. Ведь арабы добивались ликвидации английских и американских баз и не позволяли создавать новые, хотя им «объясняли», что это необходимо для их «защиты от коммунистической агрессии» и «советских экспансионистских замыслов». Тут же вставал вопрос о создании советских военных баз для «защиты от сионистской экспансии» и «происков империалистов».

Поражение Египта и Сирии в 1967 году заставило эти страны пойти навстречу пожеланиям СССР. Г.А. Насер в интервью с английским политиком Энтони Наттингом в ноябре 1968 года заявил: «Только русские помогли нам после Июньской войны срочной помощью от пшеницы до истребителей, в то время как американцы помогли нашим врагам. Русские ничего не попросили за это в обмен, за исключением льгот для военно-морского флота в Порт-Саиде и Александрии»{107}. Были созданы склады для горючего и запасных частей в Александрии и Порт-Саиде, облегчена процедура захода советских кораблей.

Заинтересованность была обоюдной. Египет нуждался в присутствии советских военных кораблей, чтобы обезопасить себя от возможного израильского удара.

10 июля 1967 года восемь советских кораблей ошвартовались в Порт-Саиде: ракетный крейсер, эсминцы и десантные суда. Шесть других вошли в Александрийский порт{108}. Советские корабли начали наносить визиты в сирийский порт Латакию.

Решение создать систему ПВО в Египте было, как представляется, политическим решением с целью спасти режим Г.А. Насера. Но нетрудно предположить, что были приняты во внимание и нужды советского ВМФ.

Советский боевой персонал начал прибывать в Дельту в феврале 1970 года. В Египте были развернуты 18 батарей ракет САМ-3, размещены 80 истребителей МиГ-21 и МиГ-23, а также несколько МиГ-25. Число советских военнослужащих, включая советников в египетских вооруженных силах, достигло примерно двадцати тысяч. Ряд аэродромов и ракетных комплексов был под полным советским контролем{109}.

К середине 1970 года советский флот использовал гавани в Александрии, Порт-Саиде, Эс-Саллуме. Позднее к ним были добавлены Мерса-Матрух и Бернис{110}. Присутствие в Египте советских частей ПВО и авиации было, очевидно, каким-то подкреплением для советской эскадры в Средиземном море, не имевшей авианосцев.

Отмечу, что данные, приведенные здесь, почерпнуты из западных источников. Когда будут опубликованы советские документы, цифры могут быть уточнены.

Автор. Было ли у военного руководства СССР впечатление, что и Средиземноморская эскадра, и аэродромы, и базы военно-морских сил в Египте предназначены для глобального столкновения с США?

Работник ГРУ. Базы в Египте предназначались и для того, чтобы усиливать эскадру, продлевать ее жизнеспособность. Но для Ближнего Востока и Северной Африки роль эскадры была больше политической: показывать флаг, демонстрировать союзникам, что мы — под боком, и сковывать американские действия политически. Всерьез о большой войне не думали.

Автор. Вы не считаете, что наша политика в арабском мире была окрашена военно-стратегическими соображениями?

Работник ГРУ. Нет, она была больше окрашена политическими и стратегическими соображениями. Чисто военные задачи не стояли на первом месте. В том же русле мыслили и в МИДе, видимо по этому вопросу не имея разногласий с военными.

Автор. Какова роль Латакии для нашей эскадры? Ведь кроме заправки продовольствием и водой и отдыха для экипажей там ничего не было. Ну, может быть, госпиталь…

Работник ГРУ. Мне кажется, что в Латакии мы даже не реализовали всех договоренностей с сирийцами. Поэтому сейчас это просто суша, на которую может ступить нога измученного советского моряка… Американцам в этом отношении куда проще.

Автор. Сам наблюдал. Когда эти молодые люди приходят в Марсель, в борделях праздник, стены ходят ходуном. Кажется, что весь Марсель танцует и пляшет. Сколько они денег там оставляют!

В 1968 году началось постоянное советское военное присутствие в Индийском океане, куда стали заходить корабли советского Тихоокеанского флота. Они показывали флаг в Персидском заливе, Могадишо, Мадрасе, Бомбее. Эти демонстрации совпали по времени с английским уходом с позиций «к востоку от Суэца», а также с обострением советско-китайских разногласий. Освоение советским военно-морским флотом Мирового океана шло полным ходом. В Индийском океане для СССР появилась неизвестная ранее угроза — американские подводные лодки с баллистическими ракетами — сначала с «Поларисами», затем с «Посейдонами» с дальностью действия 5300 км, а в 80-х годах и с «Трайдентами I» (7 400 км) и уже в постсоветское время — «Трайдентами II» (11 300 км). Правда, некоторые американские авторы утверждают, что такие подводные лодки несли боевое дежурство в Атлантическом и Тихом океанах.

Продолжала закручиваться адская спираль гонки вооружений. Забегая вперед, отметим, что логичные военные требования получения баз в Индийском океане противоречили беспроигрышным политическим установкам прошлого: «Долой иностранные базы на чужих территориях!» У СССР появились базы («льготы») в Бербере (Сомали) и в Адене (Южный Йемен). После того как две державы «рокировались» союзниками (СССР «обменял» Сомали на Эфиопию, а США — наоборот), у СССР появилась база в Эфиопии, а США стали использовать Берберу.

Реакция США — ведущей военно-морской державы мира в ХХ веке — на развитие советского ВМФ была предсказуемой. К тому же она накладывалась на общее обострение международной обстановки, споров из-за развертывания ракет средней дальности в Европе, на действия советских войск в Афганистане. «Американское командование считало развитие военно-морского флота Советского Союза угрозой, — писал американский исследователь Э. Рубинштейн. — Оно считало, что это будет мешать перевозкам по морским коммуникациям, а наличие различных видов ядерных ракет у советского военно-морского флота угрожало Соединенным Штатам… Это было толчком к американской русофобии. Есть сходство с тем, как подобное соревнование способствовало англо-германскому антагонизму накануне Первой мировой войны»{111}.

Важность военно-морского присутствия СССР в Восточном Средиземноморье и Индийском океане определялась и ростом значения водного пути из Черного моря через проливы, Суэцкий канал, Баб-эль-Мандебский пролив на Дальний Восток, вес которого в советской экономике увеличивался.

Но вернемся к Средиземноморью.

Еще в апреле 1967 года Леонид Брежнев предложил вывести американский 6-й флот из Средиземноморья{112}. Тогда, как и потом, Вашингтон игнорировал этот призыв. Слишком велико было превосходство ВМФ США в этом регионе, чтобы от него отказываться.

Андрей Громыко заявил в мае 1968 года: «Будучи черноморской державой и вследствие этого средиземноморской державой, Советский Союз заинтересован в мире и безопасности в районе, который прямо прилегает к советским южным границам… Присутствие советских кораблей в Средиземном море является фактором, облегчающим сохранение безопасности всей средиземноморской зоны»{113}. Эту точку зрения разделяли Египет и Сирия, представители которых не раз заявляли, что они считают советский флот своим щитом против агрессивных намерений американского 6-го флота.

Франция, Италия, Испания выражали обеспокоенность тем, что в связи с появлением советской Средиземноморской эскадры американские позиции ослаблялись. У западных союзников в Восточном Средиземноморье — Греции, Турции, Израиля — опасений было больше. В 1968 году турецкое министерство иностранных дел опубликовало цифры, которые показали, что за 1967 год через проливы проследовало рекордное число советских кораблей, в том числе 107 — после начала арабо-израильской войны{114}.

У Израиля был свой резон беспокоиться. Египтяне, использовав советскую ракету, потопили в октябре 1967 года израильский эсминец «Эйлат». Возможные морские сражения приобретали новые качественные характеристики.

Однако каких-либо реальных сил для вмешательства на Ближнем и Среднем Востоке, даже не принимая во внимание Турцию и Иран, у СССР в те годы не было. Преобладающие позиции США и их союзников в этом регионе сохранялись.

Когда к началу 60-х годов рухнула американская доктрина «массированного воздействия» и опасность взаимного уничтожения становилась все более реальной, Москва и Вашингтон стали принимать предупредительные меры, чтобы избежать ядерной войны. В 1961 году в США родилась доктрина «ограниченной ядерной войны», которая подразумевала, что ядерное оружие может быть использовано не непосредственно против Советского Союза, а лишь на том театре военных действий, где создается угроза для интересов США и Запада в целом.

Между Кремлем и Белым домом была установлена «горячая линия». В 1963 году был заключен Договор о запрещении ядерных испытаний в трех средах, в 1968-м — Договор о нераспространении ядерного оружия, а в 1972-м — Договор об ограничении стратегических вооружений (ОСВ-1).

Через систему договоров и соглашений две державы стремились снизить риск ядерной катастрофы. Процесс был трудным и неровным. Как сосуществовать в новом мире, не знали ни лидеры СССР, ни лидеры Запада. Они шли к договоренности методом проб и ошибок.

Но Ближний и Средний Восток оставался полем холодной войны. Взаимопонимание между Москвой и Вашингтоном не распространялось на этот регион.

Советское военное присутствие в Египте не обошлось без трагических потерь: израильтяне сбили несколько самолетов, пилотируемых советскими летчиками. Советские военные сначала недооценили электронную вооруженность израильской авиации и возможности наведения на цель, но потом приняли меры. Укрепление египетской ПВО и потери израильтян заставили их воздержаться от налетов. Патовая ситуация подтолкнула все стороны к принятию американского «плана Роджерса», выдвинутого в декабре 1969 года, и к прекращению огня 7 августа 1970 года.

Египтяне затем передвинули ракетные комплексы к западному берегу Суэцкого канала, восстановив всю систему противовоздушной обороны. В Израиле это сочли нарушением соглашения о прекращении огня, но ничего не решились предпринять в ответ. Возобновлять военные действия было в тот момент не в интересах Израиля.

К концу 60-х годов на Ближнем Востоке все громче заявляли о своих требованиях палестинцы. Дело уже не ограничивалось проблемой беженцев и защитой их прав. Палестинское движение превращалось в военно-политический фактор. Захват Израилем всей Палестины, создание израильских поселений в ее арабской части лишали палестинцев даже иллюзии существования у них национального очага, которым могли считаться не присоединенный к Египту сектор Газа и включенный в Иорданию Западный берег реки Иордан. Судьба изгнанников, лишенных родины, все больше создавала у палестинцев чувство единого народа с попранными правами. Возникли палестинские военно-политические организации, объединившиеся в 1964 году в Организацию освобождения Палестины. Правда, в конце 80-х годов новое поколение отчаявшихся и отчаянных молодых людей, выросших под израильской оккупацией, создаст властям Израиля проблему в виде невооруженного восстания — интифады. А пока что военно-политические организации палестинцев дестабилизировали не Израиль, а наиболее пострадавшую от войны страну — Иорданию. Ливан еще стоял на очереди.

В Иордании палестинские вооруженные формирования укрепились в лагерях беженцев и бросили вызов королевской власти, расшатанной поражением 1967 года. Громкую известность приобрели угоны самолетов международных авиакомпаний боевиками из левоэкстремистских палестинских организаций, базировавшихся в Иордании. В стране сложилось двоевластие. Для короля Хусейна встал вопрос о политическом выживании, и, опираясь на верные ему части, он начал боевые действия против вооруженных формирований палестинцев.

В августе — сентябре 1970 года в Аммане и других районах Иордании шли бои, в которых тысячи людей были убиты или ранены. Иорданская армия взяла верх, а после столкновений в июле 1971 года установила полный контроль над страной.

Ситуация в Иордании вызвала серьезнейшие международные осложнения и опасность новой вспышки конфликта на Ближнем Востоке. Палестинские военные формирования пользовались поддержкой прежде всего Сирии, которая была готова прийти к ним на помощь, а также Ирака. На Сирию было оказано колоссальное военно-политическое давление со стороны Израиля и США, сосредоточивших в разгар кризиса флот в Восточном Средиземноморье. Президент Никсон заявил, что либо США, либо Израиль должны будут осуществить военное вмешательство в Иордании, если Сирия или Ирак придут на помощь палестинским партизанам{115}.

Советский Союз не был готов к вмешательству в конфликт. Экстремизм палестинцев отталкивал советских руководителей. Поэтому и в Заявлении ТАСС от 20 сентября 1970 года{116}, Заявлении МИД от 24 сентября{117} и в выступлении Леонида Брежнева в Баку 2 октября{118} содержались обычные выпады против «происков империалистических и реакционных сил» и заверения в поддержке «справедливой борьбы арабских народов». На конкретные акции не было и намека, хотя советские органы массовой информации выражали симпатии к палестинцам.

Внимание советского руководства было занято гораздо более важным для него событием — смертью президента Насера.

Кончина тяжелобольного Насера 28 сентября 1970 года означала конец целой эпохи в советско-арабских отношениях. Когда в 50-х годах Насер пошел на исключительный по смелости шаг, начав закупать советское оружие и бросив вызов Западу, он не ожидал, что к концу жизни и само его политическое выживание, и судьба Египта окажутся теснейшим образом связаны с Москвой. Насер пользовался высокой репутацией и уважением советских лидеров, и это помогало ему вести египетско-советские отношения через пороги и подводные камни.

Приведу слова ныне покойного А.А. Громыко из его книги воспоминаний: «При всем риске впасть в крайность, подчеркивая роль субъективного фактора в конкретных условиях Ближнего Востока, беру на себя смелость сказать: «Проживи этот человек еще несколько лет, обстановка в районе могла бы сложиться и по-другому»{119}.

Вернемся к беседе с Е.Д. Пырлиным{120}.

Е.Д. Пырлин. Из всех, с кем я общался, наибольшее впечатление оставил Насер, и я вовсе не оригинален в своих оценках. Насер — это личность. Эта личность на десять голов выше других деятелей Арабского Востока — и нынешнего, и прежнего поколений. Беседы с Насером запоминались его хваткой, то есть он мог с ходу ответить на трудный вопрос и схватывал проблему целиком. Садат в этом отношении был чем плох? Он мог ухватиться за какую-то деталь, раскручивать эту деталь в ущерб главному. Насер видел проблему всю сразу. Я участвовал в восьми-девяти беседах, и каждая беседа оставляла огромное впечатление, тем более они все продолжались по пять-шесть часов. Насер под конец уже был тяжелобольным человеком. У него было сужение сосудов… Он не мог сидеть в одной позе больше трех минут и все равно выдерживал эти утомительные беседы, утомительные переговоры.

Трижды — в 1956, 1967 и 1970 годах — советская поддержка спасала режим Насера. Советско-египетское сотрудничество достигло беспрецедентных для «третьего мира» масштабов и в военной, и в экономической области. Оно же нанесло ущерб Египту в результате временного разрыва части сложившихся связей с Западом и ограниченного переноса на египетскую почву некоторых элементов советской социально-политической и экономической системы, оказавшихся неудачными и в СССР.

Насер знал и победы, и очень жестокие поражения, но, как бы то ни было, он стоял в ряду гигантов «третьего мира» вместе с Неру, Сукарно, Нкрумой, олицетворявших целую эпоху избавления от политического господства Запада и перехода к сотрудничеству с Советским Союзом. И эпоха, и лидеры, и их политика были противоречивы, и еще предстоит дать им окончательную оценку. Да и возможно ли что-либо «окончательное» в подходе к историческим деятелям и к самому историческому процессу?

Во время правления Насера шло быстрое расширение советского влияния на Ближнем и Среднем Востоке — в хрущевское десятилетие и первые годы после него.

«Советские позиции на Среднем Востоке сегодня сильнее, чем десять лет назад, — писал У. Лакер в конце 60-х годов. — Это произошло не в результате вторжения, не в результате хитрого проникновения. Советский Союз стал средневосточной державой по приглашению. Он не захватил никаких военных баз, но правительства Египта, Сирии, Алжира и Йемена по своей собственной воле предложили ему льготы, к которым он стремился.

Ни одна страна не была захвачена. Не было сделано никакой попытки навязать сверху коммунистическую политическую и социальную систему. В некоторых странах произошли перемены, но в результате внутреннего брожения, а не внешнего давления. Советское влияние выросло не потому, что распространялась коммунистическая идеология, но в результате усилий, предпринятых на различных уровнях для того, чтобы создавать друзей и оказывать воздействие на людей: займы, поставки оружия, политическая помощь, поддержка арабских стран против Запада и Израиля… В ответ Советский Союз не требовал ни баз, ни нефти, ни политического конформизма. Он был готов сотрудничать как с королями и шейхами, так и с ультрарадикальными революционерами. Факт, что некоторые из этих лидеров были воинственными антикоммунистами, не служил препятствием… Израиль был единственным исключением, но и в этом случае причины советской враждебности не были идеологическими. Поставленная между необходимостью выбирать между арабами и Израилем, Москва выступила за более многочисленные батальоны, и сначала она считала, что это — более сильные батальоны…

Советские цели на Ближнем Востоке легко определить: убрать западное влияние из региона и усилить, насколько возможно, советские позиции. Турция и Иран в значительной мере были нейтрализованы»{121}.

«В результате полутора десятилетий противоречивого, но постоянного проникновения Советский Союз теперь стал средиземноморской державой с признанными интересами на Ближнем Востоке, где он регулирует экономические вложения, осуществляет политическое влияние и использует военные базы», — писал исследователь Шимон Шамир в начале 70-х годов{122}.

Можно привести десятки высказываний подобного рода, сделанных политическими деятелями и политологами на Западе и в Израиле. Легко по прошествии десятилетий опровергать их или критиковать. Но тогда ситуация воспринималась именно так и на Западе (за редким исключением), и в арабских странах, и в СССР.

Были ли в те годы скептики в Советском Союзе, ставившие под сомнение основополагающие принципы и критерии успеха? Да, были, но только не среди идеологов внешней политики, не в советском руководстве. Если не считать горстки диссидентов, то в успехе ближневосточного предприятия сомневался кое-кто из экспертов-интеллектуалов. Но их мнение не могло стать достоянием общественности, да и заглушалось внутренними сомнениями (может быть, «мы все равно победим»?), и успехами Вьетнама, и появлением советских танков на улицах Праги, вернувших Чехословакию на путь «реального социализма», и переворотом в Чили, который показал отнюдь не «улыбающееся лицо» Запада, если затрагивались его политические интересы.

…Пять миллионов египтян вышли проводить гроб с Насером. Неуправляемая рыдающая толпа оттеснила прибывшего на похороны А.Н. Косыгина от кортежа с телом покойного президента.

Советское руководство не очень доверяло новому президенту Мухаммеду Анвару Садату, но не вмешивалось в борьбу за власть в Египте после смерти Насера. В мае 1971 года Садат смог переиграть и отправить за решетку своих противников — группу Али Сабри, считавшуюся просоветской, и укрепить свою власть. Но без каких-либо успехов в деле освобождения оккупированного Израилем Синая его положение оставалось шатким. Поэтому новый президент Египта начал двойную игру.

С одной стороны, он сделал вид, будто идет на укрепление отношений с СССР, заключив с ним 15 мая 1971 года договор о дружбе и сотрудничестве. Тем самым он рассчитывал максимально насытить свои вооруженные силы советским оружием для возможной войны против Израиля. Для советского руководства нужны были видимость сохранения прежних отношений и даже их формализация как для самоутверждения, так и для торга с США[10].

С другой стороны, Садат начал контакты с США, которым принадлежали его истинные симпатии, в тщетной надежде, что Вашингтон «окажет давление» на Израиль, заставив его пойти на уступки. Завязалась переписка между Садатом и президентом США Никсоном. Но пребывание советских войск на территории Египта было серьезнейшим препятствием для сближения с США, а в Вашингтоне не очень доверяли новому президенту Египта.

1 марта 1971 года Садат посетил Москву, пытаясь убедить советское руководство дать ему больше оружия и делая все необходимые заверения в дружбе и о готовности к «совместной борьбе против империализма».

Комплименты в адрес Советского Союза давались ему без труда. 10 июня 1971 года он заявил в публичной речи: «Наша дружба с СССР не временная, а принципиальная дружба, не этапная, а постоянная. Мы выступали и всегда будем выступать вместе в едином «антиимпериалистическом революционном фронте»{123}. В этой же речи президент отметил, что Советский Союз «без колебаний предоставляет весь свой опыт в распоряжение молодых независимых государств, борющихся за развитие своей экономики и защиту независимости, не выдвигая никаких условий. Это — действительность, в которой мы живем, а не слова, которые мы слышим»{124}.

Но поставки военного снаряжения из Советского Союза замедлялись. Росли раздражение и непонимание между Москвой и Каиром. Садат съездил в Москву в середине октября 1971 года, чтобы урегулировать разногласия. 1 февраля и 27 апреля 1972 года (накануне встречи Брежнева с Никсоном) он также побывал в Москве.

Садат убедился, что арабо-израильский конфликт потерял свое значение в советской внешней политике. Советский Союз не собирался жертвовать разрядкой для того, чтобы удовлетворить требования Садата. Встреча Брежнева и Никсона вызвала у Садата величайшие подозрения — он опасался договоренности за свой счет. В послании Брежнева от 6 июля 1972 года, направленном Садату, были лишь общие слова о содержании переговоров с Никсоном и устные заверения о продолжении советской поддержки арабов{125}.

Садат решил действовать. 7 июля он информировал советского посла Владимира Виноградова, что 15 тыс. советских специалистов должны покинуть Египет к 17 июля{126}. Он потребовал, чтобы из Египта было удалено все вооружение, которое использовалось непосредственно советскими военнослужащими.

Некоторые полагают, что не случайно это решение последовало за контактами с США, предпринятыми незадолго до этого. Но правильнее было бы считать это решение лично садатовским. Оно витало в воздухе. Садату нужно было сократить опасное для него советское военное присутствие, вызывавшее недовольство в вооруженных силах и среди населения, и сделать жест в сторону американцев. Если жест не удавался, то оставался еще военный выбор, а свободу действий в случае военного выбора сковывало бы присутствие советских войск.

А.С. Кулик. Надо учитывать психологическую особенность Садата, его комплексы человека, который всегда хотел быть наверху, но оказался в подчиненном положении у Насера. Он даже не был вторым человеком в стране. Когда он оказался у власти, он стремился все делать наоборот по сравнению с тем, что делал Насер. Отсюда его курс на сближение с Соединенными Штатами и на мир с Израилем и отстранение от СССР и даже враждебное отношение к СССР.

Личные психологические комплексы Садата накладывались на политический расчет и трезвый ум египетского феллаха.

Автор{127}. Садат знал, что с самого начала советское руководство ему не доверяло?

В.М. Виноградов (бывший посол СССР в Египте, бывший заместитель министра иностранных дел СССР). Он чувствовал. Конечно, с нашей стороны были всякого рода задержки и в ответе на его послания, и в реальных поставках. Американцы, зная черты Садата — взрывной характер, подозрительность, мнительность, — умело их использовали. Вот была встреча Брежнева с Никсоном в Москве в мае 1972 года. Садат очень ее боялся, потому что опасался договоренности за свой счет. Вышло коммюнике. Там была только одна фраза — о том, что обе стороны договорились вступить в переговоры о сокращении поставок вооружений на Ближний Восток. Ничего страшного. Но для него это было прямым свидетельством, будто мы стараемся его обмануть.

Автор. Если отвлечься от эмоций, от очень неприятных для СССР форм, в которых Садат проводил свой курс, была ли все-таки объективная основа для пересмотра Египтом своих внешнеполитических приоритетов?

В.М. Виноградов. Для Садата надо было выбирать стратегический курс. Видимо, он понял, что с Советским Союзом он далеко не пойдет. Он знал нашу сдержанность относительно развязывания военных действий. Наше отношение было такое: помогать нашим друзьям надо; но если это могло привести к международной конфронтации, то нужна ли эта помощь нам? Нет. Нужно действовать политическими средствами. Садат знал наши аргументы. И они его раздражали… Шла умелая политическая работа со стороны американцев. С приходом Никсона американцы объявили себя друзьями Египта. Мол, были недоразумения, мы поможем вам, только дайте совет — как. Для Садата освобождение оккупированного Синая из внешнего вопроса стало делом внутриполитической борьбы. Был затронут лично его авторитет. Все в Египте над Садатом посмеивались. В экономике он не разбирался совершенно. Не был сильным политическим руководителем. Случайно попал на пост президента в силу сложившихся обстоятельств. Он должен был искать способ, чтобы самоутвердиться, чтобы отойти от Советского Союза. Он стал предъявлять бесчисленные претензии к Советскому Союзу. Все время говорил, что американские самолеты лучше, чем советские, что артиллерия лучше, что ракеты лучше. Хотя все это спорно. Октябрьская война 1973 года показала превосходство советского оружия.

Автор. Не возникала ли при определенных обстоятельствах у вас мысль о возможном вмешательстве во внутриполитическую борьбу в Египте?

В.М. Виноградов. Это было абсолютно исключено. Курс был взят правильно: во внутренние дела нельзя вмешиваться. Внутренние дела непредсказуемы. Они — результат внутреннего развития.

Автор. Мы где-нибудь в арабских странах нарушали этот принцип?

В.М. Виноградов. Я думаю, нет. Были разные неприятности в обоих Йеменах, Сирии, Ираке, Судане. В Судане было несколько переворотов. Мы не вмешивались никогда.

Автор. У нас в арабских странах таких грехов, типа вмешательства ЦРУ в дела Ирана для свержения Мосаддыка, не было? Я не говорю о восточноевропейских странах и Афганистане.

В.М. Виноградов. Абсолютно нет. Наши люди не обучены этому.

А вот мнение Б.Н. Пономарева{128}. Садат сначала подписал хороший договор с нами, но он повернул от дружеских отношений, повел дело к разрыву, выгнал наших военных, потом других специалистов. Он не был человеком прогрессивным, умным и грамотным. Затем, жена его — полуангличанка, кажется, с Кипра. Она — типичная дамочка с буржуазными взглядами, цель своей жизни видела в обогащении, в возвеличивании Садата. Дочь вышла замуж, как мне кажется, за богатого нефтяного магната.

Во время съезда Арабского социалистического союза, на котором я был, в Судане произошел переворот, — продолжал Пономарев. — Но сторонники Нимейри собрались с силами и всех арестовали, в том числе коммунистов. Я получил телеграмму из Москвы: «Через Садата повлиять на суданское руководство, чтобы не казнили руководство компартии». Мы с послом поехали на дачу к Садату, километрах в сорока от Каира. Он сидел полураздетый под развесистым деревом. Была жара 40 градусов. На столе стояла бутылка водки и лед. Это в жару-то! Он пригласил нас за стол и налил по полному бокалу. Мы только пригубили. А он на наших глазах выпил полный стакан водки, предварительно бросив туда лед. Мы передали нашу просьбу. У него был прямой провод с Суданом. Он ушел, позвонил, потом вернулся и сказал, что было поздно. Он действительно страдал алкоголизмом. Видимо, этим пользовались люди, которые стремились свернуть Египет с пути дружественных отношений с СССР. Наконец патриотические силы организовались и покончили с ним. С тех пор наши отношения улучшились, стали крепче.

Предполагаю, что личная позиция Б.Н. Пономарева вряд ли нуждается в комментариях.

Высылка советского военного персонала из Египта была воспринята в Москве со смешанными чувствами. Конечно, это было политическое поражение. Конечно, ликвидация военных позиций в такой стратегически важной стране, как Египет, болезненно воспринималась советским руководством. Даже сама форма, в какой стала происходить эвакуация советских военнослужащих, была оскорбительной: в конце концов, их направили сюда по настоятельной просьбе Египта. Но одновременно пришло и чувство облегчения: Советский Союз уходил от угрозы прямого вовлечения в военную конфронтацию. Еще не умерла надежда на разрядку, и решение Садата как бы само собой убирало камень преткновения в отношениях с США.

Когда в ответ на столь драматичный жест ни со стороны США, ни со стороны Израиля не последовало никакой «платы», Садат понял, что войны с Израилем ему не избежать. А для этого нужно было пока продолжать сотрудничество с СССР.

В декабре 1972 года Садат дал распоряжение военному министру Ахмеду Исмаилу информировать советского посла в Каире, что египетско-советское соглашение 1968 года о военно-морских льготах будет продлено еще на пять лет{129}.

Надежды на сохранение «особых» отношений с Египтом в Москве сохранялись, поэтому военные поставки шли в необходимых размерах, продолжалось экономическое сотрудничество.

Полупобеда, ставшая поражением

Решение начать войну против Израиля было принято Садатом и Асадом летом 1973 года. Они шли на такой величайший военный и политический риск прежде всего потому, что отсутствие движения в деле вывода израильских войск и приемлемого урегулирования ставило их под невыносимое давление общественного мнения внутри своих стран. Египетские и сирийские вооруженные силы, казалось, извлекли уроки из поражения 1967 года, восстановили с советской помощью свою боевую мощь, их мораль казалась высокой, и можно было надеяться на ограниченный военный успех. Конечно же руководители Сирии и Египта понимали, что США не допустят тотального военного разгрома Израиля. Но, как и прежде, они возлагали надежду на то, что в случае неудачи Советский Союз не допустит полного поражения своих друзей.

6 октября 1973 года в три часа дня были нанесены удары с воздуха по израильским позициям на Синае и Голанских высотах. Египетские войска переправились через Суэцкий канал и закрепились на его восточном берегу. Сирийские войска начали наступление на Голанские высоты. Израильтяне сосредоточили все свои силы на северном направлении и, уничтожив почти все сирийские танки, участвовавшие в боях, продвинулись к Дамаску. Однако им не удалось установить господство в воздухе, так как в Сирии была оперативно развернута с советской помощью современная система ПВО. Во время израильского контрнаступления на севере египетские войска на Синае практически бездействовали.

Главным для Израиля был египетский фронт, и именно туда началась переброска основных израильских сил, прекративших интенсивные операции в Сирии.

12 октября Садат приказал начать наступление, но оно захлебнулось, и египетские войска вернулись на прежние позиции. Возможно, они опасались продвигаться вглубь Синая, так как на восточном берегу канала египтяне были прикрыты системой ПВО, расположенной на западном берегу. Возможно, Садат и не хотел реального продвижения египетских войск вглубь Синая.

К этому моменту потери Израиля в живой силе и технике были столь ощутимы, что его руководство обратилось к США с отчаянным призывом о помощи. Когда США приняли решение организовать воздушный мост, Израиль уже потерял около трети своей авиации и более трети танков, запасов некоторых видов боеприпасов оставалось лишь на несколько дней{130}. Его ядерное оружие «на всякий случай» было выведено на боевые позиции.

Согласно американским источникам, в основе крупных неудач Израиля в начале войны лежала цепь грубейших просчетов Тель-Авива и Вашингтона. Прежде всего, это касалось недооценки египетской армии и ошибки израильской разведки, на информацию которой понадеялось и ЦРУ.

Садат оказался гораздо хитрее и дальновиднее, чем считали израильтяне и американцы, и умел играть по-крупному.

…В июле 2007 года в Лондоне неизвестными был убит Ашраф Марван, зять Гамаля Абдель Насера, сохранивший доверительные отношения с Садатом. Он обосновался в Англии в качестве процветающего бизнесмена, торговца оружием. Оказалось, что перед войной 1973 года он добровольно стал платным агентом Израиля. Подлинность переданных им сверхсекретных документов государственной важности произвела на израильтян впечатление. Ему поверили. В 1973 году он дважды предупреждал израильтян о намерении Египта и Сирии начать войну. Израиль осуществлял дорогостоящую частичную мобилизацию — и впустую. За день до начала октябрьской войны Марван вновь сообщил о планах египетского и сирийского руководства. На этот раз израильтяне ему не поверили и были застигнуты впросак. Но была ли его деятельность в качестве израильского «шпиона» великолепно проведенной многоходовой операцией египетского руководства с целью дезинформировать Израиль о дне Х? На похороны Марвана прилетел сын египетского президента Мубарака и шеф египетской разведки. С таким почетом платного шпиона Израиля не хоронят…

К тому же Никсон уже увяз в уотергейтском скандале и отдал внешнюю политику на откуп Киссинджеру, который первый и последний раз в истории США совместил посты помощника президента по национальной безопасности и госсекретаря США. Как писал в своих мемуарах Никсон, полученное им в Ки-Бискейне (в окрестностях Майами) сообщение со слов Голды Меир о том, что остались считаные часы до начала войны с Сирией и Египтом, «застало нас полностью врасплох. Буквально накануне ЦРУ доложило, что война на Ближнем Востоке маловероятна, а крупные перемещения египетских войск — это очередные ежегодные маневры»{131}.

Весь драматизм ситуации, в которой оказался Израиль, не сразу дошел до Киссинджера, не говоря уже о Никсоне. Кроме того, Вашингтон оглядывался на арабские страны, прежде всего Саудовскую Аравию, а в Пентагоне имелось сильное проарабское лобби, возглавляемое заместителем министра обороны США У. Клементсом, техасским нефтяником. Его поддерживал соперничавший с Киссинджером министр обороны США Дж. Шлесинджер, который в первые дни был настроен против военных поставок Израилю, полагая, что это в дальнейшем помешает Вашингтону быть «честным посредником» между Израилем и арабами. Правда, тогда и он, и Киссинджер, и сам Никсон были уверены, что повторится сценарий Шестидневной войны 1967 года с быстрым разгромом арабов израильтянами. Поэтому обращения Тель-Авива за помощью нашли отклик далеко не сразу. В ночь с 9 на 10 октября, по приказу Голды Меир умоляя Киссинджера о помощи, посол Израиля в США С. Диниц довольно прозрачно намекнул, что Израиль готов к «крайним мерам»… Позднее было подтверждено, что в эту ночь кабинет министров Израиля принял решение о приведении в боевую готовность ракетных установок с ядерными боеголовками «Джерико»{132}. Но лишь 13 октября Никсон дал указание о немедленных и массированных военных поставках Израилю на американских военно-транспортных самолетах{133}.

По данным Пентагона, с 13 октября по 15 ноября 1973 года по воздушному мосту в Израиль было направлено 22 тыс. т вооружений, включая танки, артиллерийские орудия, ракеты и боеприпасы. Переброска военной техники Израилю продолжалась морем{134}.

Самое разумное, что сделало советское руководство в начале конфликта, — предложило Асаду и Садату добиваться прекращения огня. На тех выигрышных позициях, которые первые дни занимали египетские и сирийские армии, это была бы чистая победа, даже если бы израильтяне их где-то потеснили{135}. Возможно, что легкий удар по Израилю устраивал бы и США, так как заставил бы израильское руководство всерьез договариваться о мире. Но неудачи Израиля в первые дни оказались большими, чем предполагалось. Израильское руководство вынуждено было воевать всерьез, и США не оставалось ничего другого, как поддержать своего союзника (клиента). То же самое сделал СССР, оказав помощь Сирии и Египту.

Через четыре дня после начала военных действий СССР начал крупнейшую операцию по переброске вооружений самолетами Ан-12 и Ан-22. Они сделали более 900 вылетов, доставив в Сирию и Египет оружие, военную технику и боеприпасы. Подчеркиваю лишний раз, что эти данные взяты из западных источников.

Существенно больше грузов шло морем, но они стали прибывать лишь к концу войны. СССР развернул в Восточном Средиземноморье значительный флот, численность которого, опять-таки по западным данным, достигла к концу октября 96 единиц, включая 34 боевых корабля и 23 подлодки{136}. Это понималось как предупреждение Израилю против возможных попыток сорвать советские поставки. (В Латакии как раз был потоплен израильскими катерами советский сухогруз.) Советские корабли, очевидно, собирали информацию о ходе боевых действий и наблюдали за передвижениями американского 6-го флота. На Западе истолковали усиление советской Средиземноморской эскадры как признак того, что она может быть использована для поддержки советских войск, если они будут направлены в район конфликта.

Советский военный персонал перегонял танки от портов выгрузки к фронту, управлял радарами, ремонтировал танки и другую военную технику. У автора нет свидетельств того, что какие-либо советники участвовали в боях на фронте. Однако автору, находившемуся в то время в Дамаске, советские военные советники открыто говорили, что за пультами управления сирийской системы ПВО, усиленной сразу после израильских налетов на Дамаск, сидели советские офицеры. Могу подтвердить, что после довольно значительных потерь израильской авиации налетов на Дамаск больше не было.

С 16 по 19 октября в Каире находился член политбюро ЦК КПСС, председатель Совета министров СССР А.Н. Косыгин. Он пытался убедить Садата, что нужно было добиваться прекращения огня. Положение на фронте складывалось неблагоприятно для египтян, и Садат выступил с этим предложением.

16 октября израильтяне форсировали Суэцкий канал на стыке двух египетских армий в районе Большого Горького озера и стали наступать по направлению к Каиру и вдоль восточного берега канала к Красному морю. Как и в 1967 году, они игнорировали решения Совета Безопасности ООН о прекращении огня и продолжали наступление вплоть до 25 октября.

Главную роль в прекращении 25 октября боев на египетско-израильском, а 26-го — на сирийско-израильском фронтах сыграла позиция СССР и США.

9 и 12 октября 1973 года Совет Безопасности ООН рассматривал ситуацию, сложившуюся на Ближнем Востоке. СССР настаивал на том, что выход из создавшегося положения нужно искать прежде всего в выводе израильских войск с оккупированных арабских территорий. США требовали прекращения огня и отвода войск сторон на линии разграничения, существовавшие до вой ны 1973 года.

Представители СССР и США активизировали прямые контакты. С 20 по 22 октября в Москве Государственный секретарь США Генри Киссинджер встречался с Леонидом Брежневым и Андреем Громыко. Они выработали проект резолюции по ближневосточным вопросам, который правительства СССР и США совместно внесли 22 октября на рассмотрение Совета Безопасности. Египет поддержал этот проект.

23 октября Совет Безопасности большинством голосов принял резолюцию № 338, которая предусматривала немедленное прекращение огня и всех военных действий с оставлением войск на занимаемых ими 22 октября позициях. (Представитель КНР в голосовании не участвовал.) Призыв к прекращению огня выдвигался вместе с требованием практического осуществления резолюции Совета Безопасности ООН № 242.

Египет заявил о своей готовности выполнить резолюцию № 338 и прекратить военные действия на взаимной основе. О согласии с этой резолюцией сообщило и правительство Израиля.

Однако в ночь на 23 октября израильские войска начали наступление как на восточном, так и на западном берегу Суэцкого канала. Им удалось перерезать дорогу, связывающую Каир с Суэцем, выйти к Суэцкому заливу и фактически окружить 3-ю египетскую армию, которая удерживала позиции на обоих берегах канала в его южной части.

По просьбе Египта 23 октября было созвано экстренное заседание Совета Безопасности, на котором голосами 14 государств (КНР в голосовании не участвовала) была принята новая резолюция, внесенная СССР и США, содержавшая требование немедленного прекращения на Ближнем Востоке огня и всех военных действий, а также возвращения войск на позиции, занимаемые ими 22 октября.

Однако Израиль продолжал наступление.

«Обычно спокойный и не предрасположенный к крутым действиям, Брежнев был вынужден 23 октября по «горячей линии» передать Никсону отнюдь не дипломатическое послание, — пишет Е. Примаков. — В нем говорилось: «Почему Израилем допущено вероломство — Вам виднее. Мы видим единственную возможность исправить положение и выполнить договоренность — заставить Израиль немедленно подчиниться решению Совета Безопасности». В послании содержался намек на то, что бездействие США приведет к краху разрядки: «Слишком многое поставлено на карту — не только на Ближнем Востоке, но и в наших отношениях». В США поняли серьезность ситуации. В тот же день Никсон ответил, что Соединенные Штаты «берут на себя ответственность за то, чтобы полностью прекратить военные действия со стороны Израиля». «Мы с Вами достигли исторического урегулирования, — говорилось в послании Никсона Брежневу, — и мы не позволим, чтобы оно было взорвано».

Однако Израиль продолжал игнорировать требования Совета Безопасности ООН прекратить огонь и отвести войска на занимаемые ими позиции в момент принятия резолюции № 338. В Москве шло бурное заседание политбюро. Эмоции прибавились в результате того, что по специальному телефону Садат умолял сделать все, чтобы «спасти его и египетскую столицу, которую окружают израильские танки». Немедленно запрошенный главный советский военный советник в Каире доложил Брежневу, что Садат потерял голову, когда узнал, что несколько израильских танков перешли через Суэцкий канал, но непосредственной угрозы Каиру нет. Несмотря на это сообщение, ряд членов политбюро высказались за принятие острых военно-политических мер»{137}.

Советское правительство в специальном заявлении, опубликованном 24 октября, потребовало, чтобы Израиль немедленно прекратил огонь и все военные действия и отвел свои войска на линию прекращения огня 22 октября, и предупредило «о самых тяжелых последствиях», которые повлечет продолжение «агрессивных действий против Египта и Сирии»{138}.

Брежнев послал Никсону срочное послание: «Если Вы найдете невозможным действовать вместе с нами по этому вопросу, мы вынуждены будем столкнуться с необходимостью срочно рассмотреть вопрос о том, чтобы предпринять необходимые односторонние шаги»{139}.

24 октября в СССР была объявлена повышенная боеготовность семи дивизий воздушно-десантных войск. Некоторые западные аналитики считают, что часть этих войск могли послать, чтобы спасти окруженную египетскую 3-ю армию. Автор не уверен, что именно такими мотивами руководствовались советские лидеры, были ли просчитаны возможные ответные действия США. Скорее всего, это был просто сигнал США и Израилю, что СССР не может допустить разгрома Египта. Но американская реакция оказалась чрезмерной: была объявлена тревога в американских ядерных силах. Эта акция бросила в дрожь американских союзников. Американские источники утверждают, что акция была блефом, предпринятым Киссинджером без ведома Никсона, который одобрил ее постфактум. Имевшая все основания не ожидать такого поворота событий советская сторона приняла американское предложение направить гражданских наблюдателей{140}.

Холодная война имела свои неписаные правила, которые определяли, как сосуществовать и избегать столкновения. Заглянув в бездну, обе державы остановились и сделали по шагу назад. Израильтяне прекратили военные действия, но не вернулись на позиции, которые они занимали 22 октября. И в советских парашютно-десантных дивизиях, и в американских ядерных силах состояние повышенной боевой готовности было 25 октября отменено. «Возможно, в ходе кризиса я немного погорячился», — сказал президент Никсон советскому послу Добрынину{141}. В конце концов, зачем США была нужна проблематичная победа Израиля над Садатом, который уже убрал советские войска из Египта и тайно выразил готовность к сотрудничеству с США на антисоветской основе? Зачем СССР нужно было посылать войска для спасения режима, курс которого был сомнительным?

25 октября Советский Союз согласился с предложением непостоянных членов Совета Безопасности, чтобы войска ООН, направленные для наблюдения за прекращением огня, не включали войска пяти великих держав, но позволяли находиться при них наблюдателям из США и СССР.

Война 1973 года описана в мировой литературе — и советской, и арабской, и западной — достаточно подробно. Поэтому уделим больше места советским оценкам событий, ранее не публиковавшимся.

Автор{142}. Есть мнение американских исследователей, будто советское руководство до весны 1973 года было против войны арабов с израильтянами, а потом в результате борьбы различных фракций в советском руководстве те, кто знал, что эта война подорвет разрядку, и стремился к подрыву разрядки, стали подталкивать к началу военных действий.

Е.Д. Пырлин. Это до предела упрощает проблему. Дело не в том, что кто-то хотел подорвать разрядку: до самого последнего времени наше руководство выступало против войны и было какое-то единство мнений.

Автор. Хотя учили египтян форсировать канал, поставляли им понтонные мосты.

Е.Д. Пырлин. На первой же беседе с Косыгиным после смерти Насера Садат говорил: «А где понтонные мосты?» Косыгин разбудил ныне покойного Василия Васильевича Кузнецова, который заснул на переговорах: «Где понтонные мосты?» «Поставили понтонные мосты», — ответил тот. «Проследите, чтобы их не украли, как тот радар», — сказал Косыгин. Но дело не в этом: готовиться к войне и начинать войну — разные вещи. Примерно в июне 1973 года в нашем руководстве поняли, что терпение у арабов лопнуло. Если мы будем и дальше призывать к сдержанности, это может выйти нам боком.

Автор. Хотя никто не знал, что боком уже вышло. Садат уже тогда начал договариваться с американцами.

Е.Д. Пырлин. Но в это не хотели верить. Поэтому решили примерно так: как хотите, ребята, ввязывайтесь в войну, смотрите сами, что у вас получится.

Автор. В их успех не верили?

Е.Д. Пырлин. Очень сомневались.

А вот интерпретация событий, которую дал тогдашний посол в Египте В.М. Виноградов{143}.

Автор. Вы знали о готовящейся войне?

В.М. Виноградов. Я получил указание из Москвы сообщить президенту Садату, что в связи с напряженной ситуацией советское руководство приняло решение эвакуировать женщин и детей. Мы вывозили их ночью. Некоторых отправили теплоходом «Тарас Шевченко». Я не думаю, чтобы эти действия могли остаться незамеченными израильской разведкой. 6-го утром президент Садат пригласил меня к себе и сказал: «События развиваются напряженно. Израиль наглеет. Я хотел бы, чтобы вы находились все время рядом со мною. Всегда будьте там, где бы я мог с вами связаться по телефону». Едва я приехал в посольство, как Садат вызвал меня по городскому телефону: «Мы на восточном берегу Суэцкого канала». Затем со мной говорил военный министр.

Автор. Действительно ли Садат боялся наступать дальше, когда египтяне были на восточном берегу канала? Действительно ли ему достаточно было сделать жест — заявить, что это победа, и сказать американцам: «Давайте действуйте, развязывайте узел»?

В.М. Виноградов. Садат не ожидал, что египетские войска смогут форсировать канал за три часа, а не за трое суток, как планировалось. Потери при форсировании таких крупных водных преград должны были, по расчетам, составить много тысяч человек, до 30 % атакующих. Все оказалось гораздо проще и успешнее, с гораздо меньшими потерями. Армия оказалась подготовленной с помощью Советского Союза. Оружие было отличным. Египетская армия действительно совершила героический прыжок во имя благородных целей. Тут спору нет. Но некоторые считают, что все это было разыграно. Нельзя объяснить многих событий. Когда 2-я и 3-я армии высадились на восточном берегу канала, между ними оставались несомкнутые фланги. Почему? Азбука военных действий требует внимания к стыкам войск. Остался один израильский пост на восточном берегу, именно на том месте, где затем израильские танки переправились через Суэцкий канал в районе Горьких озер. Основные израильские силы были сосредоточены на севере против Сирии. Садат не пошевелил пальцем, чтобы провести дальнейшее наступление. Он дождался, пока Сирия была обессилена. Но после этого никто не мешал израильтянам двинуть войска на юг. Король Иордании Хусейн предлагал Садату и Асаду свою помощь. Асад согласился. Садат был против. Израильтяне сильно подорвали престиж американской техники. Египтяне воевали достаточно серьезно. Уничтожили целую бронетанковую бригаду.

Автор. Был ли сговор Садата с американцами и израильтянами?

В.М. Виноградов. Это — гипотеза, правильность которой может подтвердить только раскрытие секретных документов. Политические цели президента Садата — сотрудничество с американцами. Нужно было, чтобы американцы появились в какой-то благородной роли. Небольшое контролируемое поражение израильской армии и победа египетской армии обеспечили бы появление американцев в роли миротворцев. Когда после резолюции Совета Безопасности от 22 октября о прекращении огня продолжалось израильское наступление и израильтяне все больше и больше расширяли плацдарм на западном берегу, Садат звонил мне по телефону каждые два часа: «Американцы — обманщики. Они меня надули». В чем они обманщики? В Каире началась паника. Садат был в очень унизительном положении. Он обратился за помощью к Советскому Союзу и США, чтобы они прислали воинские контингенты — совместно или раздельно, если какая-то из держав откажется, — для того чтобы остановить наступление израильтян. Советское правительство предложило американцам послать воинские контингенты — и советский и американский, чтобы прекратить нарушение резолюции Совета Безопасности. Было сказано, что, если американцы откажутся, мы будем действовать сами. И вот тут-то израильтяне остановились, очевидно по сигналу из Вашингтона.

Автор. Это когда в СССР была объявлена тревога в воздушно-десантных войсках?

В.М. Виноградов. Я тогда об этом не знал.

Мнение В.М. Виноградова не особенно расходилось с оценками военных.

Автор. Было ли какое-то решение позволить арабам начать войну? Давало ли советское руководство арабам карт-бланш или это было без нашего позволения?

Работник ГРУ. Без нашего одобрения. Это я твердо могу сказать. Нам докладывали, что идет подготовка. Но мы не собирались ударять кулаком по столу. Мол, решайте сами — это ваше дело. Но мы не просчитали правильно итоги обеих войн. В 1967 году для нас неожиданным было поражение, а в 1973 году так же неожиданными были довольно успешные действия арабских армий на первом этапе. Предполагалось, что арабов быстро побьют. Мы заранее дистанцировались от них.

Автор. Почему?

Работник ГРУ. Впечатление 1967 года и несколько позорных неудач египтян во время «войны на истощение».

Автор. Мне рассказывали наши военные о реакции на потопление израильтянами советского судна в Латакии. Дело якобы обстояло так: когда Л.И. Брежневу доложили, он сказал: «Принять меры!» Какие меры — спросить не решались. Спустили команду по цепочке, в том числе командующему Средиземноморской эскадрой: «Принять меры!» Тот спустил ту же самую «команду» на боевые корабли. И какой-то командир эсминца, почесав в затылке, отдал приказ: «Орудия к бою!» Так же поступили и другие. Приняли ответственность на себя. Израильские летчики стали держаться подальше от советских военных кораблей и транспортных судов. Но если бы что-то случилось, те, которые приняли на себя решение, отвечали бы головой. Так было?

Работник ГРУ. Так могло быть. Это очень похоже на правду. Брежнев и его окружение просто боялись принимать решения, хотели, чтобы все делалось само собой.

В ответ на тот же вопрос Е.Д. Пырлин ответил: «Брежнев мог еще сказать: «Принять необходимые меры».

Автор. Считаете ли вы, что был сговор египтян с американцами?

Работник ГРУ. Был сговор. Разведка в одной из стран докладывала, что Киссинджер и Садат договорились о развязывании регулируемой небольшой операции.

Автор. Вы считаете, что Киссинджер договорился с Садатом о рамках ведения войны?

Работник ГРУ. Он дал понять, чего он ожидает. Единственное, что не могу пока точно сказать: кто из израильского руководства знал о такой договоренности, о таком варианте войны. У них была сложная расстановка сил в руководстве. Но вот факт: у израильтян были проведены трубопроводы, чтобы в случае начала военных действий залить весь Суэцкий канал нефтью и поджечь. Стена огня, не переправишься. И эта система не сработала.

Автор. Может быть, случайность или упредительный удар египтян? Я читал о действиях египетских коммандос.

Работник ГРУ. Слишком много случайностей. Израильтяне знали по крайней мере за сутки, что завтра — война. Скрыть приготовления к войне было невозможно.

Автор. Уже наши люди эвакуировались.

Работник ГРУ. Ну да, когда наши самолеты стали летать, теплоход подошел. Премьер-министр Израиля Голда Меир объявила мобилизацию. Но американцы сказали: «Ни в коем случае первыми не начинайте».

Автор. Вы считаете, что это не ошибка в оценке египетских и сирийских намерений, а просто распределение ролей?

Работник ГРУ. Я считаю, что было распределение ролей.

Автор. А смысл?

Работник ГРУ. Садат получал внутри Египта имидж победителя. Приглашал американцев для урегулирования, окончательно вытеснял русских. Американцы давали гарантии и Тель-Авиву, и Каиру. Вторая цель — свергнуть баасистское правительство в Дамаске. Ведь Садат сразу остановил наступление, когда израильтяне стали бить сирийцев. Но израильтяне не успели.

Автор. Я был там, в Дамаске, и видел, что успели подойти иракские бронетанковые части, а советские специалисты развернули новую систему ПВО. Сирийская отборная бронетанковая бригада, которой командовал брат Асада, так и не была брошена в бой — охраняла президента. Режим держался.

Работник ГРУ. А дальше война развивалась по своим законам. Израильтянам не нужно было перемирия, пока они не нанесут удара по египтянам.

Автор. Каково было отношение к войне советского руководства?

Работник ГРУ. Нам война была не нужна, ее боялись. Ситуация «ни мира, ни войны» нас устраивала. Мы не хотели сталкиваться с американцами. Но мы не могли, естественно, удержать арабов. Когда война началась, она вышла из-под контроля — и из-под нашего, и американского.

Автор. Советское руководство категорически было против уничтожения Израиля. М.В. Зимянин, главный редактор «Правды», а затем секретарь ЦК КПСС, сказал мне в 1973 году, когда я прилетел из Сирии: «Если бы была угроза существованию Израиля, то вместе с американскими «зелеными беретами» там оказались бы и наши парашютисты».

Работник ГРУ. Эта фраза точно отражала настроения нашего руководства.

Скольжение по наклонной плоскости

1973 год, казалось бы, означал успех советской политики на Ближнем Востоке. Арабо-израильская война кончилась вничью. В тех специфических условиях, которые сложились в регионе, для Израиля отсутствие победы означало поражение от арабских армий, снабженных советским оружием и обученных советскими инструкторами. Советский Союз продемонстрировал — в отличие от кризисов 1956 и 1967 годов — возросшие возможности проецировать свою военную мощь: сосредоточивать военно-морские силы в Восточном Средиземноморье, обеспечивать как морские коммуникации в Сирию и Египет, так и контрбаланс вероятному американскому вмешательству в конфликт. Одновременно стали зримыми возможности советской военно-транспортной авиации при организации воздушных мостов в Египет и Сирию. Наконец, были проявлены политическая воля и готовность идти на риск, чтобы не допустить поражения Египта и Сирии, в то время как США опять проявили себя произраильской и антиарабской силой. Нефтяное эмбарго больно ударило по западному миру, а возросшие цены на нефть создали кризисные явления в западной экономике, но принесли ощутимые прибыли СССР. (Впрочем, результаты повышения цен были в конечном счете благотворными для ускорения структурной перестройки западной экономики, уменьшения потребления энергии и сырья на единицу валового внутреннего продукта, но это другой вопрос.)

Казалось бы, и актеры на ближневосточной сцене, и их роли были такими же, как в 1967 году, и они должны были разыгрывать действо по прежнему сценарию, но развитие событий пошло в другом направлении. В чем же дело? Конечно, не просто в личности Садата.

Советский Союз действительно стал ближневосточной державой и получил военно-политические позиции в Египте «по приглашению» потому, что его политика в 50–60-х годах соответствовала общему направлению политического процесса в регионе. Но само противостояние «арабы против Запада» стало приобретать другое содержание. Речь уже не шла о стремлении обретших политическую независимость государств максимально — и чрезмерно — отстраниться политически от прежних метрополий и всего Запада, олицетворяемого теперь его лидером и покровителем Израиля — США. Местные политические элиты, как им казалось, получили возможность самим определять свою судьбу внутри арабских стран. Развитие внутренней социально-политической ситуации шло не в том направлении, что в 50–60-х годах.

В этом смысле Египет опять был пионером, обозначая тенденцию развития в арабском мире. Садат лишь наложил на объективный процесс отпечаток своей личности. Его действиям способствовал режим сильной президентской власти, унаследованной от Насера.

Несмотря на решительное ограничение крупного помещичьего землевладения, деятельности иностранного капитала, значительной части крупной и средней местной буржуазии, в Египте проявились естественные для режима тенденции, так сказать, к обуржуазиванию верхушки государственного, административного и военного аппарата. Серьезных преград этому процессу, кроме личной позиции президента Насера, не существовало. Рядом с египетской бюрократией и внутри ее росла на подрядах, спекуляции, просто на воровстве и взяточничестве «паразитическая» буржуазия. В деревне окреп слой богатых фермеров. Они превратились в доминирующую силу за пределами крупных городов, и объективные интересы этого класса, не совпадавшие с курсом на углубление радикальных преобразований и реформ, давили на верхи даже в последние годы правления Насера. «Национальная» египетская буржуазия оказывала все большее сопротивление мерам, которые заставляли ее жертвовать личными и классовыми интересами во имя туманных общенациональных целей.

Египетский правящий класс — сложный конгломерат, состоящий из верхушки административного и военного аппарата, «паразитической» буржуазии и «национальной» буржуазии, опирающейся на фермеров, городских торговцев и ремесленников, стремился освободиться от пут, мешавших его развитию. Верхние слои египетского общества, напуганные радикальными преобразованиями, были готовы на сделку с кем угодно, лишь бы помешать их углублению. Они не хотели идти на уступки низам и стремились использовать государственный сектор в своих собственных, а не в общенациональных интересах. Появился еще один важный фактор ближневосточной жизни — финансовое и политическое могущество нефтяных монархий Аравии, которые поощряли капиталистические тенденции внутри египетского общества.

Можно сказать, что в Египте к началу 70-х годов созрели возможности для бескровной смены курса. Такова была тенденция, и речь идет именно о ней, а не о тех, кто ее конкретно олицетворял.

Для поднявшихся или поднимавшихся представителей новых сил — буржуазии, городской или сельской, родившейся демократическим путем снизу (фермеры, торговцы, предприниматели) или сверху (бюрократическая, спекулятивная, подрядная буржуазия), как и для интеллектуальной элиты с ее либерально-демократическими или религиозными традициями, было естественным держаться на расстоянии от чуждого им по идеологии, по политическим и социальным структурам Советского Союза и стремиться к сотрудничеству с Западом.

Элементы модели, скопированной с советского образца, оказались неэффективными для социально-экономического развития, а военное противостояние Израилю истощало ресурсы Египта. Когда открылась возможность избавиться и от войны (пусть дорогой ценой), и от прежнего социально-политического устройства, и от прежних полусоюзнических отношений с СССР, это было решительно и быстро сделано переродившейся египетской политической элитой.

Как сейчас представляется, поворот Садата от революционного авторитаризма к рыночной экономике, то есть к капитализму, через установление либерально-авторитарного режима был исторически оправдан. Но если бы на его месте был лидер более крупного калибра, например сам Насер, то он бы мог все это сделать и продолжая получать помощь от СССР, и больше получив от США.

Е.Д. Пырлин{144}. Первые симптомы того, что Насер мог пойти по садатовскому пути, были.

Автор. Но был ли он как личность приемлем для американцев? Слишком много он нанес им политического, и не только политического, ущерба.

Е.Д. Пырлин. Египет важнее отношения к личности.

Против этой тенденции и как будто бы на интересы СССР работало сотрудничество США и Израиля — отождествление интересов Запада с «сионистскими замыслами». Но ведь было ясно, что «израильская экспансия», «сионизм», «палестинская проблема» давно стали политической риторикой, разменной монетой для большинства арабских руководителей. Клятвы верности палестинскому делу, освобождению Восточного Иерусалима с его мусульманскими святынями стали средством дополнительной националистической и религиозной легитимизации арабских политических элит, находившихся у власти. Антиизраильские заявления принципиально не затрагивали отношений большинства арабских правительств с главным покровителем Израиля — США. А раз так — они не играли существенной роли для СССР. Правда, исключение составляли до поры до времени страны, находившиеся в состоянии прямой конфронтации с Израилем, — Сирия и Египет, но, как показала политика Садата, опора на СССР тоже не была принципиально важной.

Конечно, не везде векторы политического процесса были направлены в одну сторону. В нескольких арабских странах развитие еще несколько лет шло влево (Южный Йемен, Алжир, Ливия, в какой-то степени Сирия), что позволяло режимам, существовавшим там, находить точки соприкосновения с СССР на прежней «антиимпериалистической» основе с широким набором антиизраильских высказываний.

Оговоримся, что неудача революционно-авторитарных режимов отнюдь не означала, что эта модель везде стала непривлекательной: в различных районах мира часы показывали разное историческое время. Поэтому эксперименты такого рода, вызванные противоречиями периферийного капитализма, продолжались или развивались. От Южного Йемена до Анголы, от Эфиопии до Мозамбика, от Конго до Афганистана многие элементы советской модели социально-политического устройства еще находили поклонников и в 80-х годах.

Но главное, что воздействовало на советскую политику на Ближнем и Среднем Востоке, — внутренняя обстановка в СССР и других социалистических странах. На пике военного могущества сама административно-командная система, созданная в Советском Союзе и навязанная десятку других стран, сталкивалась со все большими трудностями. Экстенсивное развитие за счет низко оплачиваемого труда многих десятков миллионов человек и богатейших природных ресурсов шестой части планеты выдохлось. Советский Союз и другие социалистические страны оказались не в состоянии вступить в новую эру. Сам характер общества и системы тормозил рост и инновации, качественное развитие. Нарастали кризисы — индустриальный, сельскохозяйственный, сырьевой, экологический, социальный, интеллектуальный, национальный, нравственный.

Единственное, что пока развивалось ценой бесчисленных жертв, перекоса всей социально-экономической структуры советского общества, — это производство орудий смерти, военной техники. И по этому критерию — то есть по способности многократно уничтожить все человечество — СССР был сверхдержавой.

Поражение США во Вьетнаме и достижение примерного военно-стратегического паритета между СССР и США, казалось бы, делало бессмысленным дальнейшее повышение ставок, давало возможность открыть эпоху разрядки. В Европе, как показывал Хельсинкский процесс, для нее были реальные перспективы. Но советское руководство не было готово к подлинной разрядке за пределами каких-то чисто военных договоренностей. Видимо, опыт и «оттепели» 1953–1956 годов, и Пражской весны 1968 года слишком хорошо напоминал, что ослабление авторитарного режима, почти любые щели в человеческих и деловых контактах с Западом немедленно становятся угрозой для системы, так как ставят под вопрос ее право на существование в глазах собственного населения и ее устойчивость. «Империалисты» просто должны «угрожать» социализму, чтобы он продолжал существовать. К разрядке не был готов и Запад. Правительства Запада достаточно последовательно проводили политику конфронтации, начиная с послания Г. Трумэна конгрессу США в марте 1947 года и кончая заявлениями Рейгана о советской «империи зла». Победа неоконсерваторов в ведущих странах Запада в конце 70-х — начале 80-х годов ужесточила их подход к отношениям с СССР.

Война 1973 года с полупобедой-полупоражением Израиля вновь настроила против СССР значительную часть влиятельной еврейской общины на Западе и способствовала срыву разрядки, хотя и не была, как представляется автору, решающим фактором этого процесса. Антисионистская кампания в СССР, одобренная сверху, была направлена против Израиля и влиятельных еврейских сил на Западе, но на деле приняла скрытый, и порой не очень скрытый, антисемитский оттенок. Это затруднило диалог и с евреями, и с либералами на Западе. А в самом советском обществе все более значительная часть евреев чувствовала себя отчужденной, и это было дополнительным элементом кризиса системы.

В «третьем мире» Москва и Вашингтон решительно не понимали друг друга и руководствовались разной логикой. Для США разрядка в Европе означала сохранение в «третьем мире» статус-кво. Но в Африке и кое-где в Азии Запад замешкался в 70-х годах с уходом, как Англия и Франция на Ближнем и Среднем Востоке в 50-х годах. В результате на смену колониальным властям в одних странах и феодальным монархиям — в других пришли революционно-авторитарные режимы, настроенные резко антизападно. Они стали получать военно-политическую и кое-какую экономическую поддержку СССР. Враждебная реакция на это США, конечно, была чрезмерной, но в любом случае конфронтация во всем мире усилилась. Для руководства СССР временные успехи новых друзей как бы подтверждали правоту прежних постулатов в советской политике и все больше отдаляли ее от действительности. Разве Вьетнам не показал, что в «третьем мире» США («империализм») могут отступить?

Отработанный пар прежних мессианских лозунгов принимался за свежий импульс распространения социалистических идей.

Инерция и ошибки Запада лили воду на мельницу иллюзий в Москве. И некоторые события в Азии, Африке и Латинской Америке, казалось, подтверждали правильность стратегии ослабления позиций Запада за счет периферии — «третьего мира».

Слишком долгое сопротивление ходу истории в португальской колониальной империи привело к радикализации руководства национально-освободительных движений, и они оказались восприимчивы к набору советских лозунгов и к копированию советских политических структур. В еще большей степени это оказалось действенным в Эфиопии, где императорский феодальный режим задержался с уходом с исторической арены, и его столкнули в пропасть засуха, голод и офицерство, все больше крутившее руль влево.

В Латинской Америке радовали кремлевских долгожителей молодые революционеры из Никарагуа, словно сошедшие с плакатных романов-идеологем вроде «Как закалялась сталь» Н. Островского. В Южном Йемене Национальный фронт всерьез преобразовывался в коммунистическую партию, хотя слово «коммунизм» там избегали употреблять.

Сигналы, приходившие из стран «социалистической ориентации», в Москве расшифровывать не хотели. И если раньше политические союзники СССР выступали как революционеры, партизаны, борцы и ценой небольших советских вложений наносили большой ущерб «проимпериалистическим» режимам, то теперь все обстояло иначе. С конца 70-х годов просоветские режимы вели войны против «контрреволюционеров», «бандформирований», «контрас», «реакционеров», «наймитов империализма» (Ангола, Мозамбик, Эфиопия, Никарагуа, Камбоджа), что влетало СССР в копеечку.

Трагический шаг в отношениях с Афганистаном уже был запрограммирован. Но принимать желаемое за действительное — обычная практика высшей советской иерархии, и от кремлевских геронтократов вряд ли можно было ожидать чего-либо другого. За противодействие ходу исторического развития приходилось расплачиваться и политически, и морально, и материально, а в Афганистане — и жизнью советских граждан.

Чем больше углублялся кризис социалистической системы, чем яснее были неудачи тех режимов, которые восприняли некоторые элементы советской модели, тем громче в Москве звучали голоса защитников теории «социалистической ориентации», тем упрямее на практике и в начале 80-х годов продолжалось сотрудничество с «революционными демократами». Хотя международные реалии подталкивали советское руководство на расширение связей с умеренными (будь то Марокко или Турция), иметь дело с лидерами, не скупившимися на клятвы в приверженности дружбе с Советским Союзом и «социализму», было проще и приятнее.

Советское руководство, в отличие от американского, по-прежнему считало, что разрядка — это для Европы и, может быть, Дальнего Востока, а в «третьем мире» надо поддерживать «революционный процесс», то есть ослаблять и подрывать позиции «противника». Единство мира игнорировалось. При этом все больше утрачивалось чувство меры и возможностей.

Правда, необходимость взаимопонимания и сотрудничества чувствовалась обеими сторонами. Обе державы находили области прагматического взаимодействия, параллельных курсов или в ряде случаев стремились хотя бы не углублять своих противоречий. Так они действовали и в ирано-иракском конфликте, и на Африканском Роге. Но это были исключения.

Второстепенным, но достаточно важным фактором, определявшим политическое поведение СССР на Ближнем и Среднем Востоке, стал Китай. Разрыв союза с Китаем и превращение в тот период тесного сотрудничества во враждебные отношения были самым крупным дипломатическим поражением СССР с начала холодной войны.

(Это большая и сложная тема. Разрыв был скорее закономерностью, а не результатом тех или иных выходок Хрущева и ошибок дипломатии. Двум медведям было тесно в «коммунистической избушке», да и у США никогда не было территориальных проблем с Китаем. Тайвань — особый разговор, но они договорились или просто поняли друг друга.)

Конфликты вплоть до вооруженных, на колоссальной по протяженности границе, раскол международного коммунистического движения, сближение Китая с США — все это создавало новые условия в мировой политике. На Ближнем и Среднем Востоке Китай в те годы не мог быть конкурентом Советского Союза ни в плане военном, ни в экономическом, ни в политическом. Однако Пекин почти всегда говорил «нет», если Москва говорила «да», и наоборот; ухаживал за палестинцами, всеми левыми и коммунистами в регионе, настраивая их против СССР. Это заставляло Москву «доказывать» свои «антиимпериализм» и «революционность», что усиливало догматически-мессианский настрой в политике и затрудняло прагматические шаги.

Однако главным и определяющим во всем «третьем мире» для СССР оставалось соперничество с США. Оно охватывало политическую, военную, экономическую области. Но именно в экономике СССР ничего серьезного не мог противопоставить Западу. Даже конкурентоспособность на уровне 60-х годов ушла в прошлое, и оторванному от экономических реалий советскому руководству все с большим трудом удавалось изыскивать средства для подведения хоть какой-то экономической базы под политику в «третьем мире», в том числе и на Ближнем и Среднем Востоке.

Отметим, что нет критериев для того, чтобы определить, выгодным или убыточным для СССР было экономическое сотрудничество со странами Ближнего и Среднего Востока. Дело не только в отрыве цен советских товаров от их действительной общественной стоимости. Дело и в отдаче средств, вложенных внутри СССР и за границей.

Советские расходы на строительство высотной Асуанской плотины были формально полностью покрыты египтянами. Весь долг выплачен. Является ли это выгодным экономическим вложением капитала для Советского Союза, учитывая, что СССР брал всего лишь 2,5 % годовых, а затраты на строительство плотины (по политическим соображениям, видимо) превышали первоначальные наметки? Не исключено, что это было сотрудничество себе в убыток. Но можно ли было заранее знать, что равные вложения в подобные же формы хозяйственной деятельности в Советском Союзе, например в Средней Азии или Закавказье, принесли бы такую же отдачу для Советского Союза, как высотная Асуанская плотина с ее электростанцией? Может быть, наоборот, они бы привели к усилению отравления и засоления почв, ускорили бы негативные экологические последствия, например усыхание Аральского моря.

С конца 60-х годов стал проявляться и усиливаться новый феномен в советской внешней политике — поворот от экономической помощи к военной. В хрущевский период экономическая помощь слегка превышала военную{145}. Но уже к концу 60-х годов в результате увеличения поставок вооружений Северному Вьетнаму, Египту и Сирии военная помощь стала преобладающей: к началу 80-х годов она соотносилась с экономической как 3:1 или 4:1, если пользоваться подсчетами западных экспертов{146}.

Во что обошлись военные поставки Советского Союза в страны Ближнего и Среднего Востока, также остается неясным. Нет даже несовершенной официальной статистики. Мы не знаем ни истинных сумм кредитов, ни стоимости оружия, ни того, что передавалось бесплатно, ни того, какие военные долги списывались. Мало того: любая попытка сопоставить цену на оружие с ее общественной стоимостью обречена на неудачу из-за совершенно нереалистичного соотношения цен, сложившихся в межотраслевых и внутриотраслевых поставках.

В военные отрасли советской экономики направлялось больше вложений и ресурсов, квалифицированной рабочей силы. Были выше качество материалов, надежнее сроки поставок, выше технология. Так как все это делалось за счет гражданской (прежде всего легкой) промышленности, за счет уровня жизни населения, то отвлечение капиталов и фондов от легкой промышленности и сельского хозяйства также нужно было бы учитывать при определении стоимости продукции тяжелой и военной промышленности.

Естественно, что любые цифры при этом выглядят сомнительными. Контроль за ними был полностью утерян. Поэтому оценить убыточность или прибыльность военных поставок ближневосточным странам для советской экономики очень трудно, хотя можно предположить, что торговля оружием была все-таки выгодной.

За редким исключением СССР поставлял не самые последние модели военной техники. На складах хранились большие запасы всех видов оружия на случай большой войны. Они морально устаревали и нуждались в регулярном сбросе. Но и новейшие образцы было выгодно продавать, так как их производство означало более полную загрузку оборонных предприятий. Наконец, решения о поставках вооружений выполнялись легче, в частности, потому, что в условиях нарастающего паралича советской системы управления военная промышленность действовала более эффективно, чем другие.

В коммерческих валютных ценах международного рынка могут быть сопоставлены похожие виды оружия, например танки советские и американские или МиГ-21 и «Мираж». В текущих конкурентных ценах, сравнимых с западными, это будет одна цифра. В рублях — абсолютно другая. Если учитывать способы и сроки выплаты — третья. Если принимать во внимание платежи местными товарами, которые неконкурентны на международных рынках, — четвертая.

Советский Союз обеспечивал в середине 80-х годов более сорока развивающихся стран оружием, но с середины 70-х годов более 90 % оружия направлялось в Ливию, Сирию, Вьетнам, на Кубу, в Алжир, Ирак, Индию, Эфиопию и два Йемена{147}. Поставляя некоторым странам, например Сирии, Ираку, Ливии, усложненное оружие, которое могло поддерживаться в рабочем состоянии и использоваться только с помощью советских техников, СССР обеспечивал в них присутствие значительного числа своих военных специалистов{148}.

От прорыва в западной торговле оружием в 1955 году, когда была заключена первая сделка с Египтом, до превращения в главного поставщика оружия в «третьем мире» — таков был путь, проделанный Советским Союзом за тридцать лет. Конечно, это давало кое-какое политическое влияние. Это означало также, что СССР мог поднимать на более высокую ступень региональные конфликты и не позволять им завершаться в пользу союзников США. Число затянувшихся конфликтов с ничейным результатом в 70–80-х годах росло. Впрочем, за ними отнюдь не всегда стояли интересы США или СССР, как продемонстрировали ирано-иракская война или конфликт, гораздо более мелкий, в Западной Сахаре.

Советское оружие шло главным образом тем, кто по внутренним соображениям выступал против США. Сейчас, пожалуй, невозможно определить, каким интересам СССР — политическим, государственным, идеологическим — отвечали поставки оружия в таких количествах Южному и Северному Йемену, Сомали, а затем Эфиопии, Сирии и, конечно, Ираку и Ливии.

Возможно, что советское военное командование просто заранее создавало склады оружия для своих войск, которые могли бы быть переброшены сюда в случае будущей большой войны. Видимо, горы американского оружия в Иране или Саудовской Аравии частично были предназначены для тех же целей. Но все это было из мыслей о немыслимом — о мировой войне.

Автор{149}. Поведение и взгляды людей определяются, в частности, их опытом, особенно опытом, приобретенным в критических ситуациях. Было ли это характерно для наших военных в их отношении к Ближнему и Среднему Востоку?

Ю.Н. Черняков. На сто пятьдесят процентов. С южного направления, как бы то ни было, нам угрожали и американский флот в Средиземноморье, и английские базы, и американские базы. А военные должны были думать по-военному. Опыт Великой Отечественной войны, конечно, сидел в каждом. Например, в Гречко. Он командовал 18-й армией под Туапсе. Он был хорошим командующим. Мир переменился, военная стратегия приобрела глобальные масштабы, появилось ракетно-ядерное оружие, а в его голове сидел Туапсе. Психология военного той, да и не только той войны состояла в том, чтобы получить военное преимущество, палку потолще — а у палки два конца.

Милитаризация дружественных режимов — будь то на антиамериканской или антисоветской основе — означала милитаризацию политики, то есть превращала использование военной силы в возможный политический выбор, а тем самым подогревала конфликты. Об этом говорят все межгосударственные и гражданские войны, произошедшие в регионе. И вряд ли объективные наблюдатели возложат за них вину порознь на СССР и США. Но трагедия СССР, шедшего по пути экономического упадка, заключалась в том, что поставки оружия становились главным, иногда единственным средством его политики. У США же был широчайший набор других средств, начиная от поставок продовольствия и кончая прямой финансовой поддержкой, чего не мог позволить себе Советский Союз.

Те режимы, которые осуществляли безудержную милитаризацию, получая иностранное оружие, как правило, шли по пути укрепления авторитарной власти, в лучшем случае притормаживали трансформацию политических структур в сторону большей демократии, игнорировали необходимость создания нормальной функционирующей экономики, в худшем — осуществляли жестокие репрессии. Чрезмерные вливания оружия со стороны СССР и США в ряд стран региона превышали уровень законных интересов обороны, подрывали элементы гражданского правления, создавали перекосы в сторону военного комплекса. Создание крупных вооруженных сил, даже если они получали оружие фактически бесплатно, подрывало хрупкие и недостаточно развитые экономические структуры, отвлекало из гражданских отраслей самые квалифицированные кадры. Так было с Гамалем Абдель Насером и шахом Ирана, Сиадом Барре в Сомали и Менгисту Хайле Мариамом в Эфиопии. Политический цинизм и иррациональность конфронтации заключались в поддержке Советским Союзом любого режима, заявлявшего о своем «антиимпериализме», и соответствующей поддержке Соединенными Штатами режимов, декларировавших «антисоветизм» и «антикоммунизм».

Гонка вооружений на Ближнем и Среднем Востоке не привела ни к увеличению безопасности, ни к миру. Войн стало больше, они стали более кровопролитными, стабильность оказалась расшатанной, физическая безопасность людей уменьшилась.

(Впрочем, как показало сохранение гонки вооружений после окончания холодной войны, у милитаризации внешней и внутренней политики стран региона имелись и имеются глубокие корни.)

Многие лидеры стран Ближнего и Среднего Востока для укрепления своих внутренних позиций нуждались в образе внешнего врага и — предпочтительно — в военной победе над этим врагом. Имея преувеличенное представление о своей военной мощи, они рассчитывали на нее и нередко шли к катастрофе или в лучшем случае к военной неудаче. Пример такого использования американского оружия — поведение шахского Ирана. Но факты говорят о том, что революционно-авторитарные режимы, получавшие в основном советское оружие, действовали таким образом гораздо чаще.

Они обращались к военной силе, а их поражения усиливали их уязвимость. Гамаль Абдель Насер, сирийские лидеры сами позволили втянуть себя в кризис, который кончился их поражением в июне 1967 года, потому что они верили в свою военную мощь. Сирийский и египетский лидеры едва не проиграли в 1973 году. В Сомали Сиаду Барре придала смелости для его авантюры военная машина, гораздо большая, чем было необходимо для обороны, которую Советский Союз создал для него. Сиад начал войну против Эфиопии и проиграл ее. Считая, что военная мощь служит средством достижения политических целей, авторитарные лидеры оказывались в ловушке иллюзий политических преимуществ, которые якобы давала военная мощь.

Уменьшение возможности оказывать технико-экономическое содействие странам Ближнего и Среднего Востока, курс на милитаризацию политики, упование на неверные ориентиры в оценке общего направления социально-политического развития, неспособность эффективно участвовать в ближневосточном урегулировании — все это начиная с 70-х годов приводило к ослаблению советских позиций в регионе. Но кризис переживала не только советская политика на Ближнем и Среднем Востоке. Все больше разлаживалась сама советская политическая структура, в том числе в звеньях, связанных с принятием внешнеполитических решений. Мы вернемся к этому вопросу в специальной главе.

После арабо-израильской войны 1973 года шло быстрое вытеснение Советского Союза с активных позиций на Ближнем Востоке. Садатовский Египет из союзника и главной опорной базы СССР в регионе превращался в страну враждебную СССР и открытую для широчайшего сотрудничества с США. Советская дипломатия стала оттесняться от участия в процессе ближневосточного урегулирования, который в тот момент принял характер двусторонних («сепаратных») соглашений между Египтом и Израилем при посредничестве США.

21 декабря 1973 года на короткое время собралась Женевская конференция (впрочем, без участия сирийцев). Но США, Египет и Израиль вели игру напрямую и не нуждались в сдерживающем советском присутствии. Больше Женевская конференция не собиралась. Попытки СССР реанимировать ее ни к чему не приводили.

Уже 18 января 1974 года египетские представители при американском посредничестве вне рамок Женевской конференции подписали с израильтянами на 101-м километре шоссе Каир — Суэц соглашение о разъединении войск. Израильтяне отходили на 32 км от канала к перевалам Митла и Гидди, египтяне соглашались на существенное ограничение численности своих войск и вооружений на восточном берегу канала. Появлялась возможность открыть канал для судоходства. Советское руководство сквозь зубы дало положительную оценку этому соглашению{150}.

Чувствуя, куда дует ветер на берегах Нила, Советский Союз расширял связи с Сирией, куда с марта по май 1974 года трижды летал А.А. Громыко, а Москву в апреле во главе партийно-правительственной делегации посетил Хафез Асад. Шло расширение военного, экономического, культурного сотрудничества с Сирией.

Это помогло Советскому Союзу сохранить лицо и 31 мая 1974 года присутствовать вместе с США в качестве сопредседателя Женевской конференции при подписании сирийско-израильского соглашения о разводе войск. Сирии была возвращена часть Голанских высот с Кунейтрой на условиях демилитаризации и размещения здесь войск ООН.

В Москве не оставляли надежду на улучшение отношений с Каиром. В 1974 году дважды шла речь о возможном визите Леонида Брежнева в Египет{151}. Это означало бы хорошую мину при плохой игре, фактическое благословение Советским Союзом нового курса Египта при сохранении остатков своих позиций и влияния. Но для брежневского руководства такая роль была неприемлемой. В Москве крепло убеждение в «предательстве» Садата, который действовал сначала мелкими уколами, а потом стал наносить все более серьезные удары по престижу и интересам Советского Союза{152}.

Так, Садат обратился к США, а не к СССР с просьбой помочь расчистить от мин и завалов Суэцкий канал, и в конце февраля 1974 года здесь уже появились американские подразделения и техника. 31 мая Советский Союз, чтобы не остаться в стороне, направил свои корабли из Владивостока в Суэцкий залив для его разминирования. В операции участвовал советский вертолетоносный крейсер «Ленинград». Но когда состоялась церемония открытия Суэцкого канала, Садат пригласил на нее американские корабли, а не советские. В мае 1975 года Садат сократил доступ советских кораблей в египетские гавани, хотя они еще продолжали пользоваться ремонтными службами Александрии.

Подписание 1 сентября 1975 года в Женеве второго соглашения о разводе войск Советский Союз уже бойкотировал. Напряженность между двумя странами нарастала, и Советский Союз отложил подписание торгового договора на 1976 год. Замедлились или были прекращены советские военные поставки в Египет.

В египетских средствах массовой информации нарастала антисоветская, антикоммунистическая, антинасеровская кампания. Шло быстрое разрушение политических структур, созданных при Насере. Законодательно оформлялся инфитах — политика, способствующая либерально-буржуазному развитию. Садат сжигал мосты между Египтом и Советским Союзом в такой оскорбительной для СССР форме, чтобы их было невозможно восстановить. Видимо, таким образом он доказывал американцам, что назад ему пути нет и с его «революционным прошлым» покончено.

14 марта 1976 года в речи перед египетским парламентом Садат заявил, что он разрывает советско-египетский договор о дружбе и сотрудничестве. Послушный парламент при двух голосах против на следующий день проштамповал это решение. В течение месяца все советские военные службы должны были быть выведены из Александрии. Попытки наладить отношения во время встречи министра иностранных дел Египта Исмаила Фахми с Андреем Громыко в Софии в ноябре 1976 года и в беседе Фахми с Брежневым в июне 1977-го не дали результата. В ответ на призыв египтян восстановить поставки оружия Советский Союз предложил платить за него наличными, так как «особых отношений» между двумя странами больше не существовало{153}.

А.С. Кулик. Я случайно оказался в Москве в марте 1976 года. Меня сразу же потащили к Андропову. Там было все руководство ПГУ. Состоялся большой разговор. Я высказал свою позицию — мол, ничего страшного. Когда заседание закончилось, Андропов вдруг подходит ко мне — ну вроде бы попрощаться — и так тихо мне говорит: «Александр Сергеевич, а все-таки, скажите, не может ли появиться в Египте какой-нибудь молодой подполковник, который сбросит Садата и будет проводить выгодную нам политику?» Я говорю: «Юрий Владимирович, таких данных у нас нет. Это во-первых. А во-вторых, я по ночам просыпаюсь иногда в холодном поту, когда мне приснится, что кто-то пришел из левых, сбросил Садата и взял власть». Он сделал большие глаза и смотрит, ждет объяснения. Я говорю: «54 миллиона египтян. (Это было в 76-м году.) Юрий Владимирович, 54 миллиона человек… ведь их же кормить надо, а у нас у самих-то не все в порядке». Он на меня ТАК посмотрел. Ну, я и решил, что на мне крест поставлен. Он попрощался. Остальные не слышали этой части разговора. Но что получилось? В 76-м году этот разговор состоялся, а в 81-м году Андропов меня делает начальником ближневосточного отдела здесь, в Москве. «Не арабист — ничего, справится». Против многие были, в том числе и Кирпиченко.

Автор. То есть запомнил он. И плюс был уже 81-й год. Андропов только что съел горький плод Афганистана.

А.С. Кулик. Да. Да.

Автор. А сколько вы на этом посту были?

А.С. Кулик. Пять лет. С 81-го по 86-й.

В 1976 году Египет стал получать первые американские военно-транспортные самолеты С-130, затем боевые самолеты, другое вооружение. В качестве платы за смену внешнеполитического курса Египту шла финансовая помощь из США, аравийских нефтяных государств, стран Западной Европы{154}.

Когда обострилась обстановка на границе между Египтом и Ливией вплоть до вооруженного конфликта (14–21 июля 1977 года), вину за это египетская пропаганда возложила на СССР. Затем египтяне отозвали своих студентов и военнослужащих из Советского Союза и стран Восточной Европы. 26 октября 1977 года Садат объявил о приостановке выплаты военных долгов на десятилетний период. Отношения с Советским Союзом были практически заморожены.

Однако ситуация в самом Египте была тяжелой, попытки поднять цены на продовольствие вызвали взрыв народных бунтов в январе 1977 года. Садату срочно нужны были мир и улучшение экономической ситуации в стране.

Для советской дипломатии забрезжил проблеск надежды на возможное партнерство с США в определении ближневосточной политики, когда 1 октября 1977 года А.А. Громыко и Государственный секретарь США С. Вэнс подписали советско-американское Заявление по Ближнему Востоку. Оно предусматривало, в частности, созыв Женевской конференции в декабре того же года. Пытаясь договориться с СССР по ряду глобальных вопросов, администрация нового президента США Дж. Картера предусматривала возможное согласие по Ближнему Востоку, потому и заговорила о правах палестинцев. Однако нежелание израильского руководства предоставить СССР такую роль в сочетании с убеждением значительной части американского политического истеблишмента о необходимости вытеснить СССР с Ближнего Востока похоронили эту договоренность буквально через несколько дней после ее оглашения{155}. Уже шли секретные переговоры между египетскими и израильскими представителями, которые подготовили путь к мирному договору между Египтом и Израилем под эгидой США.

9 ноября 1977 года в речи в парламенте президент Садат объявил о готовности поехать в Иерусалим для переговоров с израильскими руководителями. Визит, пропагандистски обставленный как беспрецедентное шоу, состоялся 19–21 ноября.

Было решено созвать конференцию в Каире в отеле «Мена-Хаус». Египет направил приглашения Сирии, Иордании, Ливану, Организации освобождения Палестины (ООП), так же как СССР, США, Израилю и Генеральному секретарю ООН. Прибыли только израильтяне и американцы. Вместе с ними египтяне начали мирный процесс, который привел к кэмп-дэвидским договоренностям.

17 сентября 1978 года в Кэмп-Дэвиде Израиль и Египет при участии США подписали соглашения «Рамки для мира на Ближнем Востоке» и «Рамки для заключения мирного договора между Египтом и Израилем». На их основе 26 марта 1979 года в Вашингтоне был заключен мирный договор между Египтом и Израилем, который вступил в силу 25 апреля 1979 года. В соответствии с договором Египет и Израиль установили дипломатические отношения; в апреле 1982 года завершился вывод израильских войск с Синайского полуострова, который затем был эффективно демилитаризован. На Синае появились боевые подразделения США. Конечно, это был мир, заключенный между более слабой стороной — Египтом и сильной — Израилем, мир, соответствовавший интересам Израиля и США. Прервав связи с СССР, Садат положил все яйца в американскую корзину. Но объективно Египту был нужен мир. Страна выходила из конфронтации с Израилем и получала обратно Синай.

Советскому Союзу осталась роль наблюдателя-критика, вынужденного делать ставку на достаточно разобщенных политических противников Египта — Ливию, Сирию, Алжир, Южный Йемен, Ирак, ООП.

Естественно, что в СССР кэмп-дэвидские соглашения назывались «сепаратной сделкой», «капитуляцией», «разрушением единства арабских рядов», «сговором за счет палестинцев», «действиями в интересах реакции и империализма». Вину за эту политику в Москве возлагали лично на Садата.

«Шаг за шагом все более отчетливо выявлялась линия Садата на то, чтобы внести изменения в египетско-советские отношения в направлении их свертывания, — писал А.А. Громыко в своих воспоминаниях. — Садат знал, что делает. Эти действия — не просчет и не ошибка. Они совершались по убеждению, являлись выражением его взглядов по существу»{156}.

Но если СССР не мог помешать мирному процессу между Египтом и Израилем, то у него пока оставалось немало рычагов, чтобы не допустить успеха американской игры в Сирии, Ливане, по палестинской проблеме.

Упущенные возможности

Действия Садата вызвали в арабском мире гнев и протесты и сплотили его против Египта. Особенно активно действовали Сирия, Ливия, Алжир, Южный Йемен и Ирак, а также ООП. В декабре 1977 года они создали так называемый Фронт стойкости и противодействия. Египет 5 декабря 1977 года порвал с этими странами дипломатические отношения.

Сразу же после подписания кэмп-дэвидских соглашений в сентябре 1978 года в Дамаске встретились лидеры Фронта стойкости и противодействия, которые не только объявили эти соглашения «незаконными», но и подчеркнули необходимость развивать и укреплять дружеские отношения с социалистическим содружеством во главе с СССР. В октябре 1978 года президент Сирии Хафез Асад, затем президент Алжира Хуари Бумедьен и, наконец, лидер ООП Ясир Арафат посетили Москву. Арабская встреча в верхах, состоявшаяся в ноябре 1978 года в Багдаде для противодействия кэмп-дэвидскому процессу, означала временное примирение между Сирией и Ираком, ООП и Иорданией, ООП и Ираком. Даже Саудовская Аравия присоединилась к общему хору осуждения. Египет подвергся бойкоту, его членство приостановили во всех общеарабских организациях. Штаб-квартира Лиги арабских государств была перенесена в Тунис. Все арабские страны, за исключением Судана, Омана и Сомали, порвали с Египтом дипломатические отношения. Вскоре после этой встречи Москву посетил президент Ирака Саддам Хусейн.

Казалось, кэмп-дэвидские соглашения, превращение Египта в американского союзника означали тяжелое политическое поражение для СССР. Но оно было временно смягчено общим осуждением кэмп-дэвидских соглашений практически во всем арабском мире, что существенно затрудняло политику США.

Особенно неблагоприятно для США и, казалось бы, в пользу СССР развивались события в северном ярусе Ближнего и Среднего Востока. В Афганистане 27 апреля 1978 года произошла революция, приведшая к власти местных просоветских марксистов. В Иране разваливался шахский режим.

Ни к одному из этих событий Советский Союз не имел прямого отношения. «Добрососедство» было не только лозунгом, но и реальной политикой. Когда Н.В. Подгорный, член политбюро ЦК КПСС и председатель президиума Верховного Совета СССР, еще в октябре 1971 года побывал по приглашению шаха Ирана на праздновании 2500-летия иранской монархии, он действовал в соответствии с установившейся практикой. Ни одного из лидеров «общенародного государства» не смущала ни безумная роскошь празднеств — сказочные, комфортабельные и… пуленепробиваемые шатры в Персеполисе, обеды, привозимые на самолетах из Парижа от «Максима», — ни, естественно, компания 20 королей, шейхов, императора, 5 королев, 20 принцев и принцесс, 16 президентов и т. п. — советское руководство делало жест доброй воли лично в адрес шаха Мохаммеда Реза Пехлеви.

Хотя шах заключил военное соглашение с США и насыщал страну американским оружием и советниками, хотя Иран был членом СЕНТО, хотя насквозь коррумпированный режим держался на репрессиях, убийствах и пытках политических противников и справа и слева, прагматизм оставался стержнем советской политики по отношению к Ирану.

Кое-чем шах расплачивался. Вдоль 2500 километров советско-иранской границы практически не было крупных соединений иранских войск, в страну не допустили американские военные базы, за исключением центров электронного шпионажа. Шли взаимные визиты, в том числе и на высоком уровне, и обмен посланиями; в 1972 году был подписан Договор о дружбе и добрососедстве; на компромиссной основе была демаркирована общая граница. Иран и СССР в 60–70-х годах заключили ряд взаимовыгодных торгово-экономических соглашений. Среди них — строительство газопровода к советской границе, Исфаханского металлургического комбината, машиностроительного завода в Араке и других объектов в обмен на поставки газа, товаров традиционного экспорта. СССР на коммерческой основе продавал даже кое-какую военную технику.

Все это не меняло и не могло изменить теснейшего военно-политического и экономического сотрудничества Ирана с США. В соответствии с «доктриной Никсона» (1971) Иран призван был играть роль главного регионального союзника, что совпадало с амбициями шаха. Тегеран, в сотрудничестве с Вашингтоном, помогал курдам в Ираке бороться против антиамериканского баасистского режима, чтобы затем предать их в 1975 году, договорившись с Багдадом, расправился с левоэкстремистским восстанием в оманской провинции Дофар, стремился превратиться в господствующую силу в Персидском заливе, поставлял нефть Израилю. Опираясь на неограниченные поставки американского оружия, Иран начал невиданную для страны его размера программу вооружений. Его военные расходы, питаемые учетверением, а затем и новым увеличением цен на нефть, подскочили с 1,4 млрд до 9,4 млрд долларов меньше чем за десятилетие.

Вместе с Израилем, Египтом, Саудовской Аравией Иран к середине — концу 70-х годов стал одним из столпов американского влияния в регионе. СССР был бессилен что-либо сделать.

Но ситуация изменилась сама.

Шахский режим, осыпанный золотым дождем нефтедолларов, шел к своей гибели. Любые реформы или видимость реформ, проводимых хищной, насквозь прогнившей бюрократией, представителям которой принадлежала реальная власть, давали самоубийственные результаты. Паразитизм бюрократии был абсолютным и вопиющим. Иранский капитализм развивался, но принимал уродливые, болезненные формы. Разрыв между верхами и низами увеличивался, вызывая недовольство, отчаяние, протест. Ответом режима на глухое или открытое сопротивление были аресты, пытки, казни. Массы людей, выбитых из традиционных форм хозяйственной жизни, уклада, морали, не находили себе места в обществе, переживавшем псевдомодернизацию, и обращались к религии как к духовной опоре и политическому знамени. Руководителем оппозиции стало местное духовенство. «Ислам — это все», — говорил его лидер аятолла Хомейни, и миллионы вторили ему. «Не Западу, не Востоку, а исламу», — провозглашал он, и миллионы повторяли его слова. Аятолла призывал свергнуть шахскую тиранию, освободиться от засилья американцев, расторгнуть соглашения с США, разогнать тайную полицию САВАК. И либералы, и революционные демократы, и коммунисты сыграли свою роль в крушении «павлиньего трона», но безусловным гегемоном революции было исламское духовенство — в то время уникальный случай во всем «третьем мире».

Советская политика не сыграла никакой роли в успехе иранской исламской революции, победившей в феврале 1979 года. Администрация Картера переоценила прочность шахского режима, заигралась с защитой «прав человека» и оказала мощнейшее давление на шаха с тем, чтобы он не спустил на оппозицию своих цепных псов — САВАК, десять тысяч «бессмертных» и т. д. Кроме того, шах, больной раком, был психологически надломлен.

Советское правительство заявило 18 ноября 1975 года, что оно «против вмешательства извне во внутренние дела Ирана кого бы то ни было в любой форме и под каким бы то ни было предлогом»{157}. В Москве помнили о 6-й статье договора 1921 года и в случае появления американских войск в Иране могли бы начать действовать.

Еще в 1974–1975 годах, то есть за несколько лет до Апрельской революции в Афганистане и последовавших за ней событий, задолго до иранской революции, Соединенные Штаты начали подготовку к посылке в район Персидского залива десантных частей — будущих сил быстрого развертывания. Идея создания таких сил была официально закреплена в президентской директиве № 18, подписанной в августе 1977 года{158}.

Пересматривая стратегию США на Ближнем и Среднем Востоке с учетом потери Ирана и революции в Афганистане, Вашингтон в 1979 году выдвинул «доктрину Картера», которая, в частности, гласила: «Любая попытка какой-либо силы извне добиться контроля над районом Персидского залива будет расценена как наступление на жизненно важные интересы США, и она будет отражена любыми средствами»{159}. В западной части Индийского океана США стали развертывать крупные военно-морские силы, создавали и расширяли базы, главной из которых была база на острове Диего-Гарсия. Там были оборудованы стоянки для кораблей, устроены склады оружия и снаряжения, реконструирована взлетно-посадочная полоса для использования стратегическими бомбардировщиками В-52, созданы другие военные объекты. Вашингтон добился от Омана, Сомали и Кении согласия использовать базы на их территории.

Американо-иранские отношения особенно ухудшились, когда в октябре 1979 года иранские студенты захватили американское посольство в Тегеране и вплоть до января 1981 года удерживали часть персонала в качестве заложников. Обычные ссылки Москвы на необходимость соблюдать принципы и нормы международного права, уважать дипломатический иммунитет не могли скрыть удовлетворения в Москве таким развитием событий.

Чувствуя свое политическое и военное бессилие, США и их союзники развернули пропагандистскую кампанию против СССР. Тогда по страницам западных газет стал бродить свирепый русский медведь, готовый захватить Иран, проглотить субтильную Западную Европу и запить злодейское пиршество ближневосточной нефтью. Вспомнили даже «завещание Петра Великого», якобы призывавшего Россию продвигаться к теплым морям. Оно было сфабриковано французским авантюристом д’Еоном и опубликовано по распоряжению Наполеона в 1812 году накануне его вторжения в Россию.

Казалось бы, перед Советским Союзом открывались новые возможности для решительного продвижения в регионе и возвращения своего влияния, несмотря на потерю позиций в Египте. Казалось, можно было начать новую политическую игру. Но у СССР уже не было ни сил, ни средств, ни политической воли. Американские потери не означали советских приобретений. Достаточно отметить отношение исламских лидеров Ирана к СССР, который был ими назван «вторым великим сатаной». Враждебность новых властей к коммунизму была не меньшей, чем к Западу. Они стали осуществлять репрессии, превосходящие по жестокости шахские, против левых внутри страны, оказывать реальную помощь афганской вооруженной оппозиции, временно разорвали экономические связи с СССР.

С началом ирано-иракской войны в 1980 году отношения с СССР слегка улучшились (был приостановлен экспорт советского оружия в Ирак), чтобы снова обостриться после того, как в 1982 году война была перенесена на иракскую территорию и СССР возобновил поставки оружия Багдаду. Были и антисоветские демонстрации в Тегеране, и антисоветские кампании в иранской печати, особенно в связи с репрессиями против Народной партии Ирана (Туде), и высылка советских дипломатов, и нападения на советские суда в Персидском заливе. Но требования реальной политики, взаимная заинтересованность в нормальных отношениях подталкивали двух соседей друг к другу, к поискам платформы для сосуществования и сотрудничества.

Совершенно не соответствовал прежней политике в «третьем мире» советский подход к Афганистану. Справедливости ради отметим, что Апрельская революция в этой стране свалилась Москве как снег на голову, и долгое время советское руководство отказывалось от военного вмешательства. Роковая цепь событий привела к этой ошибке, которая обернулась тяжелым политическим поражением. СССР столкнулся с резко отрицательной реакцией американской администрации: президент Картер наложил частичное эмбарго на экспорт зерна в СССР, еще более ограничил экспорт передовой технологии в СССР, отозвал из сената Договор ОСВ-2, запретил участие американских спортсменов в Олимпийских играх в Москве. В 1983 году при администрации Р. Рейгана американские силы быстрого развертывания получили военно-штабную надстройку в виде Центрального командования.

Советские отношения с Турцией знали и подъемы и падения, хотя резких зигзагов не было, несмотря на смену партий у власти или даже военные перевороты.

Отказ Вашингтона поддержать позицию Турции по Кипру в 1964 году воздействовал на мышление и поведение турецкого политического руководства. Оно приветствовало взвешенную позицию СССР в этом вопросе, хотя близкие отношения советского правительства с президентом Кипра архиепископом Макариосом вызывали в Анкаре раздражение. Турецкое правительство не собиралось изменять свой курс на сотрудничество с Западом, в частности с США, но допускало определенное потепление во взаимоотношениях с северным соседом. Более самостоятельная внешняя политика отвечала турецким традициям и политическим амбициям Анкары, и расширение советско-турецких отношений укладывалось в рамки этого более независимого курса.

В сентябре 1967 года в Советском Союзе побывал с официальным визитом премьер-министр Турции Сулейман Демирель. Было достигнуто взаимопонимание по экономическим, пограничным и некоторым политическим проблемам. По словам Демиреля, его визит покончил с последними остатками враждебности в советско-турецких отношениях. «Советский взгляд на Кипр достаточно близок к нашему», — заявил он{160}.

Основой отношений между советской и турецкой сторонами было соблюдение режимов проливов, которое де-факто отвечало интересам обеих сторон. Конечно, в век межконтинентальных ракет и ядерного паритета проливы отчасти потеряли свое стратегическое значение. Однако в моменты кризисов, например в 1967 и 1973 годах, через Босфор и Дарданеллы проходили десятки советских военных кораблей.

Турки были недовольны появлением советских военных кораблей в Средиземноморье, но они ничего не могли с этим поделать и благоразумно решили, что пусть лучше советские корабли будут в Средиземном море, чем в Черном. Появление советских вертолетоносцев, которые в советской терминологии назывались большими противолодочными кораблями, создавало определенные проблемы. Однако был найден компромисс: когда советская сторона уведомляла турецкую о проходе через проливы кораблей этого типа, турецкая сторона их пропускала, но затем заявляла протест. На этом дело и завершалось.

Экономические отношения развивались и были выгодны Турции. Шло строительство при советском технико-экономическом содействии Искендерунского металлургического комбината, алюминиевого комбината в Сейдишехире и других предприятий. Что касается СССР, то, как неоднократно отмечалось автором, при тех ценовых пропорциях, которые существовали в СССР, определить, что являлось выгодным, а что убыточным во внешнеторговых связях, зачастую невозможно.

События в Чехословакии и советское вмешательство во внутренние дела этой страны в 1968 году, вновь поставившие под вопрос советские намерения во внешней политике, возбудили подозрения Турции. Было неясно, совпадают ли советские и турецкие определения термина «невмешательство». В любом случае ввод советских войск в Чехословакию укрепил узы, связывающие Турцию с НАТО.

Однако продолжались взаимные визиты на высоком уровне, которые не только подкрепляли экономические отношения, но были формой интенсивного политического диалога. Н.В. Подгорный посетил Турцию в апреле 1972-го, А.Н. Косыгин — в декабре 1975 года.

Близкие отношения с Западом не снимали противоречий с Грецией. Турция в 1974 году ввела войска на Кипр после попытки переворота, организованного греческой военной хунтой, и заняла две пятых территории острова. Эти события довели почти до состояния войны отношения между Турцией и Грецией и расшатали юго-восточный фланг НАТО до такой степени, что использование Соединенными Штатами их военных баз в Турции было заморожено. Естественно, что без нейтралитета Советского Союза турецкое правительство не смогло бы осуществить кипрскую операцию. Советско-турецкие отношения поднялись на ступеньку выше.

В июне 1978 года премьер-министр Турции Б. Эджевит посетил с официальным визитом СССР, подписав политический документ. Каждая из сторон соглашалась воздерживаться от использования угрозы силы и не позволять использовать свою территорию в качестве базы против соседа. Одновременно были подписаны соглашения о разграничении континентального шельфа между СССР и Турцией в Черном море.

Но советское военное вмешательство в Афганистане вновь пробудило в турках старые опасения по поводу намерений северного соседа. Это происходило в условиях, когда раздираемая активизацией правого и левого экстремизма Турция вползала в гражданскую войну. Военный переворот 1980 года приостановил действие демократических институтов и гражданских прав, и лишь через несколько лет страна смогла вернуться к демократии, контролируемой сверху. Американские базы в Турции были вновь открыты в начале 80-х годов.

Стоит отметить, что, хотя в 60–80-х годах в турецкой печати использовались клише «коммунистическая подрывная деятельность» и «рука Москвы», для турецких лидеров — и военных и гражданских — было ясно, что СССР действительно воздерживался от вмешательства в события в их стране. Дальше выражения симпатий, и то очень ограниченных, левым силам и традиционного сотрудничества со слабой, действующей в основном в эмиграции Коммунистической партией Турции, дело не шло.

Определенная политическая напряженность не помешала прагматичным туркам подписать 26 декабря 1984 года долгосрочную программу развития экономического, торгового и научно-технического сотрудничества между СССР и Турцией{161}.

Не только в Турции, но и в мусульманском мире в целом результаты советского вмешательства в Афганистане были разрушительными. Прежний образ великой державы, которая выступает за укрепление политической и экономической независимости стран Ближнего и Среднего Востока, не вмешиваясь в их внутренние дела, был разрушен и сменился — не без участия западной пропаганды — образом «коммунистического агрессора», империи, которая «рвется к теплым морям», чтобы поставить Персидский залив под свой контроль. Только Южный Йемен и Эфиопия в осторожной форме высказались в поддержку советских действий. Алжир, Сирия, Северный Йемен, Ливия воздержались от осуждения. Все остальные (включая Ирак) заняли антисоветские позиции, хотя активную поддержку афганской вооруженной оппозиции стали оказывать прежде всего Пакистан, Иран и Саудовская Аравия. С осуждением советских действий регулярно выступала организация Исламская конференция.

Правда, единый антисоветский фронт мусульманских стран не сложился. Этому немало способствовала израильская политика, отвлекавшая внимание от Афганистана. Репрессии на оккупированных территориях, аннексия Восточного Иерусалима и Голанских высот, соглашения 1981 и 1983 годов между Израилем и США, израильское вторжение в Ливан в 1982 году — все это использовалось советской пропагандой, хотя уже не приносило существенных политических дивидендов.

Не вызывает сомнения, что советские действия в Афганистане помогли США резко укрепиться в регионе, преодолевая последствия и иранской революции, и негативной реакции арабов на Кэмп-Дэвид.

Ирано-иракская война, вспыхнувшая в сентябре 1980 года, на долгие годы вывела из активных действий в регионе два антиамериканских режима. Она расколола арабский мир, в котором Сирия и Ливия заняли проиранскую позицию, а Иордания, Саудовская Аравия, затем и Египет — проиракскую. Антисадатовский фронт был подорван, и возвращение Египта в «арабский концерт» облегчилось.

На вспышки напряженности на Ближнем Востоке в 1981 году — сирийско-израильский конфликт по поводу сирийских ракет ПВО в Ливане, израильскую бомбежку атомного реактора в Ираке, израильский налет на Бейрут — советское руководство реагировало в обычной манере, то есть беззубыми заявлениями и декларациями. Разоблачались «империалистические происки», раздавались призывы к мирному решению конфликтов, провозглашалась «солидарность со справедливой борьбой арабских народов».

С Египтом отношения шли по нисходящей. Еще в декабре 1977 года Садат закрыл советский культурный центр в Каире, советские консульства в Александрии, Порт-Саиде и Асуане. В Египте оставались лишь советские специалисты на объектах экономического сотрудничества, продолжались торговые отношения.

К осени 1981-го советско-египетские отношения достигли самой низкой точки с 1952 года. Садат заявил, что направляет помощь афганской вооруженной оппозиции. Он согласился на развертывание на Синае американских вооруженных подразделений как часть общего соглашения о выводе израильских войск, предоставил базу в Рас-Банасе на Красном море для американских сил быстрого развертывания. С 1980 года начались совместные американо-египетские военные маневры.

Но внутри Египта положение Садата уже стало критическим, и он стал метаться, нанося удары по левым, правым, буржуазным либералам, коптам, исламским фундаменталистам. Последовали обычные обвинения СССР в «подрывных действиях», и в сентябре 1981 года ряд советских дипломатов, включая посла, а также несколько сот остававшихся в Египте советских специалистов были высланы.

6 октября на параде по случаю начала октябрьской войны 1973 года Садат был убит исламскими боевиками. Удаление даже таким методом с политической арены одиозной для советского руководства фигуры было с облегчением воспринято в Москве.

«Он обладал какой-то удивительной способностью заниматься фальсификацией фактов, — писал А.А. Громыко. — Примечательно, что ни политики, ни журналисты, ни историки, как правило, не любили ссылаться на Садата и цитировать его, дабы не оказаться в неловком положении.

Всю жизнь Садат страдал манией величия, а в годы его президентства она приняла, можно сказать, патологические формы, определяющие его поведение и как политика, и как человека. Он не побоялся даже оказаться в смешном положении, когда попытался сопоставить значение своей личности с величием знаменитых египетских пирамид»{162}.

Когда Садата хоронили, улицы Каира были безлюдны. За гробом следовали лишь лица из его ближайшего окружения, три бывших президента США, тогдашний премьер-министр Израиля Бегин, несколько иностранных делегаций. На похоронах не было крупных арабских лидеров или политических деятелей. Народ безмолвствовал.

Вашингтон нервно реагировал на убийство Садата: 6-й флот в Средиземноморье и силы быстрого развертывания в США были приведены в повышенную боевую готовность.

События в Египте вызвали много тревожных вопросов в Вашингтоне и других западных столицах. Не будет ли в Египте иранского варианта? Сохранятся ли кэмп-дэвидские договоренности? Не повернет ли Египет вновь к союзу с Москвой?

На эти вопросы вскоре были даны успокоительные ответы. Социально-экономическая и политическая ориентация страны на США и в целом на Запад оставалась неизменной. Ни внутренняя расстановка социально-политических сил, ни экономическая, финансовая, продовольственная зависимость от США не позволяли Египту сменить ориентацию.

Новый президент Египта Хосни Мубарак наложил несомненный отпечаток своей личности и на внутреннюю, и на внешнюю политику. Он возродил в первые годы своего правления элементы египетской демократии, установив диалог и со светской, и с умеренной религиозной оппозицией. Он начал и успешно завершил через несколько лет процесс нормализации отношений с арабским миром. Шло сначала медленное, а потом убыстряющееся улучшение отношений с Советским Союзом. Однако в Москве и в тот момент, и позднее не ставили нереалистическую задачу оторвать Египет от США.

В 70-х годах, когда советско-египетские отношения быстро шли к почти полному разрыву, Сирия стала приобретать особое место в советской политике в регионе. По внутренним соображениям и в соответствии со своими общеарабскими амбициями сирийское руководство было резко настроено против ближневосточного урегулирования, и для президента Асада был неприемлем в тот момент путь, по которому во внешней политике пошел Садат.

Сирия стала одним из организаторов антисадатовского, антиамериканского Фронта стойкости и противодействия, что укладывалось в рамки советской политики в регионе. 8 октября 1980 года был заключен Договор о дружбе и сотрудничестве, формализовавший советско-сирийские отношения. Это обеспечило президенту Асаду дополнительную надежду на то, что Израиль не пойдет на военный разгром режима, ограничиваясь отдельными ударами и действиями в Ливане.

Дипломат. В 60-х годах мы смотрели на Сирию с известной долей романтизма, как сейчас говорят — идеологизированно. Но надо нам отдать должное: мы сумели поддерживать ровные отношения с сирийскими режимами — начиная с буржуазного, который возник сразу после провозглашения независимости, через Шукри Куатли, через левацких экстремистов к умеренному асадовскому баасистскому режиму. На всех этих этапах мы все-таки сумели соблюдать какую-то преемственность.

Автор. Но у меня ощущение, что с середины 70-х годов мы увлеклись. Мы слишком всерьез восприняли ставку на Сирию как на своего союзника, слишком много им давали оружия.

Дипломат. Не думаю, что была серьезная ставка на Сирию после кэмп-дэвидских соглашений. Мы не думали, что Сирия может заменить Египет. Но по инерции мы делали ставку на силу, на вооружение Сирии, хотя убеждения, что отношения с Сирией могут изменить баланс сил на Ближнем Востоке, у нас никогда не было.

Автор. Можно ли проследить колебания советской политики по отношению к Сирии?

Дипломат. Сирийцы всегда были для нас желанными, но трудными партнерами. Ведь для нас главным с 1973 года была международная конференция по Ближнему Востоку. Но тогда, в 1973 году, сирийский стол оставался пустым. Они приняли решение не посылать делегацию в Женеву. Это был один из факторов срыва конференции, но нам не удалось сирийцев уломать.

Автор. Были ли у них свои резоны?

Дипломат. Они не доверяли своим египетским партнерам. Они считали, что Египту проще решить свой вопрос с Синаем, ничем не рискуя. Они боялись остаться потом один на один с Израилем. Видимо, с их точки зрения, они сделали правильный расчет, надеясь получить больше, не участвуя в конференции. Ведь через два-три месяца они заключили соглашение о разъединении сил с Израилем на сирийском фронте, то есть обезопасили себя в военном плане. В политических шагах они решили не торопиться.

Автор. А в Ливане?

Дипломат. Вот здесь как раз явно прослеживается линия на получение компенсации в Ливане за Голанские высоты.

Сирийская позиция по отношению к Израилю после 1973 года представлялась достаточно гибкой и сбалансированной, хотя Дамаск время от времени говорил об «освобождении Иерусалима» и порой о «создании Великой Сирии». Реальная недостижимость этих целей позволяла «временно», на уровне реальной политики, достаточно широко маневрировать и достигать взаимопонимания с Израилем или идти с ним параллельным курсом. Фактически в Ливане было достигнуто разграничение на зоны влияния. Впрочем, были и прямые военные столкновения, как в 1982 году.

В июне 1982 года израильский премьер-министр Менахем Бегин, подталкиваемый своим министром обороны «ястребом» Ариэлем Шароном, решился на вторжение в Ливан. Прикрытием для израильских действий был и фолклендский кризис и короткая война между Великобританией и Аргентиной. Целью израильского вторжения было разрушить полугосударственные структуры и военные позиции Организации освобождения Палестины в Ливане, помочь произраильским силам из партии фалангистов в христианской части Ливана захватить власть в Бейруте. В качестве объектов нападения были намечены и сирийские части противовоздушной обороны в долине Бекаа. Израильтяне добились быстрого отката сил ООП в Бейрут, а израильские ВВС нанесли ряд сильных ударов по сирийцам. По израильским данным, было сбито около 90 сирийских самолетов в первые несколько дней военных действий, ракетные комплексы уничтожены{163}. Очевидно, что израильтянам была поставлена современнейшая военная техника с соответствующей электронной начинкой, что позволило им добиться на тот момент решающего военного превосходства.

Реакция Советского Союза на израильскую интервенцию в Ливане в июне — сентябре 1982 года и израильские удары по сирийским ВВС и подразделениям ПВО в долине Бекаа была в высшей степени сдержанной. Дело ограничилось заявлениями и протестами, резким осуждением Израиля и США и активностью в ООН. Леонид Брежнев доживал последние месяцы, среди кремлевских геронтократов шла борьба за власть, и им было не до Ливана, не до палестинцев, не до Сирии. К отчаянию палестинцев, со стороны Москвы не было сделано даже символического жеста, чтобы затруднить действия Израиля. Репутация СССР в арабском мире пострадала политически. Был нанесен и серьезный удар по престижу советской военной техники. Впрочем, арабский мир оказался в тот момент настолько разрозненным, что никаких действий в поддержку Сирии, палестинцев и Ливана предпринято не было.

«Многие официальные лица в США сделали… вывод, что нетвердое и стареющее руководство Брежнева испытывает кризис по поводу того, что делать и делать ли что-либо вообще, — писал Э. Рубинштейн. — Они, однако, не могли оценить того, что у Кремля были ясная перспектива и приоритеты»{164}.

Конечно, ни ясной перспективы, ни понимания приоритетов среди кремлевских лидеров не было. Была политическая инерция — не допускать чрезмерного ослабления Сирии, которое вызвало бы или смену режима, или меры против СССР, что означало бы резкое ослабление советских позиций в Сирии и усиление американских. И реакция была тоже обычной, тоже инерционной: поднять уровень военного противостояния, поставив такое вооружение, которое уменьшило бы израильское военное превосходство.

В Сирию уже осенью, когда во главе СССР встал Юрий Андропов, были поставлены усложненные ракетные комплексы «земля — воздух» (САМ-5) с соответствующим радарным обеспечением и направлено два полка ПВО, несколько тысяч советских военнослужащих, по западным источникам, 5–6 тыс., чтобы обеспечить функционирование системы ПВО и подготовку сирийской армии{165}. Израиль опять потерял полное господство в воздухе.

Это был второй после Египта случай направления нескольких тысяч советских военнослужащих для обеспечения обороны дружественной страны, которой угрожал Израиль. СССР вновь продемонстрировал, что не допустит резкого смещения военного баланса. Через два года появились сообщения, что значительная часть советского персонала ПВО эвакуирована из Сирии{166}.

Что касается Ливана, то палестинские боевые подразделения после многонедельной осады Бейрута были выведены из страны под наблюдением многонациональных сил, костяк которых составили американцы. Последовала израильская оккупация Западного Бейрута, массовые убийства палестинцев в лагерях Сабра и Шатила ливанскими правыми экстремистами при попустительстве израильских оккупационных сил. Казалось, что СССР потерпел дипломатическое поражение.

Однако маятник военно-политической борьбы в Ливане качался то в ту, то в другую сторону. Там продолжалась гражданская война с быстрой сменой союзников, постоянно чувствовались тяжелая рука Сирии и израильское военное давление. Часть палестинских военных формирований постепенно просочилась обратно в Ливан. Советская позиция сводилась к декларациям о необходимости установить мир в стране, соблюдать ее территориальную целостность.

Если характеризовать подход СССР к ливанским делам, начиная с 1975 года, его можно свести к формуле «отсутствие политики — это тоже политика». СССР не вмешивался в ливанскую гражданскую войну, хотя его симпатии были на стороне левых, мусульман и палестинцев. Он не мог позволить себе поссориться с Сирией, хотя ее действия в Ливане не вызывали одобрения в Москве, не решался открыто противодействовать Израилю, хотя выплескивал на него обширный запас отрицательных пропагандистских эпитетов. СССР выступал за мирное урегулирование конфликта, за независимость, суверенитет, территориальную целостность Ливана, за вывод с юга страны израильских войск.

Забегая вперед, отметим, что такой же курс продолжался и при Михаиле Горбачеве. Это позволило найти общий язык с США, что и выразилось в советско-американском заявлении по Ливану от 23 сентября 1989 года. «Советский Союз и Соединенные Штаты Америки подтверждают свое убеждение в том, что проблемы этой страны не имеют военного решения. Единственным разумным путем к национальному согласию является конструктивный диалог между ливанцами, которые сами должны достичь прочных договоренностей относительно мирного устройства в Ливане на основе баланса интересов… Обе стороны вновь подтверждают свою твердую позицию в пользу сохранения суверенитета, территориальной целостности и независимости ливанского государства. СССР и США осуждают любые акции захвата заложников и требуют их освобождения, где бы и кем бы они ни удерживались»{167}.

Беседа с А.С. Куликом{168}.

Автор. Возможно, последняя фраза отражала и собственный опыт СССР в Ливане, где в 1985 году палестинцы захватили советских заложников. Один из них был убит.

А.С. Кулик. Неофициально я обстоятельно работал с Хафезом Асадом. Причем он сыграл очень серьезную роль в освобождении наших заложников в 85-м году в Ливане. Я в этой истории принимал непосредственное участие, хотя по положению, которое я в это время занимал в Москве, должен был заниматься большой политикой. Но я сам предложил Крючкову, чтобы я поехал в Ливан и Сирию.

Хафез Асад принял меня 27 октября. Я ему сказал, что такая-то у нас информация, там-то они находятся. И говорю: «Товарищ президент (там переводчик был, переводил), учитывая нашу старую дружбу между странами, поспособствуйте». А мы знали, что он не хотел в это дело вмешиваться. Потому что в это время он начинал переговоры с американцами по поводу урегулирования обстановки в Ливане. Но на следующий день палестинцы наших ребят отпустили. Асад направил ультиматум всем палестинцам, включая и Арафата: если советские заложники не будут освобождены, мы начинаем полномасштабные операции против вас всех. Это, конечно, палестинцев очень серьезно напугало, и они освободили наших.

Отношения с Хафезом Асадом сложились… Да, особенно в 90-х годах. Сирийцы проводили выгодную нам политику. Поэтому я считал, что мы должны делать все, чтобы поддерживать Хафеза Асада. К сожалению, в 2000 году он умер….

Советско-иракские отношения временно стали более стабильными после баасистского переворота 1968 года, о чем формально свидетельствовал Договор о дружбе и сотрудничестве, заключенный 9 апреля 1972 года. В 1975 году Ирак подписал специальное соглашение с Советом экономической взаимопомощи — организацией, призванной создать «общий рынок» СССР и ряда других социалистических стран. Резкое увеличение цен на нефть после 1973 года позволило Ираку выбирать экономических партнеров на Западе и в Японии, уровень технологии которых был выше советского[11]. СССР устраивала внешняя терпимость иракских баасистов к компартии в начале 70-х годов, а экономические выгоды от продажи оружия и строительства ряда промышленных и других хозяйственных объектов были слишком очевидными. Обычная антиимпериалистическая риторика багдадских властей давала политический стимул для расширения сотрудничества.

«Практически мы способствовали закреплению баасистского режима в Ираке в 70-х годах, — считает работник МИДа. — Мы поддержали их и политически, и экономически. Мы же поддержали и их соглашение с курдами, и недолговечный национальный фронт с компартией, хотя многие у нас предсказывали, чем все это может кончиться. Мы помогли им освоить нефтяные промыслы Северной Румейлы по соглашениям еще 1967 и 1969 годов. А потом, когда режим стал показывать зубы и коммунистам, и курдам, тут уже играли роль чисто монетарные соображения. Ирак стал важнейшим источником наших валютных поступлений. Нам просто некуда было деваться, нам нужно было зарабатывать деньги. Достаточно цинично. У нас было безвыходное положение — если бы мы не поставляли Ираку оружие, это сделали бы другие».

В Москве с недовольством воспринимали острейшие разногласия между Багдадом и Дамаском. А.Н. Косыгин пытался лично их урегулировать, но безуспешно. Казни иракских коммунистов в 1978 году добавили горечи в советско-иракские отношения, но отказаться от сотрудничества с Багдадом в Москве не могли и не хотели. Деятельность Багдада, направленная против кэмп-дэвидских соглашений и попыток установить Рах Americana на Ближнем Востоке, хотя и носила экстремистский характер, вызывала в Москве одобрение и оправдывала стремление не возвращаться к длинному списку взаимных претензий. Отношения между СССР и Ираком улучшились, чтобы вновь резко охладиться после того, как в сентябре 1980 года Ирак начал войну против Ирана.

Естественно, что СССР был заинтересован в решении курдской проблемы. Когда в марте 1970 года было заключено соглашение, предоставлявшее курдам автономию, его в Москве приветствовали.

«Я никогда не поеду в Багдад. У меня нет к ним совсем доверия, — говорил автору лидер иракских курдов мулла Мустафа Барзани по-русски, с сильным акцентом, в своей ставке в Равандузе недалеко от границы с Ираном 17 июля 1970 года. — Мне кажется, что баасисты спрятали шпиона мне под чалму. Никаких свободных выборов баасисты не сделают. Позовут свои кагэбэ, эмвэдэ, своих агентов — напишут, что хотят»{169}.

После крушения Курдской республики в Иране в 1946 году ее лидер Мустафа Барзани, глава Демократической партии Курдистана и символ курдского национализма, чьи силы базировались в основном в иракском Курдистане, нашел убежище в Советском Союзе вместе с несколькими сотнями своих последователей. В июле 1958 года новый диктатор Ирака Абдель Керим Касем позволил бежавшим курдам вернуться. Но уже к лету 1961 года начались вооруженные столкновения между курдами и иракскими войсками.

В феврале 1963 года Касем был свергнут. Режим Абдель Саляма Арефа продолжал военные действия против курдов{170}. Соглашение по курдской автономии, подписанное сменившим его новым баасистским режимом в 1971 году, не собирались выполнять ни Багдад, ни курды.

Советский Союз не раз оказывался в сложном положении, когда надо было определять позицию по отношению к внутригосударственным этноконфессиональным конфликтам. Из них курдская проблема была одной из самых болезненных. Советское правительство не могло поддерживать курдское национальное движение, не вызывая мгновенной резко отрицательной реакции Анкары, Тегерана или Багдада.

Поэтому СССР вынужден был сидеть между двух стульев и закрывать глаза на репрессии против курдов. Сидеть между двух стульев было неудобно, но зачастую более комфортабельного места не было. При обострении отношений с соответствующими правительствами курдская карта разыгрывалась вновь.

В 1972 году в Курдистане снова начались военные действия. Курдам активно помогали иранцы и, видимо, США и Израиль. Советское оружие, в том числе самолеты, предназначенные для «борьбы с империализмом и сионизмом», использовалось иракской армией в курдских горах. Наконец, 11 марта 1974 года Багдад объявил о предоставлении Курдистану автономии, но и это не привело к миру.

В это время Иран предъявил требование, чтобы граница между двумя странами пролегала по тальвегу Шатт-эль-Араба, а не по иранскому берегу. Советский Союз благоразумно молчал, так как его граница в то время на тысячи километров пролегала по китайскому берегу Амура, а не тальвегу, что и было одной из формальных причин советско-китайского кризиса и даже ограниченных военных действий. Для Ирана главным было добиться признания границы на Шатт-эль-Арабе, и курды в очередной раз стали разменной монетой в политической игре. При посредничестве Хуари Бумедьена 5 марта 1975 года стороны договорились в Алжире о компромиссе, и Иран предал курдов в обмен на новую границу. Сотни курдов бежали в Иран или через Иран на Запад. Мустафа Барзанн кончил свою жизнь в США. Автор встречался с курдскими эмигрантами из Ирака, у которых были русские жены — советские гражданки. Они пытались выехать в СССР, но советские официальные власти, по их словам, чинили им препятствия и советовали: «В Ираке объявлена амнистия, вы можете вернуться туда». Но курды, очевидно, разделяли абсолютное недоверие Мустафы Барзани к режиму Саддама Хусейна и были правы.

Полублагожелательное отношение СССР к курдским требованиям не выплескивалось в публичную критику Багдада. Даже когда после прекращения военных действий с Ираном режим Саддама Хусейна начал физическое уничтожение курдов, в том числе с применением ядовитых газов, Москва молчала.

Хотя центр напряженности военных конфликтов в начале 80-х годов переместился в зону Персидского залива, где шла ирано-иракская война, попытки сдвинуть с места арабо-израильский конфликт продолжались — впрочем, не столько всерьез, сколько для демонстрации политических позиций. Но условия для урегулирования отнюдь еще не созрели, как показали неудачи и плана Рейгана, и плана Брежнева.

1 сентября 1982 года президент Рейган предложил свой план ближневосточного урегулирования. Он призвал остановить строительство израильских поселений на Западном берегу, не признавать израильского суверенитета над Западным берегом, изменить израильские границы по сравнению с линиями перемирия, существовавшими до 1967 года. Предусматривалось, что Иерусалим будет единым. Президент Рейган призвал к прямым арабо-израильским переговорам. Подтвердив, что США против создания палестинского государства на Западном берегу, Рейган предложил создать полностью автономную палестинскую единицу, связанную с Иорданией. На этот план советская пропаганда обрушила обычный арсенал критики. Это казалось тем более удобным, что вслед за планом Рейгана был опубликован принятый на Арабском совещании в верхах в Фесе арабский план урегулирования, близкий по содержанию к советскому. Перехватив некоторые его новые элементы, МИД СССР подготовил свои предложения, которые были изложены в речи Леонида Брежнева на встрече с президентом Южного Йемена Али Насером Мухаммедом 15 сентября 1982 года. Советский Союз предложил осуществить вывод израильских войск со всех оккупированных территорий, включая часть Ливана, к линиям перемирия 1967 года, создать палестинское государство на Западном берегу и в Газе, признать право всех государств региона на безопасное независимое существование, прекратить состояние войны между Израилем и арабскими государствами. Перекликаясь с арабскими предложениями, план предусматривал право для палестинских беженцев вернуться к своим очагам или получить компенсацию за оставленную собственность, возвращение Восточного Иерусалима арабам и его включение в арабское государство, свободу доступа верующих к святым местам трех религий во всем Иерусалиме. Предусматривались гарантии окончательного урегулирования со стороны Совета Безопасности ООН. Брежнев призвал осуществить урегулирование на международной конференции, в которой участвовали бы все заинтересованные стороны, включая ООП — «единственного законного представителя арабского народа Палестины»{171}.

Период, когда во главе СССР находились Юрий Андропов и Константин Черненко (с ноября 1982 по март 1985 года), не был отмечен сколько-нибудь серьезными советскими шагами на Ближнем и Среднем Востоке. Оба лидера были больны, и не было существенно важным, кто стоял во главе страны — крупный и самостоятельный политический деятель Андропов или безвольная кукла в руках собственных помощников Черненко. Ни у того ни у другого не доходили руки до Ближнего и Среднего Востока. Обещающее начало — встреча Андропова в декабре 1982 года с делегацией, сформированной в Фесе во главе с королем Хусейном и при участии министра иностранных дел Саудовской Аравии Сауда аль-Фейсала, — не имело серьезных последствий. Поставки Сирии ракет САМ-5 и СС-21 явно были запланированы заранее. И, видимо, Андропов просто не возражал против их отправки вместе с советским персоналом. Учитывая конфронтацию с США, Советский Союз пошел на укрепление отношений с Сирией и Ливией, хотя действия обеих стран не раз ставили Москву в затруднительное положение. Продолжались примирительные жесты в адрес Египта и «консервативных» арабских режимов.

В военные действия в Ливане включились американцы, которые стали обстреливать и бомбить позиции друзов, а затем и сирийцев, что вызвало обеспокоенность в Москве. Но в результате акции мусульманского боевика-«камикадзе» 24 октября 1983 года был произведен взрыв в штаб-квартире американских морских пехотинцев в Бейруте, оставивший 240 убитых. США несколько недель спустя благоразумно вывели свои войска из Ливана. Оставшийся без американской поддержки президент Амин Жмайель, который 17 мая 1983 года подписал мирное соглашение с Израилем, обратился за помощью к сирийцам, заплатив за это 5 марта 1984 года денонсацией соглашения. Москва, где скончавшегося Андропова в феврале сменил Черненко, реагировала лишь обычными пропагандистскими выпадами против США и Израиля.

Отзвук тех настроений попал в воспоминания А.А. Громыко:

«Весь мир назвал эти действия [американцев в Ливане] международным разбоем. Здесь не может быть места фарисейским ссылкам на какую-то опасность со стороны Ливана для стратегического союзника США — Израиля, поскольку сам Израиль развязал агрессию против Ливана и оккупировал часть его территории. Все значительно проще: в Ливане к агрессору меньшего калибра присоединился агрессор крупный…

Эта бесславная страница в истории США не будет забыта ни ливанским народом, ни миром в целом. Так же как не будет забыта и преступная агрессия США против Ливии в апреле 1986 года. Все, что делалось в этой связи Вашингтоном по линии дипломатического ведомства, ставилось на службу указанной политике»{172}.

Естественно, что при таком отношении к США никакого сближения позиций, взаимопонимания быть не могло. Но и воспользоваться неудачами США Советский Союз опять-таки был не в состоянии. На события в Ливане, Иране, на ирано-иракском фронте, в Персидском заливе Москва откликалась лишь вполне предсказуемыми заявлениями и статьями. Рутинные встречи с некоторыми арабскими лидерами продолжались. Подписанное в Аммане в феврале 1985 года соглашение Арафат — Хусейн о совместных действиях в деле ближневосточного урегулирования, направленное на поиски выхода из ближневосточного тупика, как и последующая «инициатива Мубарака», вызвало ожидаемую негативную реакцию в Москве, поскольку оно приветствовалось в Вашингтоне.

Советская политика на Ближнем и Среднем Востоке была в тупике.

Человеческое измерение

Если принять в качестве постулата, что любая политика — это не только отношения между государствами и правительствами, но и между людьми во плоти и крови, то человеческое измерение советской политики на Ближнем и Среднем Востоке оказывается необходимым объектом изучения. Исследователь не может пройти мимо того, как воспринимали СССР с «той» стороны и элита, и «человек с улицы».

Советские руководители обычно красили представителей политических элит «прогрессивных», «революционно-демократических» режимов в цвета идеализма и мессианских ожиданий. Но лидеры этих режимов в гораздо большей степени опирались на прагматичные расчеты. Исключения были: например, южнойеменские неомарксисты, увлеченные советским примером. Но чаще западное воспитание, знакомство с образом жизни на Западе делало политических союзников СССР из числа левых, даже коммунистов, психологическими поклонниками Запада. Лишь подъем фундаменталистского движения и включение в структуры власти в некоторых странах ярых исламистов приводили к отторжению западных ценностей не только в политическом, но и в духовном, культурном, бытовом, иногда личном плане. Но это не означало появления условий для сближения с советским образом жизни.

И все же прагматизм и авторитарные амбиции лидеров ряда арабских стран создавали психологическую основу для сотрудничества с СССР. Опыт общения с советским руководством в целом выглядел положительным. СССР действительно не вмешивался во внутриполитическую борьбу, в целом оставался верным своим обязательствам, хорошо реагировал на декларативную часть отношений — на заявления об «антиимпериализме», «солидарности революционных сил» и т. п. — и, несмотря на риск, приходил на помощь, когда возникала угроза существованию режимов со стороны местных, а порой и не только местных противников. СССР в тяжелых обстоятельствах четырежды протянул руку помощи Египту — в 1956, 1967, 1970 и 1973 годах, четырежды — Сирии: в 1957, 1967, 1973 и 1982–1983 годах. При этом наличие или отсутствие соответствующих договоров не было определяющим в поведении советского руководства. СССР стал на сторону Эфиопии, когда Сомали, связанная с СССР договором, вторглась в эфиопскую провинцию Огаден. СССР временно приостановил поставку оружия Ираку, когда тот начал войну с Ираном. Но Сирии или Египту оказывалась серьезная помощь и при отсутствии соответствующих договоров.

Хотя представители местных революционно-авторитарных политических элит понимали, что само их выживание в какой-то степени зависело от сотрудничества с СССР, в личном плане они нередко сталкивались.

Ю.Н. Черняков{173}. Были коллизии в наших взаимоотношениях с арабами. Мы не понимали их, а они — нас. Разный был менталитет. Наши арабские друзья в своем большинстве считали, что мы, Советский Союз, чего-то очень хотим от них, от арабов, поэтому самое главное — не продешевить. Это означало, что очень часто мы с арабами говорили на разных языках. Я думаю, что это происходит и сейчас. Меньше, но происходит.

Но проницательные арабские политические деятели более взвешенно оценивали Советский Союз, чем это представляется в Москве.

«Когда устанавливается доверие, советские руководители готовы слушать и даже уважать мнения, отличающиеся от их собственных, — писал бывший министр иностранных дел Египта Исмаил Фахми. — Они достаточно информированы, но у них на удивление малый опыт взаимоотношений с иностранными системами, культурами и традициями. Не говоря уже о понимании важности религии в некоторых странах. Русский медведь не так страшен, как его изображают, и у него много ограничений, которые должен понимать каждый, кто поддерживает с ним отношения.

Первое ограничение вытекает из непоколебимой памяти об ужасах Второй мировой войны. Абсолютное большинство русских, с которыми я говорил, указывали мне, что Советский Союз потерял 25 миллионов в этой войне. В результате советские лидеры не были готовы принимать решительные шаги, которые бы вели к войне и другим колоссальным потерям человеческих жизней. И меньше всего они были готовы предпринимать шаги, ведущие к ядерной конфронтации с США. Высший приоритет для советских политиков заключается в улучшении отношений с Соединенными Штатами и в том, чтобы найти согласие с ними по важнейшим международным проблемам. Нам, на Ближнем Востоке, поэтому не следует думать, что Советский Союз будет отдавать высший приоритет нашим проблемам и будет бряцать оружием против Соединенных Штатов за нас.

Второе ограничение заключается в том, что у Советского Союза — не такие большие ресурсы по сравнению с США… Третье ограничение — это характер советской системы. Процесс принятия решений медленный, и вряд ли можно ожидать быстрого изменения политики, идущего наравне с быстрым изменением международной обстановки»{174}.

Когда интересы советского руководства и местных лидеров переставали совпадать, «брак по расчету» нередко завершался разводом, с битьем посуды и даже уличными демонстрациями. Так было, скажем, в Египте и Сомали.

Но любопытно, что если в странах северного пояса — Турции, Иране, Афганистане — антисоветизм, наложенный на старые опасения перед экспансией Российской империи, мог стать лозунгом для определенной политической мобилизации масс, то антисоветизма снизу в арабских странах, на уровне массового сознания, почти не было. Он не выходил за рамки недовольств «недостаточной» советской помощью. Антисоветские взрывы бывали. Но, как правило, они были срежиссированы сверху (как в садатовском Египте), а не шли снизу и быстро выдыхались.

Масштабы, глубина, разнообразие связей арабов, турок, иранцев с СССР были несопоставимы с тем, что складывалось во взаимоотношениях с Западом. Там речь шла о десятках и сотнях тысяч деловых, личных контактов, поездках для отдыха, учебы, развлечений. Шло движение людей и капиталов в двух направлениях. Советский Союз не мог создавать таких связей ни по объему, ни по качеству.

Русские, советские в арабских странах, Иране, Турции оставляли конечно же противоречивый след. С одной стороны, практически нигде они не вели себя как «белые сахибы» и проявляли достаточно демократизма в общении. С другой — они жили исключительно замкнуто — по ряду причин. Специалисты или офицеры приезжали сюда по контрактам. Для многих это был единственный шанс в жизни приобрести автомашину, кое-какую бытовую технику и аппаратуру, товары ширпотреба. Поэтому они в ряде случаев неприлично экономили, покупая, скажем, дешевые продукты там, куда их местные коллеги соответствующего социального статуса, не говоря уже о западных специалистах, никогда не пойдут. Такой образ жизни не располагал к общению с местными жителями и не вызывал уважения. Питьевым спиртом, купленным в аптеке и разведенным в кока-коле, можно было угостить своего приятеля — советского специалиста, но не коллегу — араба, турка или иранца. Для большинства советских граждан существовал языковой и культурный барьер в общении. Наконец, что до недавнего времени было не менее существенным: офицеры безопасности и партийные функционеры строго контролировали и в лучшем случае не поощряли «несанкционированных» контактов за пределами работы. Поэтому общительные переводчики и некоторые специалисты, знающие языки, попадали под подозрение — или официальное («что-то они предпочитают связи с местными жителями нашим кинофильмам, вечерам или собраниям»), или бытовое («слишком широко живут, принимают гостей, откуда деньги?»). В результате чем большая колония советских людей находилась в какой-либо стране, тем хуже было к ним отношение «человека с улицы».

В.М. Виноградов{175}. Я предлагал нашему руководству сократить число советских специалистов в Египте еще до решения Садата, до 1972 года. Уже были трудности. Наши товарищи очень часто слабы по части психологического подхода. Ведь египетская армия была воспитана англичанами, со своими порядками, традициями, особенно среди офицеров. Наши офицерские нравы во многом отличались от того, что существовало в английской армии. Многие наши советники выглядели неуклюже в светском общении, хотя, может быть, они были прекрасные специалисты. Они не умели устанавливать человеческие контакты. Много раз я старался создать условия, чтобы наши офицеры подружились с египетскими офицерами. Они делали одно большое дело — строили армию, готовили ее. Пытались организовать контакты во внеслужебное время. Не получалось. Организуется, скажем, египтянами большой вечер: в одном углу стоят египетские офицеры, в другом — советские. Наши не знали ни арабского, ни английского языка. Атмосфера в целом в наших коллективах была такая, что не рекомендовалось устанавливать личных контактов. Это не могло не приводить к тому, что в египетской армии ходили разного рода слухи о советских военных.

О сложностях во взаимоотношениях с советскими военными писал видный египетский журналист и политический деятель М.Х. Хейкал: «Иногда казалось, что русские заигрывают с солдатами и холодны с офицерами, потому что это была «классовая армия»{176}.

Со временем, особенно когда многочисленные советские специалисты и их жены уезжали, прежние бытовые трения забывались. Даже торговцы, в целом относившиеся к советским людям недоброжелательно, в основном из-за того, что они по мелочам и неприлично торговались, вспоминали о них с теплотой: советские покупали товары ширпотреба, на которые западный турист или специалист даже не смотрел. И свойство человеческой памяти сохранять только хорошее, и реальный вклад в экономику стран, с которыми СССР сотрудничал, были все-таки больше позитивными, чем негативными. Но друзей, сохранившихся личных связей почти не оставалось. Исключение составляли отдельные представители тончайшей прослойки дипломатов, журналистов, ученых.

Подготовка кадров в СССР стала единственным серьезным мостом связей на человеческом уровне между СССР и странами региона. В 1961 году в Москве Никита Хрущев создал Университет дружбы народов им. Патриса Лумумбы. Конечно, ожидалось, что молодежь из стран «третьего мира», прошедшая через советские вузы, со временем займет важные или руководящие позиции у себя на родине, будет оказывать существенное воздействие на политику и сделает ее более просоветски ориентированной. Однако если выпускники западных университетов нередко возвращались в свои страны с левыми убеждениями, то многие из тех, кто познакомился с «советским образом жизни», становились антикоммунистами. У выпускников советских вузов появлялись проблемы дома с признанием их дипломов, а если эти вопросы были урегулированы, то все равно их советские дипломы и степени часто ценились ниже западных. Многие из них были под подозрением как потенциально «завербованные» советскими спецслужбами.

Все же эффект от учебы в СССР был в целом благотворным для двусторонних отношений. Выпускники советских вузов, как правило, сохраняли хорошие воспоминания о стране, где они провели лучшие, студенческие годы жизни, и теплые чувства к народу, среди которого они жили, хотя и не к коммунистическому режиму.

Естественно, что студентов из Турции, Ирана, Афганистана было меньше, хотя после апрельского переворота 1978 года в Кабуле в СССР были направлены десятки тысяч афганцев.

Почти четвертая часть арабских студентов возвращались с советскими женами, как правило русскими. По неофициальным подсчетам, в арабских странах к концу ХХ века около ста тысяч человек жили в семьях, где хотя бы один — русский.

Однако десятки тысяч женщин, вышедших замуж за граждан других стран, считались отрезанным ломтем. Советские чиновники именовали их с презрительным оттенком «совгражданками». Их грубо отпихивали от советских колоний, от посольств, не пускали детей от смешанных браков в советские школы за рубежом.

«Мы не могли ничего сделать, — говорит Е.Д. Пырлин, — это наша беда, а не вина. Тот строй, который у нас был, не позволил осуществлять нормальные человеческие связи»{177}.

А.Ф. Смирнов (журналист-арабист){178}. Развитию связей с арабским миром у нас крайне препятствовала закрытость советского общества. Десятки тысяч арабских граждан получили образование в Советском Союзе. Тысячи политэмигрантов и других выходцев из арабских стран обосновались (правда, с большим трудом) в Советском Союзе. Но взаимопроникновение русской и арабской культур, участие арабов в тех или иных наших делах крайне незначительны. В то же время в США, например, правой рукой президента Буша был ливанец Сунуну, послом США в Марокко до недавнего времени был также выходец из Ливана. Выходцы из арабских стран — врачи, бизнесмены, политические деятели, дипломаты — играют большую роль в США. Многие из них не забыли арабский язык. В нашем АПН, чтобы побеседовать с арабским журналистом, которого я знаю тридцать лет и который оказал нашей стране услуг не меньше, чем некоторые наши сограждане, я должен заполнить несколько бланков, принять его в специально защищенном и изолированном помещении, сделать запись беседы и т. д. Роль арабских граждан в наших органах информации, работающих на Ближний Восток, чисто техническая — переводчики, стилисты. В крупнейших американских и британских университетах совместно работают арабские и западные востоковеды, на равных готовят и публикуют научные труды. Я же до сих пор не видел ни одной серьезной книжки, если не считать словарей, написанной совместно советским специалистом и его арабским коллегой[12].

Автор. Наши внутренние проблемы сказывались вовне.

А.Ф. Смирнов. Еще как. Подбор кадров для командировок бывал сомнительный. На наших стройках и совместных объектах в арабских странах работало слишком много «блатных», в том числе средних и малых начальников, не знающих непосредственно своего дела и не заинтересованных в изучении новых технологий, арабского или даже европейских языков. В военных же контрактах царил полнейший произвол.

Прежде, в хрущевские времена, многие советские специалисты отличались подлинным интернационализмом и энтузиазмом в работе. Но дух стяжательства был нередким.

Автор. Наши люди нередко вынуждены были неприлично экономить.

А.Ф. Смирнов. Ну не дипломаты же! У них были частые загранкомандировки. Но конечно, наша практика обрекала за границей советского специалиста, независимо от его квалификации, зачастую на полунищенское и бесправное существование на глазах у десятков арабов, хорошо обо всем осведомленных.

Автор. Но если отвлечься от быта, то, может быть, картина предстанет другой.

А.Ф. Смирнов. И да и нет. Наши военные специалисты нередко проливали кровь и погибали в ряде стран, например в Египте. Это останется в памяти египтян. Убивали или брали в плен советских гражданских специалистов и в странах, где разгорелись гражданские войны, нередко вызванные догматической, тоталитарной политикой дружественных Москве режимов. Но наша гуманитарная помощь нередко отсутствовала там, где приходила помощь Запада.

Автор. Ну а общий итог?

А.Ф. Смирнов. И все-таки я бы ни в коем случае не стал перечеркивать все то положительное, что сделано, — от Асуана до профтехучилища в Йемене. Мы же в 50-х годах начинали с нуля. Сейчас есть большой задел.

Оглядываясь на период, охваченный настоящей главой, обнаруживаешь, что в ней нашлось очень мало места для описания взаимоотношений Советского Союза и местных компартий. Означало ли это исчезновение идеологического компонента во внешней политике Советского Союза? Отнюдь нет. Хотя относительный вес прагматизма и мифологии изменился, мышление и поведение советского руководства были по-прежнему пронизаны мессианскими идеями, искажающими внешнеполитические приоритеты и конкретные действия. Груз инерции и пропагандистских установок давил на принятие политических решений.

А.С. Кулик{179}. Большинство коммунистических партий, с которыми мне приходилось работать, создавались с нашей помощью, а не потому что это отвечало той реальной обстановке, которая складывалась в арабских странах. Тот факт, что мы поддерживали так называемые левые движения, социалистические, коммунистические, это оказывало зачастую негативное влияние на выработку нашей ближневосточной политики.

Глава 4

«Пламенные революционеры, верные друзья». СССР и коммунистическое движение

Гвозди бы делать из этих людей:

Не было б в мире крепче гвоздей!

Николай Тихонов

Если империализм был высшей и последней стадией капитализма, то кто-то и в угнетенных империализмом странах капиталистической периферии, и в его бастионах должен был возглавить победное шествие народов к апофеозу развития человеческого общества — социализму в форме советской сталинско-брежневской модели.

Такая роль, естественно, предназначалась «пламенным революционерам, верным друзьям СССР» — коммунистическим партиям и на Западе, и на Востоке. Именно они — в идеале — должны были стать авангардом борьбы за освобождение своих народов на Западе от гнета буржуазии, а на Востоке — от колониального или полуколониального ига, создавая себе социально-политическую базу среди рабочих и других трудящихся.

Большевики считались как бы одной из секций Коммунистического интернационала, в который на тех же правах входили другие партии-секции. Одной из главных задач зарубежных коммунистов была защита интересов и безопасности Советского Союза — страны, где взяла в руки власть одна из секций Коминтерна и откуда шла поддержка других секций, конечная цель которых — пролетарская революция и приход их к власти в своих странах. Эти идеалы не вызывали до поры до времени сомнений ни у советских, ни у зарубежных коммунистов. Разве не сказали еще классики, что «рабочие не имеют отечества»? Разве поддержка СССР не соответствовала интересам «своих трудящихся» и делу освобождения от колониального гнета своих стран? Лояльность по отношению к СССР была в принципе составной частью убеждений «настоящих коммунистов».

В 20–40-х годах реальные процессы, проходившие в СССР, лишь немногих из зарубежных коммунистов отталкивали от их мессианской идеи. Образ страны победившего социализма, доносимый до них советской пропагандой, начисто заслонил реалии сталинского режима. Те из иностранных коммунистов, кто жил в СССР, уцелел в период «чисток» 30-х годов и сохранил убеждения и идеалы, переживали трагический надлом: разрыв между лозунгами и реальностью был слишком велик. Кое-кто превратился либо в манкуртов, которые с постоянством магнитофона повторяли изречения «вождя народов», либо в циников, готовых ради выживания и куска хлеба с маслом на все. Судьба отдельных арабских, турецких, иранских коммунистов, сгинувших в сталинских застенках, еще ждет своих исследователей.

Коммунистические партии стали действовать в Турции с 1920 года, в Иране — с 1920-го, в Египте — с 1921-го, в Сирии— Ливане — с 1924-го, в Палестине — с 1921-го, в Ираке — с 1934 года. В странах Магриба сначала они были секциями Французской компартии.

Известно, что британские и французские колониальные администрации в арабских странах действительно были озабочены распространением большевистских идей. Представитель британской администрации в Ираке писал, например, в начале 20-х годов: «Семена большевизма распространяются… в Месопотамии и Индии не меньше, чем среди турок…»{180} События показали, насколько преувеличенными были эти опасения, но меры по уничтожению «семян большевизма» принимались самые энергичные.

После Первой мировой войны самые правые политические силы были представлены исторически обреченными традиционалистскими лидерами, выражавшими интересы местных феодально-помещичьих кругов, дискредитированных сотрудничеством с Западом (например, королевские режимы в Египте или Ираке, шахский режим в Иране). Конечно, любые обобщения грешат неточностями, и в эту схему не попадают режимы Аравии, кроме Йемена, или религиозно-политические лидеры Судана или Ливана.

Другое общественно-политическое течение — либерально-буржуазное — заимствовало идеалы на Западе и ставило целью перенести в свои страны модели западного социально-политического устройства. Они боролись за независимость, но предпочтительно мирными методами. Когда Запад в лице руководителей Великобритании и Франции, не расставшихся с имперскими иллюзиями, замешкался с военно-политическим уходом из региона, то либерально-буржуазные партии, уже погрязшие в политиканстве, соглашательстве, беспринципных компромиссах, вступили в полосу долгого и глубокого кризиса. Судьба египетской партии Вафд или сирийских буржуазных партий тому свидетельство.

Революционно-демократическое, согласно советским определениям (а точнее — революционно-авторитарное), крыло национально-освободительного движения быстро воспринимало и более отчетливый национализм, родившийся в Западной Европе и перенесенный на местную почву, и революционные организационные структуры компартий, а также некоторые их идеалы и иллюзии. В 30-х годах устремления представителей революционно-авторитарного течения в арабском мире в чем-то перекликались с кемализмом в Турции, но условия для их успешной деятельности созреют лишь в 50–70-х годах. Пока же в каирском пансионате пламенный проповедник идеи арабского возрождения и арабского единства Саты аль-Хусри пишет свои работы, обосновывая теорию панарабизма, а молодые офицеры — члены кружка, в который вхож Гамаль Абдель Насер, — мечтают о величии Египта и в спорах определяют туманные очертания его будущего политического устройства.

На смену религиозным реформаторам рубежа веков Джалал ад-Дину аль-Афгани и Мухаммеду Абдо пришли фундаменталисты, «братья-мусульмане» и другие, которые еще создадут могущественное социально-политическое движение. В 20–30-х годах они были сильны, но не господствовали на политической сцене.

А что же коммунисты? Пожалуй, в спектре течений политической мысли и политической организации на Ближнем и Среднем Востоке они могли бы занять более видное место, чем то, которое фактически заняли. Они нигде не добились сколько-нибудь значительного успеха в период между двумя мировыми войнами. Почему? Ведь заложили же основу будущих потрясающих успехов их идеологические братья в Китае и Вьетнаме.

Видимо, ответ не может быть односложным и будет разным в зависимости от страны. Утверждают, будто отсутствие в странах региона сформировавшегося рабочего класса лишало компартии социальной базы. Но, во-первых, она не возникла и с формированием многочисленного пролетариата в ряде стран, во-вторых, и большевики в России, и коммунисты в Китае опирались отнюдь не на кадровых рабочих, точнее, не только на них. Пожалуй, даже репрессии во всех странах региона против коммунистов в 20–30-х годах, которые разрушили структуры компартий, находившихся в процессе становления, лишь частично объясняют дело: ведь и китайские и вьетнамские коммунисты также подвергались репрессиям.

В Турции Мустафа Кемаль, названный впоследствии Ататюрком, создав тоталитарный режим и переняв некоторые советские структуры и методы (однопартийность, этатизм), не мог потерпеть существования независимой политической организации с чуждой ему идеологией, потенциально большими амбициями, политическими симпатиями, явно направленными вовне. До настоящего времени, а может быть, навсегда останется тайной, был ли лидер-основатель Турецкой компартии Мустафа Субхи с группой своих товарищей уничтожен по приказу Мустафы Кемаля, или какой-нибудь местный шеф безопасности «проявил инициативу», или просто их фелюга случайно перевернулась в Черном море. Но вряд ли судьба компартии в Турции была бы иной, останься они живы.

В Иране коммунисты, принявшие самое активное участие в создании Гилянской «советской» республики, запятнали себя преступлениями во имя коммунистических идеалов, скопированных с «военного коммунизма» Советской России.

В Палестине коммунисты на первых порах поддержали сионистскую колонизацию и оттолкнули потенциальных сторонников — арабов. В Сирии, Ливане и Египте среди основателей движения слишком много было представителей религиозных и этнических меньшинств — евреев, греков, итальянцев, что уменьшало доверие к ним со стороны открытых для коммунистических идей слоев арабского населения.

Повсеместно коммунисты оказались дважды заклейменными — как атеисты и как люди, ориентирующиеся на СССР, даже «агенты» СССР. Второе клеймо, опасное для политического деятеля в Турции и Иране с их антирусскими и антисоветскими традициями было пока что несущественным в арабских странах. Атеизм же коммунистов, безусловно, обрекал на поражение их попытки завоевать доверие масс. Впрочем, категоричные утверждения были бы неточными и здесь: ведь лаицизм и даже явный антиисламский настрой кемалистов не помешали им безраздельно удерживать власть в Турции три десятилетия.

Пожалуй, очень много вреда коммунистам Ближнего и Среднего Востока нанесли установки Коминтерна, затем Коминформа и просто теории, лозунги, заявления КПСС, оторванные от реальной действительности, обрекавшие зарубежные компартии на сектантскую замкнутость и потерю доверия со стороны масс. До 1935 года, то есть до VII конгресса Коминтерна, действовала установка на борьбу с «соглашательской буржуазией».

В Западной Европе коммунисты боролись против социал-демократов, расчищая путь фашизму, а в странах Ближнего и Среднего Востока — против «реформистской буржуазии», то есть против тех сил, которые стремились к достижению или укреплению политической независимости, но отнюдь не с помощью тех средств и методов, которые устраивали коммунистов.

Затем главным врагом стал фашизм, и компартии быстро сменили тактику. В условиях, когда нацистская пропаганда на Ближний Восток была направлена против Великобритании и Франции, олицетворявших здесь западный империализм, и носила антиеврейскую окраску, подыгрывая чувствам арабских националистов, очередное колебание коммунистов не укрепило их политических позиций. Советско-германский договор о ненападении позволил коммунистам участвовать вместе с пронацистскими деятелями в антианглийском восстании Рашида Али аль-Гайлани в Ираке в 1940 году. Но после вторжения Германии в СССР врагом снова стали державы оси, и коммунисты мобилизовали своих сторонников на поддержку Советского Союза.

Крушение нацизма во Второй мировой войне, выдающиеся победы СССР и превращение его в державу с глобальными амбициями, навязанный им триумф социализма в странах Восточной Европы и самостоятельная победа коммунистов в Китае, подъем коммунистического движения во Франции и Италии — все это предопределило резкий взлет интереса к марксистско-ленинским идеям на Ближнем и Среднем Востоке, открыло возможности для укрепления компартий и расширения их влияния. Правда, если в арабских странах симпатии к СССР шли по восходящей, то в странах северного пояса дела обстояли по-другому. В Турции после неуклюжих советских угроз и территориальных претензий господствовали антисоветизм и русофобия. В Иране, правда, несмотря на все ошибки советской политики, главным врагом оставалась Великобритания и антизападные настроения были сильнее антисоветских. Но лидера либерально-буржуазного движения Мосаддыка объявили «лакеем империализма», повернули против него Народную партию Ирана и облегчили военный переворот, организованный в 1953 году ЦРУ.

После 1945 года коммунизм стал популярной доктриной в прокуренных салонах египетской, сирийской, ливанской интеллигенции, приобрел популярность среди части профсоюзных деятелей. Как это часто бывало в арабских странах, идеи приходили не непосредственно из СССР, а из Франции и Италии, где почти любой интеллектуал объявлял себя «красным» или хотя бы «розовым». В те послевоенные годы марксизм обогатил спектр политической мысли и политических движений в странах региона.

После войны, возможно используя опыт Сталина, сотрудничавшего с православной церковью и мусульманскими религиозными деятелями, коммунистические партии, хотя и не все, спрятали свою враждебность к исламу. Одновременно они пытались приспособиться к национализму. Взятый еще в 30-х годах курс на арабизацию компартий особенно усилился после войны и дал кое-какие результаты.

Позиции коммунистов вновь, как и до VII конгресса Коминтерна, ослаблялись лозунгами, исходящими из Москвы, о «соглашательском характере» буржуазных националистов и необходимости «борьбы с ними». Но смена руководства в СССР после смерти Сталина и приход к власти Никиты Хрущева принесли не только частичное осуждение сталинизма, но и теорию об «обширной зоне мира», то есть о том, что стали называть «третьим миром». Благодаря импульсу, полученному из Москвы, а также собственному опыту коммунисты — слишком поздно! — обрели некоторую гибкость.

Общая обстановка в арабском мире — новые формы борьбы с Западом, болезненная трансформация общества, порождающая новые противоречия, в том числе и классовые, растущий престиж и влияние СССР, — казалось бы, расширяла возможности и влияние компартий.

Компартии провозглашали свою готовность сотрудничать со всеми антиимпериалистическими, то есть антизападными, силами, создавать народные фронты. В разное время отдельные коммунистические лидеры или их сторонники становились даже членами правительств в Иордании, Ираке, Сирии, Египте, Судане. Но нигде компартии как таковые не добились реальной власти. Примеры Ирака и Судана, где наблюдались всплеск коммунистического влияния и потом его крушение, наиболее характерны. Оказалось, что националистические революционно-авторитарные силы обходят и отбрасывают коммунистов на третьестепенные роли. И насеристы, и баасисты, и Фронт национального освобождения Алжира переняли у коммунистов элементы их организационных структур, некоторые лозунги и жаргон. Для них оказались привлекательными такие черты советской социально-политической модели, как однопартийная система, обеспечивающая сравнительно долгосрочную устойчивость власти, всемогущество государства, проникновение государства в экономику (что соответствовало традициям арабо-османского общества), форсированная индустриализация, мобилизация масс для определенных кампаний, эффективный репрессивный аппарат, милитаризация общества и государства. Они были готовы заимствовать элементы сталинско-брежневской модели, во-первых, благодаря видимым признакам советской военной мощи, во-вторых, благодаря усилиям советской пропаганды и, в-третьих, благодаря негативному отношению ко всему, что приносилось западной пропагандой. Если западная пропаганда чернила Советский Союз, то у людей, настроенных отрицательно по отношению к Западу, уже это вызывало обратную реакцию. А раз так, то можно было закрыть глаза и на экономический детерминизм, и на материалистические законы истории, и на атеистическую пропаганду в Советском Союзе и воспринять от советской модели, от советского социализма или даже от советского коммунизма кое-что для себя полезное. Улемы из «Аль-Азхара», которые всегда действовали вместе с истеблишментом, будь то насеровский или садатовский, подтвердили фетвами, что противоречий между исламом и социализмом не только не существует, но социализм с самого начала был воплощен в исламе. Такими словами, как «социализм», «борьба с эксплуатацией», «классовая борьба», пестрят насеровская Хартия национальных действий в Египте, баасистские программы, Национальная хартия Алжира. В таких условиях коммунистам оставалась роль более изощренных в лозунгах попутчиков, готовых за толику власти, или видимость участия во власти, или просто за право на существование сотрудничать с революционно-авторитарными режимами, служить им.

Практика показала, что такая тактика коммунистов была наиболее приемлемой для СССР, обеспечивала революционно-авторитарным режимам лучшее взаимопонимание с советским руководством. Скоро стало ясно, что советские руководители готовы продолжать межгосударственное сотрудничество, несмотря на преследование своих идеологических братьев, предпочитая лишь, чтобы репрессии не заходили слишком далеко и, во всяком случае, не были кровавыми.

«Арабский социализм» оказался более подходящим знаменем для радикальных сил, потому что он лучше приспосабливался, хотя и временно, к исламу, к традиционным ценностям арабского общества. Ему не надо было быть атеистическим, даже если он — как баасизм — носил светский характер. Он признавал частную собственность и отвергал диктатуру пролетариата. Он больше вписывался в националистические установки арабских левых лидеров. Интернационализм им был чужд, потому что они боролись за укрепление национальной независимости, величие или достоинство своих стран или «арабской нации» в целом. Социализм был скорее идеологической одеждой, без которой, например, обошлись Ататюрк и кемализм в Турции, создавая формы государственности, политические и общественные институты, идеологические доктрины, экономические структуры, достаточно близкие тому, что в 50–60-х годах стали делать арабские левые, но без применения самого слова «социализм».

Появление нового исторического феномена — революционно-авторитарных антизападных режимов — потребовало подкрепить идеологически советские внешнеполитические установки. И советские обществоведы, как обычно, стали искать аргументы в священном писании классиков и обратились к высказываниям В.И. Ленина. Без труда было обнаружено, что еще в 1921 году в беседе с монгольской делегацией Ленин говорил о возможности перехода отсталых стран к социализму путем революционных преобразований, носящих «некапиталистический характер» и посему «преодолевающих целый исторический этап развития общества»{181}. На VI конгрессе Коминтерна в 1928 году Куусинен предложил вернуться к положению о «некапиталистическом развитии», что было поддержано делегатами{182}.

Так возникло понятие «некапиталистический путь развития». Оно пребывало на задворках марксистско-ленинской теории социалистической революции и диктатуры пролетариата, пока не появилось в новом, расширенном обличье после XX и XXII съездов КПСС. Затем оно видоизменилось — появились концепции «национальной демократии», «революционной демократии», «социалистической ориентации».

Инициаторами возрождения концепции «некапиталистического пути развития» и ее толкователями выступили старые коминтерновцы Б.Н. Пономарев, И.И. Потехин, Р.А. Ульяновский. К ним присоединился и более молодой цековский «идеолог» К.Н. Брутенц, и большая группа обществоведов, как искренне верящих, так и тех, кто стал разрабатывать эту теорию сугубо в научно-спекулятивных целях. Мелькали такие понятия, как «государство социалистической ориентации», «авангардные партии», «революционно-демократические режимы». Обновленные догмы держались крепко, и еще в 1986 году на XXVII съезде КПСС о концепции «социалистической ориентации» говорили с положительным оттенком{183}.

Группа сотрудников ИМЭМО под руководством В.Л. Тягуненко попытались назвать основные критерии «социалистической ориентации»: сосредоточение власти в руках групп, выражающих интересы и взгляды трудящихся, и отстранение от политической власти крупной и средней эксплуататорской буржуазии; решающая роль государственного сектора в экономике; ограничение развития мелкого частнопредпринимательского капитала; ликвидация феодального и помещичьего землевладения, социальная направленность аграрных преобразований, развитие сельскохозяйственной кооперации; ограничение деятельности иностранного капитала; союз рабочего класса социалистических государств с трудящимися массами «третьего мира»; создание условий для перехода к социалистическим общественным отношениям{184}.

Какого-либо широкого распространения концепции советских обществоведов в самих странах с революционно-авторитарными режимами не получили.

Для коммунистов и левых марксиствующих деятелей, близкой к ним молодежи, интеллигенции советский идеал начал тускнеть в 60-х годах, хотя для их собратьев на Западе крушение иллюзий началось со второй половины 50-х годов, точнее, с XX съезда КПСС. Жестокие реалии советской жизни и сталинского преступного прошлого доходили до коммунистов и других левых в странах Ближнего и Среднего Востока. Многие из них традиционно черпали марксистское вдохновение из западных источников. В 60–80-х годах на Западе уже непоправимо упал престиж Советского Союза как модели для подражания, интеллектуалы отворачивались от советской версии коммунизма, от своих компартий, некоторые — в пользу югославской, кубинской или китайской модели. Компартии искали свой, еврокоммунистический путь существования. Вместе с ними стали искать себе подходящие идеологические примеры и арабские, турецкие, иранские левые. Ортодоксальных коммунистов, ориентирующихся на СССР, потеснили и слева (маоисты, поклонники Маркузе, последователи Че Гевары), и справа (сторонники еврокоммунизма, демократического социализма, социал-демократии). Но пока ось общественно-политической жизни в странах Ближнего и Среднего Востока смещалась с конца 50-х до начала 70-х годов влево, у коммунистов оставались шансы для выживания и, возможно, для ограниченного укрепления своих позиций. Их положение осложнилось, когда обстановка начала радикально меняться в 70– 80-х годах, а они сами, как и советское руководство, остались в плену старых лозунгов.

Советская политика на Ближнем и Среднем Востоке, в которой государственные интересы (хотя, как правило, в идеологизированной форме) обычно преобладали, нередко ставила компартии в трудное положение. Коммунистам в египетском концлагере Абу Заабаль было трудно принять тезис об «объективно прогрессивном» характере советской помощи Египту и понять, почему в «Правде» появляется статья «Радость на берегах Нила», которую с удовольствием цитирует Каирское радио, в то время как коммунисты подвергаются в заключении унижениям и избиениям. Примерно так же реагировали коммунисты в Турции и Иране на расширение экономического и политического сотрудничества СССР с этими странами, а значит — с существовавшими там режимами.

Неоднозначный, а порой и противоречивый характер советской политики порождал внутрипартийные конфликты и способствовал многочисленным расколам в компартиях, хотя вряд ли можно считать, что был главной их причиной. В партиях появлялись соперничавшие группировки, стремившиеся к руководству, и при этом ярлыки типа «советский ревизионист» или «маоист» были скорее зашифрованными обвинениями в адрес друг друга, чем свидетельством реальных политических убеждений.

50–60-е годы говорили о, казалось бы, угасании роли ислама как политической силы на Ближнем и Среднем Востоке, хотя возрождение ислама в Турции, скрытая сила шиизма и шиитского духовенства в Иране, опора на ислам в монархиях Аравийского полуострова — все это должно было бы помешать исследователям делать столь категорические выводы. Однако даже такой видный исследователь Ближнего Востока, как Уолтер Лакер, писал в середине 50-х годов: «Ислам постепенно перестал быть серьезным соперником коммунизма в борьбе за души потенциальных и нынешних элит в странах Ближнего Востока»{185}.

Возрождение политизированного ислама для многих было неожиданным. Но это была реакция мусульманского общества на кризис либерально-буржуазных, буржуазно-авторитарных, традиционалистских, но также и революционно-авторитарных моделей политической системы.

К концу 60-х — началу 70-х годов на Ближнем и Среднем Востоке все яснее проявлялись неудачи господствовавших политических течений и идеологий, их политической, социальной и экономической практики. Естественно, что в разных арабских странах, а также в Иране и Турции это проявлялось на различном уровне и в различных формах. Раздробленность арабского мира, провалы всех попыток объединения лишь подчеркивали кризис панарабизма или общеарабского национализма. Великое единство, которое проповедовал Саты аль-Хусри, которое стало мечтой арабских радикалов в 50–60-х годах, не состоялось. Поражение 1967 года в войне с Израилем было поражением и арабского национализма. Националистические чувства после полууспеха 1973 года стали больше принимать характер странового или регионального национализма — египетского, сирийского, иракского, йеменского, магрибского.

В Иране национализм стал идеологией шахского режима — коррумпированного, прозападного, антиисламского и отторгаемого иранским обществом. Попытки возродить паниранизм, апеллируя к былой славе древних иранских империй, не находили отклика у глубоко религиозного иранского населения и тем более были чужды другим народам этой многонациональной страны.

Несколько иным было положение в Турции, где национализм оставался символом веры главных политических сил вплоть до марксиствующих леваков. Достаточно вспомнить волны националистических чувств в связи с событиями на Кипре. Но он был низведен с первых ролей в либерально-буржуазных и религиозных партиях. Национализм как идеология укрепления национального суверенитета Турции, сохранившейся на развалинах Османской империи, против правительств западных держав, сменился на более либеральный национализм защиты национальных прав, политических и экономических интересов страны, устремившейся к Западу с целью теснейшего с ним сотрудничества. Правда, этот же национализм становится жестким и порой беспощадным, когда он обращался против этнических меньшинств, особенно греков и курдов.

К началу 70-х годов в арабских странах от Алжира до Ирака и Южного Йемена арабский социализм не создал саморазвивающейся, нормально функционирующей экономической и социальной системы, и поэтому его политические, прежде всего государственные, структуры переживали перманентный кризис. Революционно-авторитарные эксперименты затормозили, исказили, но не остановили развития рыночных отношений, не смогли обеспечить достаточного национального согласия, несмотря на определенные успехи в обеспечении большего социального равенства. Нараставшая стагнация советского общества, уменьшение его социальных и экономических возможностей ставили под вопрос оправданность копирования элементов советской социально-политической и экономической модели.

Коммунизм, и раньше не являвшийся серьезной политической альтернативой, был оттеснен с авансцены политической жизни. По-прежнему он ассоциировался с Москвой и атеизмом, и ни то ни другое не было привлекательно ни для политических элит, ни для масс.

Однако капиталистическое развитие, которое шло в странах и с революционно-авторитарными, и с правонационалистическими, и с (нео)традиционалистскими режимами, создавало растущую напряженность в обществе.

Социальный статус широких слоев населения, а для многих и материальное положение, ухудшался в связи с развитием капитализма, идущего порой в уродливой, болезненной форме. Западное вмешательство, внедрение капиталистических отношений означали и наступление на морально-этические нормы, выработанные в рамках религиозных традиций. В этих условиях широкие слои населения находили в исламе форму протеста против навязываемого им извне образа жизни с его поклонением золотому тельцу, с дальнейшим углублением разрыва между богатыми и бедными.

Не только массы, лишенные доступа к образованию, но и многие представители образованных слоев в мусульманских странах, будучи не в состоянии примирить свой уже сложившийся образ жизни и общественные идеалы, почерпнутые в Западной Европе или США, с семейными и общественными традициями, чувствовали определенный психологический надлом. Общественные и государственные институты, созданные по западноевропейским и американским образцам, еще не были приспособлены к обществу стран Ближнего и Среднего Востока. Поэтому значительная часть образованных слоев, разночинцев, объективно выражавших интересы и национальной буржуазии, обращались к традиционным мусульманским ценностям, пытаясь найти в них ответы на проблемы дня, а в мусульманских институтах — подходящие формы для своей деятельности.

Как это ни парадоксально, прилив нефтяных денег после 1973 года, с одной стороны, ускорил капиталистическую трансформацию общества арабских стран и Ирана, а с другой — обострил социально-политические и религиозные противоречия. Антишахская, исламская революция в Иране показала реальную силу исламского возрождения и стала экспериментом такого рода.

В исторической науке вопрос, был ли ислам сам по себе препятствием для развития капиталистических, рыночных отношений и соответствующих общественных ценностей, остается открытым. Окажется ли плодотворным применение мусульманских правовых и других норм даже для расчистки пути под «национальный капитализм» или «свободный рынок», сказать трудно: дело за общественно-исторической практикой.

Антизападные настроения, облеченные в религиозные формы, в том числе осуждение западного образа жизни, его внешних проявлений, не были эквивалентны распространению симпатий к социалистическим, а тем более коммунистическим идеям. Мусульманские активисты могли быть одновременно и противниками Запада, и противниками СССР, но отнюдь не всегда и не при всех обстоятельствах.

Исламская идеологическая система, основанная на божественном откровении, и коммунистическая идеология, основанная на материалистической интерпретации общественного развития, взаимно исключают друг друга на глобальном уровне. Если брать две всеохватывающие доктрины — коммунизм и ислам в чистом виде, то они кажутся несовместимыми. Стержень ислама, его суть — вера в Аллаха, в единого Бога как высшего правителя и судью Вселенной, предопределяющего судьбу и отдельного человека, и общества в целом. На основе божественного откровения — Корана, хадисов (преданий) о жизни пророка или их толкования был выработан кодекс поведения и регулирования всех человеческих отношений от рождения до смерти. Однако даже исламская идеология, исламское общество никогда не могли существовать в чистом виде и применить все аспекты ислама как системы. В еще меньшей степени это относится к коммунизму, который, в отличие от ислама, не превращался даже в квазицивилизацию.

Однако точек соприкосновения между политическими течениями с исламской окраской и советским или просоветским коммунизмом было гораздо больше, чем это может показаться на первый взгляд. Советский коммунизм отвергал социально-политическую и экономическую системы Запада, западный образ жизни, политику Запада в отношении Азии, Африки, Латинской Америки. Антизападные лозунги и доктрины ряда политических течений в странах Ближнего и Среднего Востока практически совпадали с марксистскими, хотя аргументы для отрицания Запада часто черпались в европейских же политических и общественных теориях.

Исламское политическое возрождение было прежде всего антизападным просто потому, что Запад, потеряв политическое господство, доминировал в экономической и духовной жизни. Марксизм и коммунизм оставались более далекой, внешней опасностью. Но противником все равно продолжал быть Запад. Олицетворением Запада были США и Израиль, и поэтому антиамериканские настроения на исламской волне усиливались. Запад оставался внутренней опасностью, имея и вербуя многочисленных сторонников внутри мусульманского общества. Дуализм культурной жизни никогда не был дуализмом русской (советской) и местной культур. Это был дуализм западной и местной культур, в котором западная система ценностей отвергалась большинством как проекция в мусульманский мир коррупции, разврата, материализма, якобы свойственных лишь западной цивилизации. Но ввод советских войск в Афганистан и попытка «коммунизировать» страну вызвали антисоветскую реакцию мусульманского мира.

Политический либерализм, индивидуальная свобода, многопартийная система отвергались теорией и практикой и коммунизма, и ислама. Для советских и местных коммунистов «буржуазная демократия» означала диктатуру буржуазии через избирательные урны и с помощью манипулирования общественным мнением, свободу эксплуатации человека человеком. Исламу был чужд принцип признания права механического большинства на решение судеб общества путем голосования, так как исламское общество выработало принцип «иджма» — согласованного мнения членов мусульманской общины. Кроме того, даже если некоторые представители новой, модернизирующейся элиты признавали достоинства западной демократии, они считали многие ее атрибуты и институты на ближайшее время роскошью для отсталого общества. Но главным политическим и эмоциональным аргументом против западной демократии была сама политика западных держав, вчерашних колонизаторов, сегодня доминирующей экономической и информационной силы. Проповедуя либерализм и демократию, Запад стремился сохранить большие части исламского мира под своим господством, прежде всего экономическим, но в ряде случаев политическим и военным. Это дискредитировало и продолжает дискредитировать либеральные политические ценности в глазах многих мусульман.

Само понятие «свобода» по-разному трактуется в рамках западной либеральной системы, коммунистической системы и мусульманского общества. Слово «свобода» («хуррия») означало для мусульман юридическое состояние, противоположное рабству, для коммунистов — «свободу» от эксплуатации.

Ислам и коммунизм подчиняют индивидуума коллективу, группе, общине, государству. Воля Аллаха, интерпретируемая улемами и применяемая политической властью, определяет поведение человека в обществе, его права и обязанности. Но права существуют не индивидуально, а как права части целого — малой или большой группы, общины. Права и свободы индивидуума в западном либеральном понимании чужды мусульманской концепции взаимоотношений человека и общества. Коммунист также видит отдельно взятого индивидуума, подчиненного слепой воле общественного развития, экономический детерминизм (развитие производительных сил) предопределяет (хотя и «в конечном счете») судьбу общественных отношений, в котором отдельный человек — лишь песчинка, клеточка, атом, лишенный самостоятельной воли.

Марксизм отрицает частную собственность как причину всех общественных бед, теоретики исламской политической и экономической мысли стремятся ограничить сферу ее применения, и в этом две взаимоисключающие идеологические системы совпадают. В политической практике, несмотря на их тотальную несовместимость, эта близость взглядов открывала возможности взаимопонимания и совместных действий на внутреннем уровне между коммунистическими и марксиствующими партиями и исламскими политическими организациями и на международном уровне между СССР, другими членами тогдашнего социалистического содружества и государствами, воспринявшими воинственный, политизированный ислам в качестве государственной идеологии.

Внутри отдельных стран сотрудничество, как правило, прекращалось после победы исламистов, которые просто не могли терпеть существования других политических партий, особенно марксистских или марксиствующих. Однако реалии международной жизни предопределяли сотрудничество между СССР и мусульманскими государствами, будь то фундаменталистский шиитский Иран или традиционалистская «ваххабитская» Саудовская Аравия.

Волна мусульманского фундаментализма оказалась неожиданной и для Советского Союза, и для Запада. СССР оказался неспособен воспользоваться новым типом антизападных настроений. В отличие от «антиимпериалистического» национализма исламский фундаментализм не смог быть союзником СССР. Он наносил удары по западным позициям просто потому, что они были обширнее и сильнее на Ближнем и Среднем Востоке, чем советские позиции. Но по своей сути он нес не меньший, если не больший, антисоветский, антикоммунистический заряд.

Отказ СССР от конфронтации с Западом сделал невозможным его сотрудничество с воинствующими антизападными режимами, со всеми «антиимпериалистическими» политическими течениями самой разнообразной окраски.

Это не могло не сказаться на судьбе компартий в странах региона.

Но прежде чем о них говорить, стоит ответить на вопрос: а как к ним относилось советское руководство, ЦК КПСС в лице его инструмента по связям с «братскими партиями» — международного отдела (МО) ЦК? Ответ представляется достаточно очевидным. Сошлемся на мнение К.Н. Брутенца, ответственного работника этого отдела, затем первого заместителя его руководителя.

В своей книге «Тридцать лет на Старой площади» он писал:

«Практически же наше руководство исходило… прежде всего из того, что зарубежные коммунисты, руководствуясь своими интересами или безусловной солидарностью с Советским Союзом, должны «работать» на нашу внешнюю политику.

…Между тем не одна компартия пострадала — и достаточно серьезно — из-за того, что подчиняла свою деятельность внешнеполитическим интересам Советского Союза. Если большинство партий поддерживали наши внешнеполитические акции (от усмирения Будапешта и Праги до Афганистана), то это диктовалось как логикой холодной войны, так и равнением на советскую политику»{186}.

Оценивая бессменного руководителя МО ЦК Б.Н. Пономарева, он отмечал:

«Пономареву была свойственна… своеобразная профессиональная узость, хотя временами казалось, что он многое или даже все понимает. Считая, что несет ответственность за коммунистическое движение, Борис Николаевич толковал ее в традиционно-дирижерском духе, как некий петух, вокруг которого должна собираться стайка курочек. И не без поддержки некоторых работников отдела бурно и вполне искренне реагировал на всякие еретические отклонения от верности Советскому Союзу, охотно прибегая к испытанному методу противодействия через создание оппозиционных групп или даже параллельных партий.

Между тем такая линия была не только несовместимой с прокламируемыми формами межпартийных отношений, но и неумной, неэффективной»{187}.

В отношениях с зарубежными компартиями Пономарев (руководитель МО) придерживался коминтерновских традиций.

Главной из них было положение КПСС как непогрешимой руководящей силы, по сути дела как партии-отца{188}[13].

Но если патерналистски-покровительственный тон был совершенно неприемлем в отношениях с крупными европейскими компартиями, то он оставался прежним, если говорить о связях КПСС с турецкой, иранской, арабскими партиями.

А.С. Кулик{189}. Я считаю, что одной из главных ошибок, которые допускала наша элита в период Советского Союза, заключалась в том, что мы пытались насаждать везде социалистические порядки. Мы не думали об интересах своей страны, экономических, политических возможностях.

Турция лежит в основном вне пределов нашего исследования. Кроме того, и коммунистическое, и левое, и левацкое движения в ней — настолько богатая тема, причем достаточно разработанная и в советской, и в турецкой, и в западной политологии, что мы ограничимся лишь схемой их отношений с Советским Союзом. Идеологически и политически ближе всего к КПСС была нелегальная коммунистическая партия, сохранявшаяся в основном в эмиграции и имевшая свои издания и свою радиостанцию. Внутри страны она страдала от жестоких репрессий, ее члены подвергались бесчеловечному обращению в тюрьмах, особенно после переворотов 1971 и 1980 годов. Созданная в 1961 году, после переворота 1960 года, Рабочая партия Турции (РПТ) во главе с Бехидже Боран (близкая к компартии, но с налетом еврокоммунизма) раскололась в 1968 году. Часть ее руководства осудила советское военное вмешательство в Чехословакии. Определенную базу для себя и коммунистическая партия, и РПТ смогли создать среди турецких рабочих-эмигрантов в странах Западной Европы. В 1971 году, после военного переворота, РПТ была запрещена, но вновь разрешена после всеобщей амнистии 1974 года. Она продолжала свою деятельность вплоть до военного переворота 1980 года, когда была объявлена вне закона, как и компартия.

С 1987 года началось активное сближение КПТ и РПТ с целью легализации коммунистического движения в Турции.

16 ноября 1987 года лидеры КПТ и РПТ Хайдар Кутлу и Нихат Саргын объявили о слиянии своих организаций. Они открыто вернулись в Турцию, несмотря на существование статей 141 и 142 турецкого уголовного кодекса, запрещавших коммунистическую деятельность и скопированных с соответствующих положений уголовного кодекса фашистской Италии. В конце 1988 года в немецком городе Оберхаузене состоялся I Учредительный съезд Объединенной коммунистической партии Турции (ОКПТ), на котором ее председателем был избран Н. Саргын, а генеральным секретарем — Х. Кутлу. Программа ОКПТ требовала установления в стране демократического режима. Военные не должны вмешиваться в политическую жизнь страны. Партия отказалась от идеи «авангардной роли коммунистов» в политической борьбе и выступила за сотрудничество широких политических сил. Отношение и Компартии Турции, и РПТ к Советскому Союзу было обычно дружественным, но в соответствии с турецкими традициями и, может быть, с турецким национальным характером обе организации всегда подчеркивали свою независимость от советского влияния.

Для левацких организаций и группировок, столь сильно окрасивших своим экстремизмом все левое демократическое движение в стране в 60–80-х годах, Советский Союз был страной государственного капитализма, социал-империализма, оппортунизма, вступившей в сговор с США. Это не самые худшие из эпитетов, которыми награждали СССР турецкие леваки.

Быстрое социально-экономическое развитие Турции вызывало серьезное нарушение баланса общественных сил, усиливало географическую и социальную мобильность населения, усугубляя существовавшие в обществе противоречия и создавая новые. Эти процессы накладывались на разрывающий общественную ткань культурный дуализм мусульманской и вестернизаторской (европейской) традиции. Реакцией на резкий дисбаланс были сползание к гражданской войне и военные перевороты. В Турции была и остается широкая социальная и культурная база для левых движений. Но турецкие коммунисты столкнулись с трудностями, вызванными как традициями антикоммунизма внутри страны, так и социально-политическим кризисом Советского Союза, развалом социалистического лагеря и самого СССР.

Когда в 1941 году советские войска вошли в Иран, из тюрем было освобождено несколько сот членов запрещенной еще Резашахом Иранской компартии. Они составили ядро партии Туде, Народной партии Ирана. За короткий срок она стала массовой. Она насчитывала, по данным руководства Туде, около сорока тысяч членов. Даже если эта цифра преувеличена, речь идет о многих тысячах. На митинги Туде собирались десятки тысяч человек. Подъем партии продолжался до 1944 года, когда иранское правительство стало все чаще подвергать ее репрессиям. Советские войска заняли только северную часть Ирана — от Азербайджана до Хорасана, но в самом Тегеране их не было.

В 1944 году руководство Туде переместилось в Иранский Азербайджан и попыталось там закрепиться. Вот что говорил автору один из руководителей тогдашней Туде, который жил в Москве: «Мы решили не сражаться с шахом в Тегеране, а копить силы в Азербайджане. Мы ждали сигнала, чтобы выступить, то есть готовились организовать нечто вроде похода китайской Красной армии. Советская армия снабдила партию даже танками, а экипажи были из азербайджанцев». Когда советские войска были выведены, шах двинул войска на Азербайджан и разгромил слабые ополчения Туде. Советский Союз тогда открыл границу, и около 3 тыс. активистов Туде ушли в Азербайджан. Всего вместе с семьями в Советский Союз эмигрировало около 10 тыс. человек.

Лидер Азербайджанской республики Пишевари погиб в автомобильной катастрофе. Утверждали, что это дело подстроил М.А. Багиров — секретарь ЦК Компартии Азербайджана и палач Азербайджана.

Казалось, с Туде было покончено. Но в Иране поднялась националистическая антизападная волна, и Туде возродилась в столице, снова став массовой партией. Она активно работала и среди крестьян, особенно в Гиляне, Мазендеране, Хорасане. В конце 40-х годов она даже претендовала на участие во власти. Лидер созданного в 1949 году Национального фронта Мохаммед Мосаддык предлагал Туде сотрудничество. Ее руководители стали торговаться и не смогли с ним договориться. В те годы многие функционеры Туде смотрели в рот советским руководителям. Советская пропаганда утверждала: «Мосаддык — наймит английского империализма, провокатор» — и тудеисты повторяли этот бред.

Когда в 1949 году было совершено покушение на шаха, было объявлено, что это сделали члены Туде. Шах запретил партию, всех активистов арестовал.

Экстремизм отличал Туде вплоть до антишахской революции. Еще в 40-х годах было принято решение исключать из партии тех, кто посещает мечеть. Вплоть до 1975 года были соответствующие пункты программы и устава, которые предусматривали, что нельзя быть членом Туде, если веришь в Аллаха. Атеизм подрывал позиции партии в глубоко религиозной стране. Лидеры Туде считали, что у партии «нет попутчиков»{190}.

После 1953 года они — слишком поздно — поняли, что нужно блокироваться с различными националистическими силами. Однако экстремизм продолжал окрашивать их действия. Тудеисты выступали за строительство развитого социалистического общества в стране и отказались от этого лозунга лишь в 1979 году.

В 1953 году состоялся процесс над руководством Туде. Но семеро лидеров сбежали из тюрьмы и перебрались в Советский Союз, в Душанбе. Затем они осели в ГДР. Вокруг этой семерки создалась эмигрантская партия в Западной и Восточной Европе и в Советском Союзе. Из тех, кто укрылся в Советском Азербайджане после 1946 года, многие также вступили в Туде, и несколько тысяч человек входило там в ее областную организацию. Многие из них и в постсоветское время сохранили свои партбилеты.

Зарубежная радиостанция Туде «Седае Иран» («Голос Ирана»), переименованная потом в «Пейке Иран» («Зов Ирана»), действовала сначала из Душанбе (до 1955 года), а затем из Лейпцига. Когда ГДР в 1974–1975 годах наладила связи с шахом, ее перевели в Болгарию, а в 1979 году — в Кабул.

В 60–70-х годах в Туде бушевала фракционная борьба. В 1965 году некоторые ее члены основали небольшую маоистскую компартию.

Один из главных обвиняемых по делу об очередном неудачном покушении на шаха в 1965 году — Ник Хан — заявил, что он хотел создать новую компартию, так как на деле Туде потеряла свою революционность. Иранская революционная молодежь в эмиграции в 60–70-х годах больше симпатизировала новым левым, а не ортодоксальным просоветским коммунистам.

В самом Иране Туде практически не удалось сохранить свои структуры. Среди интеллигенции действовали глубоко законспирированные группы, но они существовали как кружки, а не как партийные ячейки. Саваковская агентура была внедрена во все звенья партии и за границей. К 1979 году в Иране Туде фактически перестала существовать.

Отдельные члены партии были в вооруженных силах, в том числе и на высших постах.

Туде приняла Хомейни и исламскую революцию с восторгом, увидев в этом свой шанс вернуться на политическую арену. Тудеисты решили не повторять ошибки с Мосаддыком и пойти на сотрудничество с Хомейни: мол, Хомейни поймет и оценит их антиимпериализм.

Когда Хомейни стал преследовать националистов — азербайджанцев, курдов, а также левых, в частности моджахедов (Раджави), Туде поддержала его. Это был невероятный по политической слепоте шаг.

В Советском Союзе положительные оценки исламской революции в Иране из-за ее антиамериканской направленности выходили за пределы здравого смысла. Никто не предвидел глубины воздействия ислама на социальное и политическое поведение людей. Только постепенно в Москве поняли, что Хомейни — человек другого измерения, но долго считали, что природа хомейнистского режима может измениться, хотя факты говорили об обратном.

После свержения шаха руководители Туде возвратились в Иран. Из тюрем были освобождены многие ее активисты. В Тегеране партия стала издавать газету «Мардом» («Народ») и теоретический журнал «Донья» («Вселенная»).

Туде поддержала те положения социально-политической программы аятоллы Хомейни, которые имеют «объективно прогрессивный характер», и высказалась за «участие всех революционных сил в управлении». «Наша партия, — заявил Нуреддин Киянури, первый секретарь ЦК Туде, — готова к сотрудничеству в рамках единого национального фронта со всеми отрядами революционного движения, которые признают в качестве основных целей революции уничтожение империалистического господства в стране, искоренение шахского режима, обеспечение демократических свобод»{191}.

Руководители партии, как представляется, пытались удержаться на гребне событий любым путем, то есть стать младшими партнерами режима. Но Хомейни не собирался ни с кем делить власть. И ни он, ни другие религиозные лидеры не забыли и не простили антиисламских настроений тудеистов.

Тудеисты настолько верили в собственные иллюзии, что не хотели отказываться от сотрудничества с режимом, хотя над ними уже был занесен меч.

Когда Киянури арестовали, он под пытками оговорил себя. Его слегка привели а порядок, подгримировали и показали по телевидению, где он утверждал, что был агентом Советского Союза. Его не казнили, оставили в тюрьме. Он передал записку, что не выдержал пыток и оговорил себя. О записке стало известно тайной полиции Хомейни. Его снова зверски пытали, и он снова выступил по телевидению и снова себя оговорил. Также под страшными пытками оговорил себя идеолог партии Эхсан Табари. Один из активистов Туде — Партови — двадцать пять лет провел в шахской тюрьме, подвергался пыткам, но те, шахские, пытки выдержал, а под этими сломался.

В 1982 году был запрещен главный печатный орган Туде газета «Намес мардом» (до 1980 года — «Мардом»), разгромлены Центральный дом партии и библиотеки. В мае 1983 года Туде была запрещена, подверглась новым репрессиям.

О ее политических перспективах в Иране говорить было трудно. Несколько уцелевших лидеров вновь попытались организовать за рубежом эмигрантскую печать. Загранкомитет партии отказался от лозунга, содержавшего призыв к свержению реакционного режима, оставив задачу «работать в массах», чтобы завоевать их доверие.

Но в этот момент на них уже воздействовал распад социалистической системы, Советского Союза, кризис коммунизма. Внутри Туде произошел очередной раскол, уже из-за отношения к перестройке, к событиям в СССР.

Эмигрантская компартия включала несколько сот человек, внутри Ирана вряд ли набиралась и пара сотен. Было принято решение: те, кому грозит опасность, могут идти в полицию, регистрироваться и публично отказываться от своих убеждений. С точки зрения шиизма в подобной тактике нет ничего зазорного — это обычный шиитский метод сокрытия своих убеждений.

Обзор деятельности Туде был сделан на основе бесед с советскими специалистами по Ирану и отражал взгляд из Москвы на судьбу партии. Но для завершения обзора приведу интервью с профессором Р.А. Ульяновским, у которого иные взгляды{192}.

Автор. Каково ваше отношение к партии Туде?

Р.А. Ульяновский. Эту партию истребляли все 60 лет ее существования, за исключением периода войны — она была легальной, когда наши войска стояли в Иране. Партия эта героическая. Там нет ни одного не уничтоженного состава ЦК. Перед каждым ее членом маячила виселица… и бесконечные пытки. Мы к этой партии всегда относились с большим вниманием, хотя, если хотите, считали ее, ну, большим «неудачником»… Эта партия действовала в условиях такого террора, такой беспощадной службы безопасности — особенно саваковской, какая редко где в мире встречается. Кроме того, САВАКом, в сущности, руководило ЦРУ… Партия имела в своем составе немало умных людей, хороших марксистов. Но я думаю, она совершила ошибку по отношению к Мосаддыку. Она стала в оппозицию к нему и тем самым поставила себя в оппозицию к народу.

Автор. Вы считаете, что курс Туде после 1978 года на сотрудничество с режимом Хомейни был правильным?

Р.А. Ульяновский. Думаю, что да.

Автор. Но ведь когда тудеисты вышли из подполья, они практически сунули голову в пасть льва.

Р.А. Ульяновский. Это не совсем так. У них было, так сказать, два этажа. Один — скрытый, законспирированный, а другой — более открытый, легальный. Вот эти люди, действовавшие легально, оказались в тюрьме. А законспирированные члены партии действуют и сейчас, находясь в союзе в основном с федаинами. Партия не умерла. Партия живет. Окровавленная, избитая, изгрызанная… Путем умной, деликатной и тонкой нелегальной работы она сможет восстановить постепенно свои ряды…

Если обратиться к судьбе коммунистического движения в другом крупном государстве региона — Египте, то мы увидим, что оно всегда давало советскому руководству меньше надежд, но и выдвигало меньше проблем, чем в некоторых других странах. В 40–50-х годах марксизм был популярен среди молодых интеллектуалов в Каире и Александрии и находил кое-какой отклик в офицерской среде. «Красный майор» Халид Мохи ад-Дин был одним из членов насеровской организации «Свободные офицеры», совершившей переворот в 1952 году. Он сохранил свое место в египетской политической жизни даже в 70–80-х годах в качестве лидера Национально-прогрессивной партии (Тагамму).

Но разногласия в среде коммунистов и марксистов были такие, что единой компартии долго не существовало, а коммунистическое движение было расколото на две главные группировки — «Хадету» и «Искра», не считая более мелких групп. Лишь в конце 1957 года, а официально — с января 1958 года возникла объединенная компартия. Полулегальное, но относительно спокойное существование компартии продолжалось лишь несколько месяцев. Затем нападки сирийских и иракских коммунистов на Насера подтолкнули его к репрессиям и против собственных коммунистов. Большинство членов партии — примерно 600 человек — оказались в концлагерях, где и просидели до 1964 года. Конечно, это вызвало раздражение в Москве, и на Насера оказывалось осторожное давление с целью добиться освобождения коммунистов. Большинство их было освобождено накануне визита Хрущева в Египет в 1964 году.

Наконец был достигнут компромисс: в апреле 1965 года компартия объявила о самороспуске, и все коммунисты вышли из тюрем. Хотя они оставались под наблюдением тайной полиции и изредка кое-кого из них арестовывали, в целом им были предоставлены достаточно влиятельные посты в насеровской политической организации — Арабском социалистическом союзе, в прессе, в органах, занимающихся издательской деятельностью, культурой, образованием. Никто из бывших коммунистов не был приближен к реальной власти. Легальный теоретический орган египетских марксистов — ежемесячник «Ат-Талиа», возглавляемый Лютфи аль-Холи, осторожно балансировал между теоретическими установками, близкими к КПСС, насеристской идеологической эклектикой и некоторыми доктринами, исходившими из Пекина, Гаваны, Белграда. Роль бывших коммунистов в насеровском режиме в Москве в 60-х годах переоценивали, считали, что они воздействуют на его политический и идеологический дрейф влево, то есть ближе к советской модели.

Взяв власть, Анвар Садат, видимо с целью маскировки своих подлинных намерений, продолжал держать марксистов на важных постах. Видные деятели, бывшие коммунисты Фуад Мурси и Али Сабри были даже включены в 1972 году соответственно в качестве министров снабжения и планирования в состав правительства А. Сидки. Но разгром и насеристов, и всех левых не замедлил себя ждать. Марксисты, если они полностью не поменяли своих идеологических убеждений, были изгнаны практически со всех постов.

Для Садата антикоммунизм, сочетаемый с антисоветизмом, был удобным идеологическим прикрытием для решительной смены курса и во внутренней, и во внешней политике. Некоторые из бывших коммунистов вошли затем как индивидуальные члены в Национально-прогрессивную партию (Тагамму), объединившую тех, кто сочувствовал насеризму в разных формах. Но даже эта партия, не говоря об отдельно взятых коммунистах, не смогла стать влиятельной политической силой.

И левые насеристы, и коммунисты в Египте подвергались воздействию европейских «новых левых», Дебре, а также Че Гевары. Сам автор был свидетелем того, с каким благоговением слушали в интеллектуальных кружках действительно потрясающую песню Шейха Имама на слова поэта Ахмеда Фуада Негма, написанную на смерть Че Гевары. Но лишь горстку людей составляли в Египте левые, хотя, конечно, среди них был и цвет интеллектуальной элиты.

В отношении к Советскому Союзу сложность для египетских коммунистов состояла в том, как примирить свой собственный интеллектуальный опыт и открытия с растущим отвращением ко все более костенеющей советской системе. Левая молодежь все дальше отходила от советских идеологических установок.

В 1975 году группа египетских коммунистов решила восстановить Египетскую коммунистическую партию (ЕКП). В условиях нарастающего разрыва с садатовским режимом в Москве восприняли этот шаг спокойно и даже приветствовали его.

Хотя коммунисты никогда не были серьезной силой в Египте, это не помешало Садату обрушить репрессии именно на них после январских хлебных бунтов 1977 года (когда миллионы людей вышли на улицы, протестуя против повышения цен), а в 1981 году бросить бывших коммунистов вместе со всеми, кто был против него и справа и слева, в тюрьмы.

Заграничным представителем Компартии Египта стал Мишель Кямиль, который вскоре во многом разошелся с коммунистами, действовавшими внутри Египта.

Трудно оценить численность египетской компартии в эмиграции. Возможно, речь шла не о нескольких сотнях, а о нескольких десятках человек. Практически это был марксистский клуб или группа клубов.

В 1979 году служба безопасности Египта арестовала и предала суду 30 коммунистов по обвинению в «создании организации, ставившей целью свержение режима»{193}. Процесс продолжался более трех лет — с 1979 по 1982 год. Обвиняемые были оправданы.

Сразу после освобождения они возобновили политическую деятельность, стали распространять свои издания, в частности нелегальную газету «Аль-Интисар» («Победа»), листовки. Официальная печать обвиняла коммунистов в том, что их главной целью были «разжигание и использование классовой борьбы для свержения существующей власти и создание в Египте коммунистического общества».

В 1985 году 34 коммуниста вновь были привлечены к суду. В результате судебного разбирательства несколько коммунистов были признаны виновными и приговорены к различным срокам тюремного заключения{194}. Еще один пример преследования коммунистов — арест в апреле 1987 года 10 членов «коммунистической организации». Они обвинялись в «печатании листовок и прокламаций» с призывами к населению голосовать за кандидатов от ЕКП, которые «входят в списки от Национально-прогрессивной (левой) партии APE»{195}.

Но в целом приход к власти Хосни Мубарака резко изменил политический климат, в том числе и условия деятельности коммунистов. Они стали пользоваться относительной свободой. На их деятельность власти смотрели сквозь пальцы, хотя могли и арестовывать некоторых из них за организацию забастовок.

Видимо, для властей не было секретом, кто лидер компартии, кто ее члены. Но в условиях роста фундаменталистских настроений горстка безвредных и лояльных коммунистов, за деятельностью которых идет тщательное наблюдение, была даже выгодна режиму.

Среди важнейших своих задач египетские коммунисты объявили борьбу с «религиозным экстремизмом». Их программные документы говорили о том, что познание действительности может быть и религиозным.

В 1956 году в Судане группа коммунистов, создавших в 1946 году Суданское движение за национальное освобождение, объявила себя компартией.

В начале 60-х годов коммунистам удалось завоевать преобладающее влияние среди интеллигенции, большое влияние — среди арендаторов хлопкового района Гезира и в некоторых профсоюзах. Коммунисты сыграли важную роль в перевороте 1964 года против режима генерала Аббуда и во временном правительстве получили около четверти министерских постов, что значительно превышало их реальный политический вес в стране. На выборах в парламент они набрали 18 % голосов, но лишь потому, что некоторые влиятельные религиозно-политические партии просто бойкотировали эти выборы. Успехи коммунистов мобилизовали их противников, и в декабре 1965 года Компартия Судана была запрещена.

25 мая 1969 года произошел новый военный переворот. Джафар Нимейри, пришедший к власти, установил с коммунистами тесное сотрудничество, привлекая их на важные посты и выполняя даже некоторые их программные установки. Однако коммунисты стали требовать все больше реальной власти. Разногласия подогревались личным соперничеством между Нимейри и генеральным секретарем компартии Абдель Халеком Махджубом. Возникла слишком известная в политике дилемма: «я или он». В самой компартии произошел раскол из-за отношения к Нимейри.

Несколько коммунистов, ранее исключенных из Совета революционного командования, управлявшего страной, организовали и совершили 19 июля 1971 года переворот против Нимейри. Нимейри и несколько его сторонников были арестованы. 22 июля с помощью египтян (и при поддержке ливийцев) переворот был подавлен, и Нимейри, очутившись на свободе, немедленно казнил как его руководителей, так и лидеров компартии, включая Махджуба, Шафия Ахмеда аш-Шейха, выходца из Южного Судана Джозефа Гаранта, которые прямо не участвовали в перевороте, но поддерживали его. Компартия была объявлена вне закона и подверглась жестокому разгрому. Режим Нимейри решительно пошел вправо, порвав тесные связи с Советским Союзом.

«Настрой советского руководства в 1950–60-х годах в поддержку коммунистических партий арабских стран не заслонил реальность: отсутствие коммунистической перспективы на Ближнем Востоке, — писал Е.М. Примаков. — Столь опекаемые нами арабские компартии подчас не ставили в известность ЦК КПСС о своих планах и даже готовящихся акциях по свержению режимов, с которыми Советский Союз поддерживал тесные отношения. Так поступили руководители суданской коммунистической партии в 1971 году, приняв активное участие в заговоре против Нимейри, с правительством которого развивалось тесное сотрудничество Советского Союза.

В результате бескровного переворота в апреле 1985 года Нимейри был свергнут и эмигрировал в Каир. Десятилетие с 1989 по 1999 год — время фактического правления Аль-Тураби привело к тому, что страна превратилась в прибежище исламских экстремистов. Судан был занесен США в список стран-спонсоров террористических организаций. В Судане несколько лет находился Бен Ладен»{196}.

Резко ослабленная компартия действовала в подполье и активно поддержала переворот против Нимейри в апреле 1985 года, участвуя вместе с влиятельными религиозно-политическими и другими партиями в Союзе национального спасения Судана. Но затем коммунисты не смогли вписаться в социально-политическую жизнь, которую все больше окрашивал исламский фундаментализм. 30 июля 1989 года в Судане произошел новый военный переворот. Военный режим запретил деятельность партий и арестовал их ведущих функционеров, в том числе генерального секретаря компартии Мухаммеда Ибрагима Нугуда. По стране прошла волна репрессий.

Сирийская компартия, созданная в 1924 году, была твердой прокоминтерновской организацией. После Второй мировой войны сирийские коммунисты пользовались в стране ограниченным, но постоянным влиянием, что позволило лидеру компартии с 30-х годов Халеду Багдашу быть в 1954 году избранным в парламент. В Москве питали иллюзии насчет будущего коммунистов в стране, считая, что у них есть перспективы расширить влияние и приблизиться к власти.

Антинасеровская позиция коммунистов после создания ОАР прибавила им популярности и позволила сохраниться (хотя бы и в качестве одной из второстепенных сил) в политической жизни Сирии после восстановления ее государственной независимости.

Те сирийские баасисты, которые находились у власти в разных сочетаниях с марта 1963 года по ноябрь 1970 года, когда министр обороны Хафез Асад стал премьер-министром Сирии, нуждались в союзниках. Но внутри страны они опасались коммунистов, хотя и сотрудничали с ними, а на международной арене это сотрудничество усиливало их изоляцию, так как придавало дополнительные аргументы обвинениям в слишком большой левизне и радикализме.

После переворота 13 ноября 1970 года, который возглавил Хафез Асад, коммунисты заняли нейтральную позицию и остались младшими союзниками нового режима.

В марте 1972 года был создан Национальный прогрессивный фронт, в который объединились пять партий, в том числе коммунисты. Баасисты, естественно, в нем господствовали.

Национализм стал главной составной частью идеологических установок компартии, которая охарактеризовала баасистский режим как «патриотический, выступающий против происков империализма и сионизма»{197}.

Компартия Сирии в 60–80-х годах переживала кризис руководства. Халед Багдаш, старейший коммунистический лидер арабского мира, остался генеральным секретарем, но в 1986 году его будущий соперник Юсеф Фейсал, представлявший более молодое крыло партии, был избран заместителем генерального секретаря. Сирийская компартия не смогла избежать серьезного раскола, произошедшего в 1986 году.

Сотрудничество с баасистами, при котором коммунисты оставались на вторых-третьих ролях, отвечало интересам Советского Союза, но вызывало определенное недовольство в их среде. Разногласия не переходили рамки споров внутри партии и осторожного препирательства в ЦК КПСС во время визитов официальных делегаций.

Б.Н. Пономарев дал сдержанную оценку деятельности Сирийской компартии.

Б.Н. Пономарев{198}. С Сирией у нас не было проблем защиты жизни коммунистов, коммунисты установили с Асадом хорошие отношения. С Асадом я встречался. У него прогрессивные намерения. Он уважает Насера. Сейчас он претендует на роль лидера арабского мира. Но внутри Сирийской компартии был разлад. Халед Багдаш не хотел уходить, хотя был очень старый, а Юсеф Фейсал и большинство компартии было против него. Так и тянулась эта ситуация год за годом!

Более пессимистический взгляд выразил его заместитель Р.А. Ульяновский{199}.

P.A. Ульяновский. Перспективы Сирийской компартии очень туманные. Надежд на завоевание власти у нее нет. Массового движения за ней нет. У компартии есть единственная пока возможность существовать, находя консенсус с партией Баас, стоящей у власти. Не входить с ней в конфликты, которые она разрешить не может. Компартия иногда имеет возможность по отдельным вопросам воздействовать на баасистов.

Автор. Не было ли терпимое отношение компартии со стороны баасистского руководства дружеским жестом в адрес СССР?

Р.А. Ульяновский. Что выгоднее для сирийского руководства: ликвидировать маленькую, зависимую, произносящую речи, издающую газету компартию и тем самым показать себя недемократическим, тоталитарным режимом или сотрудничать с ней? Безусловно, баасистское руководство учитывало, что это сотрудничество в Советском Союзе будет оцениваться положительно.

Ливанская компартия существовала как часть единой компартии Сирии и Ливана, но в январе 1944 года стала самостоятельной. В 1948 году в связи с переходом на нелегальное положение она воссоединилась с сирийцами. Но после объединения Сирии и Египта в 1958 году снова стала самостоятельной, хотя до 1961 года и существовало объединенное центральное руководство двух партий.

В 1964 году от Ливанской компартии отделилась группа, выступившая против «чрезмерной» поддержки Насера и выразившая несогласие с советской позицией по отношению к Пекину. Хотя на маоистские позиции эта группа не стала, но использовала достаточно зажигательную «революционную» фразеологию, призывая к «народной войне» против Израиля. Сторонники таких «революционеров» были и в Ливанской, и в Сирийской компартиях. Они достаточно резко осуждали Халеда Багдаша. Их вдохновлял пример Че Гевары.

Ливанская компартия была вовлечена в гражданскую войну на стороне левых сил. Ее руководство делало обычные лояльные заявления в адрес СССР.

Коммунистам Ирака выпала, пожалуй, самая трагическая судьба в арабском мире. Во времена правления Нури Саида (1930–1958) и де-факто английского протектората они преследовались беспощадно. В 1949 году были казнены лидер компартии Юсеф Салем и два члена политбюро. Коммунисты решили, что после переворота, совершенного 14 июля 1958 года Абдель Керимом Касемом, настал их час, и поддались чувству мести, столь знакомому в иракской политической истории. Многие коммунисты участвовали в терроре против своих противников, в расправах в Киркуке 14 июля 1959 года. А революционный трибунал Махдауи, которого считали коммунистом, отправил на смерть сотни людей.

Касем резко ограничил деятельность компартии, опасаясь ее влияния, нескольких коммунистов казнили. Но коммунисты, не решившись на разрыв с диктатором, продолжали его поддерживать. Баасистский переворот 2 февраля 1963 года открыл полосу жесточайшего террора против коммунистов — видимо, несколько тысяч человек, включая руководителей, были уничтожены.

Такие действия вызвали беспрецедентные по жесткости тона протесты со стороны советского руководства и советских средств массовой информации. И иракские коммунисты, и Москва с облегчением восприняли переворот генерала Абдель Саляма Арефа 18 ноября 1963 года. Режим был антикоммунистическим, но избегал массовых убийств коммунистов, хотя это не мешало ему производить многочисленные аресты, депортации и изредка казни.

Новый переворот, совершенный в 1968 году Бакром Такрити (и Саддамом Хусейном), представлявшим другое крыло баасистов, противников тех, кто пришел на короткое время к власти в феврале 1963 года, позволил коммунистам установить временное сотрудничество с режимом на правах сугубо подчиненных. Под наблюдением властей стал выходить коммунистический ежемесячник «Ас-Сакафа аль-Джадида» («Новая культура»), а известный своими марксистскими убеждениями Азиз Шериф был даже введен в состав кабинета в качестве министра юстиции.

16 сентября 1973 года вышел первый легальный номер газеты «Тарик аш-Шааб» («Путь народа»). В мае 1972 года два иракских коммуниста вошли в правительство.

16 июля 1973 года лидеры баасистов и компартии подписали соглашение о Хартии национальных действий и условиях деятельности партий, входящих в Прогрессивный национально-патриотический фронт Ирака. Но баасистское руководство Ирака подминало под себя все другие политические организации. В 1974 году был принят закон, запрещающий любую небаасистскую политическую деятельность в армии. В 1975 году под давлением властей коммунисты приостановили работу массовых молодежных, студенческих и женских организаций, находившихся под их влиянием. Весной 1978 года была казнена группа военнослужащих-коммунистов (31 человек) по обвинению в ведении коммунистической пропаганды в армии. В мае 1978 года в прессе поднялась новая волна нападок на коммунистов.

Компартия переживала расколы в 60-х и 70-х годах. Среди коммунистов были и сторонники маоизма, и те, кто пытался организовать вооруженную борьбу против режима. Но основные лидеры компартии оставались на просоветских позициях, поддержав Советский Союз в его действиях против Пекина и оккупацию Чехословакии. По внутренним проблемам раскол среди коммунистов был постоянным.

Горы Курдистана нередко служили коммунистам убежищем в периоды репрессий (генеральный секретарь партии Азиз Мухаммед — курд). Компартия поддерживала движение курдов за автономию, но выступала против сепаратистских лозунгов.

В конце лета 1978 года правительство приняло меры против распространения периодических изданий компартии, а в декабре 1978 года репрессиям подверглись ее первичные организации. Объединенный фронт рухнул, и партия перешла на нелегальное положение. С 1979 года, после перехода в руки Саддама Хусейна безраздельной власти, компартия стала в открытую и жесткую оппозицию к режиму и перешла на нелегальную деятельность. Руководство КПСС заморозило связи с баасистами по партийной линии, вызвав их немалое раздражение. Но межгосударственные связи развивались.

В ноябре 1980 года был создан Демократический национально-патриотический фронт Ирака, в который вошли компартия, Национальный союз Курдистана и другие оппозиционные организации. Коммунисты стали выступать за свержение режима Саддама Хусейна, называя его «фашистским». В результате многочисленных арестов и казней влияние коммунистов в стране стало незначительным. Большинство активных коммунистов эмигрировали. Довольно тесное советско-иракское сотрудничество до кувейтского кризиса осложняло деятельность Иракской компартии. В практической политике советское руководство просто игнорировало судьбу своих идеологических братьев.

Иорданская компартия была основана в 1943 году, но до 1951 года действовала под названием «Лига национального освобождения Палестины». С июня 1951 года она активизировалась. Ее лидер Фуад Нассар завоевал популярность. Он был христианином, однако уважаемым и мусульманами за ум, честность, волю, красноречие, организационные способности. 1 декабря 1953 года Национальное собрание (иорданский парламент) приняло поправку к закону «О войне против коммунизма» — за участие в коммунистической деятельности предусматривались тяжелые наказания. Но влияние компартии росло. На выборах 21 октября 1956 года три кандидата от Национального фронта, связанные с компартией, были избраны в палату представителей. В правительстве Сулеймана ан-Набулси один из избранных — Абдель Кадер ас-Салех — стал министром сельского хозяйства. Это был первый коммунист в арабском мире, получивший портфель министра. В январе 1957 года король начал ограничивать деятельность компартии, а в апреле 1957 года сместил правительство ан-Набулси. Одновременно была запрещена компартия, а ее лидеры, в том числе члены парламента, были арестованы и получили долгие сроки заключения.

С конца 60-х годов коммунисты с разрешения властей вновь появились на политической арене. Король играл с компартией в кошки-мышки, то сажая ее лидеров в тюрьмы, то выдвигая их на значительные, но не решающие посты в государстве. Рост влияния фундаменталистов требовал сплочения всех светских сил, и коммунисты стали для короля нелегким, но нужным, хотя и второстепенным союзником. Фуада Нассара в 1976 году сменил Фаик Варрад, лидер старой, коминтерновской школы, но стремившийся идти в ногу со временем, а с 1986 года лидером партии стал Яакуб Заядин. Компартия пережила несколько расколов как на политической, так и на личной основе.

«Король остается убежденнейшим антикоммунистом, — говорил российский специалист по арабскому коммунистическому движению. — Он один из руководителей Всемирной антикоммунистической лиги. Но он — человек просвещенный. В свое время иорданские коммунисты воспринимались как советские агенты. В настоящее время даже король не видит в Москве врага и не видит в коммунистах опасности, поэтому он делает жесты в их адрес. На выборах 1990 года коммунист в качестве независимого прошел в парламент, видимо не без поддержки короля. В Иордании до сих пор не отменены два антикоммунистических закона, но они де-факто заморожены».

В конце 70-х годов возникла идея создать компартию Палестины, независимую от Иорданской компартии. Руководство Иорданской компартии было сначала против выделения палестинцев в независимую организацию, но в 1982 году вынуждено было согласиться. КПСС поддержала идею создания новой компартии, рассчитывая на то, что в ООП, помимо Народного и Демократического фронтов, возникнет крыло, связанное с Советским Союзом идеологическими узами, представляющее коммунистическую идеологию в палестинском движении.

Коммунисты сотрудничали с Народным и Демократическим фронтами, у которых были крепкие, хотя и маленькие, вооруженные организации за пределами оккупированных территорий. Один из руководителей компартии Палестины — заместитель генерального секретаря Сулейман ан-Наджаб — вошел в исполком ООП. Этот лидер смог обновить руководство компартии, включить в него людей среднего возраста и молодежь и обеспечить гибкое реагирование на события.

Нужно было обладать такими глубокими традициями марксизма и участия в коммунистическом движении, как это было среди евреев, придерживавшихся левых убеждений, чтобы компартия в Израиле уцелела, несмотря на позицию, занятую СССР в арабо-израильском конфликте. Раскол на националистическую партию Маки и дружественную СССР Раках произошел в 1965 году и стал окончательным в 1967 году после арабо-израильской войны. Согласно советской интерпретации, лидеры Маки «поддержали агрессивную войну Израиля», «предали интересы израильского рабочего класса».

В 1967 году Раках была признана в качестве единственной израильской компартии Советским Союзом, большинством его союзников по блоку и большинством коммунистических партий вне блока. Но Компартия Румынии, несколько мелких европейских компартий — Голландская, Швейцарская, некоторые скандинавские — продолжали поддерживать контакты с Маки. Постепенно она сошла на нет в израильской политической жизни. Раках сохранила свое влияние и даже места в парламенте за счет голосов арабов, граждан Израиля, не имевших другого политического выбора, кроме как голосовать за коммунистов. Раках требовала безоговорочного отказа от всех оккупированных Израилем территорий, но осуждала «индивидуальный террор» и в свое время высказывалась против идеи «народной войны» против Израиля{200}.

На XIX (1981) и XX (1985) съездах компартии Израиля (Раках) отмечалось, что «борьба против идеологии и практики сионизма» «отвечает интересам трудящихся и всего населения Израиля»{201}, но лидер компартии Вильнер не раз протестовал против антисионистской пропаганды в той форме, как она велась в Советском Союзе.

Компартия Израиля выступала за вывод войск со всех оккупированных в 1967 году земель, за признание права арабского народа Палестины на самоопределение и создание независимого государства на Западном берегу реки Иордан и в секторе Газа, за справедливое решение проблемы беженцев, уважение права Израиля и арабских государств на суверенное существование{202}, то есть стояла на позициях, практически идентичных тем, которых придерживался СССР. С 1977 года между представителями компартии Израиля и ООП поддерживались довольно регулярные контакты.

Как воспринимали иностранных коммунистов граждане СССР, так называемое советское общественное мнение в том виде, в каком оно существовало до краха коммунизма? Пожалуй, как интегральную часть тотальной системы пропаганды, призванную доказать, что общество, построенное в СССР, несмотря на «временные трудности», — венец человеческой цивилизации. Лидеры компартий выступали на съездах КПСС, на «митингах трудящихся», зримо демонстрируя размах коммунистического движения, распространение социалистических, советских идей. Они кратко рассказывали о своей борьбе, хвалили КПСС и ее очередного лидера. От случая к случаю, но не регулярно, «Правда» или «Коммунист» публиковали выступления руководителей компартий.

Если брать страны, с которыми у СССР были официальные дружеские отношения разного типа, будь то «добрососедство» с Ираном или «союз трех потоков мирового революционного процесса», «составляющим» которого был, скажем, Египет, о репрессиях против коммунистов говорилось вскользь, глухо, кратко. О страданиях и мучениях, выпадавших на долю многих из них, советское общественное мнение просто не знало.

За пределами партийных гостиниц и столовых, кроме официальных бесед и спектаклей знакомство коммунистов с «советской жизнью» ограничивалось посещением «колхозов-миллионеров», «заводов-втузов», образцовых школ, новостроек. Местное партийно-профсоюзно-административное руководство, иногда с добавлением представителей КГБ, их всегда радушно встречало. Обычно старались посытнее, повкуснее накормить, как следует напоить. За пределами тончайшей прослойки, да и не прослойки даже, а отдельных людей, специалистов по тем или иным странам, никаких человеческих контактов в СССР не завязывалось. Но изоляции иностранных коммунистов от реальной советской жизни не было. Нередко связанные с русскими или украинцами родственными узами, они зачастую знали, как и чем живет советское общество, лучше руководителей КПСС. Поэтому одни коммунисты психологически страдали, видя, как далека действительность Страны Советов от идеала, другие цинично приспосабливались и извлекали выгоду.

Были каналы общения и другого рода.

К.М. Труевцев{203}. Институт общественных наук (ИОН) при ЦК КПСС — учреждение-призрак, засекреченное от своего народа, хотя на Западе известное. Смысл его создания состоял в том, чтобы идеологически натаскивать в соответствии с нашими догмами зарубежных коммунистов и других левых. Но факт, что его преподаватели и переводчики были одними из самых квалифицированных обществоведов в Москве. Во всяком случае, процентов сорок его преподавателей. Может быть, за счет этого создавался микроклимат доверия между этими людьми и левыми и коммунистами с Ближнего Востока и из Северной Африки, которые были представителями арабской интеллектуальной элиты. В 60-х годах они симпатизировали «новым левым» на Западе, а порою — «еврокоммунистам». Одна из задач института в период нашего раскола с китайцами состояла в том, чтобы перехватить «новых левых», не дать им уйти к маоистам. Свою роль в этом деле ИОН сыграл.

Здесь создавалась возможность постоянного дружеского общения в очень ограниченной, но интернациональной среде. Те, кто прошел через ИОН, не обязательно сохранили членство в компартиях. Но интеллектуальный багаж остался с ними, и их можно найти в арабских университетах от Марокко и Алжира до Адена и Объединенных Арабских Эмиратов.

Автор. А как воспринимали наши преподаватели, переводчики те идеи, которые приносили им слушатели ИОНа?

К.М. Труевцев. По-разному. Некоторые им просто сочувствовали. ИОН был каналом не только влияния нас на них, но и их на нас — в смысле идей. ИОН был одной из ячеек, одним из каналов, по которому проникали к нам новые идеи. В ИОНе была масса закрытой, спецхрановской информации по общественным наукам. И у тех, у кого было незакостеневшее мышление, появлялись новые идеи, в том числе и по Ближнему Востоку. Конечно, это создавало то, что Оруэлл назвал двоемыслием. Но это была форма творческого поиска в той душной общественной атмосфере.

Автор. В «Правде» были такие же люди. Причем «Правда» и ИОН — части одной системы.

К.М. Труевцев. Да. И «Правда», и ИОН создавались, чтобы обслуживать систему. Но тем не менее побочный продукт, который они производили, был призван разрушить эту систему.

Информация К.М. Труевцева об Институте общественных наук была дополнена и уточнена бывшим переводчиком этого же института П.А. Сеславиным{204}.

Автор. Как бы вы охарактеризовали студентов института?

П.А. Сеславин. Я разделил бы наших студентов на следующие категории: а) те, которые приехали в Москву с искренним желанием изучить марксизм-ленинизм и опыт его реализации в СССР; б) те, которых послали в институт в качестве вознаграждения за партийную деятельность; в) те, которых направили сюда не учиться, а отдохнуть, получить лучшее питание и лечение; г) те, которых можно рассматривать как живой пример непотизма, кумовства, укоренившегося в их партиях.

Автор. Что вы можете сказать о преподавателях?

П.А. Сеславин. Труевцев совершенно прав, когда говорит, что хороших преподавателей было примерно сорок процентов. Остальные — или безнадежные сталинисты, или случайные люди, уволенные с дипломатической службы или из других организаций, имеющих отношение к внешним сношениям, за полную некомпетентность. Было много так называемых «позвоночных», которые появлялись в институте после звонков из ЦК к ректору.

Автор. Была ли политическая или идеологическая ересь заметным феноменом в институте?

П.А. Сеславин. Только среди более молодых преподавателей. Они выросли и сформировались в хрущевскую эпоху, когда незначительные различия в политических мнениях были в какой-то степени терпимыми, а сталинизм осуждали открыто.

Автор. Учили ли студентов методам подпольной работы?

П.А. Сеславин. Их учили. У них был специальный предмет — «организация подпольной работы», который неофициально называли «классы КГБ». Офицеры КГБ объясняли им, как не допускать проникновения полицейских агентов в партию и предотвращать утечку информации. Насколько мне известно, их никогда не учили террористической деятельности, хотя некоторые из них просили об этом.

Автор. Каково было впечатление студентов о «реальном социализме»?

П.А. Сеславин. Знакомство с реальной жизнью не привело большинство из них к разочарованию. Я думаю, что по опыту жизни и работы в партиях они уже думали, что идеалом социализма является разделение на «внешнюю партию», «внутреннюю партию» и «пролов», подобно тому как это существовало в оруэлловской Океании.

Еще до августовских событий 1991 года автор задавал вопрос работникам международного отдела ЦК КПСС: «Были ли какие-то элементы в связях с зарубежными коммунистами, которые можно рассматривать как коррупцию?»

Работник ЦК. Смотря что считать подкупом. Конечно, многие из зарубежных партийных активистов с удовольствием ездили на лечение и отдых в Советский Союз. Но стоит ли считать коррупцией лечение в СССР, отдых и санатории, если на родине они жили в обстановке борьбы, нестабильности, унижений, очень часто под угрозой тюрьмы, пыток и даже виселицы?

Автор. Оказывалась ли прямая материальная помощь компартиям?

Работник ЦК. Счет никогда не шел на миллионы. В исключительных, редчайших случаях речь шла о сотнях тысяч долларов, чаще — тысячах и десятках тысяч: на типографии, автомашины, бумагу.

Когда с середины 80-х годов проявился кризис социалистической системы и коммунистической идеологии, начало рушиться социалистическое содружество, а затем и Советский Союз, арабские, турецкие, иранские коммунисты быстро обнаружили, что они и в СССР как бы повисли в воздухе, не имея точки опоры. Человеческих контактов, личной или групповой заинтересованности в сотрудничестве с зарубежными коммунистами не было.

«В настоящее время никто, кроме меня лично, не интересуется «моей» компартией, как и другими компартиями, — говорил работник ЦК КПСС еще накануне августа 1991 года, — просто нет таких людей, которые связали бы с ними свою жизнь и свои интересы. Руководство ЦК сейчас занято совсем другими делами. Арабскими, турецкими, иранскими коммунистами овладевает чувство безнадежности, неопределенности».

Распадающийся Комитет солидарности, кое-кто из арабистов, тюркологов, иранистов из советских органов информации и научных и учебных центров, преподавателей из рухнувшего Института общественных наук — вот все, кто интересовался зарубежными коммунистами.

После августа 1991 года коммунисты остались наедине со своей судьбой, со своим отчаянием.

Для многих и крушение коммунистических идеалов, и распад «социалистического содружества», и кризис советского общества, и потеря реальных, живых контактов с кем-либо в России, других республиках бывшего Советского Союза — все это было страшным ударом, тяжелейшим испытанием в жизни. Раньше на самых независимых из них падал отблеск великой Страны Советов, руководимой компартией. Все было ясно: несмотря на все трудности и ошибки прошлого, Советский Союз возглавлял победное шествие народов к лучезарному будущему человечества, к коммунизму. Свой вклад, скромный, но самостоятельный, с учетом национальной специфики, в этот всемирный процесс вносили и арабские, турецкие, иранские коммунисты.

Прежняя система ценностей рухнула. Коммунисты в странах Ближнего и Среднего Востока должны были искать свое место в обществе, свое лицо, новые идеалы.

Остановимся на мгновение. Отвлечемся от холодного исторического анализа. Вспомним: среди арабских, турецких, иранских коммунистов было немало тех, кто жил революцией и для революции, во имя всеобщей справедливости так, как они ее понимали. Они были искренними не только на словах. Сотни и тысячи прошли через тюрьмы, концлагеря, пытки. Многие кончили жизнь на эшафоте. Идеалисты? Да. Совершали ошибки, порой страшные ошибки? Да. История как бы отвернулась от них? Да. Но будем относиться к ним с глубочайшим человеческим уважением, которого они заслуживают.

Нигде, ни в одной арабской стране коммунисты даже близко не подходили к тому, чтобы применить на практике свои догматы, внедрить «советский опыт». Что было бы с Египтом или Сирией, приди там коммунисты к власти, можно только фантазировать. Но была одна арабская страна, где советский пример оказался столь заразительным, что молодые революционеры, вышедшие из Движения арабских националистов и взявшие здесь власть, попытались его скопировать. Речь идет о Южном Йемене!

Глава 5

Экзотический аравийский цветок

Живут тут сарацины, почитают Мухаммеда, а христиан ненавидят. Много тут городов и замков и есть пристанище, куда приходят суда с товарами из Индии; много купцов приходит сюда… Султану аденскому большой доход и много пошлины с судов и купцов, бывающих здесь.

Марко Поло

Враждебность имама Яхьи к англичанам, захватившим еще в XIX веке южную часть Йемена, была основой советско-йеменского сотрудничества в 20–30-х годах. И после Второй мировой войны «друзьями» СССР становились любые враги Великобритании на Ближнем и Среднем Востоке, кем бы они ни были: антибритански настроенные сионисты в Палестине или средневековая теократическая деспотия в маленьком, далеком и отсталом Йемене. Других объяснений, почему СССР согласился построить сравнительно крупный по местным масштабам и дорогой порт в Ходейде, нет. Правда, возможно, были планы использовать его в будущем как базу для военно-морского флота, но документальных свидетельств такого предположения у автора нет. В политических декларациях СССР поддерживал антибританскую позицию имама Яхьи.

В 1955 году был заключен Договор о дружбе между Йеменом и СССР, а через год — торговое соглашение. Наследный принц аль-Бадр посетил Советский Союз в 1956 году, раздавая в качестве сувениров мешочки с великолепным йеменским кофе.

Строительство порта в Ходейде было завершено в 1961 году. Имаму было отправлено какое-то количество оружия времен Второй мировой войны. В Йемен прибыла группа советских военных инструкторов.

Революционный переворот 1962 года привел к установлению республики, а затем и к гражданской войне. Последовало открытое вмешательство в йеменские дела Египта, направившего в Йемен 70-тысячную армию, на стороне республиканцев, и Саудовской Аравии — на стороне роялистов. СССР оказывал поддержку и египтянам, и республиканскому режиму Абдаллы ас-Саляля.

После поражения в арабо-израильской войне 1967 года Египет начал выводить войска из Йемена, отказавшись от вмешательства в аравийские дела в обмен на финансовую помощь Саудовской Аравии. В ноябре 1967 года ас-Саляль был свергнут, власть взял президентский совет. В декабре 1967 года египтяне оставили Сану, роялисты осадили ее, но не смогли захватить. В ноябре— декабре 1967 года Советский Союз организовал воздушный мост для переброски оружия и снаряжения в осажденную Сану. Некоторые полагают, что это сыграло решающую роль в сохранении республиканского режима. Но есть и другие мнения.

К.М. Труевцев{205}. Я был в Сане во время блокады в 1967 году, когда республиканский режим устоял. Но наша помощь не сыграла решающей роли. Главным фактором был баланс между основными племенными объединениями, которые уразумели, что для них лучше слабая республика, чем сильный монарх на троне.

Мир, прерываемый военными переворотами, вернулся в Северный Йемен. Сотрудничество Советского Союза с этой страной — военное и экономическое, в деле подготовки кадров, в медицинской области — продолжалось. В 1984 году был подписан Договор о дружбе и сотрудничестве.

Пока шла война в Северном Йемене, разгоралась антибританская вооруженная борьба в Южном Йемене. Египет, а вслед за ним и Советский Союз сделали ставку на Фронт освобождения оккупированного Южного Йемена (ФЛОСИ), но к власти пришел его конкурент — Национальный фронт, выросший на базе Движения арабских националистов и принимавший все более радикальную левую окраску. Его руководители решили «не помнить зла» и после установления дипломатических отношений с Советским Союзом выразили готовность к тесному с ним сотрудничеству. Вскоре советские корабли получили льготы в гавани Адена, а самолеты — в аденском аэропорту.

Междоусобная борьба в руководстве Национального фронта завершилась свержением президента Кахтана аш-Шааби и победой левых. Группа радикально настроенных лидеров в разных вариантах и сочетаниях вела страну все дальше влево, перенимая все советское — от пения «Интернационала» до института политработников в вооруженных силах, коммунистическую идеологию, политические структуры, включая партийные, и экономические организации.

Южный Йемен стал Народной Республикой Йемен, а затем Народно-Демократической Республикой Йемен. Национальный фронт, объединившись с небольшой группой коммунистов, во главе которой стояли братья Баазибы, и баасистов, превратился в партию. Только под советским нажимом она была названа не коммунистической, а социалистической. Южный Йемен стал «любимым дитятей» международного отдела ЦК КПСС, и не только его.

Шло освоение советским военным флотом Мирового океана. Появилась американская угроза СССР со стороны Индийского океана, где стали крейсировать подлодки, вооруженные «Поларисами», «Посейдонами», а затем «Трайдентами». Все более расширялись связи СССР с африканскими странами. В этих условиях стратегическое значение Адена было слишком очевидно, чтобы им не воспользоваться, тем более что лидеры Южного Йемена добровольно выражали готовность к самому широкому сотрудничеству.

Правда, среди руководителей Южного Йемена согласия не было, но не по вопросам сотрудничества с СССР. Был выброшен из руководства премьер-министр Мухаммед Али Хейтем, убит в кровавой междоусобице президент Салем Рубейя Али. Президент и генеральный секретарь Йеменской социалистической партии Абдель Фаттах Исмаил в октябре 1977 года подписал Договор о дружбе и сотрудничестве с СССР. Он был одним из немногих арабских лидеров, которые поддержали советские действия в Афганистане.

В феврале 1979 года руководство Южного Йемена пошло на авантюру, начав военные действия против Севера в надежде повторить вьетнамский вариант и поставить Советский Союз перед свершившимся фактом. Но революционное движение, инспирированное с Юга, не пустило на Севере прочных корней, а США и Саудовская Аравия отреагировали быстрыми поставками оружия и советников Северному Йемену. В конце концов два Йемена пришли к необходимости воздержаться от военных действий и вернуться к прежним границам. В Южном Йемене это вызвало усиление власти премьер-министра Али Насера Мухаммеда, смещение и высылку из страны Абдель Фаттаха Исмаила.

Но Исмаил смог вернуться и, опираясь на своих многочисленных сторонников, бросить вызов Али Насеру Мухаммеду. Соперничество взорвалось кровавой междоусобицей.

«Несмотря на весьма близкие — ближе, чем с любым другим арабским государством, — отношения с НДРЙ, где находилось около 500 советских военных советников и в разное время от 1,5 до 4 тыс. гражданских специалистов, мы оказались не в состоянии серьезно повлиять на ход событий в этой небольшой стране, — пишет К.Н. Брутенц. — Эпопея Южного Йемена демонстрирует, как далеко, в какие глухие уголки «третьего мира» добиралась в те годы левая волна и как она разбивалась о твердь отсталых, неподходящих условий. И наконец, эта эпопея свидетельствует: советская политика, представлявшаяся тогда совершенно естественной и логичной в рамках схемы «наступление социализма и поддержка естественных союзников», оказалась неадекватной, можно даже сказать, утопичной, она переоценила и собственные возможности, и потенциал революционных националистов…

День 13 января 1986 года в здании ЦК ЙСП начался как обычно. К 11 часам утра — времени начала заседания политбюро — стали съезжаться его участники. Без десяти одиннадцать они уже заняли свои места: ждали Али Насера Мухаммеда. Как обычно, ближе к 11-ти во двор въехала автомашина Генерального секретаря и, как обычно, в комнате заседания появился Мубарак Салем Ахмед, начальник его охраны, неся кейс Мухаммеда и термос с чаем. Но, подойдя к столу, за которым обычно сидел генсек, и поставив на него термос, охранник выхватил из кейса автомат и открыл огонь по сидящим. К нему присоединился стоявший в дверях другой охранник Мухаммеда. Погибли члены политбюро Антар, министр обороны Касем, председатель контрольной комиссии Али Шайи. Я сам видел потом изрешеченные пулями стены — своего рода памятник этой бойни. Одновременно подошли к берегу катера, обстреляли ряд городских объектов, в том числе дом Исмаила, и вступили в дело более 500 вооруженных сторонников Мухаммеда из его родной провинции Абъян, которые были тайно введены в Аден и укрыты в губернаторском комплексе. Сам же Мухаммед ждал развязки в 70 километрах от Адена.

Но плану Мухаммеда не суждено было осуществиться прежде всего из-за осечки убийц. Исмаил, раненный в ногу Бейд и С.С. Мухаммед (будущие генсек ЦК ЙСП и его заместитель) уцелели и с помощью собственных охранников ускользнули, забаррикадировавшись в одной из комнат… откуда Исмаил по телефону сообщил о случившемся военным. Затем через окно они выбрались на улицу, и Исмаил сел… в бронетранспортер, который вскоре был сожжен. Исмаил, считается, погиб, но тело его так и не нашли.

В городе завязались ожесточенные бои, которые продолжались почти две недели и привели к большим разрушениям и жертвам. Мухаммед проиграл и с группой сторонников бежал за границу.

…Террористическая акция Мухаммеда застала нас врасплох. Такого от него мы не ожидали»{206}.

Советское руководство действительно было захвачено врасплох, хотя накануне событий об их возможности кричали мальчишки на улицах Адена. «Этого не может быть, потому что не может быть никогда». Только что пришедший к власти Михаил Горбачев был занят другими делами. В Москве некому было принимать решения. В течение почти двух недель стороны избивали друг друга. Тысячи человек были убиты и ранены.

Обе стороны были дружественно настроены к Советскому Союзу. Советских граждан никто не трогал. В конце месяца эвакуированные советские советники начали возвращаться, из СССР стали перебрасывать по воздуху срочную помощь. Советская военная делегация посетила Аден в марте, а новый генеральный секретарь Йеменской социалистической партии Али Салем аль-Бейд выступил на XXVII съезде КПСС и встретился с Горбачевым. Все как будто возвращалось на круги своя. Разобраться в южнойеменских делах было поручено Егору Лигачеву, которому опять-таки было некогда. Никаких серьезных выводов в Москве не сделали.

Йеменская Арабская Республика считалась прозападным государством. Ей оказывали помощь — финансовую, денежную и военную — и Саудовская Аравия, и США. Увеличение поставок помощи и снаряжения произошло после военного столкновения с Южным Йеменом. В марте 1979 года США направили за саудовский счет на 300 млн долларов оружия Северному Йемену. Но уже в конце лета 1979 года ЙАР заключила соглашение о поставках вооружений и с Советским Союзом. Сана хотела вести независимую игру, и старые дружеские связи с СССР оставались ее козырной картой во взаимоотношениях и с Саудовской Аравией, и с США.

Новое руководство НДРЙ во главе с Салемом аль-Бейдом, видя социально-экономический тупик, в котором оказалась страна, и правильно оценив стремление СССР снизить свои обязательства по отношению к Южному Йемену, решило пойти на объединение с Севером. Это было трудное решение. Но процесс объединения пошел быстро. Он облегчался тем, что у власти на Юге стояло много выходцев с Севера, а на Севере — много южан.

Объединение Йемена, да еще такими темпами, было неожиданным даже для советских специалистов-арабистов. Могу предположить, что отдельные деятели и внешнеполитические структуры Советского Союза, ориентированные на Южный Йемен, оказывали посильное сопротивление этому процессу. Но реальных препятствий они не создавали да и не могли создать.

Объединение Йемена, несомненно, сняло ту идеологическую и политическую обузу, какой стал для СССР южнойеменский режим, сохранив плюсы традиционных дружеских отношений по государственной линии, которые существовали с двумя Йеменами. В условиях прекращения холодной войны те военные льготы, которые были у СССР в Адене, теряли свое значение. Проиракскую позицию, занятую йеменским руководством во время кризиса в Персидском заливе, Москва просто игнорировала. Традиционное невмешательство в межарабские противоречия стало для нее внешнеполитической аксиомой.

Приведу взгляд на Южный Йемен «сверху», точку зрения человека, стоявшего близко к вершине партийной иерархии, — Р.А. Ульяновского{207}.

Автор. В Южном Йемене у СССР достаточно тесно переплетались политико-идеологические установки, когда родилось там наше «любимое дитя» в виде этого режима, партии, и военно-стратегические (я помню выражение Горшкова: «Полфлота в Индийском океане за такую базу»). Что было на первом месте?

Р.А. Ульяновский. Поддерживать прогрессивное правительство для того, чтобы иметь возможность, опираясь на него, противопоставлять свои военно-стратегические позиции американским. И наш флот, конечно, играл свою роль.

Автор. Не считаете ли вы, что те преобразования в Южном Йеме не, которые мы называем прогрессивными, все-таки не соответствовали ни структуре, ни характеру южнойеменского общества?

Р.А. Ульяновский. Южный Йемен был классической колонией британского империализма. Там были антибритански настроенные народные массы, рабочий класс. В последнее время у нас пошла мода осуждать эти режимы. Госсектор, например. Мол, не надо, пусть развиваются по буржуазному пути.

Автор. Но сейчас рухнули прежние режимы и в Восточной Европе. Они явно идут с одним вектором — на Запад.

Р.А. Ульяновский. Я с вами не согласен.

Автор. Сейчас меняемся мы сами, меняем многие установки внутри страны. В этих условиях режимы в «третьем мире», которые взяли некоторые черты советской модели, выглядят одиозно: чрезмерная национализация торговли, чрезмерная коллективизация в деревне, чрезмерный упор только на государственный сектор в промышленности, не говоря о политических структурах.

Р.А. Ульяновский. У них государство стало нянькой своей экономики. Да! А где у них национальная буржуазия, которая поднимет промышленность? Ее нет. Помещиков тоже нет — мужики прогнали. Вы называете это коллективизацией? А я называю это кооперацией.

Автор. Вы меня извините, но, видимо, здесь мы можем поспорить. Когда я был в Адене до коллективизации, или до кооперации, аденский рынок и все побережье были завалены рыбой. Как только они кооперировали рыбаков, рыба исчезла. Это пример классический. Эти перегибы были не без нашего влияния, не без того догматизма, который вбивался им в голову с помощью нашей же партийной школы. Определенная доля ответственности лежит и на нас.

Р.А. Ульяновский. Нет! Этой ответственности мы на себя не возьмем. Мы преподавали теорию. Они осуществляли практику. В практическую политику мы не влезали. И даже больше того, всегда им говорили, что надо быть осторожными, надо быть осмотрительными, исходить из своих возможностей.

Не стоило спорить с Р.А. Ульяновским. На дворе была уже другая эпоха, понять и принять которую могли лишь люди, не отягощенные грузом прежних убеждений.

Ректора Дипломатической академии О.Г. Пересыпкина, бывшего посла в Йемене и Ливии (а после дипакадемии посла в Ливане), вряд ли можно было отнести к тем, кто разделял взгляды Р.А. Ульяновского.

Автор{208}. Согласитесь ли вы, что наш подход к революционно-авторитарным режимам был идеологически окрашен и затруднял нашу государственную политику?

О.Г. Пересыпкин. Я согласен в том смысле, что в определенные моменты у нас идеологические оценки давили на государственные интересы и тогда в ущерб государственным интересам и принимались решения, невыгодные СССР. Известно, что Южный Йемен считался государством социалистической ориентации, то есть ориентировался на научный социализм, положил в основу принципы марксизма-ленинизма. И мы помогали ему создавать по нашему образу и подобию все те структуры, которые есть у нас. Мы посылали большие группы наших экспертов, которые учили их делать именно то, что мы сами сейчас отвергаем. Одна партийная школа с нашими преподавателями идеологически запутала их и одогматила. Мы подготовили для Южного Йемена несколько сот кандидатов, докторов наук, переучили весь партийный аппарат, весь государственный аппарат, все вооруженные силы.

Автор. Какая составляющая курса по отношению к Южному Йемену все же доминировала — политико-идеологическая, когда мы сами стали жертвой собственных иллюзий, или военно-стратегическая?

О.Г. Пересыпкин. Пожалуй, они шли параллельно. И стратегические, и идеологические интересы. Мы считали, что Южный Йемен — это уникальный случай. В маленькой стране нам будет легче разобраться и создать успешную модель, чем в таком огромном государстве, как Египет. Мы исходили из постулата, что научный социализм — универсальная теория, и именно здесь хотели доказать, что небольшая, слаборазвитая арабская страна, бывшая английская колония, взяв на вооружение лозунги научного социализма, семимильными шагами пойдет к светлому будущему…

Автор. И мы закрывали глаза на то, что страна переживала экономический упадок?

О.Г. Пересыпкин. Все это было. Но цель была — помочь им «строить социализм». Наши специалисты составляли проекты, пятилетние планы развития. Практически в каждом министерстве сидели два-три наших советника, которые в лучшем случае исходили из собственного опыта. Утверждают, что руководители Южного Йемена завели страну в экономический тупик, но я им прощаю это. Они смотрели в рот старшим братьям, людям, которые «построили социализм», у которых за спиной огромная, могучая страна, опытная, мудрая партия. Естественно, они делали то, что мы им советовали. Поэтому неудачу «стран социалистической ориентации» я отношу еще за счет и нашей помощи, и нашего влияния. Но, безусловно, наши ошибочные представления накладывались на их традиции, на племенные отношения. Расцветал такой ядовитый цветок, который трудно себе представить. Возьмем хотя бы январские события 1986 года, когда две партийные группировки, имея один устав, одну программу и, собственно, ничем не отличаясь друг от друга, схлестнулись до страшной резни…

Автор. …потеряв несколько тысяч человек из своей собственной немногочисленной элиты, в которой страна нуждается при любом режиме.

О.Г. Пересыпкин. Да. Во всяком случае, это показывает, что есть и наша ответственность. Южнойеменские руководители просили у нас помощи в создании армии. Мы понимали, что армия — это непроизводительные расходы при их очень скромных доходах. Но мы им поставляли огромное количество вооружений, готовили офицеров. Потом давали кредиты на «погашение» военных расходов.

Автор. Может быть, в принципе мы не ставили задачу стравить их с Северным Йеменом, с Саудовской Аравией, Оманом. Но объективно укрепление армии, авиации, вот эти горы оружия — все это подталкивало в направлении жесткости.

О.Г. Пересыпкин. Более того, я хочу сказать, что мы в общем-то передавали им наш менталитет, наши представления того периода. Мы считали, что если тебя обижают, если есть хоть какая-то вероятность нападения на тебя, то надо не вести переговоры, а вооружиться до зубов и быть готовым отразить нападение, что мы и сами делали. Предположим, была угроза со стороны Саудовской Аравии. Но вместо того чтобы посоветовать начать переговоры, найти хоть какие-то компромиссы — вот вам еще сто танков, еще самолеты… Следующий раз они обращаются, что опять-де какая-то угроза, мы опять что-то даем.

Автор. На этой почве произросли и цветы очень опасного, циничного авантюризма. Когда южане начали свою войну против Севера весной 1979 года, мне Баазиб — второй из братьев — говорил: «Да, мы начали это дело. Если мы победим, будет Великий Йемен. Но если проиграем, вы нам поможете и спасете нас».

О.Г. Пересыпкин. Если говорить о межйеменских отношениях, то на них тоже воздействовали идеологические догмы. Южане считали, что должны построить социализм, но их страна слишком бедная и маленькая. А вот если объединиться с Северным Йеменом, более богатым, более населенным, тогда они легче достигнут своей стратегической цели. Убеждение, что у них «самая передовая идеология», уменьшало шансы на компромиссы, объективно подталкивало на занятие жестких позиций в отношении соседей. А мы были счастливы, что они нас поддерживают во всем, даже по Афганистану.

Автор. Нам это страшно нравилось. Мы имели «верного» союзника, хотя, по сути дела, в поддержке нас со стороны только таких стран был элемент самопоражения.

О.Г. Пересыпкин. Это мы сейчас так считаем. Но раньше мы считали, что наши друзья — те, кто голосует с нами по всем нашим предложениям в ООН, в самый тяжелый для нас период «морально» нас поддерживает. Но, откровенно говоря, такая поддержка фактически покупалась. Все эти голосования в ООН или другие действия на международной арене увязывались с просьбами о дополнительных поставках, о дополнительных экономических льготах и т. д. Это мы понимали, но деваться тогда было некуда, раз мы нуждались в их «морально-политической» поддержке. Ну а поскольку у нас были слабые экономические возможности, — в Южном Йемене мы строили электростанцию, ну, рыбный порт, а что еще крупного? — то в обмен на политическую поддержку мы гнали опять-таки оружие.

(Сотрудник Первого главного управления КГБ (разведка). Я согласен с Пересыпкиным: именно с таким подходом я постоянно сталкивался. А планы строительства социализма — это «пришей кобыле хвост». У международного отдела ЦК, которого почти не подпускали, скажем, к советско-японским отношениям и совсем не допускали к советско-американским, чесались руки, чтобы оправдать свое существование. «Отводили душу на «йеменах». Это были кости, которые руководство страны и партии бросало на алтарь идеологии.)

Автор. Важны ли для нас были военно-стратегические позиции в Адене? Ведь должны же мы были учитывать, что у американцев есть Диего-Гарсия.

О.Г. Пересыпкин. Да, действительно, в 70-х годах мы стали выходить в Индийский океан, где раньше бывали только западные корабли. Действительно, Аден представлял большой интерес, учитывая, что в бассейне Индийского океана нам негде было приткнуться. Правда, у нас была Бербера, когда Сомали была нашим другом. Но Аден в этом смысле, естественно, был и лучше, и более обустроен англичанами. Действительно, Горшков, которого я встречал, когда он бывал в Адене, всячески подчеркивал значение этой базы. Но в связи с этим у нас были, если хотите, угрызения совести: вот, мол, они выгнали англичан и их базу — мы аплодировали, а сейчас влезаем сами. Политически это было неловко, так как мы официально выступали против каких-либо военных объектов за пределами национальных границ. Горшкову наше руководство не позволило создать настоящую базу. Там был создан важный пункт связи, кажется, в Джебель-Факуме, это за пределами самого Адена. Мы получили разрешение на заход наших кораблей для ремонта, отдыха и смены экипажей. Были там у нас и военный госпиталь, и нефтехранилище. В Адене мы меняли и команды на рыболовецких судах. Кстати, на Сокотре ничего не было. В волейбол моряки иногда играли. На Сокотре шесть месяцев в году дует сильный ветер, там нет гавани, поэтому наши корабли стояли «на бочках» с подветренной стороны; может быть, иногда ремонтировались в море. На Пириме также ничего не было.

Автор. Как бы вы сформулировали наши интересы в Красном море в связи с Аденом?

О.Г. Пересыпкин. Путь на наш Дальний Восток из Черного моря через Суэцкий канал гораздо короче, чем вокруг Африки. Естественно, мы заинтересованы в дружеских отношениях с государствами, расположенными по пути следования наших судов. Были и есть кое-какие экономические интересы. У нас же были или есть торговые точки в Ходейде, Джидде, Массауа, Джибути, Порт-Судане, некоторые из них были основаны еще в 20-х годах.

Автор. Можно кратко сформулировать: свобода мореплавателям и экономическое сотрудничество в разных видах с прибрежными государствами. Так?

О.Г. Пересыпкин. Да, так.

Автор. А каково наше отношение к Северному Йемену?

О.Г. Пересыпкин. Опыт Южного Йемена превратил южных йеменцев в наших недоброжелателей, а в Северном Йемене к нам прекрасное отношение. Первой арабской страной, с которой мы установили отношения, был Хиджаз (впоследствии Саудовская Аравия), затем Йемен. Мы шли, как сейчас говорят, по пути гуманитарной помощи и торговли. Там были наши врачи, мы поставляли товары ширпотреба. Построили большой порт в Ходейде. Затем строили дороги, небольшой цементный завод. Открыли два госпиталя, профессионально-технические школы. И никогда никакой идеологии. Мы поддерживали их политически против Великобритании и просто уважительно относились к небольшому народу. Еще до революции 1962 года Северный Йемен был примером мудрой политики: гигантская социалистическая страна Советский Союз дружит с маленьким, бедным, отсталым королевством, имеет с ним договор о дружбе, сотрудничестве и не вмешивается в его внутренние дела. Это действительно было так. Невмешательство во внутренние дела, полнейшее отсутствие идеологии ставили наши отношения на очень здоровую, нормальную почву.

Автор. Наша помощь египетскому экспедиционному корпусу не изменила отношения к нам?

О.Г. Пересыпкин. Йеменцы все-таки считают на официальном уровне, что египтяне внесли определенный положительный вклад в развитие Йемена своей интервенцией. Если бы не было египтян, то революция могла бы не выстоять, потому что силы на стороне монархистов были слишком большие. Но временное недоброжелательство к египтянам нас миновало. У нас было политическое сотрудничество, экономическое, торговое, военное сотрудничество, но никакого идеологического. Вот и получается, что там, где у нас была идеологическая близость, там остались развалины, а там, где мы нормально вели межгосударственные отношения, где мы не ставили себе задачу помогать «строить социализм», там сохранились удивительно хорошие отношения, понимание и сотрудничество. Вот это, конечно, один из парадоксов…

Автор. Может быть, в этом парадоксе как раз сермяжная правда. Не забудем, что почти во всех отраслях йеменской экономики, во всех сферах жизни есть наши выпускники.

О.Г. Пересыпкин. Естественно. Пример сотрудничества с Северным Йеменом — маленькая ферма в Вади-Сурдут. Несколько человек работали — нашли воду, пробурили скважину, разбили сады, плантации бананов, помидоров и других овощей. Вот это — реально. Не надо создавать гигантские машинно-тракторные станции…

Автор. Или посылать комбайны «Нива» в Хадрамаут, где они прыгали по камням, вызывая смех и раздражение людей.

О.Г. Пересыпкин. В Баджиле построили цементный завод, крошечный по нашим масштабам: 50 тыс. в год. Но цемент развозили на машинах, верблюдах, на ослах по всему Йемену. Все знали, пользовались. А хозрасчетный госпиталь под флагом Красного Креста…

Автор. Как будет определяться наша политика по отношению к объединенному Йемену?

О.Г. Пересыпкин. Надо взять все положительное, что у нас было во взаимоотношениях с Севером, удачные связи на Юге и сотрудничать, отказавшись от идеологических установок.

Автор. А наша позиция во взаимоотношениях между Йеменом и Саудовской Аравией?

О.Г. Пересыпкин. Полное и абсолютное невмешательство. Конечно, саудовцы с определенным опасением смотрят на новое государство, самое населенное на Аравийском полуострове. Но это их проблемы, не наши. Мы должны поддерживать ровные, дружественные отношения с обоими.

Некоторые оттенки взглядов в отношении к Йемену, несколько другие подходы высказал В.П. Поляков, бывший советский посол в Южном Йемене, бывший начальник Управления стран Ближнего Востока и Северной Африки, ставший в 1991 году во второй раз послом СССР (затем России) в Египте{209}.

Автор. Каково наше отношение к объединению двух Йеменов?

В.П. Поляков. Только положительное. У них всегда было стремление к объединению.

Автор. Были ли ошибки в нашей политике на Аравийском полуострове?

В.П. Поляков. Самая большая и непростительная — когда мы в 1937 году отозвали свою миссию из Саудовской Аравии.

Автор. Вы не считаете ошибкой наш очень большой военно-стратегический интерес к Адену?

В.П. Поляков. Я абсолютно не считаю, что это была ошибка. Сейчас кое-кто говорит: зачем нужно было НДРЙ давать помощь? Зачем нужны были нам военные льготы? Но если раньше были условия холодной войны, то наше-то сотрудничество происходило в конкретных условиях на основе общих интересов… За большую политику приходится платить. Мы вынуждены были платить, чтобы наши моряки смогли хоть взглянуть на зеленый уголок, взять воды. Кстати, мы всегда предлагали американцам: давайте выведем флоты из Средиземноморья, из Индийского океана. Американцы не шли на это. Конечно, сейчас складывается другая обстановка, но тогда была конкретная политическая, стратегическая обстановка. Из нее мы и исходили.

Чтобы дополнить гамму взглядов на советско-йеменские отношения, приведу и беседу с бывшим рядовым свидетелем событий в Адене — К.М. Труевцевым{210}.

Автор. Наша поддержка левых псевдомарксистских и полумарксистских структур в Южном Йемене не испортила к нам отношения?

К.М. Труевцев. Истина всегда конкретна. Одно дело — марксизм советский, а другое дело — чешский или йеменский. В Южном Йемене партийными лидерами нередко становились люди, делегированные тем или иным племенем. С Советским Союзом ссоры не произошло. Даже в 1986 году комиссия по примирению между двумя сторонами заседала в советском посольстве. Я бы на сто процентов не утверждал, что даже на народном уровне отношения с нами в Южном Йемене испортились. Южный Йемен — не Восточная Европа. Не Советский Союз загонял их на этот политический путь, а они сами его добровольно выбрали.

Автор. Но они выбрали потому, что соблазнились мишурным блеском нашей модели.

К.М. Труевцев. И все-таки нет у них такого комплекса по отношению к русским, как, скажем, у других арабов по отношению к англичанам. Там все-таки была оккупация, а здесь оккупации не было. Здесь нас приглашали. Даже военные льготы они нам предложили сами.

Автор. Любопытно на все смотреть в динамике. В процессе развития то, что сегодня негатив, завтра может стать позитивом, и наоборот. В этом смысле и наши акции на Юге Аравии в какой-то момент могут пойти на повышение.

Глава 6

Зазеркалье, или Процесс принятия решений

…Самая большая группа людей, которая по своему огромному количеству относилась к другим, как 99 к 1, состояла из людей, не желавших ни мира, ни войны, ни наступательных движений, ни оборонительного лагеря ни при Дриссе, ни где бы то ни было, ни Барклая, ни государя, ни Пфуля, ни Бенигсена, но желающих только одного и самого существенного: наибольших для себя выгод и удовольствий. В той мутной воде перекрещивающихся и перепутывающихся интриг, которые кишели при главной квартире государя, в весьма многом можно было успеть в таком, что немыслимо бы было в другое время. Один, не желая только потерять своего выгодного положения, нынче соглашался с Пфулем, завтра с противником его, послезавтра утверждал, что не имеет никакого мнения об известном предмете, только для того, чтобы избежать ответственности и угодить государю. Другой, желающий приобрести выгоды, обращал на себя внимание государя, громко крича то самое, на что намекнул государь накануне, спорил и кричал в совете, ударяя себя в грудь и вызывая несоглашающихся на дуэль и тем показывая, что он готов быть жертвою общей пользы. Третий просто выпрашивал себе, между двух советов и в отсутствие врагов, единовременное пособие за свою верную службу, зная, что теперь некогда будет отказать ему. Четвертый нечаянно все попадался на глаза государю, отягченный работой. Пятый, для того чтобы достигнуть давно желанной цели — обеда у государя, ожесточенно доказывал правоту или неправоту вновь выступившего мнения и для этого приводил более или менее сильные и справедливые доказательства.

Все люди этой партии ловили рубли, кресты, чины и в этом ловлении следили только за направлением флюгера царской милости, и только что замечали, что флюгер обратился в одну сторону, как все это трутневое население армии начинало дуть в ту же сторону, так что государю тем труднее было повернуть его в другую.

Лев Толстой

Мы убедились, насколько расплывчатым и неопределенным нередко выглядит такое понятие, как «национальные интересы» СССР/России (а ныне — России) на Ближнем и Среднем Востоке, насколько туманными и противоречивыми могут быть цели, задачи, методы внешней политики. Но мы вступаем на еще более зыбкую и практически не исследованную почву, когда пытаемся выяснить, как эти интересы, цели и задачи преломлялись в голове конкретных людей, а затем проявлялись в их действиях. Мы мало знаем о процессе принятия решений по проблемам Ближнего и Среднего Востока, как и вообще всей внешней политики. Однако мы можем сказать, что этот процесс осуществлялся конкретными, живыми людьми. Они действовали в рамках определенных социальных организаций, структур, подчинявшихся своим правилам и традициям поведения и подверженным трансформации, которую иногда называют институционной динамикой. Особенности и личностей, и социальных структур накладывали печать на весь процесс принятия решений, в том числе и по Ближнему и Среднему Востоку. Но эти особенности могли по-разному проявляться в обычное время и в моменты кризисов, когда требовались быстрые и ответственные действия.

Советских работ, проливающих свет на роль личностных, институционных, личностно-групповых факторов в формировании советской внешней политики, очень мало. Мемуары сталинского, хрущевского, брежневского периодов окрашены эмоциями текущей политической борьбы, лишь изредка имеют прямое отношение к нашей теме и выполняют обычную задачу всех мемуаристов — показать в выгодном свете автора. Документы, которые позволили бы изучить позиции личностей, групп, ведомств по тому или иному вопросу ближне— и средневосточной политики, недоступны. Остаются недоступными архивы не только Министерства обороны, КГБ, но и МИДа, ЦК КПСС. Личный опыт автора и интервью с участниками политического процесса, с теми, кто готовил или принимал решения, давали возможность сделать первые наброски отнюдь не завершенной картины.

Важные внешнеполитические решения всегда принимаются на уровне руководства государства.

Вопрос в том, насколько правильная информация о реальной обстановке, своих и чужих интересах и возможностях доходила до лидеров и насколько они сами были в состоянии понять ее и принять решение, соответствующее задачам внешней политики, как они ее себе представляли. Естественно, что на конечный результат влияли как те, кто собирал информацию, резюмировал ее, передавал наверх, оценивал возможности, предлагал решения, так и те, кто их исполнял. Из взаимодействия всех элементов этой системы и рождалось то, что называлось «внешней политикой».

Снаружи, для публики, подлинный процесс принятия решений прикрывали тщательно подобранные декорации «самой передовой в мире социалистической демократии». Они присутствовали в сталинской, а потом брежневской конституциях.

Формально существовало различие между органами государственной власти и государственного управления, то есть разделение законодательной (Верховный Совет) и исполнительной власти, которую олицетворял Совет министров во главе с председателем. Внешнюю политику проводило Министерство иностранных дел, а также Комитет государственной безопасности, в экономической сфере — Министерство внешней торговли, Государственный комитет по внешнеэкономическим связям (два внешнеэкономических ведомства были слиты в одно в 1988 году, а затем ликвидированы). Несущественной частью политических декораций были комитеты по иностранным делам Совета Союза и Совета национальностей Верховного Совета, которые никто и никогда не принимал всерьез. Верховный Совет СССР, состав которого тщательно подбирался партийным руководством, собирался два-три раза в год на сессии, чтобы послушать парадные отчеты и одобрить принятые партийной верхушкой решения.

Все знали, что реальная власть сосредоточена в руках партии, точнее — ее ЦК, а еще точнее — политбюро. Первым лицом в государстве был лидер партии, который мог функционировать как диктатор, ограниченный в своих действиях лишь традицией и соотношением сил на вершине партийной иерархии. Сталин стал абсолютным диктатором, его наследники никогда не приобретали такой полноты власти и произвола. Как назывался диктатор — было не важно. Он мог быть просто генеральным секретарем, мог объединять функции лидера партии и председателя Совета министров, генсека и председателя президиума Верховного Совета СССР или президента. Последняя попытка политической борьбы была сделана на XVII съезде партии в январе 1934 года. Сталин победил на съезде. Вскоре при до сих пор не раскрытых обстоятельствах был убит его потенциальный соперник С.М. Киров, а затем уничтожена большая часть делегатов съезда. С тех пор все съезды и в сталинское, и в хрущевское, и в брежневское время до прихода Михаила Горбачева собирались для того, чтобы зафиксировать без борьбы и обсуждения под «бурные и продолжительные аплодисменты» политические установки на ближайшие четыре-пять лет, подготовленные аппаратом и принятые политбюро, утвердить намеченную политбюро, а часто и более узким составом смену партийной элиты в лице членов ЦК, кандидатов в члены ЦК и членов Ревизионной комиссии. Съезды стали просто театральным действом по легитимизации сложившегося соотношения сил внутри системы в результате внутрибюрократической борьбы. Внешнеполитические решения и акции никогда не обсуждались, хотя соответствующие разделы ритуально присутствовали в отчетных докладах, резолюциях съездов, выступали министры иностранных дел и другие лица, связанные с проведением внешней политики.

После того как в октябре 1964 года был совершен государственный переворот и свергнут Н.С. Хрущев, пленум ЦК разделил посты генерального секретаря (им стал Л.И. Брежнев) и председателя Совета министров (А.Н. Косыгин). В 1965 году председателем президиума Верховного Совета был «избран» Н.В. Подгорный. Но все знали, что из-за плеча генерального секретаря выглядывала вторая по значению (а кое в чем и первая) фигура «серого кардинала» — Михаила Суслова, аскета и «идеолога», который до конца своих дней ходил в калошах, и, по непроверенным слухам, именно благодаря этому в Москве сохранялось калошное производство. Некоторое время Н.В. Подгорный играл активную и публичную роль в международной политике. Именно ему было поручено в 1971 году подписать договор с Египтом. Однако даже до совмещения должностей генерального секретаря и председателя президиума Верховного Совета СССР в 1977 году конституционные права Подгорного часто передавались Брежневу. Таким образом даже формально не соблюдалась законность.

В любом случае партия означала политбюро. Когда говорилось «решение ЦК», подразумевалось решение политбюро или секретариата. Политбюро собиралось примерно раз в неделю. Предполагалось, что если политбюро принимало решение, то оно обсуждению не подлежало. Вот что рассказывает об этом бывший видный партийный функционер.

Н.Г. Егорычев{211}. Решения как в области внешней политики, так и в экономике, других внутренних делах принимались очень узким кругом лиц без достаточной дискуссии, без обоснований, без настоящих экспертных оценок. Часто превалировали амбиции, не говоря о слабом теоретическом базисе решений. В общем-то по каждой проблеме, в том числе по Ближнему и Среднему Востоку, должны были сходиться мнения трех ведомств — КГБ, Министерства обороны, МИДа, конечно при участии международного отдела ЦК. Но все зависело от региона. Если регион был такой, что там были большие интересы у военных, конечно, их точка зрения превалировала. Я не думаю, чтобы в отношении Ближнего и Среднего Востока главной была точка зрения военных. Я считаю, что там преобладали комплексные, прежде всего политические, задачи, в том числе и в отношениях с Египтом. Но военные были заинтересованы в том, чтобы у нас были базы в Египте. Это было справедливо, поскольку американцы находились в Средиземном море. Или, например, Иран, наш сосед. Разумеется, Министерству обороны была небезразлична военная деятельность там. Например, сколько американских военных советников находится в Иране, какое оружие он получает от других стран? Или Турция. Разве нас не беспокоило, что там американцы создали свои военные базы, разные опорные пункты? Здесь с мнением военных надо было считаться. Но если бы дипломатия смогла добиться улучшения отношений с этими странами, добиться того, чтобы их правительства понимали свою ответственность за отношения с Советским Союзом, проявляли сдержанность к иностранной военной деятельности на своей территории, не разрешали бы ее, то военные тоже бы правильно ее оценили. Решения по крупным политическим и экономическим проблемам принимались в политбюро, и только там. Наши исполнительные органы, включая министерства и министров лично, никаких прав не имели. Они должны были добиваться выполнения решений намеченного плана любыми средствами. У них было только одно право — требовать: «Давай, давай, нажимай! Делай любой ценой!» Огромные средства (а мы страна не очень богатая) тратили на оборону для того, чтобы добиться военного баланса. Да еще помощь Афганистану, Кубе, Вьетнаму, Эфиопии, Йемену… Все это перенапрягло нашу экономику.

Обычно партийно-административная элита страны внешнюю политику отдавала на откуп соответствующим ведомствам и политбюро. О важных шагах и событиях ее информировали на пленумах и съездах. Столкновения и споры случались редко. Об одном эпизоде — якобы тогдашний первый секретарь МГК КПСС Н.Г. Егорычев критиковал советскую ближневосточную политику в июле 1967 года — ходили разные слухи. Утверждали, что эта критика и вызвала его отставку.

Автор. Соответствуют ли эти слухи действительности?

Н.Г. Егорычев. Думаю, что не совсем. Нарастал конфликт между мной и Брежневым. Я относился к тем молодым членам ЦК (мне тогда было 47 лет), которые считали, что надо идти по пути, который наметили XX и XXII съезды партии. От этого курса сначала Хрущев, а потом особенно Брежнев стали отходить. Брежнев очень хотел, чтобы мы, партийный актив, раздували его авторитет. Мне кажется, его идеалом был Сталин.

Автор. Были ли ваши разногласия в какой-то мере вызваны советской политикой на Ближнем Востоке?

Н.Г. Егорычев. Главной причиной наших расхождений был политический курс нашей партии, страны. В 1967 году я сказал, что конфликт на Ближнем Востоке развивается быстро, что надо вопросы обороны страны обсудить на одном из пленумов ЦК, что меня беспокоят некоторые вопросы обороны. В свое время были приняты решения об уничтожении крупных кораблей нашего военно-морского флота. Это нанесло огромный ущерб обороноспособности нашей страны. Мы неправильно относились к авиации, закрывали, переделывали многие авиационные заводы на Оке. Я сказал, что меня беспокоит противовоздушная оборона Москвы; старая система безнадежно устарела — она всего в 40–50 километрах от Москвы, ее радиус действия очень ограничен, создание новых систем ПВО задерживается. Связывая наши оборонные проблемы с Ближним Востоком, я сказал: мне кажется, что у нас очень много слабых мест в военной области. Так что снят я был с поста первого секретаря МГК и отправлен послом в Данию отнюдь не из-за Ближнего Востока.

Четырехугольник: МИД — международный отдел ЦК КПСС — разведка (КГБ) — Министерство обороны

Конечно, соотношение сил в политбюро менялось, но внешнюю политику определял все больше сам Брежнев, на которого целиком ориентировался министр иностранных дел А.А. Громыко. Очевидно, учитывались мнения и Суслова, Косыгина, Подгорного, Гречко (затем Устинова), Андропова. Когда решение принимал сам Брежнев, это вовсе не означало, что он приобрел реальную власть. Во второй половине 70-х годов это был старый, больной человек, которым ловко манипулировали и его окружение, и его помощники, как, впрочем, и другими престарелыми лидерами.

Решения политбюро готовились на основе как деятельности формальных партийно-государственных структур, так и неформальных связей с учетом реального веса того или иного человека в партийно-государственной иерархии. Процесс принятия решения предполагал определенную степень сотрудничества различных звеньев в бюрократии в выработке консенсуса. Сами решения политбюро, как правило, принимались без голосования на основе консенсуса.

В аппарате ЦК, разделенном на функциональные подразделения, международными делами занимались отдел, ведавший социалистическими странами, и международный отдел (МО), который с 1955 года возглавлялся Б.Н. Пономаревым, секретарем ЦК с 1961 года, ставшим в мае 1972 года кандидатом в члены политбюро ЦК КПСС.

Связи с национально-освободительными движениями, партиями и другими организациями находились в ведении международного отдела ЦК. Он осуществлял эти связи или прямо, или через общественные организации, какими были советский Комитет солидарности стран Азии и Африки, советский Комитет защиты мира. Далее соответствующими решениями ЦК были созданы Комитет за европейскую безопасность, Антисионистский комитет и другие. Финансировались они в значительной части за счет государственного бюджета или за счет Фонда мира.

В ЦК отдел партийных органов отвечал за подбор номенклатуры (высших партийных деятелей), назначение высших дипломатов. Подбор внешнеполитических и других кадров для работы за границей был передан в 1971 году так называемому выездному отделу ЦК. Послы утверждались на политбюро, фигуры поменьше, в том числе и корреспонденты «Правды», — на секретариате ЦК, но, как правило, путем опроса, то есть сбора подписей секретарей на решении.

Роль МИДа в формировании внешней политики поднималась и падала вместе с изменениями в структуре партийно-государственной иерархии.

В.М. Молотов — министр иностранных дел с 1939 по 1956 год с небольшими перерывами, человек работоспособный, умный, но жестокий — подбирал кадры в МИДе по своему образу и подобию. Он знал правила игры и цену, которую надо было платить за нахождение на верху иерархии в качестве правой руки диктатора. Сам он уцелел только потому, что Сталин вовремя умер: слишком долго Молотов находился в верхнем эшелоне политической иерархии, слишком многое знал, слишком много имел связей; видимо, Сталин решил его убрать. Уже была арестована и отправлена в ссылку «за связь с израильским посольством» жена Молотова Полина Жемчужина, уже были арестованы выдвиженцы Молотова в МИДе. Кольцо сжималось вокруг «верного соратника Сталина», приближался его час. Он не был исключением — окружение Сталина сплошь состояло из подобных людей.

Но вернемся к формальным структурам. В борьбе со «старой гвардией» Никита Хрущев отнял у Молотова МИД.

На Ближний Восток был отправлен главный редактор «Правды» Д.Т. Шепилов, который после XX съезда КПСС стал министром иностранных дел. Он взял сторону «старой гвардии» в 1957 году, когда Хрущев с помощью маршала Жукова переиграл их всех. «Антипартийная» группировка Молотова — Кагановича— Маленкова и примкнувшего к ним Шепилова была выброшена из партийно-государственной иерархии. Но в соответствии с новыми, хрущевскими традициями она не была физически уничтожена, а унижена и превращена в политическое ничто.

Профессиональный дипломат А.А. Громыко, ставший министром иностранных дел в 1957 году, в начале своей карьеры на этом посту не имел политического веса предшественников. В тот момент аппарат ЦК и его отделы усилили воздействие на принятие решений в области внешней политики. Тогда казалось, что развитие событий на Ближнем и Среднем Востоке идет влево. Появились ярлыки: «революционная демократия», «социалистическая ориентация». Политика в регионе была идеологизирована, и влияние международного отдела ЦК КПСС, во главе которого стоял осторожный бюрократ Борис Пономарев, явно перевешивало.

Фамилия Пономарева как секретаря ЦК в списке партийно-государственной иерархии стояла впереди фамилии Громыко. Лишь после свержения Хрущева и прихода на первую роль в партии и государстве Брежнева, когда Громыко сделал ставку на нового босса и приобрел его доверие, когда шефом КГБ и кандидатом в члены политбюро с июня 1967 года стал его друг Ю.В. Андропов (то есть уже в середине 60-х годов), он уравновесил влияние Пономарева.

В апреле 1973 года Громыко вместе с Гречко и Андроповым был введен в состав политбюро. Пономарев был отодвинут на второй план. В марте 1983 года Громыко стал первым заместителем председателя Совета министров и «царем внешней политики».

Международный отдел в целом не играл серьезной роли в собственно внешней политике, в отличие, скажем, от отдела по связям с братскими, то есть правящими, партиями социалистических стран, — пишет К. Брутенц. — Да и мидовцы не слишком интересовались этой группой стран, главным образом по причинам житейского характера.

Неизмеримо влиятельнее в вопросах внешней политики были МИД, КГБ, который, располагая мощной службой внешней разведки, претендовал на относительно самостоятельную роль, а во многих вопросах также Министерство обороны. МИД, как всякий бюрократический институт, ревниво оберегал сферу своей компетенции. Он старался не допускать туда «других», и одним из средств, которым пользовался, было ограничение информации из посольств, поступавшей, в частности, в наш отдел…

Влиятельность тех или иных структур, связанных с международными делами, существенно зависела от положения и весомости их руководителей и потому была разной в разные времена. Подобная ситуация, обычная и нормальная для государственной машины любой страны и ее бюрократического мирка, в Советском Союзе во второй половине 70-х — начале 80-х годов приобрела уродливые масштабы. Глава МИД А.А. Громыко, используя болезненное состояние Брежнева и свои дружеские отношения с ним, приблизился к роли непререкаемого вершителя нашей внешней политики. Это сказалось на ней печальным образом. В тот же недолгий период, когда Пономарев стал кандидатом в члены политбюро, а Громыко оставался членом ЦК, временно возросла роль международного отдела.

В обычных условиях такое центральное внешнеполитическое направление, как американское, оставалось вне какого-либо достойного упоминания воздействия отдела. На европейском же направлении он играл скорее консультативную роль, транслируя мнение компартий, особенно внимательно отслеживая расстановку общественных сил, вводя в оценку социальный фактор.

Несколько иначе обстояло дело с деятельностью, нацеленной на развивающиеся страны и особенно на арабский регион. Здесь отдел играл — в тесном сотрудничестве с МИД — активную роль. Причин, думается, было несколько. Пристрастия Министерства иностранных дел и его шефа были обращены к Западу, развивающиеся же страны рассматривались как второстепенный участок. Известным исключением был лишь арабский регион, и то скорее ввиду неизбежности выхода тут на американцев.

Напротив, международный отдел и его глава проявляли серьезное внимание к этой зоне. Далее, у работников отдела сформировались хорошие связи с руководством и видными деятелями ряда арабских стран. Наконец, в этой сфере благодаря взаимной лояльности соответствующих структур МИДа, возглавлявшихся первым заместителем министра иностранных дел Г.М. Корниенко, а затем А.А. Бессмертных (поразительно быстро освоившим направление и умение разговаривать с арабами), и международного отдела между ними сложилось тесное сотрудничество»{212}.

«В целом же отношения между МИД и отделом были не вполне добрыми. Дело тут было в обычном соперничестве двух структур, работающих в одной и той же области. Важную, если не определяющую, роль играли неприязненные личные отношения Громыко и Пономарева.

…Более ровными в целом были отношения международного отдела с КГБ, а точнее, с тем, что сейчас называется внешней разведкой (впрочем, в разных подразделениях отдела они складывались по-разному), с ее политической ветвью. Видимо, это связано и с тем, что тут почвы для бюрократического «перетягивания каната», как правило, не было ввиду различия сфер деятельности и особого положения КГБ. Должен сказать, что кадры внешней разведки в центре и на местах большей частью отличались высокой квалификацией»{213}.

У Брежнева был его собственный референт по ближневосточным делам — Евгений Самотейкин, отправленный в 1983 году, после ухода Брежнева, в «ссылку» послом в Австралию. Американский политолог Карен Давиша пишет: «Возможно, что это отражало раскол между Брежневым и Пономаревым по поводу ближневосточной политики»{214}. К сожалению, трудно согласиться с мнением эрудированной и умной исследовательницы: в советской политической структуре мог быть раскол по горизонтали между людьми равной весовой категории, но практически никогда — по вертикали, между боссом и подчиненным.

Какое-то воздействие на взгляды и соответственно политическое поведение советского руководства и лично Л.И. Брежнева играла группа консультантов МО ЦК, то есть «мыслителей». «Сложилась практика, при которой каждый из помощников обзавелся чем-то вроде своего актива. У А. Александрова это был В. Загладин, заместитель, а затем и первый заместитель заведующего международным отделом, у Г. Цуканова — руководитель консультантской группы отдела соцстран, а затем обозреватель «Известий» А. Бовин, Н. Иноземцев, Г. Арбатов, у А. Блатова — Н. Шишлин, сменивший Бовина на посту руководителя группы консультантов. С ними неизменно работали при подготовке тех или иных материалов. Через помощников этот «актив» получил доступ к генеральному секретарю, вошел в ближайший круг его политических советников и поощрялся им в разных формах. Арбатов, Загладин и Иноземцев стали членами ЦК и депутатами Верховного Совета СССР, а Бовин — членом Ревизионной комиссии КПСС и депутатом Верховного Совета РСФСР»{215}.

В этой группе были люди по-своему талантливые. Но в рамках системы они ничего принципиально «своего» вносить в политические решения не могли. Многие из них понимали, что «дальше так жить нельзя». Но выводы делали противоположные: или «свет идет с Запада, давайте все сделаем, как у них», или «давайте укрепим систему, очистим марксизм-ленинизм от искажений, наведем порядок». Мне запомнилось совещание (пусть спустя уже несколько лет накануне вторжения войск США в Ирак) у тогдашнего председателя Совета Федерации Федерального собрания РФ С. Миронова, которое я вел в качестве координатора. Со страстью и убеждением А. Бовин вещал: «Прекрасно, если американцы захватят и оккупируют Ирак. Как в Германии или Японии они принесут туда демократию и современную цивилизацию».

После удаления маршала Жукова из политбюро и Министерства обороны министры обороны (Р.Я. Малиновский с 1957 года, а с 1967 года А.А. Гречко) не входили в состав политбюро (до 1973 года). Но тем не менее все знали, что военно-промышленный комплекс был едва ли не главной составляющей партийно-государственной структуры Советского Союза. Однако вряд ли он определял политику на Ближнем Востоке, хотя позиции военных всегда учитывались. После появления больших групп советских военных советников в арабских странах, а на короткие промежутки — и боевых частей в Египте и Сирии, естественно, у военных была тенденция самим проводить свою собственную политику, игнорируя МИД и посольства. Мнение военных было особенно весомо, когда обсуждались военно-стратегические проблемы. Например, их требования в связи с появлением американских подлодок с «Поларисами» в Средиземноморье в 60-х годах или подлодок с «Посейдонами» и «Трайдентами» в Индийском океане в 80-х, естественно, принимались во внимание при определении отношений со странами региона.

Некоторые западные исследователи одним из компонентов структуры, воздействовавших на советскую внешнюю политику, в том числе и на Ближнем и Среднем Востоке, считают академические институты международного профиля. Вряд ли автору как сотруднику, а потом директору такого института можно принять этот комплимент, не покривив душой. Просто с Запада, прежде всего из США, пришла мода на научную экспертизу в политике, на объективный вневедомственный анализ. Но, как правило, МИД, международный отдел ЦК, КГБ, Министерство обороны и другие организации с достаточной долей иронии, а порой презрения относились к научным исследованиям. Ученые были лишены доступа к информации из первых рук и строили теоретические схемы, пользуясь открытыми западными источниками. Это, впрочем, нередко позволяло им делать выводы, расходившиеся с выводами практических работников, и детально анализировать ситуацию. Но «наверх», к высшему начальству, поступали только те «анализы», которые улавливали настроение того же начальства. В этом качестве «инициативные записки», «ситуационные анализы» играли свою роль. Если же они расходились с принятыми решениями или с настроением в высших эшелонах, их в лучшем случае игнорировали. (Как известное сейчас письмо академика О.Т. Богомолова против ввода советских войск в Афганистан.)

Автор еще застал времена, когда очередной пленум ЦК КПСС, не говоря о съезде, должен был немедленно воплощаться в «научные исследования», ломать научные планы, становиться «стержнем научной работы». Все институты, и не только международного профиля, должны были подстраиваться под эти решения. Правда, опыт «швейкования» уже был развит и доведен до совершенства, поэтому чаще просто менялись названия, вывески работ, но исследования продолжались по прежним планам. Однако каждый руководитель академического учреждения знал, что его работу выше всего оценят в том случае, если он выдаст несколько «горячих пирожков» по свежим следам прошедшего пленума или выступления лидера партии, чтобы удовлетворить верхушку партийно-идеологического руководства.

Если внешнеполитические решения были за четырьмя подписями, то, естественно, эти ведомства должны были заранее согласовывать между собой позиции. Политические позиции вырабатывались международным отделом и МИДом, а более конкретные предложения исходили от военных и КГБ. Нередко в решениях политбюро содержались уже конкретные указания о выделяемых суммах, объемах экономической помощи, количествах вооружений, боеприпасов и т. д. При этом предварительно перед решением политбюро все цифры согласовывались и часто ставились подписи: «С Министерством финансов согласовано», «С таким-то министерством согласовано», то есть предполагалось, что эти министерства готовы выполнять решения политбюро, которые принимали силу закона.

В идеале, «претворяя в жизнь исторические предначертания», то есть решения политбюро, ЦК, съездов, за дело должны были дружно браться «дипломаты ленинской школы», «рыцари без страха и упрека с чистыми руками, холодной головой и горячим сердцем», то есть чекисты, «славные советские воины» и вообще все активные члены партии. Правда, порой закрадывались сомнения.

Ближний и Средний Восток мог кипеть и взрываться. Проблемы могли стучаться в дверь, сотрясать регион и весь мир, непосредственно затрагивать Советский Союз. Но «решения политбюро «могли откладываться на месяцы и годы. Такая позиция была удобной для большинства бюрократических структур. «Там, наверху, виднее», а без решения политбюро можно было уютно и спокойно ждать и… ничего не делать. (Иногда это было, может быть, и к лучшему и для СССР, и для его политики.) Инициатива наказуема. Да просто никому, никакому ведомству и в голову не могло прийти самому принимать решение, так как «дело всех и каждого» твердо понималось как ничье дело.

Уже через два-три года после прихода Михаила Горбачева к власти, когда четко обозначилось падение влияния КПСС во внутриполитической жизни, то же стало происходить и в международных делах. Период временной активизации деятельности международного отдела ЦК был связан с появлением в марте 1986 года на два с половиной года А.Ф. Добрынина на посту его руководителя — секретаря ЦК по международным делам. Тогда, опираясь на аппарат международного отдела, прорабатывались вопросы и по Афганистану, и по Индии, и по Югу Африки, и по Ближнему Востоку. Идеи и предложения клали прямо на стол Горбачеву. Но сравнительно быстро А.Ф. Добрынина отодвинули с первых ролей — он был слишком компетентен и профессионален. Роль ЦК партии во внешней политике падала и объективно и субъективно — с приходом в МИД Э.А. Шеварднадзе.

«…Отсутствие координирующей «руки», в особенности на экспертном уровне, уже давно и весьма неблагоприятно сказывалось на советской внешней политике, — пишет К. Брутенц. — …Координирующий орган, механизм компетентной, надведомственной подготовки и экспертизы внешнеполитических решений так и не возник…» «Правда, сложности в проведении хорошо скоординированной политики существуют, пожалуй, в любом государстве, — меланхолично замечает К. Брутенц. — Мемуары американских государственных деятелей полны рассказов о ссорах и сварах, о борьбе за влияние между различными структурами, персонами, причастными к внешней политике. Но это слабое утешение»{216}.

Когда в октябре 1988 года на пост руководителя международного отдела ЦК пришел В.М. Фалин, он практически не интересовался работой аппарата, сосредоточившись на выполнении заданий Горбачева. Жизнь проходила мимо международного отдела. Все меньше информации поступало из МИДа и других ведомств. На практике политическими вопросами все больше занимался (хотя очень формально) Президентский совет, затем Совет безопасности при президенте и МИД. Роль международного отдела стала сводиться к поддержанию межпартийных отношений при сокращающихся средствах.

Во главе созданной в 1988 году Комиссии ЦК по международной политике стоял до июля 1990 года А.Н. Яковлев, но действовал он больше как человек близкий в то время к Горбачеву, а не как представитель аппарата ЦК. Его сменил Г.И. Янаев, остававшийся на этом посту до декабря 1990 года, когда Горбачев навязал его Съезду народных депутатов в качестве вице-президента.

Взаимоотношения ЦК и МИДа в те годы были не лишены определенной иронии. Вот как комментирует их работник МИДа.

Дипломат. В 1987–1989 годах в международном отделе ЦК чувствовали, что почва уходит у них из-под ног, и лихорадочно пытались подстроиться под новые тенденции, опередить в радикализме МИД. Идея соцориентации, то есть выдумка, что где-то радостно копируют нашу социально-политическую модель, родилась конечно же в международном отделе ЦК. После 1985 года стало ясно, что пора менять концепцию, а значит, и политику и на Ближнем Востоке, и в Африке. И вот в 1988 году на коллегии МИДа была утверждена записка, что пора в реальной политике поставить крест на соцориентации как таковой, но не делать это открыто и крикливо, то есть вести себя так, чтобы не рвать с прежними друзьями, свести к минимуму те издержки, которые могут возникнуть у нас в случае перемены курса. Тогда механизм принятия решений был еще прежним, нужно было зафиксировать через ЦК, через политбюро наши новые подходы. И что же? Там, в международном отделе ЦК, небезызвестные люди, все еще влиятельные, заработавшие себе политический капитал на пропаганде соцориентации, сказали: «Нет, то, что предлагает МИД, недостаточно. Надо решительно рвать с прошлым, нам нельзя сейчас ограничиваться полумерами». Министр был вынужден лично писать записку М.С. Горбачеву и объяснять дополнительно мотивацию наших предложений. Все так и заглохло. Уже тогда, в 1988 году, вырисовывалась такая ситуация, что политбюро не принимало каких-либо принципиальных внешнеполитических решений, тем более что там не было согласия. На практике мы стали менять свой курс, не имея никакой официальной концепции в отношении государств соцориентации».

После XXVIII съезда КПСС, состоявшегося в июле 1990 года, политические решения по международным вопросам стали вообще проходить мимо аппарата ЦК. Были назначены сразу два секретаря ЦК по международным вопросам (Г.И. Янаев и В.М. Фалин) — и все были в растерянности: кто же начальство? На XXVIII съезде было избрано огромное политбюро (24 человека), которое могло заседать один или два раза в месяц. Естественно, что главные функции снова стал выполнять секретариат. Но все понимали, что аппарат ЦК, во всяком случае международного отдела, становился пустой скорлупой.

Когда-то, посещая ЦК, где по пустынным коридорам изредка проходили люди со значительным выражением лица, я обязательно спускался в буфет, куда пускали и посетителей. Даже сосиски из спеццехов какого-то завода, сделанные из настоящего мяса, были прекрасной едой по сравнению с чем-то неудобоваримым, за которым давились за пределами ЦК. Примерно с конца 1988 года цековский буфет по своей бедности мало чем отличался от обычных буфетов в присутственных местах, хотя все же был получше, чем «тошниловки» академических институтов.

Для многих сотрудников аппарата ЦК упадок его роли обернулся личной драмой. В нем были и сильные работники, которые оказались не у дел.

Не знаю, как в другие отделы ЦК, но в международный отдел подбирались знающие люди, хотя такие, которые не блистали бы «излишними» талантами или должны были их скрывать. Если у них были оригинальные, свежие мысли, они должны были их маскировать, не использовать на работе. За долгие годы они становились компетентнейшими носителями знаний по какой-либо проблематике или странам. (Отмечу в скобках, что в свою бытность директором Института Африки РАН автор принял на работу несколько арабистов и африканистов из международного отдела ЦК. Скажу откровенно: как политологи и историки они были на две головы выше научных сотрудников института того же профиля.) Но решения принимались на таком уровне, где компетентность была не нужна. Видимо, это общее явление для всего мира, не только для Советского Союза. Один мой знакомый — талантливый ученый — пришел в международный отдел не референтом, а рангом повыше — консультантом, то есть на должность якобы «мыслителя», концептуалиста, почти равную по статусу заведующему сектором. Он рассказывал, что выдержал тамошнюю атмосферу лишь несколько месяцев и понял, что это не для него. Его попросили дать идеи для возможного нового подхода к сложной проблеме. Он работал около месяца, выдал массу новых идей и предложений, но когда увидел тот вариант, который был принят, то убедился, что это была «хорошо» отредактированная елка, превращенная в телеграфный столб. Такой вариант он мог бы написать за несколько часов.

Работник ЦК. Я пришел в ЦК, уже будучи советником в МИДе. Тогда то была большая честь и большое продвижение. Я не сомневался, что это более важная работа, чем работа просто советника МИДа. Прошло семнадцать лет, некоторые мои ученики уже стали советниками-посланниками, один — послом, а я так и остался референтом международного отдела. Сейчас — у разбитого корыта. Возраст предпенсионный. Денежных накоплений никаких. Единственное материальное приобретение — хорошая квартира. В ЦК считалось плохим тоном иметь собственную машину, собственную дачу: мол, всю жизнь отдай только этой работе, по 10–12 часов в сутки, часто по ночам, за это тебя обеспечат всем необходимым. Сейчас — никому не нужен.

Взаимоотношения между различными звеньями бюрократической структуры не были, мягко говоря, гармоничными. Наиболее известны противоречия между МИДом и международным отделом ЦК.

Б.Н. Пономарев отвечал на мои вопросы об этом весьма уклончиво.

Автор{217}. Были ли противоречия во взаимоотношениях между МИДом и ЦК?

Б.Н. Пономарев. Об этом не надо говорить. МИД занимался внешней политикой по государственной линии, ЦК играл большую роль в работе с общественными организациями, с партиями, чем МИД не занимался. Мы для связей с общественными организациями активно использовали и Комитет солидарности. Я был одновременно председателем Комиссии по иностранным делам Совета национальностей Верховного Совета СССР. Я впервые ездил в США при Никсоне.

Автор. Не считаете ли вы, что партийный и государственный подходы к внешней политике различались.

Б.Н. Пономарев. Я исходил прежде всего из интересов Советского Союза. Я патриот СССР и много писал по этому поводу.

Автор. Говорят, что взаимоотношения между вами и Громыко были не очень хорошими.

Б.Н. Пономарев. Об этом не надо говорить.

Но если не хотел говорить Борис Пономарев, то говорили другие.

Личности в большой политике

Автор. Если МИД олицетворял при всей своей идеологизации государственную идею, а ЦК — мессианскую, то как это проявлялось во взаимоотношениях между Громыко и Пономаревым?

Дипломат. Да никак. Дело было в личностях, а не в идее. Я мог бы привести массу примеров, подтверждающих взаимную ненависть Громыко и Пономарева, взаимное недоверие, стремление лично насолить друг другу. Например, в конце своего пребывания в МИДе Андрей Андреевич вообще запретил направлять какие бы то ни было документы в ЦК.

Посол Ю.Н. Черняков не стеснялся в выражениях.

Ю.Н. Черняков{218}. Отношения между МИДом и международным отделом ЦК складывались хуже некуда и очень вредно, хотя личные отношения на рабочем уровне между работниками МИДа и международного отдела ЦК могли быть очень хорошими. Пока А.А. Громыко не стал членом политбюро, в дела МИДа постоянно вмешивались Пономарев и Суслов. Это два человека сталинской выучки, с колоссальными личными амбициями и хитростями, до предела задогматизированные. Недоброжелательство между Громыко и Пономаревым прорывалось на отдельных встречах, при подготовке документов, выработке политического курса.

Автор. МИД соотносился с ЦК как часть системы Совета министров?

Ю.Н. Черняков. Отнюдь нет. МИД стоял особняком. Конечно, еще с ленинских времен внешнюю политику определяли в ЦК, точнее, генеральный секретарь или, точнее, аппарат при нем, особенно при Сталине. Особых противоречий быть не могло. При Хрущеве позиция МИДа в первые годы, когда министром стал Громыко, была слабее, чем международного отдела ЦК. Но он, Громыко, заметил, что взаимоотношения между Брежневым и Косыгиным были плохие, и взял сторону босса, то есть Брежнева; после 1964 года стал целиком ориентироваться на него. До такой степени, что если по звонку Косыгина кто-то из начальников отделов осмеливался какой-то документ передать Председателю Совета министров мимо Громыко, то буквально терял свою работу: Громыко с ним расправлялся. Все это быстро заметили. На встречах с иностранцами не раз были споры, очень тяжелые, в их присутствии. Например, однажды президент Сирии Асад потребовал в грубой форме поставок современных советских самолетов, ссылаясь на то, что американцы поставили подобные самолеты Израилю. В его присутствии наши стали спорить. Чтобы снять напряженность, переговоры были прерваны. Разошлись по отдельным комнатам. Косыгин в резкой форме говорил, что сирийцы — неблагодарные люди, мы им строим плотину, даем колоссальную помощь, а они требуют еще. Надо им отказать. Громыко тут же занял противоположную позицию и заявил, что мы не должны «отдавать Сирию американцам». Нашли какой-то компромиссный вариант.

Автор. Для подготовки решений политбюро, определявших политику на Ближнем Востоке, какое из ведомств — ЦК, МИД, КГБ, военные — было самым влиятельным?

Ю.Н. Черняков. По-разному. Но в целом наименее влиятельным был МИД.

Автор. До того, как Громыко стал членом политбюро?

Ю.Н. Черняков. Я думаю, что и после этого влияние министра обороны Гречко было относительно больше.

А вот что говорит об этом сын покойного министра Ан. А. Громыко{219}.

Ан. А. Громыко. Не мне объяснять, насколько сильно во внешней политике присутствовал в прошлый период идеологический фактор. В то время мы даже избегали употреблять в научном анализе, не говоря о политических выступлениях, выражение «национальные интересы» Советского Союза. Но МИД в силу специфики своей работы в наибольшей степени все-таки отражал национальные интересы в нашей внешней политике, в том числе и на Ближнем и Среднем Востоке. А международный отдел ЦК тоже в силу специфики своей работы больше руководствовался идеологическим фактором. Очевидно, в ходе принятия решений в те времена происходила борьба двух тенденций. Это вызывало между ЦК и МИДом определенные трения. Я бы так сказал: в отношениях между руководством МИДа и руководством международного отдела ЦК, то есть между Андреем Андреевичем и Пономаревым ни теплоты, ни близости не было. С Андроповым такого не было. Я могу точно сказать, что, в отличие от формальных отношений с Пономаревым и особенно прохладных отношений с Сусловым, у Андрея Андреевича были по-настоящему теплые, дружеские отношения с Юрием Владимировичем Андроповым. Насколько я понимаю, МИД и КГБ — это были две руки государства, их действия как раз менее всего были подвержены идеологическому воздействию.

Картина отношений между ведомствами выглядела отнюдь не радужной и при взгляде на нее со стороны военных.

Автор. Как выглядели отношения в деле определения ближневосточной политики в четырехугольнике ЦК — МИД — международный отдел — КГБ, с точки зрения военных?

Работник ГРУ. Во-первых, военные были нередко осторожнее и сдержаннее других…

Автор. Почему?

Работник ГРУ. МИД и КГБ могли советовать, рекомендовать, участвовать в выработке решений. международный отдел ЦК разводил идеологические словеса, а выполнять, действовать, особенно в кризисных ситуациях, то есть расплачиваться за все решения, должны были военные. Это во-первых. Мне известно, например, что начальник Генштаба Огарков — человек умный, компетентный — был против ввода наших войск в Афганистан. Во-вторых, всем было известно, что Громыко и Андропов были в очень хороших отношениях и действовали в тандеме. Их позиции усилились, когда они в 1973 году вошли вместе с Гречко в политбюро. Поэтому действовали вместе, влияли на Брежнева в обход и Косыгина, и международного отдела ЦК.

Автор. Но не Министерства обороны?

Работник ГРУ. Министерство обороны весило больше, чем они, но все зависело от конкретной проблемы.

Автор. Это подталкивало Косыгина к сотрудничеству с ЦК, в частности с Сусловым и Пономаревым?

Работник ГРУ. Насколько мне известно — нет. Он был сам по себе. Фигура одинокая и по-своему трагическая. Видимо, он понимал неурядицы и нашего положения вообще, и нашей ближневосточной политики в частности, но как человек в высшей степени осторожный предпочитал быть сдержанным. Он знал, что Россию надо спасать, но не знал как.

Автор. А Гречко?

Работник ГРУ. Он подходил к Ближнему Востоку чисто прагматически, по-военному. Поэтому был сторонником того, чтобы сосредоточиться всего на нескольких точках. Например, взять полностью Южный Йемен на содержание. С помощью этого ключа, считал он, для нас открываются и Красное море, и Индийский океан, и народу там немного — легче прокормить. Египтян он не любил. В целом изгнание наших военных из Египта оставило у военного командования тяжелое впечатление. Ведь военные считали, что находились там по приглашению, хотя и получили льготы. Военные неудачи египтян они воспринимали как удар по своей репутации… Кагэбисты, напротив, любили Египет. Там им было легко работать, шло много полезной информации и, соответственно, звезд на погоны и орденов. И они, честно говоря, предупреждали о том, что Садат решительно сменит курс.

Автор. А как военные относились к Сирии?

Работник ГРУ. С опаской. Все время боялись, что сирийцы втянут нас в какие-то непредвиденные осложнения, за которые отдуваться придется именно им, военным.

Несколько иначе оценивают этот вопрос бывшие работники ЦК КПСС.

Работник ЦК. Разный подход ЦК и МИДа к проблемам Ближнего Востока складывался объективно. В этом смысле Пономарев прав. Даже тот факт, что цековские работники больше встречались и общались, например с палестинцами, были больше знакомы с их точкой зрения, накладывал отпечаток на их взгляд на события в регионе. Что касается мидовцев, то они поддерживали контакты и с израильтянами, и с палестинцами. Поэтому их подход был более сбалансированным. Или наши тесные связи с Туде и ориентировка на нее и на моджахедов. Нельзя быть холодным циником. В ЦК сложились симпатии к этим борцам. Когда было известно, что их там не только преследуют, но пытают, расстреливают, то трудно было глядеть на обмен дружественными посланиями между Хомейни и Горбачевым, Рафсанджани и Горбачевым, хотя и в МИДе, и в других ведомствах это воспринималось вполне естественно.

Автор. Но в этом ничего нового нет. Ведь так было и в отношениях и с шахом, и с иракскими баасистами.

Работник ЦК. Да, куда же деваться, и не только с шахом… Решения политбюро готовились как будто тщательно. Но отсутствие экономического мышления было настоящим бичом. Мы просто не знали реальных цифр, не знали общего объема нашей экономической помощи, какая доля в ней безвозмездна.

Автор. Можно ли сейчас признать, что ЦК проводил более идеологизированную политику и нес больше ответственности за просчеты и провалы?

Работник ЦК. Конечно, ЦК нес мессианскую идею и был более идеологизирован в своих связях, в своем отношении к международным делам. Но и у МИДа не хватало размаха, не было видения будущего. Болезнь МИДа — все сглаживать, округлять. Широкого кругозора не было. В определенных обстоятельствах ЦК оказывался более прагматичным. Например, в отношении к иранскому духовенству, которое клеймило СССР как «второго великого сатану». Стоял вопрос — или конфронтация, или уступки. И линия ЦК заключалась в том, что с духовенством спорить не надо.

Е.М. Русаков{220}. Каждый кулик свое болото хвалит. Мне картина представляется несколько иной. Разумеется, речь идет не только и не столько о Ближнем и Среднем Востоке, а о советской внешней политике в целом.

Насколько я могу судить по опыту ряда непосредственных участников выработки позиции КГБ, в какой-то мере и себя самого, в 1970–1980 годах по многим внешнеполитическим вопросам, особенно касающимся ограничения гонки вооружений, «ястребиную» позицию занимало Министерство обороны, «голубиную» — МИД, а КГБ — «центристскую».

Я не могу согласиться с тезисом о том, что действовать, особенно в кризисных ситуациях, то есть расплачиваться за все решения, приходилось только военным. Разведчикам и дипломатам тоже приходилось действовать, причем не имея тех поистине огромных людских и технических средств, которыми обладали военные. Приведу только один пример: возможный военный конфликт в Польше в начале 80-х годов был предотвращен усилиями Ю.В. Андропова, с советской стороны, и В. Ярузельского, с польской.

В более широком плане напомню, что после Второй мировой войны до Афганистана, к счастью, непосредственно в военных конфликтах участвовали наши отдельные подразделения, крупные операции проводились редко (подавление путча в Венгрии в 1956 году, ввод войск в Чехословакию в 1968 году). В остальном (кроме, естественно, кубинского кризиса) это была очень важная, но мирная, «будничная» работа по поддержанию боеготовности на должном уровне: учения, маневры, штабная работа, освоение новой боевой техники и т. д. В то же время американцы к концу 1970-х годов уже участвовали в двух тяжелейших войнах: корейской (три года) и вьетнамской (более десяти лет).

Сдержанность и осторожность военные проявляли не слишком часто. Хотя ответственность за то, что на страну было возложено непосильное бремя гонки вооружений, помимо западных «ястребов», несло советское политическое руководство, военные оказывали на него сильное давление. Афганская беда — особый случай. Вполне возможно, что Н.С. Огарков, как опытнейший военачальник, выступал против афганской операции, но Министерство обороны представлял Д.Ф. Устинов, при котором роль военных резко возросла (а он еще был и руководителем оборонного комплекса со сталинских времен). Андропов вскоре осознал, что была совершена большая ошибка. Однако, на мой взгляд, быстро исправить ее уже было очень трудно, и у Андропова появилась возможность активно заняться поисками выхода из афганского тупика, когда он стал генсеком, но его уход из жизни сильно затормозил этот процесс, как и многое другое.

Насчет тандема Андропов — Громыко не знаю, хотя было известно, что председатель КГБ уважал своего бывшего шефа. Но, как свидетельствует Чазов, да и подтвердили дальнейшие события (считается, что Устинов сыграл большую роль в избрании Андропова генсеком), отношения между Андроповым и Устиновым были ближе.

Резкое ухудшение здоровья Брежнева в ноябре 1974 года после встречи с президентом США Дж. Фордом во Владивостоке сказалось не только на внешней (и внутренней) политике, но и на положении в верхушке страны. Возглавивший в 1982 году партию и страну Андропов, оперативно решая внешнеполитические вопросы, нередко обращался непосредственно к руководителям информационного и других подразделений разведки, минуя даже своего сподвижника начальника ПГУ В.А. Крючкова. Это касалось и проработки вопроса о переговорах с американцами относительно ракет средней дальности в Европе. О ситуации во внешней политике после прихода к власти К.У. Черненко и сказать-то особенно нечего: она двигалась по инерции, и впервые даже появилась возможность внешнеполитической «самодеятельности» для члена политбюро, каковая проявилась во время встреч М.С. Горбачева с М. Тэтчер в Лондоне в 1984 году, вызвавших, насколько я знаю, бурю негодования у «старцев» из политбюро (видимо, кроме Громыко).

Став в 1985 году генеральным секретарем ЦК КПСС, Горбачев также нередко давал важнейшие внешнеполитические поручения КГБ, то есть ПГУ, ему они шли за подписью руководителя КГБ В.М. Чебрикова без согласования с МИДом, Министерством обороны и международным отделом ЦК КПСС. Скорее всего, Горбачев или его помощники консультировались и с другими ведомствами, но прежняя практика корпоративности в подготовке документов была нарушена.

Что касается международного отдела ЦК, то я бы отметил следующее.

Он играл определенную роль в формировании политики СССР в «третьем мире», хотя, как представляется, чем важнее была страна, тем меньше была эта роль.

В США, западноевропейских странах и Японии международный отдел, в основном или исключительно, занимался связями с местными компартиями, позиция которых редко учитывалась при принятии важных решений. Что касается советско-американских отношений, то в начале 1970-х годов, когда болезнь Брежнева еще ему позволяла, наиболее важные вопросы нередко решались на его уровне, а то и по каналу — посол в США А.Ф. Добрынин (естественно, он информировал Громыко) — Г. Киссинджер.

Подводя итог, отмечу, что результат говорит сам за себя: «третью мировую войну» (холодную) Советский Союз проиграл, в том числе из-за грубых внешнеполитических просчетов. Думается, главный «виновник» — система, но свою лепту внесло руководство всех соответствующих ведомств. При всех внешнеполитических ошибках Горбачева надо учитывать, что ему досталось такое наследство в этой области, которому не позавидуешь (а Б.Н. Ельцину в 1991 году — еще более разоренное).

Приведу и взгляд «со стороны» — ученого-арабиста К.М. Труевцева{221}.

К.М. Труевцев. Наша политика в арабском мире строилась на «ножницах» между государственными интересами и идеологией. И отсюда противоречие между государственным учреждением — МИДом — и международным отделом ЦК, который всегда выступал своего рода выразителем идеологических догм. С этой точки зрения ставка на левых в арабском мире объяснима.

Автор. То есть нам казалось, что в арабском мире должна выработаться социально-политическая модель государственно-общественного устройства, все более приближающаяся к нашей собственной. И в этом смысле мы просто не могли понять, что Садат — каков бы он ни был — олицетворял другую тенденцию.

К.М. Труевцев. В начале 70-х годов взгляд, который был присущ всем нам (и мне в том числе), заключался в том, что события в Египте — временное отступление, что Садат идет не в ногу, а весь арабский мир все-таки движется постепенно влево. Те гладкие отчеты, которые направляли дипломаты (даже их дезинформация), объяснялись и тем, что они пытались играть не в свою игру, подлаживаясь под идеологические догмы. Иначе их просто не понимали в Центре. В этом, может быть, беда, а не вина была многих мидовцев. В 70-х и 80-х годах начала усиливаться неадекватность нашей политики ситуации на Ближнем Востоке, когда события развивались не по той догматической схеме, которая в какой-то мере соответствовала реалиям 60-х — начала 70-х годов. По инерции самыми близкими к нам считались сирийцы, палестинцы, южнойеменцы, а арабский мир шел в другую сторону. Но многие мидовцы, исходя из личного прагматизма, рисовали такую картину, которая была угодна начальству. А начальство… Брежнев встретился с Али Насером Мухаммедом и увидел в нем свой собственный портрет. И этот портрет ему, естественно, понравился.

Автор. При этом Али Насер Мухаммед по совету нашего посольства вручил Брежневу усыпанный бриллиантами золотой орден.

К.М. Труевцев. Ну и что? Традиция и на Ближнем и Среднем Востоке, и у нас — подношение взяток-подарков. Это не противоречит нашим нравам. В этом смысле Али Насер Мухаммед выглядел таким же родным человечком, как кое-кто из наших республиканских лидеров.

А теперь дадим слово вновь тем, кто советскую политику в регионе знает все-таки лучше других, — мидовцам.

Дипломат[14]. Я думаю, что, если мы хотим вообще перейти в разряд цивилизованных по-западному стран, имеющих политические структуры, реагирующие на события, позволяющие проводить активную международную политику, нам нужен надведомственный орган, который будет обрабатывать и обобщать честную и важную для интересов государства информацию с мест, поступающую по разным каналам, и выдавать проработанные экспертами рекомендации руководству. Эта функция формально была за МИДом, особенно с начала 80-х годов. Но, учитывая амбициозность других участников этой игры, ее осуществлять всегда было очень сложно. Часто она была удобной формой для того, чтобы увязывать ведомственные интересы, отчего в конечном счете государственные интересы страдали. Надведомственный орган имел бы большую свободу в выработке рекомендаций, ориентированных на государственные интересы, а не на ведомственные.

Автор. Раньше такие функции должно было выполнять политбюро.

Дипломат. Но на деле, во-первых, там сидели некомпетентные люди, зашоренные идеологией, своим прошлым, устаревшим опытом. Во-вторых, главное, чем они были заняты, — следили друг за другом. В-третьих, остальное время у них уходило на внутренние проблемы. Им было не до Ближнего Востока. Я убежден, что на всем протяжении существования Советского государства не было целостной концепции ближне— и средневосточной политики.

Автор. Ваше мнение не бесспорно. Были же активные действия…

Дипломат. Там-то мы и наломали дров — как в Турции и Иране после войны. Это и отбивало охоту к активности. Та система координат, в которой работали МИД и другие внешнеполитические ведомства командно-административной структуры, предопределяла их пассивность, оппортунизм. Это было их внутренним качеством. Они всегда шли за событиями. Мы никогда не могли упредить этих событий, поскольку механизма принятия решений у нас — я думаю, что сейчас это не секрет, — просто не было.

Автор. Механизм был, другое дело, что несовершенный, очень медленный, неадекватный событиям и проблемам.

Дипломат. Нет! Была чисто бюрократическая функция. Была видимость принятия решений, которая удовлетворяла отдельные звенья нашего аппарата, поскольку снимала с них ответственность. У нас высшим классом считалась полная безликость документов. В любом случае проходило то, что никому ничем не грозило, со всеми «ляпами», к которым добавлялись все новые и новые «ляпы», вписанные красным карандашом все более высокими, все более некомпетентными инстанциями. Судорожные попытки специалистов учесть изменения обстановки, предложить какие-то упредительные меры сталкивались с бюрократическими интересами внешнеполитических кланов в ЦК, МИДе, КГБ, Министерстве обороны. Главная их задача состояла в том, чтобы ничего не менять, воспроизводить старые, «испытанные» решения так, чтобы в будущем не пришлось слишком напрягаться. Об этом не говорили вслух. Публично — все наоборот. Но это было основной, стартовой позицией для выработки любого решения. Мы доходили до такого цинизма, что подготавливающийся документ — даже итоговые политические коммюнике, декларации, которые в какой-то форме должны выражать концепции двусторонних отношений, — должен был получиться наиболее безликим. У нас даже был профессиональный термин такой — «капуста». В эпоху «застоя» никто бы тебе в коммюнике не пропустил свежей фразы, если бы ты в черновике не нарезал цитат — «капусты» — из предыдущих коммюнике с указанием источников. Притом всем фактически было наплевать, из каких коммюнике.

Так создавались документы якобы важного политического значения. Видимость деятельности, а не подлинная деятельность, видимость политики, а не политика, то есть иллюзия дела, «зазеркалье». Ведь, например, наши внутриэкономические решения были точно такими же: набор фраз, которые не отражали реальности и были предназначены для заклинаний на партсобраниях и передовых статей. Возьмите систему договоров, которая появилась при брежневском правлении и которой мы сами себя утешали. Когда мы почувствовали, что на Ближнем Востоке и в Африке зародилась тенденция, прямо противоположная той, что была в начале 60-х годов (то есть происходили ориентация на Запад, развитие капиталистических отношений, отход от близкого сотрудничества с нами), то попытались сдержать этот процесс чисто бюрократическими методами — бумажными.

Автор. Вы не совсем правы. Если на Ближнем Востоке с начала 70-х эта тенденция проявлялась все четче, то в Африке тенденции 60-х годов временно приобрели кое-где как бы второе дыхание.

Дипломат. Хорошо. Я имею в виду прежде всего арабские страны. Мы подписывали договоры, чтобы зафиксировать хотя бы статус-кво, на бумаге не допустить понижения отношений. Вместо того чтобы предпринимать конкретные практические шаги, чтобы менять нашу политику, чтобы отойти от концепции «ни войны, ни мира», которая, так сказать, де-факто все-таки определяла наши действия на Ближнем Востоке в 60–70-х годах, вместо того чтобы творчески найти какие-то рычаги, за которые можно было уцепиться, мы просто реагировали бюрократически. Договоры были, конечно, мертворожденными. Более того, во многих случаях, как, например, в Египте, они нанесли ущерб. Это был обман, это был самообман. Поскольку они фиксировали, как по-немецки говорится, plusquamperfectum — давно прошедшее время. Мы реагировали на события всегда в рамках аппаратной логики. То есть в любом конфликте, который возникал помимо нашей воли в той или иной ближневосточной стране, нашей первой задачей было восстановление статус-кво, чтобы не подпортить отчеты соответствующих ведомств, посольства и так далее, быстренько вернуть все на старые рельсы.

Автор. Но врожденное стремление бюрократических структур к сохранению статус-кво, к видимости действий, к словам, а не к делам начало временами доходить до полного маразма начиная со второй половины 70-х годов. Вся структура власти предполагала принятие решений на самом «верху», а «наверху» лидеры уже просто физически не могли ничего решать. Но они должны же были встречаться с иностранцами, вести переговоры, что-то подписывать. Как это происходило?

Дипломат. Внешне, для публики, все выглядело благопристойно. Смотришь в программе «Время», как идут, допустим, советско-южнойеменские или советско-иорданские переговоры. Кремль, паркет, позолота, галстуки, белые рубашки, темные костюмы — все, как положено. Но вряд ли кто догадывался, что ни Брежнев, ни Черненко, видимо, не знали, с кем они ведут переговоры. Последние переговоры Брежнева были с южнойеменцами в сентябре 1982 года, когда тамошний диктатор Али Насер Мухаммед повесил ему южнойеменский орден «3а дружбу народов» — там граммов на двести золота с бриллиантами. Только за это он и был принят на полчаса.

Отражением полного маразма в этом деле было то, что МИД с начала 70-х годов стал готовить для начальства так называемые «речевые варианты памятки». Что это означает? На бумагу заносилось даже «Здравствуйте, товарищ… мы высоко оцениваем… А теперь позвольте предоставить вам слово…». Дальше делался большой пропуск, чтобы он понял, что здесь надо молчать. Выслушивался ответ, и вне зависимости от того, что говорил собеседник, дальше следовал наш текст, который мог совершенно не стыковаться со словами собеседника. Не было случая, чтобы Леонид Ильич или Константин Устинович отклонились от этого текста. Они честно их прочитывали. На конкретные вопросы отвечал Громыко. В последние годы Брежневу уже писали «памятки» на пять страниц так называемого «лошадиного текста». Огромными буквами, чтобы в очках он смог прочитать.

Шла встреча то ли с сирийцами, то ли с палестинцами. Черненко, запинаясь, читал свою «памятку». Громыко сидел слева от него и переворачивал страницы. Но он зазевался и не успел перевернуть страницу, где было три больших абзаца. Ровным голосом Черненко начал читать ту же страницу снова — ему было все равно. По нашу сторону стола началась паника. Это было видно по тому, как пожимали плечами, шушукались. Но честь и хвала переводчику — он сказал, не изменив совершенно выражения лица. «В связи с большим значением, которое мы придаем только что высказанным мыслям, я считаю необходимым повторить их еще раз». И еще раз перевел ту же страницу. Кто-то из дипломатов на ухо перевел Громыко на русский язык слова переводчика. Черненко ничего не заметил.

Автор. Переводчика как-то наградили?

Дипломат. Потрепали, так сказать, по плечу…[15]

Автор. А что Андропов?

Дипломат. Он нас нокаутировал. Андропов откладывал в сторону «памятку» и сам вел переговоры, быстро схватывая суть. Когда же собеседники расслаблялись, чтобы пофилософствовать, этот же человек, сидя за гнутым столиком барокко, небрежно закинув ногу на ногу, мог цитировать и Платона, и Декарта. Это был его интеллектуальный багаж, а не пресловутая «памятка».

Автор. Эта оценка Андропова кое-кем оспаривается…

Дипломат. Ну, не сравнить его с Брежневым или Черненко. Вот еще деталь: как писали речи, особенно публичные, для Брежнева? Готовили мы выступление на одну-две странички. Десятый — двенадцатый вариант принимался. Ведь нужно было и видимость какой-то яркости дать, и в то же время этакую заскорузлую солидность. Очень трудно нормальному человеку готовить такие речи. Потом в Кремле на моего начальника налетает, как петух, референт Брежнева Самотейкин: «Кто писал речь для Леонида Ильича?» Мой начальник сразу: «Не я, не я — вот он, он со мной». Самотейкин мне говорит: «Ты что, с ума сошел? Сколько раз сказано: не вставлять шипящих и свистящих звуков в речи Брежнева! Вчера я со стариком сорок минут репетировал, он так и не произнес!»

Автор. Да, все знают, что Брежнев выражение «социалистические страны» произносил как «сосиски сраные»…

Дипломат. А потом я с хохотом читал анализы брежневских речей, сделанные западными политологами. На основе отсутствия шипящих и свистящих пытались понять нашу политику.

Автор. Изучали ли наши арабские партнеры особенности характера наших лидеров, их слабости, склонности?

Дипломат. Без сомнения. Наши партнеры довольно быстро определили слабые точки Брежнева и на этом делали большие дела, в частности когда обсуждались такие острые вопросы, как поставки оружия, отсрочки выплаты долгов и т. п. Вот, например, что однажды говорили сирийцы: «Вы, Леонид Ильич, выдающийся деятель мирового и коммунистического движения, вас знает весь мир. Вы награждены 38 наградами Советского Союза». Тут посветлевший Брежнев прервал говорящего и сказал: «Хотел бы вас поправить: не 38, а 45». Вот штрих. После этого он, конечно, соглашался на многое…

Автор. То есть за комплименты, за грубую лесть?

Дипломат. Да, но не только. Есть такое понятие в дипломатии, как «липсервис», то есть словесное выражение преданности чему-то, согласия с чем-то. Так вот на этом «липсервисе» делалось многое. Надо было произнести какие-то заклинания — «борьба с империализмом», «солидарность с Советским Союзом, лидером мирового освободительного движения», «мы как часть мирового национально-освободительного движения», «стремление к созданию социалистического общества» — и это автоматически переводило страну, ее лидеров в разряд наших «друзей». Все это вполне могло сочетаться с проведением реальной политики, идущей вразрез с нашими интересами… Я не хотел бы идти так далеко и говорить, будто за лесть Брежнев делал что-то конкретное, серьезное. Нет. Но это создавало общую атмосферу, настраивало всех наших участников переговоров на то, что по ту сторону стола — друзья, что надо душой порадеть хорошему человечку. Если ему надо пару бомбардировщиков — да хрен с ними, это же наши люди, оценивают все правильно… Ну согласимся с отсрочкой выплат долгов…

Автор. А профессионалы? Они-то понимали ситуацию?

Дипломат. Понимать-то понимали, но дальше кулуарных разговоров дело не шло. Фига в кармане… Нельзя было поднимать голову, учитывая, что над головой каждого все время вращался острый меч: угроза испортить карьеру, а то и потерять работу.

Подобные мысли и наблюдения в разных вариантах высказывали многие.

Автор{222}. Вы участвовали в переговорах, когда наше руководство шпарило по «памятке», а потом по «лошадиному тексту»?

Е.Д. Пырлин. И не раз.

Автор. Но там же не только наши переводчики были, у арабов были свои переводчики.

Е.Д. Пырлин. Да, они понимали правила игры.

Автор. Было ли ощущение стыда?

Е.Д. Пырлин. Еще бы. Многие наши прятали глаза и опускали голову.

Автор. Кого бы вы выделили из наших лидеров, участвовавших в определении политики на Ближнем и Среднем Востоке?

Е.Д. Пырлин. Косыгина. Он всегда имел свое мнение и отстаивал его. Он был очень хваткий человек, на переговорах вел себя великолепно. Быстро справлялся даже с совершенно новым для него материалом. Я не видел больше людей такого полета. Правда, еще Андропов. Но Андропов не успел раскрыться. Ему бы раньше прийти к власти! Опоздал… Он бы осуществлял то же самое, что пытаются делать сейчас, но умнее, последовательнее, не бросался бы из стороны в сторону, не развалил бы страну. Ведь с самого начала он взялся за одно из главных для нас дел — за дисциплину. Это соответствовало настроениям людей — навести порядок. Опоздал, опоздал… Любопытно, что он сталинские годы прошел незамаранным… Старик Шепилов — это опять утерянный шанс. Его и выбросили из руководства, видимо, потому, что он слишком выделялся.

Автор. А ваша оценка Громыко?

Е.Д. Пырлин. Мне кажется, во многом можно упрекнуть Громыко — в негибкости, доктринерстве, в определенной идеологической зашоренности.

Автор. Могу привести пример идеологических убеждений Громыко, почерпнутых из его же воспоминаний: «Само собой понятно, что Шульц — представитель ведущей капиталистической державы, выразитель идей иного социального мира. Это личность, так сказать, запрограммированная социальным кодом. Как политик, выразитель интересов правящего класса США он верно служит державе, задавшейся целью добиться доминирующего положения в мире. Понимает ли он, что другая социально-экономическая система — социализм — является результатом объективного, исторического развития? Понимает ли он, что всякие установки на то, чтобы потеснить социализм, а то и совсем его устранить, бесперспективны? На эти вопросы я не берусь ответить»{223}.

Е.Д. Пырлин. Сейчас все это звучит как голос из прошлого. Но у Громыко все-таки нельзя отнять его профессионализм, и высочайшего класса. Он был профессиональным дипломатом, так сказать, в самом высоком понимании этого слова, при всех его недостатках, чисто человеческих и других… И в людях он ценил профессионализм. Он не знал Ближнего и Среднего Востока, но интересовался мнением компетентных людей. Но Ближний Восток он не любил. Вообще он не любил Восток. Он был чистый западник, чистый американист. У него были две любимые темы разговоров — ООН и охота, охота и ООН. Все остальные темы он вообще не затрагивал в личных беседах. В любом состоянии, если он был раздраженный и сердитый, всегда можно было вернуть ему хорошее настроение, заговорив об ООН или охоте. Но ни в коем случае не о Ближнем Востоке, не об арабо-израильском конфликте.

Автор. Если бы умный Громыко набрался мужества и выступил против ввода наших войск в Афганистан, это был бы его звездный час. Он бы погорел, лишился поста, но вошел бы в историю, сделал бы великий шаг.

Е.Д. Пырлин. Он не мог этого сделать. Он не мог выступить против Брежнева, даже больного и старого маразматика. А если бы мы действительно не ввели войска в Афганистан, то важность этой его жертвы никто бы так и не оценил.

Автор. Да, пожалуй. Он не мог поступить иначе, хотя разрядка, за которую он в принципе выступал, пошла под откос. Был ли у нас кто-либо, какая-либо группа заинтересованных в срыве разрядки?

Е.Д. Пырлин. Пожалуй нет. Под разрядкой понимали статус-кво, поэтому в ней были заинтересованы все. О каких-то фракциях в том понимании, как мы сейчас говорим, в то время не было и речи. Худо-бедно было бюрократическое единство в деле подлаживания под генерального секретаря, под установки. Никто не был заинтересован в том, чтобы показать готовность идти на риск.

Автор. Закон деятельности бюрократии подразумевал, что чем меньше делаешь, чем меньше усилий и активности, тем надежнее.

Е.Д. Пырлин. Да. Тем надежнее, тем спокойнее ты сам будешь жить.

Е.М. Русаков. Я бы не стал упрощать и смешивать в одну кучу «раннего» Брежнева с «поздним», и тем более — с Черненко.

Динамичность по мере прогрессирования болезни Брежнева замедлялась. Но, несмотря на «речевые памятки», наверху принимались серьезные решения, государственный аппарат работал как обычно. Правда, это касалось, прежде всего, отношений с США, Китаем, крупными западноевропейскими странами, Индией, даже Финляндией, которую «по старой привычке» опекал и Суслов (он даже визировал немногочисленные крупные статьи в «Правде» по этой стране). Но ближневосточные страны, в том числе Египет, после 1973 года из круга «избранных» стали выходить. Даже Япония, которую в 1960-х годах посетила чуть ли не половина Совета министров СССР, была изъята из этого круга после того, как японцы в 1976 году долго тянули с возвращением самолета МиГ-25, на котором сбежал советский летчик.

Вообще, это большой философский и политологический вопрос, что лучше — слабый лидер и коллективное руководство или авторитарный «всезнающий лидер», у которого все на побегушках, не всегда трезвый, но волевой лидер или умнейшая непьющая размазня. В конце концов, Рейган особым интеллектом не отличался, но его в США считают одним из лучших американских президентов. Да, МИДу приходилось писать «капусту», а разведке — отклики на выступления генсека или празднование Первого мая, о которых почти никто в мире и не слышал. Я уж не говорю о пяти-шести годах подготовки к 50-летию Октябрьской революции и 100-летию со дня рождения В.И. Ленина. Доставалось не только зарубежным собкорам, но и дипломатам, и разведчикам. Не надо преувеличивать значение всей этой суеты (она присутствует у всех, достаточно посмотреть, сколько хлопот доставляет американским посольствам приезд третьеразрядного сенатора). Кто хотел, тот работал, а в разведке тех, кто не хотел или не мог работать, заставляли делать это или отправляли в «почетную ссылку» домой, впредь не выпуская его дальше советской границы. При Андропове много импульсов шло от него самого. Мне представляется, что для Андропова внешняя политика (а разведка — неотъемлемая ее часть) была своего рода отдушиной, позволявшей ему отвлечься от болезни Брежнева, склок в политбюро и неустроенности страны. Сама разведка тоже выдвигала немало инициатив, хотя далеко не все они принимались, а к некоторым относились как к горячей картошке и прятали их подальше, но незадачливых «энтузиастов» лишь журили.

Взглянем шире за скромные горизонты внешней разведки. Разве поворот в советско-американских отношениях к договоренностям об ограничении стратегических вооружений и разрядке напряженности не был инновацией глобального масштаба? По крайней мере, разрядка почти на десять лет обеспечила относительную стабильность советско-американских отношений. И в этот поворот внесли свой вклад и руководство страны, и в разной степени все ведомства, как, впрочем (вместе с американскими «ястребами»), и в ее «похороны».

Что касается Андропова, то он принадлежал к числу тех редких политиков, которые совмещают неподдельный интерес к деталям со стратегическим видением. Естественно, у него были свои идеологические пристрастия, накладывало отпечаток и его активное участие в борьбе за власть, были и просчеты. Но его мощный интеллект, способность смотреть правде в глаза, организаторские способности и искреннее желание наладить дела в стране неоспоримы.

Я считал и по сей день считаю, что разрядка была полезной для обеих стран и для «мира во всем мире». «Ястребы» в США выступали против разрядки открыто и яростно. У нас к разрядке в первые годы относились как к «священной корове». Но внутренне у большинства военных, сотрудников КГБ и многих дипломатов она вызывала сильнейшую аллергию, вымученные слова в ее поддержку далеко не всегда совпадали с действиями. Я нередко у нас слышал: «Почему американцам можно, а нам нельзя?» Со своей стороны, американцы, даже умеренные, вопрошали: «Зачем вы наклепали новых танков столько, что их можно выстроить в несколько рядов до самого Ла-Манша?», «Вы что, не понимаете, что один батальон кубинцев может пройти по всей Африке — от Эфиопии до ЮАР?».

Так или иначе последним гвоздем в гроб разрядки стал ввод советских войск в Афганистан. Американские «ястребы» на радостях чуть ли не плясали: разрядка отправлена на свалку, «голуби», призывавшие не преувеличивать советскую «военную угрозу», посрамлены, дорога Рейгану в Белый дом и новому этапу гонки вооружений расчищена (справедливости ради надо отметить, что главными причинами его победы в 1980 году были внутриполитические факторы, экономический и нефтяной кризисы, захват в качестве заложников сотрудников посольства США в Тегеране, нападки Рейгана на Советский Союз тоже не помешали).

Меня — и, видимо, не только меня — интересовал вопрос: воздействовали ли на политическое поведение наших лидеров такие факторы, как их национальная принадлежность, религия их предков, их национальные или религиозные симпатии или антипатии? Делали ли проарабски настроенным того или иного политического лидера мусульманская религия его родителей? Присутствовал ли, например, антисемитизм в действиях того или иного руководителя? Личные наблюдения и не очень многочисленные контакты «наверху» говорят о том, что на бытовом уровне великорусский шовинизм или антисемитизм, а у мусульман преданность определенным мусульманским идеалам, бывало, проявлялись. Но в большой политике — редко. Доминантой поведения тех, кто уже высоко взлетел на иерархической партийно-государственной лестнице, была карьера: что и как сделать, чтобы продвинуться еще на одну ступеньку или сохранить завоеванное. На это уходили все силы, вся энергия, все время. Если бы демонстрации преданности религии или национальности помогали, на них, безусловно, играли бы (как это и делают сейчас с полным цинизмом). Если бы сказали, что для продвижения по службе надо ходить в церковь, мечеть или синагогу, то ходил бы любой. Но частью официально провозглашенной религии был атеизм — все были его адептами. Частью религии была «преданность идеалам коммунизма и Коммунистической партии» — все были преданны.

Автор. Вы сталкивались когда-либо с антисемитизмом у руководства?

Работник ГРУ (вхожий во многие кабинеты высшего начальства). Никогда. Бытовой антисемитизм мешал карьере и поэтому отбрасывался. Правда, по политическим соображениям во внутренней политике, евреев могли считать ненадежной группой населения. Но это не было эмоционально окрашено, а делалось на основе холодного политического расчета.

Автор. Но тогда образовывался порочный круг. Ты считаешь кого-либо ненадежным — он ведет себя еще более ненадежно, ты считаешь его еще более ненадежным и т. д. Это как раз свойство тоталитарного общества.

Работник ГРУ. Несомненно. И у нас, и в КГБ отстранили от активной работы по ближневосточным делам и перевели на другие участки немало талантливых евреев-разведчиков. Это было в высшей степени несправедливо.

Автор. Я вспоминаю еврея Илью Рабиновича, военного разведчика-арабиста, с которым встречался во Вьетнаме незадолго до начала Шестидневной войны 1967 года. В беседах со мной он в целом заранее предсказал, как будет развиваться эта война. Но события встретил за тысячи километров от этого региона. Но означало ли все это, что политическое отношение к Израилю было окрашено антисемитизмом?

Работник ГРУ. Никогда.

Автор. Допускали ли наши руководители в мыслях возможность уничтожения Израиля?

Работник ГРУ. Никогда.

Автор. Вы уверены?

Работник ГРУ. Абсолютно. Возможно, при этом присутствовал и простой прагматичный расчет: исчезни завтра Израиль — послезавтра арабы о нас забудут.

Впрочем, в беседе с автором бывший политический обозреватель «Известий», а затем посол в Израиле А.Е. Бовин говорил, что антисемитизм все же воздействовал на отношение к Израилю ряда советских руководителей{224}.

Дипломаты. Их плюсы, минусы, возможности

Ключевой фигурой дипломатической службы за рубежом был и остается посол. Он аккредитируется при главе государства. Штат посольства — это аппарат при нем. Со времен Петра I посол приравнивался в табели о рангах к маршалу. И сейчас в национальный праздник он встречает гостей на приеме в черной или белой (по климату) униформе с галунами, позументами и прочей мишурой и при всех орденах и медалях. Некоторые преисполненные собственной важности послы надевали униформу и чаще, при менее торжественных обстоятельствах.

Считалось, что посол для всех без исключения советских граждан в данной стране бог, отец и воинский начальник. Секретная инструкция предусматривала, что любое советское должностное лицо, кроме председателя президиума Верховного Совета СССР и председателя Совета министров СССР, подчиняется послу.

Я помню, как опытного, мудрого Василия Федоровича Грубякова — посла в Турции — ночью подняли звонком из турецкого МИДа: советский крейсер без предварительного уведомления вошел из Эгейского моря в территориальные воды Турции и приближается к Дарданеллам. По техническим условиям соблюдения конвенции, регулирующей режим черноморских проливов, уведомление должно было быть сделано заранее из Генштаба через советское посольство. Где-то в Москве произошла осечка, очень редкая, но очень скверная. Турки уже установили прямую телефонную связь с командиром корабля и предложили Грубякову поговорить с ним. У осторожнейшего и интеллигентнейшего Василия Федоровича тряслись руки, когда, с трудом удерживая телефонную трубку, он орал в нее срывающимся на визг фальцетом: «С вами говорит чрезвычайный и полномочный посол Советского Союза в Турецкой Республике Грубяков! Все советские граждане, находящиеся на территории Турции, подчиняются мне! Я вам приказываю…» — «Я подчиняюсь не вам, а главкому…» — «Вы подчиняетесь мне!!! Я вам приказываю: немедленно выйти за пределы территориальных вод Турции и ждать дальнейших распоряжений». У командира крейсера хватило ума повернуть назад.

На самом деле любой посол знал, что его реальное место в партийно-государственной иерархии ниже, чем у многих приезжавших министров и другого высшего начальства, поэтому и вел себя соответствующим образом. Тот же Василий Федорович Грубяков терпел разнузданное хамство одного нашего министра, который не протрезвлялся за все время своего визита в Турцию, чуть ли не в кальсонах выходил, распугивая дам, в фойе роскошной гостиницы, где он останавливался, нес околесицу на встречах. Турки закрывали на все глаза: министр был им нужен. О его выходках молчали острые и пронырливые турецкие журналисты. Сопровождавшие делегацию дипломаты не спали ночей. Василий Федорович пытался образумить министра, который сугубо формально ему подчинялся. Посол контролировал политические итоги встреч, а в остальном тихо страдал и терпел: если гость обгадит посла перед Брежневым, Косыгиным или Громыко, отмываться надо будет долго.

Судьба посла зависела от мнения о нем высокопоставленных гостей Центра. В повседневной работе он должен был учитывать служебное влияние, личные и родственные связи, а порой и компетентность, и силу характера руководителей служб КГБ и ГРУ, которые, как правило, находились «под крышей» посольства, а также мнение главного военного советника или командующего советскими войсками, если таковые были в стране. Иногда и мнение присланного из ЦК партийного секретаря, если им оказывался опытный или фанатичный «волкодав» и если он не был подобран самим послом. Все без исключения дипломаты, которых я знал, в один голос говорили, что лавирование среди своих было более сложной дипломатией, чем отношения с руководством страны пребывания.

Практику эту кое-кто решительно осуждал, хотя бы на словах.

Н.Г. Егорычев{225}. Когда говорят о всех наших ведомствах, в том числе и о МИДе, мол, бедные, с ними не считались, я отвечаю: если наши мидовцы занимали принципиальные позиции и твердо их отстаивали, то с ними считались. Но беда наша заключалась в том, что во все времена, включая брежневские, да и в нынешние, беспринципность, подлаживание под мнение начальства наносили и наносят очень большой вред. Вспоминаю одного крупного мидовца, не буду называть фамилию, мы с ним сидели за одним столом в санатории. Так вот жена его говорила при нем, что для него самое трудное в работе, когда он находился за рубежом, было знать, а что от него хочет Москва.

Вот что говорит об этом опытный работник МИДа.

Дипломат. Интеллектуальный, человеческий, профессиональный уровень послов — одна из реалий, о которых мы редко говорим. Но они окрашивали нашу политику на Ближнем и Среднем Востоке. Был у нас, например, крайне слабый посол, делегированный в МИД еще во время набора Вышинского. Прокурор военного времени, хобби которого было собственноручное написание характеристик и доносов на сотрудников. Ни компетенции, ни такта, ни понимания страны у него не было. Руководители страны пять раз требовали его отзыва. Но то ли в силу наших ведомственных амбиций, то ли потому, что у него была какая-то рука в Центре, никто его не отзывал. Естественно, что политические отношения пошли вразнос — с трагическими последствиями.

Автор. Ну не посол же СССР определял динамику событий в какой-то арабской стране!

Дипломат. Конечно, не посол. Но сделать предупредительные шаги, подстраховать наши, хотя бы сиюминутные, интересы он должен был. Я не стал бы об этом говорить, если бы это был единичный случай. Но сколько мы знаем анекдотов и легенд о наших послах, неведомо как — или партийными, или административными, или иными блатными кривыми дорожками — вынесенных на синекурные, сметанные и почетные должности за границей! Они занимались в основном тем, что тиранили поваров и челядь, которая вокруг них формировалась, натравливали дипломатов друг на друга. И ни черта не понимали, ни уха ни рыла, от начала и до конца командировки: зачем они здесь? Каковы их политические функции? Что за общество, какова культура страны, в которую они попали?

Автор. Вы могли бы сравнить этих наших послов с американскими, французскими, английскими?

Дипломат. Там тоже были люди разного уровня. Но я бы сравнил их с новым поколением наших старших дипломатов. Сейчас в половине ближневосточных стран сидят профессионалы. Это — небо и земля, если сравнивать их с партийными выдвиженцами.

Прерву диалог с анонимным дипломатом, чтобы передать слово Э.А. Шеварднадзе. «Когда я пришел в МИД, в оценках ближневосточной ситуации я опирался на профессионалов, — говорил он мне. — Я очень уважал их знания и опыт. Но профессионализм означает и свои рамки мышления, и нормальный консерватизм. У профессионалов складываются определенные убеждения, стереотипы, через которые для движения вперед надо перепрыгнуть»{226}.

А теперь послушаем мнение посла Ю.Н. Чернякова{227}.

Ю.Н. Черняков. Профессионал профессионалу рознь. Когда я оказался послом в Сирии, я сначала боялся наших арабистов. Я знал американские дела и арабские дела с американского угла. Я думал, что арабисты настолько лучше меня все знают, что я окажусь в неловком положении. Потом я стал как раз опасаться их чрезмерного «арабизма». Эти специалисты настолько сами влезли в арабскую шкуру, что не могли представить себе мир таким, каким он был на самом деле. Они смотрели на все даже не с советских, а с арабских позиций.

Автор. Это ведь старая трагедия МИДа: кто начал работать на Западе, тот никогда не захочет сменить свое направление, а востоковеды остаются, как правило, востоковедами. Вы помните анекдот, почему в МИДе нет КВН — «Клуба веселых и находчивых»? Потому что веселые в Азии, а находчивые в Европе. Арабисты еще имеют взгляд пошире, а вот я встречался с нашими туркологами, так они всю жизнь провели только в Турции и вообще ни в какой другой стране не бывали. Конечно, это их беда, а не вина.

Ю.Н. Черняков. Или наши «латиносы». Это страшные люди. Они считают, что на свете есть Латинская Америка, и ничего другого. Те, кто в Африке, не становятся африканцами. Там слишком сильны позиции Запада, приходится их учитывать, смотреть шире на вещи.

Но вернусь к беседе с анонимным дипломатом.

Дипломат. В нашей профессии многое — от искусства, многое зависит от человека, от его личных качеств. Поэтому величайшее счастье для МИДа — то, что уходит в прошлое «остаточная» кадровая политика, когда провалившиеся партийные и хозяйственные руководители катапультировались на важные посты.

Автор. Не спешите говорить — уходит…

Дипломат. Сейчас не то что прежде… В какой-нибудь стране разваливается режим, вся мировая пресса об этом орет, а наше посольство с упорством идиота продолжает твердить, что ничего не происходит, что полное благолепие и порядок.

Автор. Приведу слова Ю.Н. Чернякова: «Вот был у нас посол, работал сначала в арабской стране, потом в одной африканской. Полный дурак и очень агрессивный. Даже в МИДе таких, как он, немного было. Он настолько грубо вмешивался в дела страны, где был аккредитован, настолько резко отзывался о главе государства, что, когда его слова записали на пленку и доложили президенту, тот немедленно объявил его персоной нон грата и хотел рвать отношения с нами. Тогда туда летал объясняться Микоян — удивительнейший человек — типа Берии, только еще хитрее».

Дипломат. Таких послов у нас на Ближнем Востоке было много, если не сказать большинство. Посидев годик-другой, такой «политик» считал, что он уже все постиг, раздувался, как лягушка, и утверждал, что это он «формирует» внешнюю политику СССР в данной стране. Нередко он учил жить руководство страны пребывания. Его партийные, так сказать, идеологические амбиции не удваивались — они удесятерялись. Его важнейшие политические донесения из страны строились на базе партийно-сексуально-бюрократических заклинаний. Заклинания шли сплошным потоком, но зато для него все было безопасно и надежно.

Автор. Они до сих пор идут.

Дипломат. Поднаторевший, заматеревший бюрократ в кресле посла четко представлял, кто будет читать его донесения. Поэтому писал только «в жилу». Назывались фамилии наших лидеров, и тек елей, и курился фимиам.

Автор. Я бы не стал причислять к ангельскому лику и карьерных дипломатов…

Дипломат. Масштабы другие. Школа другая. Для тех партийных боссов — это была сама жизнь. Стремление сказать приятное начальству — это в крови любой бюрократии, особенно с традициями полувосточной деспотии, какой мы были, а по духу во многом остались.

Не могу удержаться, чтобы не добавить к этому слова еще одного дипломата.

Е.Д. Пырлин{228}. Послы могли врать безбожно. Дело доходило до анекдотов. Я приехал в Дамаск накануне октябрьской войны 1973 года. Сидит посол Мухитдинов и диктует телеграмму о беседе с президентом Асадом. С Асадом он тогда не встречался. Когда дело раскрылось, он сказал, что беседовал с братом Асада. Но и того не было в Дамаске.

Прошу прощения у читателей и возвращаюсь к прерванной беседе.

Дипломат. Посол мог позволить себе довольно широкий диапазон отклонений от обычного поведения, начиная с хищений и кончая любовницами, не говоря уже о политическом вранье. Он мог поспорить с кем-то на своем уровне, вопрос как-то заострить. Но поставить под сомнение систему, мифы, установки — это уже означало поднять голову и подставить ее под постоянно вращающийся меч системы, и его голову безжалостно отрубали; после Сталина — в переносном смысле, выбрасывая посла из номенклатуры. Все знали эти правила игры, и поэтому все их соблюдали.

Автор. Я изучил списки послов на Ближнем и Среднем Востоке после войны. Процентов шестьдесят — партийные выдвиженцы.

Дипломат. Ближний Восток — нехарактерный регион. У нас все-таки всегда было стабильных тридцать — сорок процентов своих послов. Арабские страны никогда, за редким исключением, не входили в так называемый «подарочный фонд». Сложные были страны. Работать надо было, шишки набивать, можно было и погореть. Куда спокойнее Швеция или Кения.

А теперь очередь В.П. Полякова{229}.

В.П. Поляков. Я никогда не соглашусь с утверждением некоторых западных авторов и кое-кого сейчас в России, будто мы двигали рукой, положим, сирийцев или южнойеменцев, чуть ли не определяя их внешнеполитический курс. Нет. Мы сотрудничали с ними, стремясь к взаимопониманию, без вмешательства во внутренние дела. Приведу пример. Я был послом в Южном Йемене. Меня пригласил покойный ныне Абдель Фаттах Исмаил. Он сказал: «Ты знаешь, наверное, что в ближайшее время в Алжире состоится Общеарабская конференция глав государств и правительств. Что нам делать — участвовать или нет?» А у меня с ним были очень хорошие отношения. Я ему говорю: «Я тебе ничего не могу посоветовать». Он: «Да я к тебе не как к послу, а как к другу». «Нет, — говорю, — это ваше дело, дело руководства Южного Йемена — принимать или не принимать участие. Если я что-нибудь скажу, ты потом сошлешься на мое мнение на политбюро — вот, мол, советский посол сказал то-то». Я думаю, что такой же позиции придерживаются все наши послы. Бывали исключения. Но тех послов быстро убирали.

Рассказывает Ю.Н. Черняков{230}.

Ю.Н. Черняков. Вот как меня назначили послом в Сирию. Когда первый заместитель министра иностранных дел Кузнецов после очередного визита в Дамаск вернулся в Москву, одно из его главных предложений было немедленно убрать из Сирии посла Мухитдинова, он вредит нашей политике. Начали искать, кого послать. Громыко — человек трудный, резкий. Одно время отношения у меня с ним были плохие, потом, после нескольких скандалов, в которых я занимал свою позицию, так странно получилось, что я ему понравился. Тогда я был генеральным секретарем МИДа, и работа у меня была очень интересная. В Сирию я ехать не хотел. Но Громыко пришел к выводу, что Черняков — не жулик. Он меня вызвал к себе и сказал, что надо срочно менять посла в Сирии — известно почему: он запутал нас, запутал сирийцев и сам запутался. Но сидит там уже одиннадцать лет. «Мы долго думали и решили, что надо послать вас». Я сказал, что не имею отношения к арабским делам, я не арабист. «Нужно, чтобы человек не врал, а таких у нас довольно мало… Поедете туда года на два». Через несколько дней я позвонил Крючкову, который тогда был помощником Андропова. В 1956 году мы все вместе работали в Венгрии и знали друг друга. Он связал меня по телефону с Андроповым. Я сказал, что получил новое назначение — послом в Сирию. «Чего ты с поста генерального секретаря МИДа в такую дыру едешь?» — удивился Юрий Владимирович. Я ответил: «Это не дыра. У нас она считается достаточно важной точкой». — «Ну ладно, езжай, будешь правду писать, а то есть послы, которые пишут только вранье и только вредят нам. Например, (он назвал имя посла в крупной западноевропейской стране)». Я знал Андропова как очень сдержанного человека, который всегда давал осторожные, взвешенные оценки людям. Видимо, NN у него засел в печенках. Это не помешало NN перебраться в другую крупную европейскую страну, где он просидел более десяти лет.

Задача передавать объективную информацию, формально стоящая перед советскими политическими работниками за рубежом, зачастую оказывалась невыполнимой. Что передавать — то, что происходит на самом деле или что нравится начальству? Большинство, видимо, выбирало второе. Я не могу представить себе дипломата, озабоченного карьерой и мнением о себе высшего начальства, который осмеливался бы регулярно передавать, даже без комментариев, информацию, идущую вразрез с писаными и неписаными установками. А фактов и фактиков, подтверждающих правильность избранной «наверху» линии, всегда можно было наскрести или в худшем случае выдумать. Но так же вели себя чиновники на разных этажах иерархии, пропускавшие через себя «наверх» полученную информацию. Создавались отношения круговой поруки. Правда, стоит оговориться, что установки и решения отнюдь не всегда были неправильными, а информация — заведомо ложной или тенденциозной. Речь идет о набиравшем силу стремлении всех звеньев бюрократической машины все лакировать, приглаживать, выдавать желаемое за действительное.

Снова Е.Д. Пырлин{231}.

Е.Д. Пырлин. Июль 1970 года. Накануне визита Насера приходит шифровка. Я ее держал в руках. Не буду говорить, из какой страны и по какой линии, но от очень ответственного человека. Она еще не была размечена и была в моих руках в первозданном виде — как машина выдает. Смысл ее: в высшем руководстве Египта намечен план; нужно или заставить Насера его осуществить, или, учитывая, что он тяжело болен, привести к власти другого человека, который будет выполнять волю этих кругов. Имелось в виду максимально насытить Египет советским оружием, а для этого пока идти на какие-то уступки Советскому Союзу в течение года-двух, потом сделать эффектный жест, отказавшись от советской помощи, особенно от советников, пойти на ограниченные военные действия с Израилем, пригласить американцев на Ближний Восток в качестве незаинтересованных посредников, устранить советское влияние. Я еще раз повторяю, что я видел телеграмму даже без «шапки», без разметки. Громыко телеграммой этой страшно возмутился: «Безобразие, все знают, что ожидается визит! Накануне визита такая телеграмма. Разве можно такие вещи посылать! Что скажет Леонид Ильич! Что он подумает про нас!» Было принято решение телеграмму уничтожить. Ее не было — и все. Концы в воду.

Автор. То есть было желание видеть воображаемый мир.

Е.Д. Пырлин. Вот-вот, как социалистический реализм. Не то, что есть на самом деле, а то, что хочется партии, или то, что должно быть. Спустя много лет я случайно встретился с тем человеком, уже пенсионером, который предсказал ближневосточные события, рисковал жизнью, добывал информацию, но в Москве не нашел следов телеграммы с таким содержанием. Я рассказал, как было дело. Старого честного человека чуть не хватила кондрашка.

Вторая история. Сошлюсь лично на Евгения Примакова: он узнал о предстоящей высылке советского военного персонала из Египта и принес эту информацию послу В.М. Виноградову:

«Посол не мог даже сдержаться.

— Вы приехали на несколько дней и делаете сногсшибательные выводы, — нервно сказал он, — а я, можно считать, на неделе пять раз встречаюсь с Садатом и, поверьте, лучше вас знаю обстановку.

— У вас есть указание из Москвы допустить меня к шифропереписке, я сообщу обо всем в Центр, а вы можете добавить, что написанное мной — сплошная фальсификация. — Я тоже начинал выходить из себя.

— Я не пошлю ваших телеграмм, так как не хочу дезинформировать руководство.

Я улетел в Бейрут и передал эту информацию из нашего посольства. Посол С.А. Азимов, не искушенный в египетских делах, передал ее в Москву…

Три мои шифротелеграммы, направленные из Бейрута, пошли по «большой разметке» — всем членам и кандидатам в члены политбюро, секретарям ЦК, а в МИДе — А.А. Громыко и его первому заместителю В.В. Кузнецову. По приезде в Москву Замятин[16] предложил мне написать большую, обобщающую все мои впечатления статью в так называемую «нулевку», содержащую закрытые материалы, которую ТАСС рассылал по очень небольшому списку руководящих работников СССР. Я подготовил этот материал, главной идеей которого стало: при всем положительном значении договора, подписанного нами с Садатом, он не может быть панацеей от невыгодных, противоречащих интересам СССР сдвигов во внутреннем положении Египта и перемен в его внешнеполитической ориентации.

После того как «нулевка» вышла в свет, мне позвонил Евгений Самотейкин — референт Л.И. Брежнева, и сказал, что генеральный секретарь заинтересовался этим материалом и даже взял его домой — подробнее с ним ознакомиться. Я, естественно, был этим вдохновлен. Однако через два дня опять последовал звонок Самотейкина, который лаконично произнес: «Я тебя спас». Оказывается, Подгорный устроил скандал, потребовав отозвать «нулевку», что ТАСС и сделал. «Нулевка» была разослана по большему числу адресов, чем мои шифротелеграммы, да и получилось так, что в ней я ставил вопрос острее. Подгорный не успокоился на этом. Просматривая подготовленные заранее списки членов ЦК КПСС, которые подлежали избранию на очередном съезде, он вычеркнул фамилию Замятина — тот стал лишь членом Ревизионной комиссии ЦК»{232}.

Отмечу, что незадолго до этого, кажется в феврале или марте, в Адене такую же информацию дал мне лично западный корреспондент, француз Эрик Руло, имевший связи на самых египетских «верхах». Я пришел к послу Старцеву. «Чего нам из Адена лезть в египетские дела? — сказал он. — Это же комариный писк будет», — и отказался отправить.

Автор. Эффекта от тогдашней инициативы Примакова не было? Правду знать не хотели?

Е.Д. Пырлин. Никто не хотел. Ведь тогда Брежнев писал Садату: «Дорогой друг и брат!», и этот набор эпитетов воспринимали всерьез. С позиции сегодняшнего дня такие вещи, конечно, выглядят ужасно.

Автор. Вы уверены, что с позиций сегодняшнего дня? А сейчас многое изменилось?

Е.Д. Пырлин. В принципе, наверное, то же самое. Пожалуй, другой виток спирали. В традициях восточной деспотии — смотреть в рот начальству, думать его мыслями, говорить только приятное начальству, и тогда ты и умен, и хорош, и деятелен. Нельзя сказать, что МИД выражал национальные интересы, потому что он часто давал наверх информацию приглаженную и угодную начальству. Это свойство всей нашей системы, не только МИДа. Арабская страна готовится рвать сотрудничество с нами, а от посла до конца идет розовая информация: все хорошо, прекрасная маркиза. Кстати, из этой же страны по линии КГБ шла информация взвешенная, сдержанная, подчас очень тревожная. Но это не воспринималось. Это вызывало какие-то отрицательные эмоции: ничего вы не понимаете в большой политике, преувеличиваете. Та информация, которая устраивала Москву, «наверх» проходила, то есть была приятна высшему руководству.

Автор. То есть мы жили иллюзиями. Для наших кремлевских долгожителей все сообщения так приглаживались, что поражения не отличались от победы. Можно ли, зная все это, считать, что деятельность МИДа на Ближнем Востоке больше отражала общегосударственные национальные интересы?

Е.Д. Пырлин. Я бы не стал преувеличивать, хотя если сравнивать с международным отделом ЦК — несомненно. Но в традициях МИДа было все сгладить, убрать углы, обойти сложности, приглушить противоречия. Но они же существовали в действительности и рано или поздно проявлялись, и тогда это воспринималось болезненно. Стоило начать поднимать реальные проблемы, говорить об угрозе нашим позициям, немедленно следовал окрик: чего это вы в грязном белье копаетесь…

Автор. Свойство бюрократической системы — стремиться к благолепию, к видимости благополучия, а не к истине, к эффективности.

Е.Д. Пырлин. Поэтому я бы не стал говорить «разногласия между ведомствами». Были разногласия внутри ведомств; между реалистичными, профессиональными прагматиками, просто честными людьми и прохиндеями, карьеристами, партийными выдвиженцами, болтунами.

Автор. Болезни нашего общества распространялись на все внешнеполитические ведомства. Но так как они были конкурентными по отношению к Западу ведомствами, там все-таки формировались профессионалы высокого класса.

Е.Д. Пырлин. К сожалению, не они определяли общую картину.

Жестокая ирония состояла в том, что самое лучшее, что могло делать советское руководство, — это ничего не делать. Пусть уж лучше события на Ближнем и Среднем Востоке развивались бы сами по себе, а кремлевские старцы жили сами по себе, услаждая друг друга комплиментами, наградами, статьями в газете «Правда»… Потому что если они начинали действовать, то в силу духовной и физической немощи, некомпетентности, идеологической заданности, в условиях полного отсутствия общественного контроля результаты их действий были трагическими. Вне темы лежит и внутренняя политика, и внешняя политика за пределами Ближнего и Среднего Востока… У нас речь пойдет об Афганистане.

Глава 7

Афган: незаживающие раны России

Афганистан — горная страна, с которой Советский Туркестан граничит на юге… Британские империалисты сломали себе зубы, неоднократно пытаясь поработить свободолюбивый афганский народ.

Географический справочник. Москва, 1925 г.

Афганская тема и сегодня остается актуальной. Война в Афганистане до сегодняшнего дня отдается болью у живых людей и в исторической памяти народа. Мало того: США и их союзники «наступили на те же грабли», что и имперская Великобритания в XIX — начале XX века, и Советский Союз в конце ХХ века. Полезные уроки истории остаются зачастую невостребованными.

За прошедшие более чем два десятилетия в России вышла обширная литература по Афганистану: документы, мемуары, исследования. Это позволило уточнить многие факты и ряд оценок, касающихся тех событий. Основная авторская трактовка афганской трагедии СССР/России остается прежней, но новые материалы позволяют дать более взвешенную и полную картину. Речь пойдет прежде всего о периоде принятия решений, касающихся Афганистана, а не о ходе войны.

Со времени установления советской власти в России и вплоть до революционного переворота в Кабуле 27 апреля 1978 года советско-афганские отношения развивались удовлетворительно для обеих сторон.

Никита Хрущев и Николай Булганин посетили Кабул в декабре 1955 года в ходе поездки в Индию и Индонезию. Визит оставил благоприятное впечатление. Королевский Афганистан по советской квалификации попал в «зону мира», и сотрудничество с ним стало расширяться.

Любое кабульское правительство было настроено враждебно к Великобритании и Пакистану, и это политически сближало СССР и Афганистан. Великобритания (до появления США — главный противник СССР на Ближнем и Среднем Востоке) трижды — и неудачно — вторгалась в Афганистан, пытаясь включить его в состав Британской империи. Она же отсекла по линии Дюранда[17] значительную часть территории расселения пуштунских племен, ставших ядром Афганистана. Сначала они были включены в Британскую Индию, а затем вошли в качестве Северо-Западной пограничной провинции в Пакистан.

Пуштунская проблема стала главной причиной враждебности кабульского правительства к Пакистану. Вхождение Пакистана в Багдадский пакт в сентябре 1955 года решительно оттолкнуло от этой организации Афганистан, у которого и к Ирану исторически не было симпатий. В условиях глобального советско-американского соперничества ставка США на Пакистан и Иран подталкивала Афганистан к более тесным отношениям с СССР. В этом направлении воздействовала на Афганистан и китайская политика в 1960-х — 1970-х годах, враждебная СССР, основанная на широком сотрудничестве с Пакистаном на антииндийской, антисоветской, а следовательно, и антиафганской основе.

Общие позиции выражались в широком сотрудничестве Афганистана с СССР в военной области — от поставок советского вооружения различных видов до подготовки афганских офицеров в СССР. В страну были направлены советские военные инструкторы.

В экономической области можно назвать добычу газа, сельскохозяйственные фермы в Джалалабаде, политехнический институт в Кабуле, авторемонтно-механический завод в Джангалаке, геолого-разведочные работы, строительство электростанций. Едва ли не важнейшим вкладом было строительство полукольца дорог от советской границы в районе Кушки через Кандагар в Кабул и далее на север через перевал Саланг, где был пробит важный туннель на пути в Мазари-Шариф и вплоть до советской границы. Помимо экономического значения, эта дорога стала средством усиления политической централизации страны.

Советская помощь Афганистану в несколько десятков миллионов рублей в год была мизерной платой за эффективную нейтрализацию страны, за спокойную двухтысячекилометровую границу, за отсутствие на территории Афганистана каких-либо иностранных военных объектов, которые можно было бы использовать против СССР. Одна лишь экономия за счет поддержания войск в Средней Азии на минимально необходимом уровне многократно перекрывала все расходы на сотрудничество с Афганистаном.

Демонстративное и реальное невмешательство СССР в афганские дела, деидеологизация отношений обеспечивали и доверие к СССР афганского руководства, и широко распространенные симпатии населения к русским, советским (шурави).

Посетив несколько раз Афганистан в предреволюционные годы, имея встречи и беседы в посольстве СССР в Кабуле, а в Москве — в МИДе и в международном отделе ЦК, автор категорически утверждает, что существовавшее положение дел, включая сам королевский режим Захир-шаха, полностью устраивало советское руководство и что никаких планов его замены не было.

История и внутреннее развитие Афганистана распорядились иначе.

Закостеневший средневековый королевский режим становился невыносимым бременем для зарождающегося среднего класса, буржуазии, торговцев, предпринимателей, интеллигенции, для афганских разночинцев. Он уже не мог адекватно реагировать на потребности в переменах. Требования провести реформы раздавались все громче. Стихийные бедствия и голод в начале 1970-х годов расшатали режим, и он отреагировал в 1974 году верхушечным переворотом родственника короля Мухаммеда Дауда, который провозгласил республику, оставив, по сути, все по-прежнему.

Власть была ослаблена переворотом. А в это время в обществе окрепла другая, крайняя по своему радикализму сила — марксистская Народно-демократическая партия Афганистана (НДПА). Чем больше запаздывали с реформами прежний режим или колониальные власти, тем больше влево склонялась активная часть оппозиции. Это явление стало распространенным: Эфиопия, Ливия, Ангола, Мозамбик, Южный Йемен… Афганистан тоже не стал исключением.

К левым, марксистским группировкам в Афганистане, как и в Эфиопии, примкнула значительная часть революционно настроенного офицерства. Потускневшая в других районах мира модель социализма советского образца для отсталого Афганистана сияла достаточно ярко — слишком разительный контраст с ним представляла советская Средняя Азия. Негативные стороны жизни среднеазиатских советских республик казались афганским марксистам второстепенными по сравнению с достижениями.

Народно-демократическая партия Афганистана была нелегально создана в Кабуле в январе 1965 года. Во главе ее стояли пуштуны Нур Мухаммед Тараки и Хафизулла Амин. В 1967 году от НДПА откололась фракция во главе с таджиком Бабраком Кармалем, названная «Парчам» («Знамя»). Другая, численно большая часть партии, получила наименование «Хальк» («Народ»), по названию печатного органа НДПА. Это был раскол и на личной, и на этнической почве, но также из-за тактических разногласий. Большинство офицеров были хальковцами.

В июне 1977 года обе фракции объединились в НДПА с целью ниспровержения режима президента Дауда. 27 апреля 1978 года Дауд был свергнут в результате кровавого военного переворота, получившего официальное наименование Великая апрельская революция. 29 апреля был сформирован Революционный совет из 35 членов. В первом правительстве Тараки, состав которого объявили 1 мая, было 11 членов «Халька», 10 — «Парчама». Кармаль стал заместителем премьера, а Амин — министром иностранных дел. Реальная власть была в руках Тараки, генерального секретаря НДПА, председателя Революционного совета, премьер-министра и командующего вооруженными силами. Отметим, что «из 21 члена нового правительства, созданного после 17 апреля, 10 учились в США и трое — в СССР»{233}.

За переворотом не стоял Советский Союз. Это обвинение в адрес СССР не раздавалось из серьезных источников на Западе даже в разгар антисоветской пропагандистской кампании. В Межведомственном разведывательном меморандуме США от 28 сентября 1979 года говорилось: «Мы не имеем убедительных свидетельств, подкрепляющих утверждение, что Советы стояли за переворотом, который привел к власти марксистов»{234}.

«Когда поэт и литератор Тараки побывал в 1965 году в Москве на съезде писателей, — говорил специалист по истории Афганистана профессор Ю.В. Ганковский, — его никто на высоком уровне не принял. Лишь референт международного отдела ЦК беседовал с ним и высказал убеждение, что Афганистан не готов к социалистической революции»{235}.

Сейчас стало известно, что о планах переворота знала советская внешняя разведка и даже отговаривала от него руководство НДПА, но безуспешно.

Афганистан созрел для революции. Весь вопрос состоял в том, какой революции, какие силы совершили ее и какую программу собирались выполнять.

Новое правительство с наивным (может быть, преступно наивным) романтизмом, унаследованным от экстремистов из иранской партии Туде, продемонстрировало презрение к исламу и вызвало враждебность значительной части мусульманского духовенства в глубоко религиозной стране.

Автор этих строк, находившийся в этот период в Каире, все ждал сообщения о том, когда же политбюро НДПА заложит мечеть и совершит по этому поводу коллективную молитву, но не дождался. Марксистам, взявшим власть в Афганистане, эта простейшая, прагматичная мысль не приходила в голову.

Афганские революционеры провозгласили амбициозные планы, включая земельную реформу, развитие образования и культуры, освобождение женщины, уменьшение налогов, начали кампанию против коррупции, кумовства, контрабанды и наркотиков. Они не учитывали, однако, социально-политические реалии и духовную и ментальную ориентацию афганского общества.

Аграрная реформа столкнулась с естественным сопротивлением не только землевладельцев, но и самих крестьян, психологически не подготовленных к новому социальному состоянию. Она не учла особенностей распределения земель и воды в различных районах, взаимоотношений помещиков и крестьян. Культурные и общеобразовательные мероприятия, изменение статуса женщин сталкивались с мусульманскими традициями. Борьба с контрабандой нарушила традиционное занятие пуштунских племен и вызвала их недовольство. Стремление навязать централизацию отталкивало и верхушку племен, и местных феодалов.

«Поддержав новый режим, СССР стал заложником сектантских, незрелых и неуравновешенных сил, которые был не в состоянии контролировать, — пишет К.Н. Брутенц в своей книге «Тридцать лет на Старой площади». — Москва угодила в ловушку, вступив в игру, в которой приходится все время увеличивать ставки, не имея возможности ни направлять ее, ни, тем более, выиграть»{236}.

О.А. Гриневский в книге «Тайны советской дипломатии» пишет:

«Громыко ворчал:

— Вот не было печали… Такой был хороший, послушный сосед — ну прямо Финляндия на Юге. Чего же ждать теперь от этих безумцев?

Зато партийные идеологи и международники Суслов и Пономарев быстро перестроились и стали рассматривать Афганистан как еще одну социалистическую — в близкой перспективе — страну. Он виделся им теперь второй Монголией, смело перешагивающей из феодализма прямо в социализм.

На первых порах энтузиастом строительства социализма в Афганистане оказался и начальник Первого главного управления КГБ СССР (советской внешней разведки) В.А. Крючков, хотя его шеф — председатель КГБ СССР Ю.В. Андропов занимал сдержанную позицию»{237}.

В середине мая на совещании в ЦК по Афганистану произошла любопытная дискуссия. Подробности изложил и сам ее участник Г.М. Корниенко:

«Хотя по всем меркам афганское общество было весьма далеко от социалистической стадии развития, людям, подобным Суслову, Афганистан виделся «второй Монголией», перепрыгивающей из феодализма в социализм… Мне вспоминается, как в ходе одного из совещаний в ЦК КПСС по Афганистану я, выразив сомнение по поводу концепции «второй Монголии» применительно к Афганистану, заметил, что интересам Советского Союза вполне отвечало бы, если бы Афганистан, дай бог, стал для него своего рода азиатским вариантом нейтральной Финляндии. Это, как я считал, было бы максимально удобным вариантом и с точки зрения «проглатываемости» его Западом (на что достаточно прозрачно намекал нам З. Бжезинский, помощник президента США по делам национальной безопасности).

В связи с этим моим замечанием последовало недоуменное восклицание Пономарева: «Как можно уподоблять Афганистан Финляндии? Ведь Финляндия — это буржуазное государство». А на мой встречный недоуменный вопрос: «Неужели можно всерьез считать Афганистан созревшим для социализма?» — поторопился ответить Р.А. Ульяновский (правая рука Пономарева по странам «третьего мира»), который назидательно изрек: «Сейчас в мире нет такой страны, которая не созрела бы для социализма»{238}.

Советское руководство наблюдало за развитием событий в Афганистане со смешанным чувством. С одной стороны, с прежним режимом были отличные отношения. Но с другой, «лучшее — враг хорошего». Если целая страна «идет в руки» — почему же отказываться? Ведь королевский режим, в конце концов, был реакционным, коррумпированным, средневековым и даже «проимпериалистическим». К власти в соседней стране пришла братская марксистская партия. Социалистическое содружество в перспективе могло пополниться еще одним членом. Разве не показывал пример Монголии, как можно было миновать капитализм, прыгнуть в социализм и семимильными шагами двинуться к коммунизму?

«Не потерять Афганистан»

5 декабря 1978 года Тараки заключил в Москве 20-летний Договор о дружбе, добрососедстве и сотрудничестве с Советским Союзом, формализовав уже существовавшие отношения.

Поддержка вызывала большую вовлеченность — поднимались ставки — росло сопротивление — создавалась угроза возросшим ставкам — требовалась еще большая вовлеченность… Спираль закручивалась. Никто не решался сказать, что это движение надо остановить. Возрастала военная помощь режиму. Все новые сотни, а потом тысячи военных советников отправлялись в афганскую армию. Новые и новые сотрудники КГБ появлялись в Афганистане, чтобы собирать информацию и сотрудничать с соответствующими афганскими органами. Шла помощь по линии партийных связей, организации органов пропаганды, печати, культурного строительства, экономики. Короче говоря, все советские структуры активно переносились в чужую страну, абсолютно не приспособленную к их восприятию. Уже была плата за все это, уже были жертвы среди советского персонала.

И Тараки, и Амин не раз обращались с просьбой о помощи, о посылке советских войск в Афганистан.

Но была еще грань, качественное различие даже между массированным присутствием советских советников во всех ипостасях и появлением боевых подразделений. Конечно, как и в любом нормальном государстве, предварительные мероприятия уже были проведены. В Средней Азии концентрировались советские войска и соответствующие транспортные средства. Это естественное дело военных: быть готовыми к неожиданностям, к любому развитию событий. Но что толкнуло советское руководство на авантюристическое политическое решение?

Ответ на этот вопрос, как представляется, комплексный и отнюдь не определяется и не ограничивается тем выводом, который содержится в постановлении Съезда народных депутатов СССР «О политической оценке решения о вводе советских войск в Афганистан в декабре 1979 года» от 24 декабря 1989 года: «Съезд народных депутатов СССР… считает, что это решение заслуживает морального и политического осуждения»{239}.

В сентябре 1978 года глухая оппозиция режиму вылилась в вооруженные выступления, которые стали приобретать массовый характер. Их энергично поддерживал в сотрудничестве с США Пакистан, а затем и Китай, Саудовская Аравия, Иран, Египет, Кувейт. На территории Пакистана стали действовать лагеря для подготовки повстанцев. Тысячи человек дезертировали из афганской армии, многие с оружием в руках. Политическая и этническая база режима сузилась из-за вспыхнувшей борьбы внутри НДПА. В августе 1978 года уже начались изгнания из органов власти парчамовцев, их аресты, пытки, расстрелы. Бабрак Кармаль был удален из Революционного совета и «сослан» послом в Чехословакию, потом лишен и этого поста. Он попросил политического убежища в Чехословакии.

В марте 1979 года Хафизулла Амин стал премьер-министром и фактически возглавил министерство обороны. Он значительно усилил свои позиции, хотя Тараки по-прежнему сохранял другие важные посты. Борьба между ними достигнет кульминации к осени 1979 года, когда в стране сложится двоевластие. А пока «наверху» Афганистана делили посты и дворцы, в Герате 14 марта 1979 года восстали несколько полков регулярной армии. Были убиты советские специалисты и члены их семей. После первого успокоительного разговора с Москвой Тараки на следующий день, 18 марта, уже просил ввести в Афганистан советские войска и «ударить по Герату», «спасти революцию».

17, 18 и 19 марта 1979 года заседало политбюро.

Лейтмотивом выступлений 17 марта звучало: «Мы ни в коем случае не можем потерять Афганистан». Всерьез обсуждался вопрос о необходимости ввода войск. «Нам надо сформировать свои воинские части, разработать положение о них и послать по особой команде», — говорил А.Н. Косыгин. «У нас разработано два варианта относительно военной акции», — заявлял Д.Ф. Устинов. А.П. Кириленко, «подводя итог» и перечисляя шаги, которые предстоит предпринять, сказал: «…Пятое. Я думаю, мы должны согласиться с предложением Устинова относительно помощи афганской армии в преодолении трудностей, с которыми она встретилась, силами наших воинских подразделений»{240}. Устинов уже отдал приказ привести в готовность воздушно-десантную дивизию и быстро подтягивать к границе войска.

На совещании в МИДе А.А. Громыко вдруг разоткровенничался: «Поймите одно: если сегодня мы оставим Афганистан, то завтра нам, может быть, придется защищать наши рубежи от мусульманских орд уже где-нибудь в Таджикистане или Узбекистане»{241}. (Отметим, что Громыко не любил и не понимал мусульман, а фундаментализм считал «мракобесием».)

18 марта в воскресенье утром Андропов, Устинов и Громыко встретились на подмосковной даче в Заречье и откровенно обсудили все за и против ответственнейшего решения. Против было слишком много. Возможно, они связались с Л.И. Брежневым, который в субботу и воскресенье отдыхал в охотничьем хозяйстве Завидово. Больной и осторожный генеральный секретарь, видимо, не поддерживал решительных шагов.

На состоявшемся затем заседании политбюро лейтмотивом прозвучали уже другие слова Андропова: «Мы можем удержать революцию в Афганистане только с помощью своих штыков, а это совершенно недопустимо для нас. Мы не можем пойти на такой риск». Вмешательство в Афганистане отбросило бы назад все, что сделано для разрядки, отмечал Громыко. Устинов тоже выступил против ввода войск. А на следующем заседании 19 марта появился «сам» Брежнев и по бумажке зачитал, в частности, следующее: «…Не пристало нам сейчас (курсив мой. — А.В.) втягиваться в эту войну»{242}. На следующий день Косыгин только повторил эту позицию прилетевшему в Москву Тараки. Афганскому лидеру организовали краткую встречу с больным Брежневым, и тот говорил ему те же слова.

Роковое решение было отложено, хотя словечко «сейчас» стоило бы запомнить.

В апреле на базе развернутой (на 11 страницах) записки Андропова, Громыко, Устинова и Пономарева было принято постановление политбюро (№ П/149(XIV), где подтверждалась позиция не вводить войска. «Наше решение — воздержаться от удовлетворения просьбы руководства ДРА о переброске в Герат советских воинских частей, — говорилось в нем, — было совершенно правильным. Этой линии придерживаться и в случае новых антиправительственных выступлений, исключать возможности которых не приходится».

В записке содержался трезвый анализ афганской ситуации, раскрывались ошибки кабульских лидеров и перечислялись неизбежные негативные последствия военного вмешательства{243}.

А пока что грызня в руководстве НДПА усиливалась, повстанцы расширяли свои действия. Советская реакция на события была простой: вы, афганские лидеры, должны помириться, жить дружно и действовать сообща. В Москве просто не знали, что делать.

В начале лета 1979 года была создана Комиссия политбюро по Афганистану формально во главе с Громыко. Ее членами стали Андропов, Устинов и Пономарев. Громыко, однако, старался держаться отстраненно от афганских дел.

«Не впутывайте меня в эти дела, — высказался он как-то в своем близком кругу. — Революция пожирает собственных детей. Эту закономерность вывели французы еще в XVIII веке. И мешать этому бесполезно».

Поэтому председательские функции Андрей Андреевич исполнял чисто формально. А афганские дела творились келейно. Андропов — Устинов; Андропов — Пономарев. Громыко практически всегда соглашался со всем, что они решали. Потом это и утверждалось на заседании комиссии»{244}.

В Кабул дважды летал Б.Н. Пономарев. Более двух месяцев сидел в Афганистане заместитель министра обороны генерал И.Г. Павловский.

12 сентября 1979 года. Тараки, возвращаясь в Кабул из поездки в Гавану, где он принял участие в VI Конференции глав государств и правительств неприсоединившихся стран, сделал остановку в Москве. Его тепло встречал Брежнев.

Когда Тараки вернулся в Кабул, период двоевластия заканчивался. Опираясь прежде всего на армию и органы безопасности, Амин резко усилил свое влияние. Попытки советского посла и представителей других ведомств «помирить» двух лидеров столкнулись с их увертками. Тараки фактически сдал своих четырех сторонников-министров, на отставке и аресте которых настаивал Амин, и трое из них укрылись в советском представительстве.

14 сентября Тараки пригласил по телефону в свою резиденцию Амина. Опасаясь предательства, тот сначала отказался. Но Тараки сослался на присутствие в своем кабинете посла А.М. Пузанова и других советских представителей. Пузанов подтвердил это по телефону, фактически присоединившись к приглашению. В кабинете были представитель КГБ генерал-лейтенант Б.С. Иванов и главный военный советник генерал-лейтенант Л.П. Горелов, а также переводчик Д. Рюриков.

Амина во дворе встретил адъютант Тараки подполковник Тарун и направился впереди всех на второй этаж. За ним шли Амин и его личный охранник. Перед входом в кабинет Тараки стоявшая там охрана открыла огонь. Тарун был изрешечен пулями, охранник Амина ранен, а сам Амин успел убежать и уехать.

Кто организовал покушение? Сам Тараки? Нерешительный и «бесхребетный» президент вдруг пошел на крайние меры? Может быть. Его адъютант Тарун был личным другом Амина и как бы его агентом в окружении президента. Тараки, возможно, это знал и решил им пожертвовать?

Сам Амин организовал инсценировку покушения на себя через своих людей в охране Тараки? Может быть. Ведь он пропустил Таруна наверх, а сам шел, прикрытый телохранителем.

Решительные сторонники Тараки, которые знали, что им нечего терять, так как Амин уже отдал приказ их схватить? Они решили действовать через своих людей в охране президента? Тоже может быть.

Категорический ответ на все эти вопросы не будет дан никогда.

Конкретные последствия были предсказуемы. Армия по приказу Амина окружила резиденцию президента, его охрана не сопротивлялась, два его телохранителя сдались и исчезли навсегда, Тараки был лишен связи с внешним миром.

На следующий день собрался ЦК НДПА. Тараки «единодушно» был исключен из партии, снят со всех постов. Президентом стал Амин.

Советское руководство официально поздравило Амина с назначением. Но Брежнев обратился к нему с требованием сохранить жизнь Тараки. Однако через несколько дней он был задушен, а семья заключена в тюрьму.

Обычные традиции восточной деспотии…

Потом советский посол Пузанов в афганском официальном документе был объявлен соучастником покушения на Амина и вынужден был отправиться в Москву, где и стал «просто пенсионером». Его заменил бывший секретарь Татарского обкома и член ЦК КПСС Фикрят Ахмеджанович Табеев, которому предстояло пробыть на этом посту несколько лет.

До убийства самого Амина оставалось менее четырех месяцев.

Став неограниченным диктатором, Амин продолжал беспощадную чистку «парчамистов» и «халькистов» — сторонников Тараки в армии, органах безопасности, МВД, партии. Гражданская война продолжалась без особых успехов для той или иной стороны. Он чувствовал, что «советские товарищи» ему не доверяют, и рвался нанести визит в Москву, чтобы убедить «товарища Брежнева» в своей полной лояльности СССР. В Москву продолжали идти все новые просьбы о присылке войск, и СССР все больше вползал в афганскую западню: в декабре прислали «мусульманский батальон» для «охраны» нового президента, батальон охраны на авиабазу Баграм.

А сам Амин (кстати, по совету «советских товарищей») стал налаживать понимание с Пакистаном, отказываясь от крайних националистических требований. Он пытался добиться увеличения экономической помощи США и снизить накал напряженности в отношениях с Вашингтоном. В некоторых вопросах он и его сотрудники сопротивлялись довольно бестактному вмешательству советских советников в афганские дела. Осуществлялись контакты с вождями племен, с влиятельными мусульманскими деятелями. Амин не знал, что таким образом он подкреплял растущее убеждение советского руководства в его «двуличии», «неискренности», мало того — в том, что он якобы был (или стал) прямым американским агентом. Кроме того, он когда-то учился в США и, значит, мог быть «завербован».

В протоколе заседания политбюро от 31 октября 1979 года говорилось:

«Совпосольству в Кабуле, Комитету госбезопасности СССР, Министерству обороны и международному отделу ЦК КПСС изучать политику и практические действия X. Амина и его окружения в отношении афганских интернационалистов, патриотов, а также кадров, прошедших обучение в Советском Союзе и социалистических странах; реакционного мусульманского духовенства и вождей племен; внешнеполитических связей Афганистана с Западом и в особенности с США, а также с КНР. При наличии фактов, свидетельствующих о начале поворота Х. Амина в антисоветском направлении, внести дополнительные предложения о мерах с нашей стороны»{245}.

Политический приговор Амину в Москве был подписан. Но как его осуществить? Стали собирать в кулак оппозиционные Амину «здоровые силы в НДПА» из выживших парчамистов во главе с Бабраком Кармалем и отстраненных от власти халькистов. Работу в этом направлении интенсивно вело КГБ. Но реальных возможностей у этих оппозиционеров не было. Самого президента Афганистана решили ввести в заблуждение, пригласить в Москву, не назвав срока визита.

«Молчит история»

Для поддержки переворота Устинов, Андропов, Громыко согласились на необходимость ввода в Афганистан советских войск. Проблема состояла в том, что начальник Генштаба маршал Советского Союза Н.В. Огарков, его заместитель С.Ф. Ахромеев, заместитель министра обороны И.Г. Павловский были против, и они до конца и аргументированно отстаивали свою точку зрения. Но, в конце концов, политические решения принимало политбюро, и они обязаны были подчиниться.

12 декабря 1979 года на политбюро было принято постановление ЦК КПСС № 176/125. Оно звучало просто таинственно:

«Председательствовал тов. Л.И. Брежнев.

Присутствовали: Суслов М.А., Гришин В.В., Кириленко А.П., Пельше А.Я., Устинов Д.Ф., Черненко К.У., Андропов Ю.В., Громыко А.А., Тихонов Н.А, Пономарев Б.Н.

Постановление ЦК КПСС № 176/125 от 12/XII к положению в «А»

1. Одобрить соображения и мероприятия, изложенные тт. Андроповым Ю.В., Устиновым Д.Ф., Громыко А.А.

Разрешить им в ходе осуществления этих мероприятий вносить коррективы непринципиального характера.

Вопросы, требующие решения ЦК, своевременно вносить в политбюро. Осуществление всех этих мероприятий возложить на тт. Андропова Ю.В., Устинова Д.Ф., Громыко А.А.

2. Поручить тт. Андропову Ю.В., Устинову Д.Ф., Громыко А.А. информировать политбюро ЦК о ходе выполнения намеченных мероприятий.

Секретарь ЦК Л. Брежнев № 997 (1 л.)»{246}.

Постановление было написано от руки К.У.Черненко.

«Но вот что интересно, — сообщает Гриневский. — Как мне удалось выяснить, в обсуждении мероприятий, предложенных этой могущественной «тройкой», участвовали 22 человека, и ни один из них до сих пор не проговорился, что они обсуждали. Только много лет спустя помощник генерального секретаря Александров рассказал мне под большим секретом, что эти мероприятия состояли из трех главных блоков:

— устранение Амина спецподразделениями КГБ, изложенное в самых общих чертах, без деталей; из доклада нельзя было понять, идет ли речь об аресте или об убийстве Амина;

— ввод советских войск в Афганистан для поддержки этой акции, на случай если в его защиту выступят верные Амину спецподразделения; после этого советские войска станут гарнизонами в крупных городах, высвободив афганскую армию для борьбы с повстанцами;

— пропагандистское обеспечение этих двух акций.

Просил Александрова опубликовать эти воспоминания, но он категорически отказался.

— Почему? — удивился я.

— Вы что — не понимаете? Меня же убьют!

Андрей Михайлович умер; поэтому я свободен от данного ему обещания не писать об этом при его жизни»{247}.

На том историческом заседании сам немощный Брежнев едва держался и немедленно покинул зал после принятия решения. Все члены политбюро поставили свои подписи, некоторые — постфактум. Подписи Косыгина нет. Он был болен и на заседании не присутствовал.

Добавим к оценке этого решения мнение Корниенко:

«Насколько мне потом удалось реконструировать развитие событий, мучительные размышления «тройки» над проблемой — вводить или не вводить войска — продолжались в течение октября, ноября и первой декады декабря. 10 декабря 1979 года Устинов дал устное указание Генеральному штабу начать подготовку к десантированию воздушно-десантной дивизии и пяти дивизий военно-транспортной авиации, повысить готовность двух мотострелковых дивизий в Туркестанском военном округе и доукомплектовать до полного штата понтонно-мостовой полк без постановки перед ними конкретных задач.

Но окончательное политическое решение о вводе советских войск в Афганистан было принято во второй половине дня 12 декабря 1979 года узкой группой советских руководителей: Брежневым, Сусловым, Андроповым, Устиновым и Громыко (упоминавшийся в некоторых публикациях Косыгин, по моим данным, не присутствовал — он в эти дни был в больнице). Начальник Генштаба Огарков просидел часа два в соседней комнате, его мнением не поинтересовались. Выйдя из комнаты, где шло обсуждение, Устинов сказал ему: «Решение принято. Поехали в Генштаб отдавать команды». Об этом мне рассказывал сам Огарков.

Таким образом, роковое решение приняли даже не полным составом политбюро ЦК КПСС, хотя затем задним числом было оформлено рукописное постановление политбюро, на котором расписались почти все его члены. Однако подпись Косыгина на нем так и не появилась. Я думаю, это тоже сыграло свою роль в решении Брежнева отделаться от него при первом подходящем случае.

Решающее значение для формального одобрения Брежневым предложений Устинова, Андропова и Громыко о вводе войск в Афганистан имел, я уверен, тот факт, что оно было поддержано М.А.Сусловым»{248}.

Узнаем ли мы когда-нибудь правду? Лучше всего на этот вопрос ответил бывший начальник советской внешней разведки Л.Н. Шебаршин:

«Секретных документов, освещающих процесс принятия решения о свержении X. Амина, создания правительства во главе с Б. Кармалем и вводе советских войск в Афганистан, в КГБ не существует. По рассказам моих друзей, немногие документы исполнялись от руки, в единственном экземпляре и были уничтожены по личному распоряжению Ю.В. Андропова. Не знаю, чем руководствовался Юрий Владимирович. Историкам афганской военно-политической кампании придется довольствоваться самым ненадежным материалом — официальными документами и свидетельствами очевидцев.

Не обнаружено таких документов и в Министерстве обороны. Когда занимавшиеся их розыском доложили об этом новому министру обороны Д.Т. Язову, тот не поверил. Но это факт: даже в досье Совета обороны ничего не найдено, кроме просьбы Устинова решить вопрос об оплате ратного труда ограниченного контингента советских войск, вступивших в Афганистан.

Не думаю, что такие документы могли сохраниться и в МИДе. Потому что если они туда и попадали, то только для личного ознакомления Громыко, и тут же забирались обратно. Во всяком случае, Шеварднадзе пробовал разыскать их, но безрезультатно.

Молчит история, не дает ответа»{249}.

«После смены власти в Кабуле 27 декабря 1979 года всем участникам этой операции было рекомендовано все забыть, а документы оперативного характера уничтожить. Ликвидировал и я свои служебные записи, где не только по дням и часам, но и по минутам было расписано, как развивались события в Афганистане в декабре 1979 года», — писал позже генерал-лейтенант В.А. Кирпиченко, проработавший много лет во внешней разведке{250}.

После 12 декабря события развивались стремительно. Они настолько подробно описаны в воспоминаниях их участников, что мы ограничимся здесь лишь самым схематичным изложением.

Были сформированы и переброшены в Кабул спецподразделения КГБ «Зенит» и «Гром» — всего около ста человек. ГРУ собрал «мусульманский батальон» — 500 военнослужащих, в основном из жителей Средней Азии, одетых в афганскую военную форму. Он занял позиции якобы для «охраны» президента вокруг только что отстроенного на окраине Кабула дворца Амина — Тадж-Бек — вместе с президентской гвардией, насчитывавшей 2,5 тыс. человек. Внутри помещения несли охрану родственники и доверенные телохранители Амина. Рядом с дворцом располагались зенитный и стрелковый полки. В Кабуле были две пехотные дивизии и танковая бригада.

План военного переворота разрабатывался настолько секретно, что главный военный советник генерал-полковник С.К. Магометов узнал о нем лишь за несколько дней до начала операции, а посол — в день переворота. Соотношение советских и афганских сил в районе дворца было 1:15. Нужна была внезапность, координация при условии парализации всех афганских средств связи. В случае срыва операции советские военнослужащие были обречены.

Амин 23 декабря был проинформирован о намеченном вводе советских войск. Он выразил благодарность советскому руководству и отдал распоряжение генштабу вооруженных сил Афганистана оказывать содействие вводимым войскам.

В 12.00 25 декабря 1979 года в войска поступило распоряжение, подписанное министром обороны Д.Ф. Устиновым, о переходе государственной границы в 15.00 25 декабря (время московское). Воздушно-десантные части в тот же день стали высаживаться на базе в Баграме. Сухопутные войска перешли пограничную реку. На следующий день и 27 декабря советские части «усилили» охрану важнейших объектов в столице.

В тот же день Амин устроил торжественный обед во дворце для членов политбюро и министров с женами и торжественно произнес: «Советские дивизии уже идут сюда. Все идет прекрасно».

Вдруг сам Амин и его гости почувствовали себя плохо. Советский агент на президентской кухне подмешал в блюдо гостей специальный состав, который должен был к вечеру вывести людей из строя. Этот состав подействовал раньше времени. Президент потерял сознание и лежал в коме. Срочно вызвали ничего не подозревавших советских врачей, которые сделали все, чтобы привести в чувство главу «дружественного государства». Его удалось спасти… на несколько минут.

В четверть восьмого вечера раздался мощный взрыв на севере Кабула — это подгруппа КГБ из «Зенита» подорвала колодец связи, отключив столицу от внешнего мира и прервав связь афганских военных частей с командованием и между собой.

Начался штурм дворца, внутри которого была личная охрана президента. Она отчаянно сопротивлялась. Сюда ворвались спецподразделения КГБ, а «мусульманский» батальон обеспечил непроницаемое огневое кольцо вокруг объекта. В штурме участвовала и рота десантников.

Хафизулла Амин был убит, его труп завернули в штору и вывезли. В ходе перестрелки случайно был убит малолетний сын Амина, а его дочь — ранена. Случайно погиб и один из советских врачей. Всего в спецгруппе КГБ непосредственно при штурме дворца погибло 5 человек, 17 было ранено. В «мусульманском батальоне» погибло 5 человек, ранено 35. У десантников погибло 9 человек, ранено 35. Афганская сторона потеряла несколько сот убитыми. 1700 человек сдались.

Вечером того же дня Андропов связался с находившимся на связи в Баграме Бабраком Кармалем и поздравил его с назначением председателем Революционного совета ДРА.

Захват других ключевых объектов в столице прошел с минимальными потерями. Начальник штаба Якуб сдался, но был застрелен афганцами-парчамистами, участвовавшими в операции.

Власть сменилась. Освобожденные из тюрьмы Пули-Чархи политзаключенные стали занимать высшие посты в государстве.

На следующий день в «Правде» было опубликовано «Обращение к народу» Бабрака Кармаля: «После жестоких страданий и мучений наступил день свободы и возрождения всех братских народов Афганистана. Сегодня разбита машина пыток Амина и его приспешников — диких палачей, узурпаторов и убийц. Разрушены бастионы деспотизма, кровавой династии Амина и его сторонников — этих наемников мирового империализма во главе с американским империализмом»{251}.

Этот бой был выигран. Советские офицеры и бойцы провели блестящую операцию и выполнили свой солдатский долг. Они верили, что избавляют афганский народ от тирана и американского агента и рассчитывали скоро вернуться домой.

Война, в которую советское руководство втянуло свои вооруженные силы, продолжалась еще почти десять лет.

«По прошествии многих лет ясно, что все наши жертвы в Афганистане, увы, были напрасными», — писал генерал-лейтенант В. Кирпиченко, бывший первый заместитель начальника внешней разведки{252}.

27 декабря 1979 года в 12 ночи представителю КГБ при органах безопасности Афганистана Л.П. Богданову позвонил заместитель Ю.В. Андропова, начальник Первого главного управления (внешней разведки) В.А. Крючков: «Надо дать указание замести следы».

Все письменные планы операции, все журналы боевых действий были уничтожены.

Логика рокового решения

Логика принятия решения об интервенции имела несколько уровней. Первый из них — военно-стратегические соображения. В условиях глобальной конфронтации с США рассуждали так: «Если не мы, то они». Если Афганистан — не наш союзник, то в случае победы оппозиции — американский. Потеряв Иран, Вашингтон «должен» устремиться в Афганистан или сам, или через своего союзника — Пакистан. Не дать создать в Афганистане военные позиции Запада, может быть, даже его ракетные базы — такова была логика «оборонительной агрессии» Советского Союза, как назвала советское военное вмешательство лондонская «Таймс»{253}.

В Западной Европе НАТО только что приняло решение разместить ракеты средней дальности, покрывающие европейскую территорию СССР (формально — в ответ на появление советских ракет средней дальности, именуемых на Западе «СС-20»). А вдруг такие же базы появятся в Афганистане? Подлетное время ракет «Першинг-2» — 6–8 минут. Даже военно-политическое руководство не успеет спрятаться в надежные подземные убежища и сохранить свои бесценные, необходимые человечеству жизни в случае ядерного военного конфликта с применением такого оружия. А если в Афганистане будут такие же ракеты — не укрыться и в Сибири. Ни уровень афганской инфраструктуры, ни политическая невозможность для афганского руководства принять такого рода американское военное присутствие, ни процесс принятия решений в США — ничто не учитывалось. Химерическая идея уже приобретала самостоятельную жизнь, становилась, с их точки зрения, политической реальностью.

«Комплекс 22 июня 1941 года» — то есть ситуации, в которой СССР оказался после нападения нацистской Германии, еще сидел в голове советских руководителей.

Опасение «если не мы, то американцы» незаметно переплелось и с другой идеей, также вызванной конфронтацией, но на другом, чисто военном уровне. «Мы отстали от американцев на две войны. Они воевали в Корее и Вьетнаме, а мы нет, — говорили мне советские высокопоставленные военные. — Мы должны проверить в боевых условиях, «обстрелять» свои войска, прежде всего офицерский корпус, проверить боевую технику и новые виды оружия. Нашим будущим министром обороны должен быть какой-нибудь генерал с боевым опытом и боевыми наградами». (Во время таких бесед я вспоминал памятник в Лозанне одному швейцарскому генералу, боевая доблесть которого состояла в том, что он не участвовал ни в одном сражении.)

«Что касается военного успеха операции, то мы же не американцы, которым надо горячие бифштексы возить на боевые позиции, ведь наши действия в Чехословакии были такими, что западные стратеги только ахнули. Покричали несколько недель, охрипли и успокоились. Победителей не судят. В конце концов, мы слабы экономически, военная мощь — единственное, что у нас есть, так надо ее использовать. Мы убедились, что военными методами можно изменить политическую ситуацию — только что мы сделали это в Анголе и Эфиопии, перебросив туда кубинцев, обученных нами, и наше оружие, и снаряжение. Империалисты, их наймиты ничего не могли сделать. Так неужели же здесь, на нашем заднем дворе, наши ребята не наведут быстро порядок и не уйдут с честью и славой?»

Не думаю, что так рассуждали все, но многие — несомненно. Это мнение разделял Ю.В. Ганковский: «Конечно, были обращения от афганского руководства о присылке советских войск. Группа наших высших военных чинов была против. Но другая группа явно желала — у меня сложилось такое впечатление — получить полигон, где можно было бы испытывать и технику, и людей в боевых условиях»{254}.

Мне представляется, что определенный вес имело и пропагандистское клише «интернациональный долг», который был возложен на Советскую армию. Ведь если бы в Афганистане установилась буржуазная военная диктатура, пусть «антиимпериалистическая» (антизападная) и «прогрессивная», посылать свои войска для защиты ее от внутренней оппозиции было бы нелепо. Но там были «свои», «братская партия», взявшая власть под знаменем марксизма-ленинизма, «верные последователи идей социализма», «пламенные революционеры». Нужно было лишь поддержать «здоровые силы» в партии. «Интернациональный долг» заключался в поддержке «братьев по классу», которые собирались лепить Афганистан по образу и подобию старшего брата.

Поддержку этой точки зрения автор нашел у прагматика и выдающегося дипломата Г.М. Корниенко: «…из некоторых нюансов у меня возникло ощущение, что не только над Сусловым, но и в той или иной мере над Андроповым, Громыко и Устиновым довлело, помимо вполне реальной заботы о безопасности Советского Союза в связи с перспективой замены просоветского режима в Кабуле проамериканским, и идеологически обусловленное ложное представление, будто речь шла об опасности потерять не просто соседнюю, а «почти социалистическую» страну, — писал он. — С этой точки зрения решение о вводе советских войск в Афганистан, на мой взгляд, было скорее кульминацией, а не началом нашего ошибочного, излишне идеологизированного курса в афганских делах с апреля 1978 года»{255}. (Хотя среди работников международного отдела ЦК партии, не считая его руководства, сторонников интервенции не было, но их и не спрашивали.)

Помощь афганским марксистам была, пожалуй, последним судорожным актом мифологизированной политики, попыткой претворить в еще одну реальность мессианскую идею, заложенную в основание Советского государства. Ведь не афганские революционеры и не советское руководство действовали в тех обстоятельствах, а Их Величества Исторические Законы, которые предусматривают, что как день сменяет ночь, так и социалистическая формация сменяет капиталистическую. Пусть Афганистан и отсталая страна, в ней и капитализма-то нет, но «с братской помощью СССР» он может перескочить к социализму. Итак, социализм должен шагать по планете, что он и делает. Афганистан лишь очередной пункт его победного марша…

И еще несколько слов об идеологической составляющей решения об интервенции в Афганистан. Когда военный советник при афганском правительстве генерал-лейтенант Л.Н. Горелов докладывал Д.Ф. Устинову о вооруженном восстании в Герате 14 марта 1979 года, маршал отдал ему приказ: «Поднимайте и вооружайте рабочий класс Афганистана!» Горелов ответил: «Слушаюсь!»{256}

В этой фразе было сконцентрировано дремучее политическое и культурное невежество, пожалуй, не только старика Устинова, который по многим вопросам мог иметь ясный ум и стратегическое мышление. Автор убежден, что и он, и Брежнев, Суслов, Устинов, Андропов, Громыко «вышли из «Шинели» Сталина»[18], то есть где-то в глубине, может быть в подсознании, основывали свое мировоззрение на «Кратком курсе ВКП(б)».

Дело не только в том, что в Афганистане не было рабочего класса, а в других странах он почему-то не спешил под коммунистические советские знамена. Дело в наивном, зашоренном видении мира, который существовал, кардинально менялся и развивался сам по себе, а догмы и закостеневшие убеждения в значительной степени определяли поведение кремлевских старцев. Расплата была уже близка.

Никто из высших руководителей не представлял себе ни афганского театра военных действий, ни потенциальной реакции афганского населения, ни социальных условий. Никто не раскрыл даже советской «Военной энциклопедии», в которой в первом томе, в статье «Афганистан», рассказывалось о сложном рельефе местности и поражениях английских войск.

Никто не почитал историю собственной страны — сколько десятилетий потребовалось Российской империи, чтобы покорить маленький Дагестан. А ведь Афганистан — это пятнадцать Дагестанов с более дикими и высокими горами, в которых в значительной мере теряется военно-техническое превосходство наступающей стороны в танках, артиллерии, даже в самолетах, вертолетах, а судьба войны решается в столкновениях сухопутных войск, часто — на уровне подразделений, где важнее традиционное оружие. Не вспомнили, что завоевание Северного Кавказа, где большинство населения было настроено враждебно к христианской России и «белому царю», стоило русским войскам нескольких сотен тысяч жертв.

Все геронтократы, которые в этом участвовали, мертвы: Брежнев, Устинов, Андропов, Громыко, Суслов. Никто ничего уже не скажет. Документы пока не открыты или уничтожены. Никакая «Белая книга», в которой были бы собраны все отчеты посольства, переписка с центром, не издана. Постановление Съезда народных депутатов от 24 декабря 1989 года № 982–1 г. носит декларативный характер, слишком о многом умалчивает. Некоторые публикации в советской печати, в частности в «Комсомольской правде», проливают на это дело кое-какой свет.

27 декабря 1990 года газета опубликовала материал, собранный Валерием Очировым, полковником, Героем Советского Союза, народным депутатом СССР{257}. В Афганистане он служил в вертолетной эскадрилье смешанного авиаполка.

В этом материале приведен перечень просьб афганского руководства в сентябре — декабре 1979 года.

Упоминалась шифротелеграмма, из которой становится ясно, что долгое время Центр, несмотря на своих представителей в Кабуле, старался держаться от авантюр подальше.

«1. Признано целесообразным, считаясь с реальным положением дел, как оно сейчас складывается в Афганистане, не отказываться иметь дело с Амином и возглавляемым им руководством. При этом необходимо всячески удерживать Амина от репрессий против сторонников Тараки и других неугодных ему лиц, не являющихся врагами революции. Одновременно необходимо использовать контакты с Амином для дальнейшего выявления его политического лица и намерений.

2. Признано также целесообразным, чтобы наши военные советники, находящиеся в афганских войсках, а также советники органов безопасности и внутренних дел оставались на своих местах. Они должны исполнять свои прямые функции, связанные с подготовкой и проведением боевых действий против мятежных формирований и других контрреволюционных сил. Они, разумеется, не должны принимать никакого участия в репрессивных мерах против неугодных Амину лиц в случае привлечения к этим действиям частей и подразделений, в которых находятся наши советники.

15.09.79 г. Громыко».

Но и нажим на Москву афганского руководства и наших кабульских представителей, не подозревавших, что решение о вводе войск уже фактически принято, возрастал.

«12 и 17 декабря представитель КГБ встречался с X. Амином. Из высказываний Амина заслуживают внимания следующие.

Амин настойчиво проводил мысль о необходимости непосредственного участия Советского Союза в сдерживании боевых действий бандформирований в северных районах ДРА. Его рассуждения сводились к следующему:

— нынешнее афганское руководство будет приветствовать присутствие Советских Вооруженных Сил в ряде стратегически важных пунктов в северных провинциях ДРА;

— Амин сказал, что формы и методы оказания военной помощи должны определяться советской стороной:

СССР может иметь воинские гарнизоны в тех местах, в которых сам пожелает;

СССР может взять под охрану все объекты афгано-советского сотрудничества;

советские войска могли бы взять на себя охрану коммуникаций ДРА…

17.12.79 г. Представитель КГБ».

На уровне экспертов вопрос, вводить или не вводить войска, вообще не прорабатывался. Как может судить автор на основе бесед в различных ведомствах, мнение всех без исключения экспертов было однозначно — не вводить. Их просто никто не спросил.

(В день объявления о вводе войск я дежурил в редакции «Правда» вместе со своим коллегой Ю. Глуховым, у которого за плечами было несколько лет работы в советском посольстве в Кабуле. Мы оба, не сговариваясь, почти в деталях предсказали развитие событий не потому, что мы были такими «умными». Для специалиста последствия были очевидными. Не нужно было обладать даром ясновидения. В тот же вечер я «поймал за пуговицу» в коридоре редакции главного редактора «Правды» академика Виктора Григорьевича Афанасьева и поделился с ним своими соображениями. «Вы лучше никому их не высказывайте», — холодно посоветовал он, стряхивая пепел с сигареты. Он просто давал мне дружеский совет. Спустя два года из «Правды» был изгнан собственный корреспондент в Кабуле Леонид Миронов, который осмелился — не в корреспонденциях, не на страницах газеты, а в узком правдинском кругу на партийном собрании журналистов-международников — высказать осторожные сомнения по поводу советской политики в Афганистане. На него написала донос участвовавшая в собрании бывшая сотрудница редакции, и руководство «Правды» вынуждено было перевести его на другую работу за «недостаточную политическую зрелость». В почете были те, кто, не колеблясь, черное выдавал за белое и бессовестно врал.)

Монополия узкой группы членов политбюро на принятие решений была такова, что ни Верховный Совет, ни даже ЦК не участвовали в этом процессе.

Важная роль в принятии решения принадлежала лично Леониду Брежневу. И дело не только в тех объективных факторах или дезинформации, которые его подталкивали в этом направлении. Он по-человечески был оскорблен, уязвлен убийством Тараки. (Как так! Человек, которого он только что принимал, человек, который воплощал в себе продолжение великого дела Ленина, убит. Как посмел это сделать какой-то Амин?! Он ведь лично оскорбил любимого лидера советского народа, выдающегося деятеля международного коммунистического и рабочего движения, четырежды Героя Советского Союза, Героя Социалистического Труда, трижды Героя Чехословакии, Маршала Советского Союза… Да кто такой Амин? У него были контакты с ЦРУ? Значит — американский агент. Введем войска на две-три недели, наведем порядок и уйдем.)

Любопытно, что эта гипотеза, высказанная автором в предыдущем издании книги, то есть четверть века назад, была подтверждена в беседах с деятелями, стоявшими около тех, кто принимал решения. А потом появились и воспоминания главного кремлевского врача Е.И. Чазова, который писал: «Брежнев, несмотря на снижение способности критического восприятия, бурно переживал это событие. Больше всего его возмущал тот факт, что только 10 сентября, незадолго до этих событий, он принимал Тараки, обещал ему помощь и поддержку, заверял, что Советский Союз полностью ему доверяет. «Какой же это подонок — Амин: задушить человека, с которым вместе участвовал в революции. Кто же стоит во главе афганской революции? — говорил он при встрече. — И что скажут в других странах? Разве можно верить слову Брежнева, если все его заверения в поддержке и защите остаются словами?»

Приблизительно в таком же духе, как говорил мне Андропов, Брежнев высказывался в его присутствии и в присутствии Устинова. Вряд ли эти замечания Брежнева сыграли роль катализатора вторжения в Афганистан, но то, что события, последовавшие за убийством Тараки, и потеря доверия к Амину со стороны Брежнева и его окружения сыграли роль в вводе войск в Афганистан, нет сомнения. Именно после этих событий началась подготовка к вторжению»{258}.

Какова была роль остальных кремлевских долгожителей?

Не думаю, чтобы осторожный A.A. Громыко был за это решение. Но он не мог нарушить кремлевский принцип — никогда не перечить боссу. И, в конце концов, разве опыт Чехословакии или Эфиопии не был успешным? Разве горы в Афганистане выше, чем в Чехословакии? О том, что они — выше, он вряд ли задумывался.

Ю.Н. Черняков{259}. Громыко, видимо, понимал, что происходило с Афганистаном. Конечно, он бы выступил против ввода войск, если бы мог. Но он знал, что тогда на следующий день он уже будет никем, а вместо него придет другой. Внутренне Громыко был против.

Е.Д. Пырлин{260}. Насколько я знаю, Устинов, конечно, подталкивал Брежнева на решение о вмешательстве. В Министерстве обороны многие считали, что армия должна обстреляться. Соколов, когда стал министром, считал, что даже хорошо, что есть афганская война, вся армия должна пройти через Афганистан. Громыко никогда не перечил Брежневу. Если Брежнев принимал решения, он играл под него. Кроме того, Громыко был уже стар. В Чехословакии все было «удачно». Какая разница?

Ан. А. Громыко{261}. Чтобы определить ответственность каждого за принятые решения, надо поднять документы тех лет. Во всяком случае, ни одно дипломатическое ведомство, по своей сути, не заинтересовано в том, чтобы разразился военный конфликт. У Брежнева был всплеск личных эмоций после убийства Тараки Амином. Но были еще и доклады, которые представлялись и в ЦК КПСС, и в КГБ, и в Министерство обороны. Из того, что я слышал от отца, я совершенно четко для себя делал вывод, что после падения шахского Ирана возникла опасность перенесения американцами своей основной базы, направленной против наших объектов на юге, в Афганистан.

Автор. Я просто хотел бы уточнить: американских военно-воздушных, ракетных и других баз в Иране не было совсем. В Северном Иране располагались крупные базы электронной разведки. В Иране находились большие склады оружия и около 40 тыс. советников. Там создали инфраструктуру для возможного развертывания американских войск, но американских баз, как таковых, в Иране не было.

Ан. А. Громыко. В любом случае понималось так, что «советники» — эвфемизм для обозначения довольно значительного американского военного присутствия. Это угрожало безопасности Советского Союза на южных границах. В Иране находились мощные американские военные базы. Американцы их потеряли. Но то, что советское руководство так долго не хотело использовать военную силу в Афганистане, объясняется нежеланием впутываться в этот конфликт. Если вдруг произошел столь внезапно поворот и было принято решение все же вмешаться, здесь, очевидно, большую роль сыграли эмоции Брежнева. Не один Брежнев, конечно, принимал это решение. Сложилось, очевидно, коллективное мнение, которое принималось в органе, единственном тогда самом высшем органе по принятию внешнеполитических решений.

Автор. Я предполагаю, что Афганистан спас нас от вмешательства в Польше в начале 1980-х годов.

Ан. А. Громыко. Я думаю, конечно, что горькие уроки Афганистана остудили всех в Москве.

(Е.М. Русаков{262}. Это не так. Спасли от катастрофы Ю.В. Андропов и, особенно, В. Ярузельский. Они понимали, что в бой может вступить Войско Польское. Да и НАТО — за забором. А это не Амин с его телохранителями во дворце в Кабуле.)

Автор. Анатолий Андреевич, а вам не кажется, что по Афганистану, как и по другим направлениям, мнение экспертов не учитывалось?

Ан. А. Громыко. С одной стороны, конечно, не учитывалось, а с другой — они и не стремились доложить его «наверх». В научных институтах проводились ситуационные анализы, в которых в общем-то высказывалось мнение, что Афганистан мог бы стать американской ракетной базой.

Роль умного Андропова остается таинственной. Неужели он не мог просчитать шахматную партию на два-три хода вперед? Определенный свет на его поведение проливают слова Б.Н. Пономарева, оброненные в беседе с автором: «Да ведь Бабрак Кармаль был на крючке у чекистов. Ведь он именно на Лубянку к Андропову заходил, когда его сослали в Чехословакию»{263}.

Не исключено, что над Андроповым довлел его венгерский опыт 1956 года — успешное подавление антикоммунистического, антисоветского восстания и подбор на пост лидера Венгрии сильной и гибкой фигуры Яноша Кадара, чтобы обеспечить, как тогда казалось, успех достаточно либерального коммунистического режима в Венгрии, сохранившего преданность СССР.

Андропова и сотрудники КГБ, и работавшие с ним дипломаты характеризовали как человека выдающегося. Но именно поэтому (до прихода к власти) в рамках политбюро, членом которого он стал в 1973 году вместе с Устиновым и Громыко, он должен был играть роль осторожнейшего царедворца, который «не высовывается».

Он не должен был вызывать подозрений ни у впадающего в маразм Брежнева, ни у политической старости и серости — остальных членов политбюро (автор к таковым не относит Устинова и Громыко). Иначе его бы просто съели «товарищи» по высшему партийному и государственному органу. Возможно, ему была бы уготована роль российского Дэн Сяопина, но он «опоздал»: его собственные болезни не позволили сделать это. А пока…

Долгие годы находясь на острие конфронтации с США, черпая сведения, то есть информацию и дезинформацию, от своих разведчиков, Андропов всерьез поверил, что устранение Амина и ввод советских войск в Афганистан не позволят превратить его в американского союзника. Его личная ответственность за то роковое решение не вызывает сомнений.

Е.М. Русаков{264}. У. Черчилль в 1939 году назвал Советский Союз сталинской эпохи «непостижимой головоломкой, завернутой в тайну загадки». То же самое можно сказать и о решении направить советские войска в Афганистан. Правда, известны главные действующие лица этой «загадки»: Брежнев, Андропов, Устинов, Громыко, Суслов. Не имеет существенного значения, кто, кроме работников Генштаба, был против такого решения. Постфактум почти все оказались против. Как говорят американцы, у победы всегда много «родителей», а поражение остается «сиротой».

Первоначально и советское руководство неоднократно отвергало просьбы афганских лидеров о посылке войск. Что же случилось? Почему наверху изменились настроения? Скорее всего, это была совокупность разных факторов, которые и создали кумулятивный эффект.

Автор. То есть вы согласны, что сплелись в одно: и опасение (ошибочное), что Амин переметнулся к американцам и собирается «увести с собой Афганистан», а страна станет союзником США, и там появятся американские ракетные базы, и личная обида Брежнева из-за убийства Тараки, и возможность «размять» наращенные военные мускулы, и уверенность в краткосрочности операции…

Е.М. Русаков. В целом так. Правда, специалисты утверждали, что имелись достаточно убедительные доказательства предательства Амина. Но это не снимает вопрос о том, нельзя ли было найти другое решение этой проблемы, менее чреватое далекоидущими последствиями. К примеру, «перевербовать» Амина и доложить Леониду Ильичу, что тот раскаялся и стал на путь исправления. Что касается ракетных баз в Афганистане, то, действительно, американцев гораздо больше интересовало размещение ракет средней дальности «Першинг-2» в ФРГ (насколько я понимаю, Сибирью они не озаботились).

Автор{265}. Как, по-вашему, принималось это злополучное решение о вводе войск в Афганистан?

Н.Г. Егорычев. Мне кажется, что решение принималось в очень краткие сроки, в значительной мере импульсивно, без достаточной проработки, с уверенностью, что у нас силы есть, мощь есть — и мы наведем порядок. Но оказалось все гораздо сложнее. Что послужило причиной принятия такого решения? Я думаю, что амбиции генерального — в первую очередь. Он был человек недалекий, старый, немощный. Вы помните, был такой эпизод, когда Тараки, возвращаясь из Гаваны, остановился в Москве. У него состоялась очень теплая встреча с Брежневым. Все это показывали по телевидению, в киножурналах, как они целовались, как они приветствовали друг друга. Тараки вернулся в Афганистан, и его там свергли и затем убили. Брежнев это воспринял как личную обиду. «Как же так? Какой-то там Амин не посчитался с таким великим человеком, как Брежнев? Куда же наши смотрели? Кого вы там поддерживаете? Сколько надо человек? Полсотни тысяч? Устинов! Митя! Двигай, наведи порядок!» Митя не знал Афганистана. Леня не знал Афганистана. Но они уже предрешили вмешательство. Под это начали беспринципно подводить политику.

Автор. Как посольство на это реагировало?

Н.Г. Егорычев. Дипломаты, которые находились в посольстве, понимали обстановку и высказывались против вмешательства. Их не спросили.

Автор. Там были хорошие эксперты, я многих знал лично.

Н.Г. Егорычев. Когда я был в Афганистане, я с ними работал в постоянном контакте. Многие уже по второму, по третьему разу были в Афганистане. Мы с ними проводили очень много обстоятельных бесед, и я верил: эти эксперты действительно понимали, что нельзя было вводить войска, но их мнение не учитывалось. Роль других организаций? Насколько мне известно, военные с большой неохотой приняли это решение.

Я имею в виду серьезных военных, Генеральный штаб, в первую очередь Устинова я не считаю военным, поскольку он как министр был инородным телом. Он скорее был политик, но и политик неглубокий… Андропов был очень осторожный человек. Громыко тоже очень осторожный человек, хотя никогда не мог идти против течения. Может быть, это была его ошибка. Может быть, у него были другие ходы в запасе. Мне трудно сейчас сказать. Я не верю, чтобы он так беспринципно вступил в эту игру. Что-то я пока в его позиции не понимаю.

Комиссия Верховного Совета СССР не добралась до истины. Посмотрим, что скажут историки, когда будут открыты все документы… Мы сейчас пытаемся всю вину взвалить на военных. Я с этим не согласен. Военные сделали значительную часть того, что они обязаны были сделать. Они охраняли коммуникации, дороги, аэродромы, они встали гарнизонами по всем крупным городам. Они сумели создать условия, в которых могла укрепиться новая власть. Они помогли создать армию, обучили ее. Большего от военных мы и не можем требовать. Но военные не могут укреплять строй политический. Сидеть на штыках невозможно. А вот политики далеко не все сделали. Все рассуждали о «революционной ситуации», как развивать революцию. Особенно увлекались рассуждениями у Пономарева, в его аппарате. Это нанесло большой вред.

Мы перенесли на землю Афганистана наши методы, которые и у нас не работают. Они (с нашей подачи) по мелкому капиталисту там ударили, по торговцу. Потом стали исправлять. Наши партийные советники там были; среди них были хорошие ребята, честные, добросовестные, толковые, смелые. Но они же не понимали условий.

Автор. Если даже предположить, что какой-нибудь честный второй секретарь обкома приезжал советником в какую-нибудь афганскую провинцию и давал рекомендации, то ничего, кроме вреда, он не мог принести. Вы согласны с этим?

Н.Г. Егорычев. Не совсем, не до конца. Мы их всегда предупреждали: пожалуйста, не вмешивайтесь. Мы их просили не давать советов, а давать мне, в посольство, настоящую информацию о том, что происходило там, в провинции. Афганцы наломали дров с религией, а потом товарищ Наджиб высказывал такое мнение, что в связи с полетом афганца в космос надо бы построить в Афганистане мечеть. Но у них нет таких возможностей. Не поможем ли мы? Мы даже его информацию в очень осторожной форме передавали в Центр. Но Центр не отреагировал.

Ситуацию в Афганистане советское руководство не просчитало. Не смогло предвидеть реакцию Запада, мусульманского мира, Китая. Доверия к советскому руководству на Западе не было.

Консерваторы правого толка, приходившие к власти в одной стране Запада за другой, выступали за жесткость по отношению к СССР. Позиции президента США Картера были подорваны иранской революцией, советскими и кубинскими действиями в Африке. Ось политической жизни в США по внутренним причинам смещалась в сторону большего консерватизма. Разрядка и до Афганистана шла под откос. Было принято решение разместить в Западной Европе ракеты средней дальности. Афганистан сам по себе был не столь важен. А что, если завтра Советский Союз прорвется к Персидскому заливу?

Советник президента США Картера по национальной безопасности З. Бжезинский на следующий день после ввода 40-й армии в Афганистан положил на стол шефу записку. Суть ее сводилась к тому, что Советский Союз вот-вот выйдет к «теплым морям», то есть к Персидскому заливу с его нефтью. Нужно всеми возможными средствами помогать вооруженной афганской оппозиции. Если «прорыв к теплым морям» был пропагандистским бредом, то задача втянуть Советский Союз в свой «Вьетнам» и заставить его за это дорого заплатить была, увы, реалистичной.

«Было желание продвинуться к теплому Индийскому океану или нет? — рассуждал профессор Ю.В. Ганковский. — Продвигаться в сторону океана можно только через Белуджистан. Но мы сдерживали белуджей. Но той информации, которой я располагал и которую я могу оценивать, разговоры о нашем желании продвинуться к Индийскому океану мне представляются несостоятельными»{266}.

Автор{267}. Было ли при принятии решения о вводе войск подспудное намерение приблизиться к Персидскому заливу?

Н.Г. Егорычев. Я нигде не видел подтверждения этой мысли — ни в каких документах, ни в письменной, ни в устной форме, ни в беседах с афганскими руководителями, ни в беседах с нашими руководителями.

Автор. Но есть одна опасная вещь в политике: мы сами ничего не планируем, в задачи наши это не входит, но наши действия таковы, что они не могут интерпретироваться другими иначе, чем так, как они выглядят для наблюдателей со стороны. Пример тому в Европе вы знаете. Если мы не собирались «проутюжить» Европу танками до Атлантики, то зачем мы имели в Европе тройное превосходство в танках? Вы понимаете меня?

Н.Г. Егорычев. Конечно.

Автор. Точно так же в отношении Афганистана. Мы приближаемся к Персидскому заливу. Персидский залив — это нефть, кровь всей экономики Запада. И говорим: нет, нам Персидский залив не нужен. А вы на месте американцев, японцев и англичан как бы объясняли наши действия?

Н.Г. Егорычев. У американцев и у других могли возникать мысли, что в дальнейшем такая угроза может быть. Но я нигде не получал подтверждений, что подобные планы у нас существовали.

Автор. Да. Но если вы политик, вы обязаны учитывать реакцию других на ваши действия.

Н.Г. Егорычев. Запад с самых первых дней ввода наших войск начал выдвигать против нас этот аргумент. В то время таких политических и военных задач мы не ставили, но объективно наши действия могли пугать ту сторону. У них были для этого основания.

Автор. Вы считаете правильным тезис, будто СССР угрожало появление американских ракет в Афганистане накануне ввода наших войск?

Н.Г. Егорычев. Нет, я не принимаю этого тезиса. Во-первых, американцы после Вьетнама никуда бы в тот момент вообще не полезли. Во-вторых, они — прагматики и не стали бы вкладывать средства и политический капитал в Афганистан. Нам тоже нельзя было этого делать.

Автор. Я все же считаю, что афганская эпопея сыграла трагическую, но великую роль. Как Афганистан был следствием якобы удачного вмешательства в Чехословакию в 1968 году, так наши трудности в Афганистане спасли нас от большей трагедии в Польше.

В то время для Китая «советизированный» Афганистан казался угрозой — обход Китая с фланга и давление на дружественный ему Пакистан. Предполагаемый «прорыв» к Персидскому заливу дал бы Советскому Союзу существенные стратегические преимущества и по отношению к Китаю. Поэтому в число трех условий нормализации отношений с СССР Пекин поставил не только вывод советских войск из Монголии, вьетнамских — из Камбоджи, но и советских — из Афганистана. Китай стал активно поддерживать вооруженную афганскую оппозицию. А тем временем нарастало китайско-американское сотрудничество, направленное против СССР. Дипотношения между странами были восстановлены в декабре 1978 года, а в январе 1980 года в Китае побывал министр обороны США Г. Браун. Стороны договорились «о сепаратных, но временно установившихся действиях против СССР в Афганистане»{268}.

Для мусульманского мира действия атеистической коммунистической державы — СССР — были агрессией против мусульманской страны на подступах к Персидскому заливу. А ведь далее лежит Саудовская Аравия не только с ее нефтяными богатствами, но и со святынями ислама — Меккой и Мединой. На юге Аравии укрепился марксистский режим. В Эфиопии «коммунисты» пришли к власти. Так виделась ситуация из Эр-Рияда и других мусульманских столиц. Поэтому естественной была не только их отрицательная политическая реакция на действия Советского Союза, антисоветская мобилизация электронных и печатных СМИ, но и финансовая, и военная помощь вооруженной афганской оппозиции.

В поисках выхода

Введя войска в Афганистан, СССР столкнулся с враждебным, готовым на длительную партизанскую войну населением, получавшим военную, материальную, финансовую и другую поддержку практически со всего мира. Многим в советском руководстве становилось ясно, что военный разгром оппозиции — дело нереальное.

Ю.В. Ганковский{269}. Когда пребывание советских войск в Афганистане затянулось и не ограничилось несколькими неделями, тогда и попытались анализировать ситуацию. Уже в 1980 году в Афганистане один за другим побывали видные советские военачальники. Единодушный вывод был — военного решения нет. Что сделал Устинов? В начале 1981 года он написал докладную записку в политбюро, в которой заявил, что нет военного решения. На этом документе нет ни одной пометки. Я его читал. «Ходить бывает склизко по камешкам иным». Этот документ ушел в архив, его как бы не было.

«Убедившись в течение первого года, что присутствие и военные действия нашей армии в Афганистане не способствуют ни стабилизации обстановки в стране, ни консолидации дружественного нам режима, из Афганистана надо было уходить, — писал В. Кирпиченко. — Ни трезвости, ни мужества, ни дальновидности в этом вопросе советское руководство не проявило, хотя некоторые наши военачальники и политики хорошо понимали ситуацию.

На регулярных совещаниях, где обсуждалось развитие обстановки в Афганистане и на которых я присутствовал, маршал С.Ф. Ахромеев, ныне покойный, генерал армии В.И. Варенников говорили вполголоса: «Поймите, ведь советская армия воюет с народом, и никакой победы в Афганистане быть не может!»{270}

Приняв преступно ошибочное решение, кремлевские лидеры хотели бы пустить события на самотек. Они уже не могли предпринимать никаких действий, делая вид, что ничего особенного не происходит, повторяя одни и те же формулировки-заклинания, посылая по инерции для участия в ненужной для Советского Союза войне своих молодых граждан в военной форме, расходуя миллиарды рублей, счета которым не знали.

Бабрак Кармаль оказался слабым лидером. «На протяжении многих лет мне пришлось с ним (с Б. Кармалем. — А.В.) встречаться, — пишет Чазов. — Это милый, приятный, интеллигентный человек, начитанный, с которым интересно поговорить, тем более что он прекрасно знает английский язык. Но он рафинированный интеллигент, лишенный организаторского таланта, не способный повести за собой людей, вселить в них веру в пропагандируемую идею. Каждый раз, когда я с ним встречался, он выглядел растерянным, подавленным свалившейся на его плечи ответственностью. У меня было такое впечатление, что, изолированный в своем дворце, он не знает, что делать, как выйти из создавшегося положения. Он начал злоупотреблять алкоголем, появились изменения со стороны печени, и нам пришлось строго его предупредить о необходимости соблюдения режима. Он соглашался, но, по-моему, продолжал вести прежний образ жизни. Я предупредил Андропова, который опекал и поддерживал Кармаля, что если тот не прислушается к нашим рекомендациям, то все может кончиться печально»{271}.

Борьба между парчамовцами и халькистами продолжала разрывать партию и армию. А вооруженная оппозиция, подпитываемая деньгами, оружием, кадрами, добровольцами-исламистами из десятков стран укреплялась и расширяла территорию своего контроля.

Сам Ю.В. Андропов лично, с соблюдением всех мер предосторожности слетал в Кабул.

Чуть забегая вперед, заметим, что потери советской и афганской авиации возросли после 1986 года, когда США открыто стали поставлять моджахедам «Стингеры» — усовершенствованные ракеты «земля — воздух», которыми можно было стрелять с плеча по вертолетам и самолетам.

Советское руководство, словно опомнившись, искало политического решения. Но надежды на то, чтобы вывести войска, сохранив дружественный режим, — хотя бы в том же виде, хотя бы в форме коалиции, — были нереальными. США не хотели выпускать СССР из афганского капкана, поэтому все договоренности с Пакистаном или через ООН, готовые на 95 процентов, остались на бумаге. Но уходить было необходимо.

«О том, что Андропов, ставший в ноябре 1982 года первым лицом в партии и государстве, созрел для такого решения, я судил, в частности, по его беседе с Генеральным секретарем ООН Пересом де Куэльяром 28 марта 1983 года, — пишет Корниенко. — Советский лидер не просто сказал ему о своем стремлении к мирному решению афганской проблемы, а откровенно перечислил пять мотивов, по которым он считал это необходимым. Загибая пальцы на руке, Андропов говорил, что сложившаяся ситуация наносила серьезный ущерб отношениям Советского Союза, во-первых, с Западом; во-вторых, с социалистическими странами; в-третьих, с исламским миром; в-четвертых, с другими странами «третьего мира»; наконец, в-пятых, она весьма болезненна для внутреннего положения СССР, для его экономики и общества»{272}.

Что ж, все правильно. Но разве наш «выдающийся» лидер не знал всех этих аргументов, когда голосовал за злополучное решение?

После смерти Андропова 9 февраля 1984 года продолжалась закулисная работа по афганскому урегулированию.

На быстрейшем выводе советских войск настаивали и маршал С.Ф. Ахромеев и первый заместитель министра иностранных дел Г.М. Корниенко. Они считали, что без советской военной поддержки НДПА власть не удержит и заранее надо создавать какое-то коалиционное правительство. Э.А. Шеварднадзе (министр иностранных дел) и В.А. Крючков настаивали на предварительном укреплении НДПА, чтобы она удержалась и после вывода советских войск. М.С. Горбачев колебался. Корниенко, не сработавшегося с Шеварднадзе, перевели первым заместителем заведующего международным отделом ЦК, который тогда возглавлял А.Ф. Добрынин. Вскоре и Корниенко, и начальник Генштаба Ахромеев «ушли» в отставку. Оба были слишком самостоятельными и неудобными для Горбачева — Шеварднадзе.

В докладе XXVII съезду партии в 1986 году Горбачев признал, что Афганистан превратился в «кровоточащую рану», и выразил пожелание, чтобы «в ближайшем будущем советские войска, находящиеся в Афганистане по приглашению его правительства, вернулись домой»{273}.

Горбачевское руководство, конечно, хотело бы сохранить лицо, найти решение, которое позволило бы создать коалиционное правительство с участием некоторых лидеров НДПА. В Москве пришли к выводу, что пора сменить слабого Бабрака Кармаля на более сильную и одновременно более гибкую фигуру. 4 мая 1986 года Мухаммад Наджибулла, прежний глава афганской тайной полиции, заменил Бабрака Кармаля в качестве генерального секретаря НДПА. Он попытался укрепить единство НДПА, активизировать военные действия против вооруженной оппозиции и одновременно расширить социально-политическую базу своей власти.

М. Горбачев искал какое-то решение и на международной арене. Во время государственного визита в Индию в конце ноября 1986 года он призвал Пакистан участвовать в урегулировании{274}. Состоялась встреча на высоком уровне между Москвой и Исламабадом{275}. Соответствующие демарши делались перед лидерами Движения неприсоединения — Робертом Мугабе из Зимбабве{276}, Радживом Ганди из Индии{277}, Шадли Бенджедидом из Алжира{278} — в надежде на посредничество и более благоприятную атмосферу в ООН.

1 января 1987 года Наджибулла призвал к национальному примирению и объявил шестимесячное прекращение огня с 15 января{279}. Его предложение было отвергнуто вооруженной оппозицией. Война продолжалась.

В декабре 1987 года на встрече на высшем уровне в Вашингтоне Горбачев убедился, что Рейган готов к урегулированию на условиях безоговорочного и необратимого вывода советских войск из Афганистана. Видимо, к началу 1988 года в окружении Горбачева созрело решение, что из Афганистана нужно уходить на любых условиях.

8 февраля 1988 года, накануне нового раунда переговоров в Женеве между пакистанскими и афганскими представителями под эгидой ООН, М. Горбачев заявил, что Советский Союз готов начать вывод войск 15 мая 1988 года и завершить его в течение девяти месяцев, если будет подписано соглашение. Он заявил, что СССР хочет видеть в качестве соседа «независимый, неприсоединившийся и нейтральный» Афганистан{280}.

6 апреля 1988 года Наджибулла встретился с Горбачевым в Ташкенте. Через два дня было опубликовано совместное советско-афганское заявление. Восемь его пунктов подтверждали то, что Горбачев выдвинул 8 февраля{281}. 14 апреля 1988 года был подписан пакет соглашений в Женеве. Самое важное из них — обязательство о выводе советских войск из Афганистана в твердо установленные сроки. Но США воздержались от принятия обязательства прекратить помощь вооруженной оппозиции и воздействовать на другие страны (Пакистан, Саудовскую Аравию), чтобы те прекратили свою помощь антикабульским группировкам. «Альянс семи», возглавлявший вооруженную оппозицию, женевские соглашения выполнять не собирался. Фактически все это означало односторонний вывод советских войск{282}.

Но за этим скрывалось большее. Москва и Вашингтон как бы шли навстречу друг другу в общемировых проблемах и стремились убрать такое препятствие, как афганский конфликт перед визитом Рейгана в Советский Союз (29 мая — 1 июня 1989 года). США давали возможность Советскому Союзу сохранить лицо и не превратить уход в то позорное бегство, которое произошло, когда США покидали Южный Вьетнам. Для Соединенных Штатов в любом случае это означало крупный успех, так как Советский Союз убирал свои войска с порога Персидского залива и Южной Азии. 15 мая 1988 года СССР начал вывод войск и продуманно завершил его в зимние месяцы, когда деятельность вооруженной оппозиции была скована погодными условиями.

25 мая 1988 года советское правительство объявило о размерах потерь в Афганистане. На пресс-конференции начальник ГлавПУРа Министерства обороны генерал А. Лизичев сообщил, что «было убито 13 тыс. 310 человек, ранено 35 тыс. 478 человек и 311 пропали без вести». Мало кто поверил в эти цифры, но других не приводилось ни в тот момент, ни позднее. В любом случае США потеряли во Вьетнаме вчетверо больше.

Автор{283}. Почему вас назначили послом в Афганистан? Какая логика была в этом?

Н.Г. Егорычев. В политбюро перебрали около десятка кандидатур. Остановились на мне. Я знал дипломатическую работу, партийную и хозяйственную. Все это нужно было послу в Афганистане. Я не знал Афганистана и не скрывал этого. Но смысл был в том, чтобы поднять авторитет посольства. Там генералы были сами по себе. Было сильное отделение госбезопасности, большое представительство МВД. Ну а посольство играло самую незаметную роль. Я установил очень тесные отношения с Наджибом, не личные, а только на служебной основе. Перед отъездом он наградил меня орденом Апрельской революции. Эта награда считается у них самой высокой — орден весь в бриллиантах. Они его редко дают — слишком дорого. Чтобы посольство могло пережить трудный период вывода наших войск, мы построили бункер на сто рабочих мест, ограждения вокруг посольства, сигнализацию, отрыли щели, чтобы в случае обстрела люди могли туда прыгать. Нужно было вывозить советских граждан — их там было около восьми тысяч. Мы подписали протоколы «об оптимизации нашего присутствия», перекладывали обязанности, которые выполняли там наши, на афганцев.

Автор. Как вы оцениваете нашу помощь Афганистану?

Н.Г. Егорычев. Я был там в период, когда мы выводили наши войска. Мы не должны были бросать эту страну на произвол судьбы. Мы спросили руководителей Афганистана, в чем они нуждаются. Все их просьбы, до единой, мы удовлетворили. Они просили экипировать армию, обеспечить оружием, боеприпасами в соответствии со штатной численностью. Мы им обеспечили это полностью. К нам здесь придирок не может быть. Страна — член Организации Объединенных Наций. Мы должны были помочь создать какие-то резервы, продовольственные, топливные и т. д. Сделали все, что смогли.

В момент интервью режим Наджибуллы еще держался. Поставки из Советского Союза оружия, горючего, продовольствия продлили его агонию на три года, но после распада СССР ни новая Россия, ни среднеазиатские государства не чувствовали ни политических, ни моральных обязательств по отношению к чуждому им правительству. Развязка наступила в апреле 1992 года. Коммунистический эксперимент, стоивший большой крови и материальных потерь, завершился провалом. Навсегда.

Вывод советских войск был завершен 15 февраля 1989 года, когда командующий 40-й армией генерал-полковник Б.В. Громов последним пересек границу на мосту через Аму-Дарью. Никто из высшего советского руководства не прибыл на их встречу. Режим Наджибуллы подпитывался из СССР и просуществовал до 1992 года. Но помощь ему уже была полностью прекращена Б.Н. Ельциным с 1 января 1992 года.

Когда моджахеды заняли Кабул, Наджибулла укрылся в миссии ООН, где оставался несколько лет.

Немедленно начались бои между различными группировками оппозиции. Российским дипломатам стало невозможно оставаться в Кабуле, на территорию посольства падали тяжелые снаряды. Для эвакуации состава посольства и всех российских граждан были присланы три военно-транспортных самолета Ил-76. В первых двух под огнем афганцев вылетели 167 россиян, включая женщин, и почти три десятка сотрудников других посольств. Основной состав дипломатов вместе с послом Е.Д. Островенко и его женой должны были лететь третьим бортом, который был поражен ракетой и загорелся. Члены экипажа и десантники охраны успели покинуть горящий самолет. Все остались живы. Пустой самолет взорвался. 66 человек провели сутки в бункере аэропорта.

Посол Островенко выехал в горящий и стреляющий Кабул, переговорил с исполняющим обязанности президента страны Бурхануддином Раббани и в МИДе, получил ничего не стоившие гарантии безопасности. Представитель лидера группировки Национальное исламское движение Афганистана узбек Абдуррашид Дустум выделил три моторных самолета Ан-36. На них вылетели 29 августа в Мазари-Шариф 66 человек, в том числе посол с женой. Отсюда на автобусах все добрались до Узбекистана{284}.

В 1996 году власть захватило радикальное исламистское движение «Талибан». Игнорируя международный статус миссии ООН, туда ворвались вооруженные талибы, они схватили, пытали, затем убили Наджибуллу, а его тело повесили на площади.

Многострадальной стране предстояло пережить новые акты трагедии.

Глава 8

Закат мессианства. Время Михаила Горбачева

Шел я верхом, шел я низом,

Строил мост в социализм.

Не достроил — и устал,

И уселся у моста.

Владимир Маяковский

Советская политика на Ближнем и Среднем Востоке к моменту прихода к власти Михаила Горбачева в апреле 1985 года переживала кризис. Прежде всего из-за вмешательства в Афганистане, но также вследствие внутреннего надлома советского общества (одним из его проявлений был углублявшийся маразм руководства) и изматывавшего СССР военно-стратегического соревнования с Западом.

Правда, политика огромной державы в обширном регионе была многомерной и складывалась из различных элементов. В ряде случаев запущенные ранее механизмы продолжали по инерции вращаться. Это давало ограниченный эффект и иногда приводило к успехам, если применять к ним критерии тогдашнего внешнеполитического мышления. По-прежнему в советской политике на Ближнем и Среднем Востоке доминировала задача — не допустить или уменьшить военно-стратегическую угрозу с Юга, ослабить там позиции Запада. В рамки этой задачи укладывалась поддержка тех правительств и политических сил, которые выступали против США или, как минимум, стремились укрепить свою политическую независимость по отношению к Западу. Поэтому в Москве пользовались симпатией попытки объединить арабские страны вокруг принципа «антиимпериализма», поддерживался лозунг «арабского единства» в его антизападном содержании, а также определенные националистические или религиозно-фундаменталистские движения в Турции и Иране.

В арабо-израильском конфликте СССР без колебаний принял сторону арабов, что облегчало реальное политическое сотрудничество с ними или давало повод для политических деклараций о подобном сотрудничестве. Оккупация Израилем арабских территорий, лишение палестинцев их национальных прав придавали советской политике поддержки арабов ауру международно-правовой легальности.

Правда, кэмп-дэвидский процесс показывал, что Советский Союз не имел средств воздействия на ключевые государства ближневосточной арены — Египет, с которым дипломатические отношения были заморожены, Израиль, с которым они были прерваны, и Саудовскую Аравию, с которой их фактически не было. СССР мог действовать через других акторов, важных, но не имеющих такого веса: через Сирию, палестинцев, по каким-то вопросам через Ирак, Алжир, Ливию, Южный Йемен. Советский Союз мог испортить политическую игру Соединенных Штатов, не позволить им добиться тех задач, которые они ставили.

Идея поддержки «революционно-демократических» режимов или государств социалистической ориентации сморщивалась как шагреневая кожа, но декларации об этой поддержке оставались обязательными молитвами в политическом катехизисе советского руководства и вплоть до конца 80-х годов в политической практике Советского государства.

Экономическое сотрудничество было существенным инструментом двусторонних отношений с Ираком, Ливией, Сирией, Южным Йеменом, Египтом, а также с Турцией и Ираном. Но практически во всех странах, с которыми установились тесные политические контакты, военное сотрудничество вышло на первый план. Чрезмерные поставки вооружений в Ирак, Сирию, Ливию, оба Йемена, сначала в Сомали, потом в Эфиопию нарушили стабильность в регионе, хотя, очевидно, прямо такой цели не преследовали. Впрочем, зачастую они были вызваны подобными же действиями США, и тогда трудно было определить, где сам предмет, а где зеркало.

Возраставшие советские поставки оружия в качестве средства политического воздействия были скорее признаком слабости, чем силы. Влияние, добытое таким путем, было временным, проблематичным. Уровень региональной безопасности понижался, а уровень риска для СССР повышался. Но главное заключалось в том, что страны региона, хотя их лидеры порой сами не сознавали этого, больше нуждались в экономическом сотрудничестве и в получении новой технологии, которую СССР не мог предоставить, чем в поставках оружия. В 80-х годах все меньше серьезных западных исследований определяли советскую политику в регионе как «имперскую», «агрессивную» или «наступательную». Эти эпитеты появились в 50-х годах и наиболее часто использовались после ввода советских войск в Афганистан и достигнутых с советской помощью временных военных успехов дружественных СССР революционно-авторитарных режимов в Эфиопии, Анголе, Мозамбике.

Если смотреть на политику СССР в регионе глазами Запада, то наблюдалось, так сказать, экстенсивное расширение зоны советского влияния. Были созданы просоветские режимы в НДРЙ и Эфиопии, фактически под контроль Советского Союза и дружественных ему стран был поставлен Баб-эль-Мандебский пролив. Был оккупирован Афганистан, и СССР продвинулся к Персидскому заливу и Индийскому океану. Иранская революция нанесла удар по позициям Запада, что, соответственно, означало выигрыш для Советского Союза. Удары Израиля по арабам подталкивали их к сотрудничеству с Советским Союзом. По-прежнему в глазах многих западных политологов и политических деятелей маячила угроза «финляндизации» Ближнего и Среднего Востока. Казалось, что Советский Союз вот-вот установит контроль над Персидским заливом и подорвет зависимую от импорта нефти экономику Западной Европы и Японии, мощь НАТО.

Идеологическая заданность таких взглядов все меньше удовлетворяла серьезных и объективных аналитиков, среди которых большее распространение получило определение Советского Союза как «державы, не заинтересованной в статус-кво». По этой оценке, советское воздействие на международную политику было в основном подрывным, его целью было создать новый международный порядок, соответствовавший интересам сверхдержавы, которая стремилась расширить сферу своего политического господства и влияния. Для этого Советский Союз поддерживал нестабильность, выступал зачинателем беспорядков, создавал атмосферу отсутствия безопасности и выигрывал от распада существовавшего тогда порядка. Это, по мнению западных аналитиков, в особенности было характерно для важнейшего с точки зрения СССР региона в «третьем мире» — Ближнего и Среднего Востока.

В этих оценках есть полуправда. Идеологические призывы к «единству трех революционных сил современности» подразумевали подрыв «позиций империализма» на Ближнем и Среднем Востоке. Но главный порок такого анализа состоял в том, что с конца 60-х годов СССР был державой не на подъеме, а на все более крутой кривой упадка. Влияние СССР в регионе сначала медленно, а потом все более стремительно уменьшалось, и он более, чем США, на деле, а не на словах был заинтересован в сохранении статус-кво. Даже вмешательство в Афганистане действительно было «оборонительной агрессией», и его неудача лишь подтвердила общую тенденцию.

Но дело не только в этом. Внутренняя динамика развития событий в регионе создавала и нестабильность, и конфликты, и антизападные настроения, потому что именно Запад ассоциировался с болезненной ломкой старых структур, с капиталистической модернизацией.

Действительно, регион не требовал и не требует участия извне какой-либо державы, «недовольной статус-кво», чтобы оказаться в состоянии дестабилизации, брожения, чреватого взрывами. Воспоминания о колониальной эпохе, неудовлетворенные, иррациональные, а поэтому разрушительные национальные амбиции, этнические и конфессиональные столкновения, наличие полюсов богатства и нищеты — и внутри отдельных стран, и между ними — все это создавало объективные условия для подрыва статус-кво. Хрупкость политических структур, по большей части заимствованных у Запада, но переживающих болезненное приспособление к местным условиям и традициям, рост коррумпированных и неэффективно правящих элит сами по себе программировали внутреннюю нестабильность, взрывы и катаклизмы. Массы населения, ставшие пасынками капиталистической модернизации, отвергали ценности западного общества. Политизированный ислам привлекал низы и часть верхов, что приводило к широким народным движениям, подавляемым режимами, и к брожению интеллектуальной элиты и предвещало новые политические бури вне зависимости от конкретной политики западных держав или СССР.

В этих условиях даже старый, доперестроечный Советский Союз был не менее, чем США, заинтересован в том, чтобы предотвратить региональные взрывы с непредсказуемыми последствиями. Иранская революция, например, хотя и приветствовалась по причине ее антиамериканизма, привела к серьезным экономическим потерям для СССР (были прерваны поставки газа из Ирана). События в Иране поднимали волну мусульманского возрождения в советских республиках Средней Азии и Закавказья. Арабо-израильский конфликт не раз угрожал втянуть Советский Союз в конфронтацию сверхдержав, которой он стремился избежать, и тоже приносил значительные экономические потери. Ирано-иракская война создала для СССР трудности во взаимоотношениях и с Багдадом, и с Тегераном, вызвала усиление военно-морских сил США в Индийском океане и опять-таки нанесла ущерб экономическому сотрудничеству и с Ираном, и с Ираком.

Дважды произошло смещение центра тяжести в конфликтных ситуациях — из зоны арабо-израильского противостояния в зону Персидского залива: сначала в 1980–1988 годах в связи с ирано-иракской войной и советской вовлеченностью в Афганистане и начиная с августа 1990 года в связи с иракской агрессией в Кувейте. Лишь интифада — мирное восстание палестинцев на оккупированных территориях — и проблема иммиграции советских евреев в Израиль прерывали эту тенденцию, вновь переносили внимание на отношения между Израилем и арабами.

Оценки действий Советского Союза как «имперских» и «агрессивных», а затем как направленных на «нарушение статус-кво» господствовали в западном политическом мышлении. Они оспаривались лишь некоторыми исследователями, и, так как это было достаточно редко, стоит процитировать одного из них. «На проблему можно смотреть по-другому. Попытки исключить Советский Союз из региона либо через дипломатические маневры, либо через действия в арабо-израильской зоне, через финансовые и стратегические связи в Заливе — все это вызывается безответственным поведением, в котором обвиняют именно Советский Союз. Аналитически неточна и вводит в заблуждение оценка советской политики как игры с нулевым результатом. Советский Союз не несет ответственности за радикальную нестабильность, которая отличает политику на Ближнем Востоке. Хотя он слишком вовлечен в события в регионе, слишком подвержен ударам, чтобы пассивно наблюдать за разрушением своего влияния, его амбиции и возможности не неограниченны. И если оценивать объективно, то советская политика в регионе стремится к осторожности и прагматизму»{285}. Автор отмечал опасность проведения Вашингтоном политики на Ближнем Востоке без учета мнения Москвы для интересов самих США и считал, что есть возможности для взаимоприемлемых соглашений, которые позволили бы начать конструктивно вовлекать Советский Союз в региональные дела.

Действительно, вплоть до кризиса в Персидском заливе трудно найти пример, когда американская администрация пыталась бы понять и учесть законные интересы СССР в регионе и принять меры, чтобы уменьшить советскую подозрительность, хотя условия для сотрудничества, а не соперничества двух держав уже складывались. Вашингтон обращался к сотрудничеству с Москвой в период кризисов. Так было в 1956, 1967, 1969–1970, 1973 годах. «Чем острее и взрывоопаснее ситуация на Ближнем Востоке, тем большей становится готовность США найти общеприемлемые с Советским Союзом подходы для разрешения конкретной создавшейся ситуации», — считает советский дипломат-арабист Р.Ш. Турдиев{286}.

Советские дипломатические действия на Ближнем и Среднем Востоке по большей части были конструктивными, хотя бы на словах. Советский Союз предлагал и общий план безопасности, покрывавший весь регион, и пути и методы решения арабо-израильского конфликта, и план обеспечения безопасности в зоне Персидского залива, выдвигал предложения по Индийскому океану и по Средиземноморью. Они отвергались Вашингтоном как дипломатическая игра, поэтому и стали дипломатической игрой и пропагандой. Но они могли бы стать базой серьезных политических дискуссий, решений, действий, если бы Вашингтон не ставил ту же цель отрицания — исключить СССР из участия в региональных делах, не дать ему права здесь присутствовать. Импульсы для конфронтации исходили с двух сторон. Потребовались несколько лет перестройки, создание новой атмосферы в мире, окончание холодной войны, кризис в Персидском заливе, разрушение прежних стереотипов, чтобы возможности на время, казалось бы, стали превращаться в реальность.

Но это стало отражением, проекцией в регионе тех тектонических сдвигов, которые начали происходить в советском обществе.

Когда 11 марта 1985 года Михаил Горбачев стал генеральным секретарем ЦК КПСС, ему и его сторонникам было ясно, что сталинско-брежневская модель общественного устройства потерпела крах. Была предпринята попытка глубоких реформ в Советском Союзе, названных «перестройкой», хотя никто в советском руководстве не предполагал, какие сложности и кризисы ждут страну впереди.

Во внешней политике стояли задачи остановить разорительную и смертельно опасную гонку вооружений, сократить вооружения, улучшить отношения с Западом, повернув от конфронтации к сотрудничеству, урегулировать и нормализовать отношения с Китаем, найти новые формы связей со странами Восточной Европы, которые тогда считались частью социалистического лагеря, урегулировать отношения с Японией и, наконец, найти выход из конфликтных ситуаций в «третьем мире», особенно в Афганистане.

Многие концепции, выдвинутые Горбачевым и его окружением, не были новыми. Но они подразумевали большую готовность идти на уступки и компромиссы, отказ и в области международных отношений от многих методов, принципов, идеологии прежнего СССР.

М. Горбачев стал говорить о приоритете общечеловеческих принципов над классовыми, о деидеологизации международных отношений, о внедрении понятия баланса интересов взамен баланса силы, о приоритете норм и принципов международного права, о взаимозависимости, под которой подразумевал существование связей, интересов универсального значения, которые выходят за рамки интересов и отдельного государства, и отдельного класса. С его точки зрения, вопросы глобального плана, касающиеся оружия массового уничтожения, международного экономического порядка, окружающей среды, естественных ресурсов, демографии, нельзя было рассматривать в контексте противостояния разных систем, идеологий. В решении этих вопросов не было врагов, все были союзниками. Вместо борьбы за «светлое будущее всего человечества — коммунизм» нужно было искать общие цели, объединяющие СССР, Запад и Восток. Из этого вытекало, что социализм не будет больше соревноваться с капитализмом. В выдвинутых идеях было много прекраснодушия, но в целом они означали признание того факта, что социалистический эксперимент в рамках СССР и мирового социалистического содружества провалился, не доказав своих преимуществ перед капитализмом, а капитализм показал жизненную силу и способность к самотрансформации. Мессианская идея, которая была сердцевиной идеологии Советского государства после Октябрьской революции и накладывала отпечаток на внешнюю политику, доживала последние дни.

Вместе с необходимостью положить конец разрушительной гонке вооружений родилась доктрина «оборонной достаточности», подразумевавшая, что советские вооруженные силы должны сделать невозможной агрессию против Советского Союза. Новый министр иностранных дел Эдуард Шеварднадзе подчеркивал, что здравый смысл, а не идеология должен определять политику.

В «третьем мире» стали отказываться от сотрудничества преимущественно со странами «соцориентации» и переходили к расширению связей с умеренными консервативными режимами. Опыт Афганистана и необходимость покончить с военной интервенцией подразумевали, что Советский Союз уже не может посылать войска в страны «третьего мира».

Правда, холодная война тоже имела свои правила игры, и одно из них состояло в том, что СССР и США никогда не доводили свое участие в региональных конфликтах до прямого противостояния, которое могло бы вызвать дальнейшую эскалацию. Но если раньше советская политика упорно пыталась отделить разрядку в Европе и продвижение по пути разоружения от своей поддержки делу разрушения существующего порядка в «третьем мире», в том числе насильственными методами, то сейчас подход изменился. Идея взаимозависимости и воздействия региональных конфликтов на общую систему взаимоотношений Восток — Запад, СССР — США была признана.

Но не стоит полагать, будто все эти идеи были сразу подхвачены внутри СССР. Еще в январе 1986 года заместитель заведующего международным отделом ЦК, пока еще набиравший силу в партийной иерархии К.Н. Брутенц писал: «Найдя невозможным переделать политическую карту мира, как это делалось в прошлом, империализм пытается подорвать суверенитет освободившихся стран окольными путями, в особенности активно используя экономические рычаги… Неоколониалистская политика империализма — одна из главных причин появления так называемых региональных конфликтов и того, что они остаются нерешенными»{287}. Позднее в своих воспоминаниях К.Н. Брутенц будет излагать совсем другие мысли. Но подобные высказывания отражали господствовавшее тогда настроение и по инерции продолжались.

Ясно, что «третий мир», а значит Ближний и Средний Восток, не считая кровоточащего Афганистана, лежал на периферии интересов Горбачева, как и его предшественников. Видимо не зная ни проблем «третьего мира», ни способов установить с ним новые отношения, Горбачев понимал, что от старых подходов нужно отказываться. Если предстоял пересмотр всей структуры международных отношений, то и политику СССР в «третьем мире» также нужно было переосмысливать. Уже в своем выступлении в ноябре 1987 года, накануне 70-й годовщины Октябрьской революции, Горбачев заявил, что, несмотря на глубокие различия между государствами современного мира, существует «интернационализация мировых экономических связей», произошла всеохватывающая научная и техническая революция, которая затрагивает всех и позволяет поднять вопросы: «в состоянии ли капитализм освободиться от милитаризма», «может ли существовать капиталистическая система без неоколониализма», «может ли она функционировать без неэквивалентного обмена с «третьим миром»{288}. М. Горбачев буквально подталкивал и советских политиков, и советских обществоведов к переосмыслению оценок «империализма», «неоколониализма», всего прежнего взгляда на «третий мир».

Спустя некоторое время в порыве покаяния и самобичевания многие советские политологи и политики стали посыпать голову пеплом и рвать на груди рубашку, обвиняя во всех сложностях «третьего мира» Советский Союз и обеляя Запад. Особенно усердствовали те, кто раньше активно участвовал в создании мифов о «третьем мире».

Но и на Западе реакция на «новое мышление» была сдержанной, а возросший советский потенциал и опыт конца 70-х — начала 80-х годов вызывали искаженное представление о реальных советских намерениях и возможностях. Поэтому еще совсем недавно, в 1989 году, такой знаток советской внешней политики, как американский политолог Э. Рубинштейн, писал: «Интервенции стали интегральной частью советской политики в «третьем мире». Мощные средства проецировать силу вовне сделали возможным для советских войск оказывать помощь там, где им был гарантирован доступ в те или иные страны… Волна советских вмешательств, которая прокатилась по «третьему миру» в 70-х годах, продемонстрировала возможность новых вмешательств в 90-х, что, однако, не является обязательным. СССР может дополнительно использовать возможность проецировать свою военную силу, а режимы в «третьем мире» больше заинтересованы в выживании. Все это делает более привлекательной возможность интервенции Москвы в «третьем мире»{289}.

Мир менялся столь стремительно, что вчерашние оценки на следующий день становились достоянием истории.

Забегая вперед, отметим, что в 1989–1990 годах рухнуло вместе с Варшавским договором «социалистическое содружество». Советское руководство не сделало и жеста, чтобы остановить этот процесс. Исчезла ГДР, ставшая частью единой Германии. Изменилась послевоенная структура отношений в Европе. Сошла на нет и в ноябре 1990 года в Париже официально была похоронена холодная война. США и СССР объявили, что они больше не являются противниками, и после первого шага — согласия об уничтожении ракет средней и меньшей дальности — пошли в 1991 году на соглашение о существенном сокращении своих стратегических ракетно-ядерных арсеналов.

На Ближнем и Среднем Востоке изменения во взаимоотношениях СССР и США запаздывали. Слишком глубоко было недоверие между Москвой и Вашингтоном. В США никак не могли представить себе, что та ограниченная и конструктивная роль, которую Советский Союз готов был играть на Ближнем и Среднем Востоке, не была обманом и никак не противоречила глобальным и региональным интересам США; что даже старые доперестроечные заявления о наличии у СССР законных интересов в регионе, непосредственно расположенном у его южных границ, просто отражали реальность, а не экспансионистские замыслы.

Нужны были доказательства новых подходов или, называя вещи своими именами, готовность на уступки, чтобы атмосфера в регионе начала меняться. Но прошло несколько лет, прежде чем у горбачевского руководства дошли руки до Ближнего и Среднего Востока.

Решение о выводе советских войск из Афганистана стало важнейшей вехой на этом пути.

На этот раз советское руководство провело многочисленные консультации с экспертами, изучалась обстановка на месте. Стала ясной невозможность выиграть войну, продолжавшуюся уже шесть лет. Раскол в Народно-демократической партии Афганистана не оставлял надежды на консолидацию власти.

Война становилась все более непопулярной внутри СССР. Военнослужащие из среднеазиатских республик просто не хотели сражаться в Афганистане, и вся тяжесть войны лежала на славянской части вооруженных сил, не видевших ни цели, ни смысла в жертвах.

Нужно было убрать трудности, которые советское вмешательство создавало во взаимоотношениях с США, Западной Европой, Китаем и некоторыми частями мусульманского мира, в особенности с Пакистаном, Ираном, Саудовской Аравией. Казалось бы, вывод советских войск из Афганистана облегчал поставленные задачи. СССР потерпел политическое поражение, значение которого было смазано тем, что и само советское общество уже отказывалось от той социально-политической модели, которую пыталось навязать своей стране с советской помощью революционное афганское руководство.

В период правления М. Горбачева отношения СССР с другой важнейшей страной северного яруса — Турцией шли в русле уже отработанных формул и методов и соответствовали стратегическим установкам горбачевского руководства.

С началом поставок в Турцию в 1987 году советского природного газа значительно возрос ежегодный товарооборот между двумя странами. К началу 1990 года он вчетверо превысил уровень 1986 года, достигнув 1,3 млрд долларов. Турция предоставила СССР банковские кредиты для закупки товаров народного потребления на 300 млн долларов, а также кредит на 350 млн долларов для финансирования строительства и реконструкции в СССР предприятий легкой и пищевой промышленности. Был создан ряд совместных предприятий.

В 1990 году были подписаны соглашения о культурном сотрудничестве, о борьбе с незаконным оборотом наркотиков, а также в области рыболовства, правовой помощи и защиты инвестиций.

В декабре 1990 года Анкару посетил министр иностранных дел СССР Э.А. Шеварднадзе. А в марте следующего года президент Турции Тургут Озал нанес визит в СССР и подписал Договор о дружбе, добрососедстве и сотрудничестве. По мнению Т. Озала, этот договор поставил отношения двух стран на новую правовую основу в рамках и духе общеевропейского процесса{290}.

Еще шла война в Афганистане, но некоторое советско-египетское сближение, начатое после прихода к власти в Египте Хосни Мубарака, продолжалось. В 1985 году состоялся обмен послами. Стороны стремились к компромиссам и взаимопониманию. Было достигнуто соглашение о выплате Египтом в течение двадцати пяти лет военных долгов, замороженных Садатом. Это открыло дорогу для нового развития экономических связей. Естественно, что Каир отнюдь не собирался переориентировать свою политику, тесно связанную с США. Но нормализация отношений с СССР несколько расширяла свободу маневра Х. Мубарака в отношениях и с Вашингтоном, и с другими арабскими странами.

СССР и Египет обменялись парламентскими делегациями. СССР посетил и заместитель премьер-министра, министр иностранных дел Египта Абдель Магид, а в мае 1990 года — президент Хосни Мубарак.

В.П. Поляков (тогдашний посол в Египте){291}. И правовая, и политическая основа будущих советско-египетских отношений заложена в том солидном, многостороннем, многогранном документе, каким была совместная советско-египетская декларация, где четко выводятся подходы двух сторон к глобальным и региональным международным проблемам. Этот документ, видимо, станет образцом наших отношений со всеми арабами. Мы подписали декларацию об экономическом, торгово-техническом и культурном сотрудничестве вплоть до 2000 года.

Последующие события показали, что оптимизм многоопытного посла был несколько преждевременным.

Было продвижение в сотрудничестве СССР с Иорданией, куда Советский Союз поставил кое-какие средства ПВО. Но тесные связи Иордании с США не изменились, хотя соглашение с СССР и вызвало в Вашингтоне определенное раздражение. Советский Союз по инерции высказал осторожное недовольство соглашением Хусейн — Арафат 1985 года, намечавшим рамки возможных переговоров с Израилем, но приветствовал попытки короля Хусейна играть роль посредника между Сирией и Ираком. Политически СССР выиграл, когда король Хусейн высказался за советское участие в международной конференции по ближневосточному урегулированию. В апреле 1987 года было ликвидировано соглашение Хусейн — Арафат, что тогда сорвало американские посреднические усилия. Это было прежнее перетягивание каната, фактически никуда не ведущий бег на месте.

В июне 1985 года президент Сирии Асад нанес визит в Москву, чтобы встретиться с Горбачевым и скоординировать усилия двух стран в ближневосточных делах. Сирийский лидер хотел также провести зондаж намерений нового советского руководства. Он, как обычно, рассчитывал на увеличение поставок оружия.

В конце 1985 года Москва поставила Сирии новые военные катера, в начале 1986-го — несколько сот новых танков Т-80, а затем, в конце года, — ракеты СС-23 с дальностью действия более 500 км, которые могли создать серьезную угрозу для главных израильских аэродромов{292}. Можно, впрочем, предположить, что эти поставки были запланированы заранее и вовсе не были немедленным следствием визита Асада.

Когда сирийский президент вновь приехал в Москву в апреле 1987 года, опытное и неплохо ориентирующееся в обстановке сирийское руководство скоро поняло, что Советский Союз меняется, как меняется и его политика. Прежнюю роль защитника сирийских интересов Советский Союз играть не собирался. Начиналась адаптация сирийского руководства к новым международным реалиям, медленный разворот к США, вообще к Западу, ставший более заметным во время кризиса в Персидском заливе.

В мае 1988 года вице-президент Сирии Хаддам посетил Москву. И несмотря на коммюнике, в котором говорилось о «доверии между руководством двух стран»{293}, чувствовались разногласия как по поводу сирийской политики в Ливане, так и относительно старых требований Дамаска о «стратегическом паритете» с Израилем.

По западным данным, поставки советских вооружений в Сирию постепенно уменьшались. Самолеты МиГ-29 сначала были поставлены в Индию и Ирак и лишь в августе 1987 года — в Сирию{294}. Видимо, разногласия не были урегулированы и во время визита министра обороны СССР Язова в Дамаск в марте 1988 года. Сирия, регулярно выплачивая экономические долги, задерживала выплату военных{295}.

Советская позиция по поводу ливанского кризиса оставалась при Горбачеве такой же, как и раньше. Советская пресса продолжала поддерживать левые силы в Ливане. Советский Союз не одобрял политики насилия групп, которых поддерживали сирийцы, и не был сторонником полной сирийской гегемонии в Ливане. В Москве были озабочены возможностью сирийско-израильского столкновения в Ливане, но обе стороны выработали здесь свои правила игры и вели себя достаточно сдержанно по отношению друг к другу.

Дипломат. Пока Асад стоит у власти, мне кажется, изменения будут спускаться на тормозах. Каких-то форм нервической реакции типа садатовской со стороны Сирии по отношению к Москве не будет. Мы интересовали сирийцев как источник вооружений — это было главным. В политическом плане они использовали наше влияние для того, чтобы себя изображать на Ближнем Востоке в виде фигуры номер один. Мы не были с Сирией союзниками в подлинном смысле, мы были партнерами в конкретной политической игре. Сейчас меняются и игра, и ее правила, и участники. Драматизма нет. Все-таки экономические связи с Западом у сирийцев преобладали. Наша торговля с Сирией — меньше двух процентов их валового оборота — мизер. Когда раньше речь шла о военном сотрудничестве с Насером, и Садатом, и Асадом, мы всегда находились под прессом их непомерных требований. И каждый раз уступали немножко. Мы считали, что тем самым мы двигаем наши отношения вперед. А у них вот эта наша политика, когда они вынуждены выдавливать из нас что-то по частям, вызывала раздражение, которое накапливалось и отравляло атмосферу в личных отношениях. Правильнее было бы честно открывать карты перед нашими партнерами и говорить им о том, какая у нас стратегия в области военных поставок. Сейчас мы это начали делать. Но раньше мы сами, наверное, не знали, какая у нас стратегия.

Автор. А сейчас мы знаем? Как бы вы ее сформулировали?

Дипломат. Мы уже начинаем все откровеннее говорить о том, что такое «оборонная достаточность». Достаточность для нас и достаточность для них. Это лучше, чем каждый раз отрывать от себя куски под их нажимом.

Автор. Отплатят ли США за жест Асада в период кувейтского кризиса?

Дипломат. Жест в сторону американцев символизировал то, что Сирия принимает новую схему международной игры. Сирийцам, конечно, было трудно, когда в 1987–1988 годах они начали переосмысливать свою международную политику. Здесь проявилась мудрость Асада как политика. Осторожность, взвешенность его действий.

Автор. Вы его считаете сильным политиком?

Дипломат. Бесспорно. Он сильный тактик и может просчитывать свои шаги вперед. У него хороший политический нюх.

Автор. Сирия платит экономические долги?

Дипломат. Экономические — да, как и Египет. Частично — нефтью, частично — товарами ширпотреба.

Автор. А военная задолженность?

Дипломат. У нее крупная военная задолженность, но у нас никто толком не знает, сколько сирийцы нам должны. Но кое-что платят.

Конечно, для новой советской внешней политики режим Каддафи в Ливии представлял опасность не только регионального масштаба. Насеризм, «антиимпериализм», решительный антиамериканизм Каддафи импонировали советскому руководству в период глобальной конфронтации с США. Отдельные его шаги иногда наносили ущерб и тогдашним интересам СССР, но больший — США. От экстремистских позиций Каддафи, например по ближневосточному урегулированию, можно было отмахиваться — в конце концов, не Ливия определяла ход и исход арабо-израильского конфликта. Продажа Ливии оружия в огромных количествах существенно пополняла советскую казну. Лица, связанные с советско-ливийскими отношениями, называли цифру 14–16 млрд долларов валютой или нефтью, полученных СССР за годы сотрудничества с Ливией. Лишь незначительная часть этой суммы оплачивала невоенные поставки.

Но, вступая на путь поиска согласия с США в надежде превратиться из его противника в партнера, СССР просто не нуждался в антиамериканизме Ливии. Мало того, резко негативная реакция на действия Каддафи со стороны и американской администрации, и американского общественного мнения ставила бы в неудобное положение руководство СССР, если бы оно шло на какое-либо «братание» с ливийским лидером. Поставки оружия, которое Каддафи мог применить только против своих соседей, где были, как правило, дружественные США режимы, или против самих США, также становились опасной политической игрой. Поэтому если предоставление Сирии комплексов ракет ПВО «земля — воздух» САМ-5 было воспринято как продолжение бесконечного повышения уровня ставок в военном противостоянии Сирии и Израиля, то появление таких же комплексов в Ливии означало, что это — антиамериканская акция, направленная против гипотетических действий американской авиации.

В апреле 1986 года напряженность достигла такой точки, что самолеты США бомбили военные установки и резиденцию Каддафи в Триполи и объекты в Бенгази в качестве «наказания» за то, что Каддафи якобы дал зеленый свет террористическому акту против американских военнослужащих в западноберлинском ночном клубе, и за то, что ливийцы стреляли по американским самолетам в заливе Сидра. Каддафи объявил его территориальными водами Ливии, что США не признали, демонстративно продолжая использовать его воды и воздушное пространство над ними как международные. Советский Союз делал все, чтобы не оказаться замешанным в инциденте. Советская Средиземноморская эскадра накануне налета «потеряла» 6-й американский флот, а система спутникового наблюдения «не обнаружила» пролет группы американских самолетов из Англии для ударов по Ливии. Но на бомбежки суверенного дружественного государства советское руководство, естественно, ответило протестами, а советская пресса — соответствующим пропагандистским залпом против рецидива «неоглобализма».

Все же отношения с Ливией становились более прохладными, особенно когда ливийская сторона начала задерживать платежи за поставки оружия. Опять-таки данные то этому вопросу в печати не публиковались. Трудный советский союзник резко критиковал встречу Горбачева и Буша на Мальте в декабре 1989 года, расценив ее как вызов соседним странам.

Но в Москве не собирались отказываться от уже созданной базы сотрудничества с Ливией.

О.Г. Пересыпкин{296}. Я два года был послом в Ливии, встречался с Каддафи. Я категорически возражаю против утверждения, будто он ничего не понимает в политике. Я исхожу из простой истины, что человек неумный не может находиться двадцать лет во главе такого сложного государства, как Ливия. Безусловно, его подход, стиль поведения отличен от того, что мы привыкли видеть у других государственных деятелей арабских стран, тем более отличается от нашего.

Автор. Но при их нефтяных доходах в других условиях результаты могли бы быть другими.

О.Г. Пересыпкин. В истории «бы», как вам известно, нет. Каддафи, естественно, ставит грандиозные задачи, у него многое не получается, он очень обидчив. А мы подходим с одной меркой ко всем странам. Я считаю, что Каддафи — фигура уникальная в арабском мире. А как гибко он отреагировал на изменение обстановки! Он восстановил отношения со всеми своими врагами или недоброжелателями: с Сирией, Ираком, Алжиром, Тунисом, а также с Чадом, с которым воевал восемь лет. Он заявил, что готов признать вердикт Международного суда в Гааге по поводу спорных территорий с Чадом. Каддафи — человек очень неординарный и очень противоречивый. Его «третья мировая теория», «Зеленая книга» показывают, что он ищет чего-то, пробует уже двадцать лет. Мы пробовали семьдесят лет — и сейчас видим итоги.

Автор. Каковы задачи Советского Союза в Ливии на ближайшее время?

О.Г. Пересыпкин. Продолжать развивать отношения, находить формы экономического сотрудничества. В нынешних трудностях есть вина и ливийцев, но больше — наша. Точнее, и вина, и беда наша. Ливийцы за свою валюту приобретают новейшую технологию. Мы, к сожалению, не можем этого предложить. Потолкавшись у наших дверей, они идут во Францию, Италию, США. Конечно, мы построили крупные военные объекты, поставили горы оружия, обучили их офицеров. Но наши специалисты жили за колючей проволокой, строили, получали деньги и уезжали. Человеческих контактов с ливийцами не было. И ливийцы нас не знают, и мы их совсем не понимаем, не учитываем особый берберский характер. Они нас не воспринимают, а мы — их. На всех уровнях. Каддафи даже пытался нам польстить, говорил, что за все годы ни одного коммуниста не посадил в тюрьму. Но, видимо, своих коммунистов не было, поэтому и сажать было некого.

Говорит другой бывший посол СССР в Ливии.

И.Н. Якушин{297}. За семь лет моего пребывания послом в Ливии я наблюдал превращение Каддафи из самого закоренелого антисоветчика и антикоммуниста в дружески настроенного к СССР лидера. В 1977 году он официально провозгласил курс на сотрудничество с Советским Союзом как генеральную линию своей внешней политики.

Автор. Чем вызвана эволюция Каддафи во взаимоотношениях с нами? Прежде всего его заинтересованностью в получении советского оружия?

И.Н. Якушин. В основном это так. В него мало кто верил как в надежного партнера.

И наконец, мнение анонимного дипломата.

Дипломат. Каддафи — это последний донкихот арабского мира. Он — последний из той когорты, которая слепо пошла за Насером, увлеченная как его идеями, так и магнетизмом его неординарной личности. Если говорить о странах, где сохранился культ Насера, где, как в храмах, хранили какие-то «нетленные ценности» насеризма, то это — Ливия. Мир совершил уже столько оборотов вокруг своей оси, а Ливия все еще видела ситуацию и в регионе, и в мире, исходя из постулатов насеровской эпохи. Многое в ливийском эксперименте было нам чуждо. На каком-то этапе антикоммунизм выдохся, а после начала перестройки приобрел новую антисоветскую, затем антироссийскую направленность. К чести нашей можно сказать, что после 1985 года мы уже не относились и к Каддафи, и, я думаю, к другим арабским руководителям как к священным коровам, перед которыми можно делать только совершенно определенные телодвижения, занимать приличествующие позы и творить заклинания. Реализм и прагматизм стали определять нашу политику.

Поддержка Ливией попытки государственного переворота в СССР в августе 1991 года резко снизила уровень отношений между двумя странами. Российское руководство практически игнорировало Ливию, особенно после того, как в начале 1992 года она прекратила платежи по военным кредитам. В апреле того же года Совет Безопасности ввел санкции против Ливии за отказ выдать двух сотрудников ливийских спецслужб, подозреваемых во взрыве американского «боинга» компании «ПанАм». Москва нехотя присоединилась к санкциям. От «особых» отношений с Ливией, как и с другими арабскими странами, не осталось и следа.

Глава 9

Политика внешняя, политика внутренняя. СССР — Израиль — палестинцы

Я чувствую себя раздираемым противоречивыми дружескими привязанностями. Сегодня, когда арабский мир и Израиль противостоят друг другу, мы, таким образом, оказываемся как бы разделенными в нас самих, и мы переживаем это противостояние, как будто оно является нашей личной трагедией.

Жан-Поль Сартр

Немедленно вслед за завершением вывода советских войск из Афганистана в феврале 1989 года министр иностранных дел СССР Шеварднадзе посетил Дамаск, Каир, Багдад и Тегеран. Вырвавшись из афганской западни, советское руководство стремилось установить взаимопонимание и с США, и с участниками ближневосточного конфликта, и со всеми мусульманскими государствами.

Подход к ближневосточным событиям с точки зрения реализма означал отказ от принципа «враг моего врага — мой друг», от идеологизированной поддержки стран «социалистической ориентации» только потому, что они заявляют о своем антиамериканизме или же антиимпериализме. Если СССР отказывался от конфронтации с Соединенными Штатами, то арабо-израильский конфликт как ее часть терял смысл в глазах советского руководства. А раз так, Советский Союз был готов к участию в урегулировании в том случае, если бы противостоящие стороны сами нашли форму компромисса.

Однако подобного рода позиция в первые годы не встречала ни понимания, ни доверия со стороны Соединенных Штатов и Израиля. Политика США, которые набирали очки в ближневосточной игре, состояла в том, чтобы держать Советский Союз как можно дальше от Ближнего Востока, постепенно подрывая его позиции, не предоставляя ему даже символической роли. Отсутствие согласия между двумя державами сыграло роковую роль в чрезмерном вооружении Саддама Хусейна: Советский Союз увлекался поставками больших партий вооружения Ираку в надежде получить вознаграждение твердой валютой или нефтью. Одновременно, хотя и в меньших масштабах, шло советское оружие Сирии.

Главной слабостью американской политики, ориентированной на Израиль, было игнорирование палестинских (как и общеарабских) требований и единственной весомой палестинской политической организации — Организации освобождения Палестины. На палестинской карте СССР играл достаточно успешно.

Советское руководство стало искренне стремиться подтолкнуть процесс политического решения арабо-израильского конфликта. Но другие стороны к этому еще не были готовы. Главное сопротивление оказывало руководство Израиля, потому что там понимали, что любое урегулирование должно включать в себя какое-то решение палестинской проблемы.

Во время встречи в марте 1989 года в Вене с госсекретарем США Джеймсом Бейкером Шеварднадзе связал отношения между СССР и США и проблему разоружения с ситуацией в зоне региональных конфликтов, особенно на Ближнем Востоке, в частности с распространением там ракетного оружия. В Москве предполагали, что, с одной стороны, отношения между СССР и США должны были показывать пример урегулирования конфликтов, а с другой — их новое сотрудничество должно было способствовать прогрессу в этом направлении.

Однако, с точки зрения Израиля, «новое мышление» не привело к новым идеям в арабо-израильском урегулировании. Просто потому, что в качестве новых идей руководство Израиля готово было принять только сближение со своей точкой зрения.

Почему Советский Союз продолжал настаивать на мирной конференции? Видимо, играл роль комплекс факторов. Во-первых, потому, что, участвуя в ней, Москва рассчитывала исключить возможность такого урегулирования конфликта, которое имело бы антисоветскую направленность. Во-вторых, приобрести дополнительный международный авторитет, выступая в роли миротворца. В-третьих, становясь вместе с Соединенными Штатами гарантом этих соглашений, обеспечить свое политическое присутствие на Ближнем Востоке. Советские упражнения по поводу названия конференции, числа ее участников, процедуры были больше риторикой, хотя демонстрировали и дипломатическую гибкость.

Ни одна из целей СССР в деле созыва конференции не противоречила интересам Соединенных Штатов. Но слишком сильны были подозрения в Вашингтоне, слишком сильна была инерция усилий, направленных на то, чтобы удалить Советский Союз с Ближнего Востока, чтобы США в те годы поддержали эту идею. Встречи на уровне экспертов, в том числе начальника Управления Ближнего Востока и Северной Африки МИДа СССР Владимира Полякова и помощника госсекретаря США Ричарда Мэрфи, не приводили к взаимопониманию.

Спустя больше года после вывода советских войск из Афганистана взаимопонимания с США по ближневосточным делам все еще не было. В апреле 1990 года на встрече Михаила Горбачева с президентом Сирии Хафезом Асадом собеседники «согласились, что процесс общего урегулирования и выход на международную конференцию тормозит позиция Соединенных Штатов. Она отличается в худшую сторону даже от позиции предыдущей администрации. В результате израильское руководство по-прежнему не получает стимула искать реальный выход из тупика, ведет себя агрессивно, вызывающе»{298}.

Автор{299}. Как вы относитесь к тому, что Ближний Восток оставался вне сферы советско-американского согласия?

Э.А. Шеварднадзе. Мы чувствовали, что сохранялась инерция, не было доверия. Мы должны были выработать партнерство в других районах «третьего мира» — в Центральной Америке, на Юге Африки, чтобы создалась доверительная атмосфера для взаимодействия и на этом направлении. Конечно, нужно было восстанавливать отношения с Израилем, чтобы играть более активную роль в процессе ближневосточного урегулирования. Разрыв дипломатических отношений с Израилем был ошибкой.

В Израиле правительство было расколото. Министр иностранных дел Шимон Перес, который был премьер-министром с 1984 по 1986 год, в общем-то не возражал против конференции в какой-то форме хотя бы потому, что иорданский король Хусейн на ней настаивал. Правый политический блок Ликуд и его лидер Ицхак Шамир были категорически против, не желая расставаться с идеей аннексии оккупированных территорий.

Советский Союз за период после 1967 года достаточно широко варьировал свои предложения как по вопросу об израильских границах, так и о создании палестинского государства на Западном берегу и в Газе, о судьбе Восточного Иерусалима. К концу 80-х годов новое состояло опять-таки в том, что если Советский Союз не собирался продвигать свои военно-стратегические интересы в регионе, то форма урегулирования была для него безразлична. Важны были лишь «три кита», на которых основывалась советская позиция: вывод израильских войск с оккупированных в 1967 году арабских земель, признание национальных прав палестинцев и гарантии безопасности всех государств, включая Израиль. Эта позиция была настолько выигрышной, что Советский Союз не мог от нее отказаться даже в своем стремлении к большему взаимопониманию и с США, и с Израилем.

Отсутствие официальных отношений с Израилем накладывало ограничения на советскую дипломатию на Ближнем Востоке. Еще в беседе с израильским министром иностранных дел Абба Эбаном на Женевской конференции в 1973 году советский министр иностранных дел Андрей Громыко заявил, что прогресс в мирном процессе способствовал бы формальному возобновлению отношений{300}.

Спустя примерно четырнадцать лет, в апреле 1987 года, М. Горбачев заявил в присутствии сирийского президента Асада, что отсутствие дипломатических отношений с Израилем «ненормально»{301}. Это были в общем-то не новые слова в советском лексиконе. Важен акцент, который на этой мысли делался.

Приведу фрагмент беседы с послом СССР, а затем России в Израиле А.Е. Бовиным.

А.Е. Бовин{302}. Ради чего мы разорвали отношения с Израилем? Чтобы потрафить нашим друзьям-арабам? Я думаю, что этого мало для мотивации. У нас есть свои устойчивые государственные интересы на Ближнем Востоке, и именно эти интересы имеют сбалансированный характер в отношениях с арабами и Израилем. Уйдя из Израиля, мы резко нарушили этот баланс и поставили себя в очень уязвимое положение по отношению к американцам прежде всего, нанесли себе большой политический ущерб. Необходимость восстановления отношений стала ясна для нашего руководства примерно в 70-х годах.

Автор. Может быть, даже в начале 70-х.

А.Е. Бовин. Может быть, но у меня разговоры были с Брежневым где-то в середине 70-х годов. Он не высказывал определенной позиции, но отмечал некоторые моменты в пользу восстановления. Громыко, пожалуй, занимал более жесткую позицию. У меня очень фрагментарные впечатления, но, видимо, так. Когда пришел Шеварднадзе, вопрос этот уже назрел, и новый министр стал официально ставить его. Но политбюро было однозначно против.

Автор. Кто конкретно?

А.Е. Бовин. Я не знаю. Когда меня назначили послом в Израиль, я первым делом поехал к Шеварднадзе и спросил у него. Он мне рассказывал, не называя лиц, что всегда наталкивался на сопротивление. Горбачев говорил ему: «Не торопись, потому что другие будут против».

Автор. Но в этом должна быть какая-то логика.

А.Е. Бовин. Есть две причины. Антисемитизм, который я не исключаю в руководстве, отражение антисемитизма в государственной политике. Я знаю, как некоторые члены политбюро относились к конкретным лицам, которых подозревали в том, что у них папа или мама — евреи. Конкретные фамилии не буду называть, это — живущие ныне люди. Вторая причина: братья-арабы. Вот наши союзники, вот наши друзья, зачем мы будем их раздражать?

Автор. Может быть, третья причина — давление военных и экономических кругов, которые процветали на сотрудничестве с арабами?

А.Е. Бовин. Я думаю, что дипотношения с Израилем вовсе не исключали сохранение наших позиций в арабских странах, продолжение торгового обмена, даже продажу оружия.

С началом перестройки в советской печати все чаще стали появляться положительные высказывания в адрес Израиля, хотя это отражало отнюдь не линию советского руководства, а просто большую раскованность средств массовой информации. Отдельные органы печати или журналисты могли высказывать симпатии к Израилю и отношение к арабо-израильскому конфликту, отличное от официального. К началу 90-х годов тон большинства органов массовой информации по отношению к Израилю стал, пожалуй, дружественным, а по отношению к палестинцам и вообще к арабам прежняя официальная теплота в большинстве случаев исчезла. Но русская националистическая печать усилила критику сионизма и Израиля.

В июле 1985 года между советским и израильским послами во Франции состоялась встреча, породившая слухи о возможном восстановлении дипломатических отношений. В Иерусалиме тогдашний премьер-министр Шимон Перес обусловил участие СССР в ближневосточном урегулировании восстановлением дипломатических отношений с Израилем{303}. С тех пор еще шесть лет продолжалось фехтование между израильским и советским правительствами по поводу того, что должно быть раньше: восстановление дипломатических отношений и затем мирный процесс или сначала участие Израиля в мирном процессе (в международной конференции), а потом восстановление отношений. Для тех исследователей ближневосточной политики, которые придают большое значение самому факту наличия или отсутствия посольств в столицах друг друга, это был важный спор, для автора этих строк — второстепенный. Важнее — реальное содержание диалога, и еще важнее — политические действия.

Сам диалог продолжался. Премьер-министр Перес беседовал с советским министром иностранных дел Шеварднадзе в ООН в Нью-Йорке 26 октября 1985 года. 18 августа 1986 года советские и израильские дипломаты встретились в Хельсинки. Но оказалось, что представители двух стран пока говорят на разных языках: израильтяне подняли вопрос об эмиграции советских евреев, а советские представители хотели обсуждать «консульские вопросы».

В апреле 1987 года министр иностранных дел Шимон Перес встретился в Риме с заместителем заведующего международным отделом ЦК К. Брутенцом и консультантом того же отдела, специалистом по Ближнему Востоку А. Зотовым, будущим послом в Сирии. Э. Шеварднадзе встретился с новым министром иностранных дел Израиля Моше Аренсом во Франции в январе 1989 года и через месяц — в Каире, во время своей поездки по Ближнему Востоку. Стороны как будто бы шли навстречу друг другу. Но израильская печать, толкуя выступление Шеварднадзе в Каире, расценила его слова о необходимости диалога между Израилем и ООП как «условие» для возобновления дипломатических отношений между СССР и Израилем.

Советская консульская миссия прибыла в Израиль в июле 1987 года, чтобы заниматься делами советских граждан и советской собственностью — землей и зданиями — в Израиле. Однако миссия оставалась там практически постоянно, включив в себя политического представителя МИДа, а не только консула. В 1988 году в Москву прибыла израильская консульская группа. В конце 1988 года СССР и Израиль пошли на беспрецедентное сотрудничество в вопросе о выдаче бандитов, угнавших советский самолет в Израиль. Израильтяне оказали помощь жертвам землетрясения в Армении. Начали восстанавливаться культурные связи.

Но на повестке дня стоял вопрос гораздо более важный, чем восстановление дипломатических отношений, а именно эмиграция советских евреев в Израиль. Пожалуй, он перевешивал по своему значению все другое.

Общее развитие демократического процесса в Советском Союзе снимало ограничения и на эмиграцию из страны. Разрешение на выезд получили 10–12 тыс. «отказников». В 1987 году было позволено примерно 8 тыс. человек эмигрировать в Израиль. Это число почти удвоилось в 1988 году, а затем резко увеличилось до уровня почти 10 тыс. человек в месяц. Пик был достигнут в декабре 1990 года — 35 тыс. человек, чтобы в феврале 1991 года упасть до 4 тыс. Всего с 1990 года до весны 1992 года в Израиль выехало около 400 тыс. человек{304}.

Две тесно связанные проблемы угрожали безопасности и будущему Израиля изнутри. Одна — палестинская интифада, вторая — демографическая ситуация. Соотношение рождений и смертей евреев и арабов было таково, что в первом десятилетии XXI века численность и тех и других на территориях к западу от реки Иордан должна была сравняться. Волна советских евреев-иммигрантов существенно меняла демографическую ситуацию. Был бы выбор — возможно, 80–90 % советских эмигрантов-евреев предпочли бы уехать в США. Но усилиями США и Израиля этот поток был направлен в Израиль.

Советский Союз действительно не жалел усилий для того, чтобы добиться обязательства Израиля не расселять советских евреев на оккупированных территориях. В этом же направлении действовала на словах и, может быть, частично и на деле американская администрация. Однако реальных рычагов давления на израильское правительство у СССР не было.

Для СССР отношения с Израилем, позиция в ближневосточном конфликте стали щепетильным и важным делом и во внутренней, и во внешней политике. Чтобы представить себе его подлинный вес, придется обратиться к истории.

В начале ХХ века в царской России, включая Польшу, проживала самая многочисленная еврейская община на земном шаре — более пяти миллионов человек, или более двух третей всех евреев мира. К 90-м годам эта группа оставалась третьей в мире по численности после США и самого Израиля. По официальным данным, в СССР было около 2,2 млн евреев{305}. Но можно предполагать, что в это число входили только те, кто был записан в паспорте как «еврей», а не ассимилянты, которые уже считали себя русскими, украинцами, белорусами и у которых в графе «национальность» слово «еврей» отсутствовало.

Естественно, возникает вопрос — кого считать евреем в Советском Союзе. Во Франции, скажем, слово «француз» или «англичанин» пишется с большой буквы, означая национальную принадлежность, причем понятия «гражданство» и «национальная принадлежность» сливаются. Слово «еврей», как и слово «христианин», пишется с маленькой буквы, означая религиозную принадлежность, то есть подразумевается, что национальность человека — француз, но он может быть христианского, мусульманского или иудейского вероисповедания. В царской России еврей-выкрест уже не считался евреем (иудеем), а сливался со славянским, христианским населением. По расплывчатой терминологии, принятой в СССР, к евреям относились не только большинство ашкенази, то есть евреев — исторических выходцев из Германии, говорящих в быту на идиш, но и «горские евреи» (таты), и бухарские евреи. Но как бы то ни было, абсолютное большинство советских евреев составляли ашкенази, и именно о них идет речь.

Считается, что в Палестину до образования Государства Израиль прибыло несколько больших волн иммигрантов начиная с 1880 года, когда впервые переселенцы — евреи из Европы появились на этой земле. Шестая волна (1939–1948) была следствием нацистских преследований и истребления евреев. Первые три волны почти полностью пришли из царской России, включая Польшу и Прибалтику. В Палестину приезжали мужчины и женщины, вдохновленные идеей возрождения Израиля. Многие из них были подвержены влиянию российских революционных идей. Сионистское движение в основном формировалось в России и Польше. Многие исторические лидеры и теоретики сионизма были выходцами именно из Российской империи. Ментальность еврейских интеллектуалов и политических деятелей формировались под сильным влиянием русской интеллигенции. «Образ мышления, привычки, нравы, вкусы еврейских и других студентов в России и Восточной Европе были необычайно похожи в начале века, — пишет историк Уолтер Лакер. — …Жизнелюбие, идеализм, «широкая натура», вкус к эмоциональным дискуссиям, любовь к длинным речам, предрасположенность к внешнему эффекту и фразе — все эти свойства, как и многие другие, были общими как для русских интеллектуалов, так и для российских евреев»{306}.

Личные впечатления подтверждают это наблюдение, возможно ставшее банальным. Можно вспомнить беседу в Лозанне в кругу тех, кто представлял «сливки» левоцентристского, либерального политического и политологического истеблишмента Израиля, и хотя разговор шел по-английски, казалось, что ты беседуешь в подмосковном доме отдыха с советскими евреями-интеллектуалами. Или приятное удивление израильского журналиста, который восхищался холодцом в доме автора и вспоминал, что такой же готовила его тетушка родом из-под Винницы.

Старые привязанности или то, что от них осталось, несомненно, воздействуют на израильских руководителей и позволяют им легче общаться с советскими ашкенази. Эта же близость сыграет свою роль в первые годы перестройки и гласности, которые позволят советским евреям свободно выражать свои чувства к Израилю.

За пределами темы этой книги лежит вопрос, почему в царской России среди евреев был самый высокий процент лиц, вступивших на путь революционной борьбы. Видимо, сыграли свою роль и колоссальная социальная ломка, вызвавшая капиталистическую трансформацию Российской империи, особенно ее западных областей, затронувшая значительную часть евреев, и пробуждение социального самосознания, которое в тот период стало доминировать над этноконфессиональным, и бесправное положение в России евреев, впрочем, как и сотен других этноконфессиональных групп. Из числа осужденных за политическую деятельность 13 % в конце XIX века составляли евреи. Иногда их процент поднимался до 18 и даже 24{307}. В.И. Ленин, говоря о численном составе организаций, которые образовали Российскую социал-демократическую рабочую партию после объединительного съезда, отмечал, что 31 тыс. составляли русские и нерусские представители России, 26 тыс. — Польши, 14 тыс. — Литвы, 33 тыс. — евреи{308}.

Символом веры российских революционеров да и либералов были сотрудничество и равноправие всех «наций, национальностей, народностей», то есть этносов, этнических и конфессиональных групп. Умение российской интеллигенции находить формы сожительства с нерусскими, уважение ко всем этноконфессиональным группам подталкивали ее к выступлениям не только против диких проявлений антисемитизма, таких как погромы, но и против любой дискриминации евреев в России. Среди тех, кто поднимал свой голос в защиту евреев, были писатели и поэты: Максим Горький, Александр Блок, Александр Куприн, Владимир Короленко; ученый-физиолог Иван Павлов; историк Максим Ковалевский; геохимик, геолог и философ Владимир Вернадский; сотни других ученых и выдающихся деятелей культуры, науки, политики, в том числе лидеры РСДРП.

Сионистское движение находило немало приверженцев среди евреев Российской империи. Но В.И. Ленин считал, что марксизм несовместим с национализмом, даже с самым справедливым, самым «чистым», самым тонким и цивилизованным{309}. На место национализма марксизм ставил интернационализм, слияние всех наций. Сионизм отвергался большевиками как разновидность национализма.

Вместе с революцией миф о земле обетованной в Палестине ушел в тень другого, ярко сиявшего мифа о создании социалистического общества — царства Божьего на земле — на земле бывшей царской России. Евреи были и среди творцов этого мифа, и среди потерпевших (представители крупного и среднего капитала, верхних и средних слоев российской интеллигенции). Позднее они были и среди палачей, и среди жертв, причем в больших пропорциях среди тех и других, чем их доля в общей численности населения.

В Советском Союзе официальная национальная, религиозная или расовая дискриминация в 20–30-х годах сменилась в общем-то официальным равенством. Антисемитизм не просто исчез из официальной практики, но был объявлен вне закона, стал уголовно наказуемым преступлением, как и другие формы национализма. В 1927 году соответствующая статья Уголовного кодекса РСФСР предусматривала минимум два года заключения для лиц, виновных в «пропаганде или агитации с целью возбуждать национальную и религиозную вражду»{310}.

Советское общество обеспечило невиданную ранее вертикальную и горизонтальную социальную мобильность для евреев. Среди лидеров Октябрьской революции было много евреев. Лев Троцкий — председатель Военно-революционного комитета Петрограда, а затем нарком по военным и морским делам, практически вторая после Ленина фигура в революции. Яков Свердлов — член Военно-революционного комитета Петрограда, с ноября 1917 года вплоть до своей смерти в 1919 году был председателем Центрального исполнительного комитета, что примерно соответствовало посту главы государства. Лев Каменев был заместителем председателя Совета народных комиссаров. Григорий Зиновьев, основатель и руководитель III Интернационала, возглавлял важнейшую в 20-х годах ленинградскую партийную организацию. «Ни в какой самой цивилизованной стране Запада, включая Францию, где евреи издавна были ассимилированы и стали пользоваться полными гражданскими правами (но где было дело Дрейфуса), подобные возможности для евреев были немыслимы… Хотя Блюм и возглавлял правительство Народного фронта», — писал французский публицист Анри Аллег{311}.

С конца Гражданской войны до начала Великой Отечественной 400–500 тыс. евреев Украины и Белоруссии переселились из местечек, чтобы начать новую жизнь в больших городских центрах, и начали сливаться по образу жизни с русским, украинским, белорусским населением.

Процент евреев, занявших официальные посты, был выше, чем их численность по отношению ко всему населению. В 1927 году евреи, составлявшие 1,8 % общего населения Советского Союза, 5,4 — населения Украины, 8,2 % — населения Белоруссии, занимали 10,3 % административных постов в Москве, 22,6 — на Украине, 30,6 % — в Белоруссии{312}. Но постепенно и на Украине, и в России, и в Белоруссии доля еврейских функционеров несколько уменьшилась.

В 1929 году евреи занимали 9 % всех постов комиссаров в Красной армии. Такие военачальники, как Якир, Фельдман, Гамарник, были евреи. Еще в 1939 году после процессов, осуждений, уничтожений из 139 членов ЦК 15 были евреями (11 % общего числа){313}.

Среди семейного окружения Иосифа Сталина было довольно много евреев: зять, первый муж Светланы — Григорий Морозов, сноха, жена его сына Якова, жена брата его первой жены. В 20– 30-х годах Иосиф Сталин сотрудничал со многими евреями, и против него не выдвигалось обвинений в антисемитизме. Автор предполагает, что он был просто лишен любых национальных чувств, считая целые народы лишь пешками в борьбе за торжество марксизма-ленинизма и за личную тотальную власть.

Евреи устремились в образование, и они стали самой образованной этнической группой в Советском Союзе. На тысячу человек своей возрастной группы евреев, получивших высшее образование, в четыре раза больше, чем русских; в шесть раз больше, чем украинцев и казахов; в пять раз больше, чем эстонцев. По данным на 1966 год (пропорция ко второй половине 80-х годов изменилась лишь в результате массовой эмиграции в Израиль), евреи составляли 15 % всех врачей, 8 — журналистов, 10 — судей и адвокатов, 8 % актеров, музыкантов и артистов. На тысячу евреев было 22 научных работника против 4 для русских и 2 для украинцев. С 1941 по 1981 год десятая часть лауреатов Ленинской премии — 142 на 1347 человек — были евреи{314}. Все эти цифры учитывали лишь тех, кто официально признавал себя евреем.

Резко менялся образ жизни и тех, кто не пробивался в интеллектуальную или административную элиту страны. Было создано три автономных еврейских района, из них два — в Крыму. Но на этом рост еврейского сельского населения прекратился{315}.

Большая часть евреев перед революцией говорила на идиш. Иврит не был распространен. Его понимало лишь немногочисленное меньшинство, в основном глубоко религиозные люди. С распространением сионизма его изучение несколько усилилось, но незначительно.

В первые два десятилетия советской власти, с одной стороны, разрешалось развитие еврейской культуры, с другой — шел бурный процесс ассимиляции. В 1926 году идиш не считали своим родным языком 30 % евреев, хотя в конце XIX века он был родным для абсолютного большинства. Число начальных школ на идиш росло до начала 30-х годов, затем стало резко сокращаться. В 1933 году один из великих еврейских поэтов — Перец Маркиш печально писал: «Наш читатель нас покидает. Книга на идиш уже не является необходимостью»{316}. Соломон Рабинович, советский писатель и журналист, отмечал, что многие хотели ассимилироваться, слиться с большинством населения: «Поколение евреев, пришедших из провинциальных местечек, прогрессивно растворилось в массе других национальностей. Их дети получали образование, естественно, в другом окружении. Со временем русский, украинский или белорусский становились неизбежно разговорными языками в этих семьях…»{317}

Евреи отказывались от своего еврейского происхождения быстрее и радикальнее, чем это происходило во Франции или Германии. После победы революции они рвали связь с синагогой. Да и сами синагоги уничтожались в атеистическом государстве, как и церкви или мечети.

Переселяясь в большие города, евреи надеялись на полную интеграцию в советскую жизнь. Сознательно или нет, они расставались с «менталитетом гетто», в соответствии с которым в течение веков мир виделся разделенным на два противоположных лагеря — евреев и гоев. То, что эта новая жизнь означала быструю потерю «еврейского характера», не беспокоило большинство. Даже если у них сохранялись какие-то связи с культурой идиш, даже если они чувствовали привязанность к старым еврейским мелодиям или песням детства, даже если они оставались в чем-то преданными древним традициям, они поворачивались спиной к жалким перенаселенным местечкам и лицом к новому будущему в стране, где национальное и религиозное происхождение не должно было играть никакой роли.

Евреи активно поддерживали тезисы большевистской пропаганды о слиянии наций, интернационализме. Эта позиция была не новой. Во время французской революции 1789 года представители французских евреев требовали «чести быть принятыми в качестве французских граждан во французскую нацию»{318}.

Ужасы нацистского геноцида разбудили дремавшие еврейские национальные чувства. Чтобы объединить усилия всех против смертельного врага и завоевать симпатии на Западе, Сталин создал 6 апреля 1942 года комитет, названный впоследствии Антифашистским еврейским комитетом, во главе с выдающимся актером Соломоном Михоэлсом. В комитет вошли известные представители интеллигенции и политические деятели еврейского происхождения. В конце войны Соломон Михоэлс написал письмо Сталину, предлагая собрать уцелевших евреев в Крыму и создать там Еврейскую автономную республику. Это пожелание станет через несколько лет политическим преступлением.

«Сталин после войны играл на русском национализме, который его спас во время войны, — рассказывал работник ГРУ. — Мне передавал человек, читавший резолюцию Сталина на письме Михоэлса: «За Крым пролито слишком много русской крови, чтобы его кому-либо (подчеркнул) отдавать». Поставил точку и сломал карандаш на точке».

За годы войны 340 тыс. советских евреев были награждены орденами и медалями на фронте и в тылу, 157 человек стали Героями Советского Союза, 72 — Героями Социалистического Труда{319}.

В преданности советских евреев режиму Сталина в ходе войны и в первый период после окончания войны, казалось, не было сомнений. Освобождение территорий СССР и стран Восточной Европы от нацистской оккупации, разгром фашистской Германии означали спасение уцелевших от геноцида евреев благодаря победам Советской армии, бесчисленным жертвам всех народов Советского Союза.

В Ялте в феврале 1945 года Сталин, Рузвельт и Черчилль согласились на консолидацию еврейского национального дома в Палестине и открытие дверей этой страны для еврейской иммиграции в близком будущем.

Палестинский вопрос не занимал в советской политике в регионе особого места. Арабские страны воспринимались в Москве как зона господства «британского империализма», и любое его ослабление приветствовалось. Еще в 1946 году СССР требовал прекращения британского мандата на Палестину, вывода британских войск и создания «независимой Палестины». Затем появился термин о возможном создании «двуединого еврейско-арабского государства». Но поддержка «реакционными пробританскими арабскими режимами» палестинских арабов, антибританская позиция сионистов, старые связи с еврейскими левыми в Палестине способствовали серьезной эволюции советской политики.

Борьба сионистов в Палестине за создание своего государства привлекла внимание Сталина. И он решил оказать им поддержку. Логика его действий была проста: арабский мир — домен пробританских и профранцуских реакционных режимов, здесь расположены английские войска и базы. Победа сионистов в Палестине означала бы поражение Великобритании и их марионеток. Значит, нужно было поддержать сионистов в Палестине, куда направлялись оружие и военнослужащие — евреи с боевым опытом.

Сталин просчитался. Но оформленная в политических декларациях советская позиция выглядела достаточно весомо и убедительно и оказалась настолько точно сформулированной, что спустя почти полвека ее принципиальные положения не нуждались в корректировании.

В ноябре 1947 года на сессии Генеральной Ассамблеи ООН советская делегация, которую возглавлял Громыко, поддержала как «наиболее приемлемое решение» раздел Палестины, потому что его предложение — создать «единое арабо-еврейское государство с равными правами для евреев и арабов» было отвергнуто всеми.

«Предложения о разделе Палестины на два самостоятельных независимых государства… не направлены против арабов, — заявил А.А. Громыко. — Это решение не направлено против одной из основных народностей, населяющих Палестину. Напротив, по мнению советской делегации, это решение соответствует коренным национальным интересам обеих народностей, интересам как еврейского, так и арабского народа»{320}.

Подтвердив, что Советский Союз «понимает национальные чаяния народов Арабского Востока» и «симпатизирует их усилиям освободиться от остатков ига национальной зависимости», Громыко заявил, что «два народа, которые живут в Палестине, обладают глубокими историческими корнями». И он повторил, что вследствие войны, развязанной гитлеровской Германией, «евреи страдали больше, чем любой другой народ». В результате, добавил он, «урегулирование палестинского вопроса на базе раздела страны на два независимых государства будет иметь большое историческое значение, потому что это идет в соответствии с законными требованиями еврейского народа, у которого сотни тысяч представителей все еще без крова, без очага…»{321}

Арабы расценили это предложение как скандальное, оскорбительное и неприемлемое. Они считали, что их заставляют платить за «историческую несправедливость», которая была допущена по отношению к евреям гитлеровской Германией.

СССР проголосовал в ноябре 1947 года за резолюцию Генеральной Ассамблеи ООН № 181 «О создании двух государств на территории Палестины»{322}.

Через сорок восемь часов после официального провозглашения 14 мая 1948 года Государства Израиль Советский Союз, первым из великих держав, признал его, потом оказал реальную, в том числе военную помощь сионистам в их войне против арабов. Тогда и сложилась «линия перемирия», просуществовавшая до 1967 года{323}. Это было логическим продолжением позиции, занятой в ООН.

Советским евреям, которые вышли из кошмара войны, пережили геноцид, лагеря смерти, сражались против нацистов, создание Государства Израиль казалось чем-то вроде дополнительного реванша над нацизмом, над всеми гонителями и убийцами евреев в истории. Они восприняли это с чувством гордости и как евреи, и как советские граждане. Они не задумывались над тем, какие испытания выпадут на долю палестинцев и на долю самих евреев. Многие советские евреи хотели эмигрировать в Израиль.

В сентябре 1948 года первая официальная делегация Израиля прибыла в Москву во главе с послом Голдой Меир (тогда еще Мейерсон). Через несколько недель она присутствовала на церемонии Йом киппур, который отмечали в большой синагоге. Из воспоминаний писателя Юрия Колесникова: «На маленькой улице Архипова — там еще расположена синагога — и по соседству была такая толпа, что невозможно было пошевелиться. Собрались евреи из Москвы и из других городов… Наконец Голда Меир вышла из синагоги… и появилась на улице. Раздался взрыв приветственных криков. В толпе люди поздравляли друг друга, обнимались и желали друг другу счастья, как делают после этого праздника… Толпа кричала ей традиционное приветствие: «В будущем году, в будущем году!», а она, великолепно зная, что она делает, крикнула в ответ: «В будущем году в Иерусалиме!» Услышав эти слова, присутствующие — в атмосфере, когда никто не сомневался в том, что то, что делала и говорила Голда Меир, было с согласия самого Сталина, — также решили, что партия и правительство не замедлят обратиться с призывом… чтобы евреи уехали в Израиль, который стал новым другом Советского Союза, чтобы помогать там строить социализм…»{324}

Со своей стороны Голда Меир — уроженка Украины — знала советские реалии, хорошо понимала, что привилегированные отношения, которые она установила с советскими евреями, создавали опасную двусмысленность{325}.

«Она даже шла на провокации, — продолжает Колесников. — Она умножала свои контакты с еврейками — женами лиц из окружения Сталина… Однажды на официальном приеме, обращаясь к Полине Жемчужиной (жене Молотова), которую она знала с детства… Голда Меир бросила ей: «Что произошло? Говорят, что ты стесняешься быть еврейкой». Для Сталина такая близость отношений между видным советским деятелем и иностранным дипломатом была совершенно неприемлемой и угрожала безопасности государства… Молотову выслали в глубину Казахстана. В ссылку отправили сестру жены Михаила Калинина, тоже еврейку (ее девичья фамилия Хазан), которая была замужем за генералом Халовым, одним из тех, кто отвечал за инженерные войска и снабжение армии. Она также была слишком связана с Голдой Меир, которую называла «Голдушка», и они долго болтали по телефону»{326}.

В стране, которую возглавлял Иосиф Сталин, существовал только один бог — он сам. Население любой национальности, религиозной принадлежности должно было быть предано только ему, его партии, его государству, его идеалам, его интернационализму и бояться только его репрессивного аппарата. Если какая-то группа населения СССР нашла вдохновение и идеалы за пределами СССР — тем хуже для нее.

И на евреев обрушились репрессии.

Разогнали Антифашистский еврейский комитет. Михоэлса убили в «автокатастрофе». Десятки видных представителей интеллигенции еврейского происхождения были арестованы. В июле 1952 года их тайно судили. Одним из главных пунктов обвинения — помимо «антисоветской пропаганды, национализма, космополитизма, шпионажа» — было и участие в заговоре с целью отторгнуть Крым от Советского Союза с помощью империалистических держав. Именно тогда было использовано письмо Соломона Михоэлса, направленное Сталину. Более двадцати представителей интеллигенции, связанных с деятельностью Антифашистского еврейского комитета, были приговорены к смерти летом 1952 года и расстреляны.

Видимо, десятки тысяч евреев оказались разбросанными по островам ГУЛАГа. Убирали прежде всего тех, без кого режим «мог обойтись»: работников культуры, политических деятелей, обществоведов. Впрочем, кое-кто из тех, у кого был наиболее гибкий позвоночник, уцелел. Не трогали или меньше трогали и ученых-естественников, особенно тех, кто участвовал в создании атомной, а потом и водородной бомбы.

Были закрыты еврейские периодические издания, большая часть театров на идиш, библиотеки, музеи — словно стояла задача разрушить всю специфическую культуру, созданную за века истории. Волна репрессий дошла и до Еврейской автономной области: школы на идиш закрыли двери.

Все это происходило в условиях военной истерии. Тогда казалось, что мир шел к новой мировой войне. Продолжалась война в Корее, гибли сотни тысяч людей. В США поднимался антикоммунистический психоз. Этель и Джулиус Розенберг, обвиненные в том, что они якобы передали СССР секреты атомной бомбы, стали жертвами «охоты на ведьм» и кончили жизнь на электрическом стуле.

В социалистическом лагере появились трещины. Со времени разрыва с Тито и исключения в июне 1948 года Югославской компартии из рядов Коминформа готовились процессы в «народных демократиях» против руководителей. Их обвиняли в сотрудничестве с американскими секретными службами и в «титоизме». В конце 1951 года были арестованы руководители Коммунистической партии Чехословакии. Из 14 обвиняемых 11, в том числе генеральный секретарь Коммунистической партии Чехословакии Рудольф Сланский, были евреи. Трибунал выдвинул против них обвинение в «еврейском национализме» и сотрудничестве с международным сионизмом.

Пароксизмом той эпохи было «дело врачей» — «убийц в белых халатах». Группа видных медиков, в своем большинстве — евреев, среди которых были лечащие врачи советских руководителей, были обвинены в том, что по заданию американских спецслужб они «медицинскими средствами» убивали руководителей и готовили новую серию убийств. Никита Хрущев утверждал, что Сталин сам следил за допросами, требуя от министра госбезопасности С.Д. Игнатьева добыть признания как можно быстрее, используя «все средства»{327}.

Сталин умер в марте 1953 года, и дело о «заговоре врачей» умерло с ним. В начале апреля обвиняемые были освобождены. Отношения с Израилем, разорванные в феврале 1952 года после взрыва бомбы на территории советской миссии, были восстановлены в июле 1953 года. Тель-Авив принес извинения за февральский инцидент и заявил, что не будет участником какого-либо союза, преследующего агрессивные цели против СССР.

Минувшие годы были жестокими, иногда трагическими для тех представителей еврейской интеллигенции, которые оставались преданными своей культуре и еврейскому национальному характеру, но также и для «простых людей», в значительней степени ассимилированных, которые чувствовали, что их отношения с согражданами-неевреями обострены. Всеобщая подозрительность, которую называли «революционной бдительностью», стала правилом при подборе кадров. Многие евреи были арестованы, высланы или просто потеряли работу, удалены с видных постов в политике, экономике, потому что им перестали доверять. Вместе с тем сотни тысяч евреев продолжали работать, учиться и жить, как и в прошлом, с теми же проблемами, что и у других граждан. И даже с уверенностью в непогрешимости Сталина.

«Тот факт, что евреи ни в коем случае не были маргинализированы, показывает и их членство в правящей Коммунистической партии Советского Союза, — писал Анри Аллег. — В 1979 году на 100 советских граждан было 7 членов КПСС. Но для евреев это соотношение было 14 на 100»{328}.

После смерти Сталина официальный антисемитизм был практически похоронен. «Национальный вопрос в Советском Союзе решен полностью и окончательно», — твердила официальная пропаганда. Еврейского вопроса как будто бы не было. Власти не волновало то, что еврейская культура и литература на языке идиш оставались в полупридушенном состоянии.

Но ядовитые семена, посеянные в последние годы жизни Сталина, все же давали всходы. Недоверие к гражданам СССР со словом «еврей» в графе «национальность» приводило к частичной дискриминации в политической деятельности и в ряде профессий, связанных с безопасностью государства. Многие еврейские интеллигенты и рабочие разделяли симпатии к Израилю. Но они не чувствовали готовности вернуться к ставшим для них чужими культурным, религиозным, этническим корням, к возрожденному языку иврит. Эмиграция евреев из СССР с 1945 по 1987 год составила около 300 тыс. человек, но лишь часть из них осела в Израиле. В 70–80-х годах для абсолютного большинства тех, кто заявлял о желании выехать в Израиль, это было способом выехать из СССР, чтобы поселиться в США или других странах Запада.

Отношение СССР к арабо-израильскому конфликту усугубляло внутренние проблемы.

В январе 1954 года Советский Союз первый раз использовал свое право вето в Совете Безопасности, чтобы поддержать арабов в конфликте с Израилем. Речь шла о попытке Израиля отвести часть вод реки Иордан. В марте 1954 года СССР снова использовал вето, на этот раз против резолюции, которая призывала Египет открыть Суэцкий канал для прохода израильских судов.

Когда стало ясно, что Израиль не будет базой советского влияния в регионе, он потерял ценность для советского руководства. В то же время в арабских странах антизападные движения в 50-х годах набирали силу, создавались условия для тесного сотрудничества СССР с рядом арабских режимов. У советского руководства сначала не было желания быть вовлеченным в арабо-израильский конфликт. Но так как борьба с Израилем стояла на одном из первых мест в списке арабских приоритетов, то стало ясным, что поддержка арабских позиций открывает новые возможности для сотрудничества.

С точки зрения израильского руководства, поставки советского оружия арабским странам угрожали безопасности Израиля, потому что они в конце концов могли использоваться (и на деле использовались) не против «западного империализма», а именно против Израиля. Односторонняя советская политика затруднила деятельность левых сил в Израиле и в конечном счете резко ослабила их. Но в целом в Израиле понимали, что главное, чего он должен добиваться во взаимоотношениях с СССР, — обеспечить эмиграцию советских евреев. Если Израиль собирался расти и развиваться, он нуждался в сотнях тысяч иммигрантов. Единственным резервуаром оставался Советский Союз, откуда эмиграция была приостановлена в 20-х годах. Но официальная антисионистская политика и сотрудничество с арабами исключали возможность открытия дверей СССР для выезда евреев. Кроме того, разрешение на эмиграцию значительного числа евреев означало бы признание провала советской национальной политики и создавало бы опасный прецедент.

Некоторые аналитики на Западе и в России считают, что советская политика по отношению к Израилю была продиктована антисемитизмом. В Советском Союзе существует большая литература по сионизму. Иногда в ней присутствуют открытые или почти открытые антисемитские нотки. Однако представляется, что объяснять советскую политику по отношению к Израилю антисемитизмом было бы упрощением. Советский Союз постоянно поддерживал право Израиля на существование и обуздывал экстремистов в арабском мире, которые призывали уничтожить Израиль, «выбросить евреев в море». Критика Израиля сводилась к критике его экспансионизма, его сотрудничества с Западом, его политики на оккупированных территориях, его противостояния «прогрессивным» тенденциям в арабском мире.

Источники отрицательного или враждебного отношения к Израилю надо искать в убеждении, будто долгосрочные интересы Советского Союза лежат исключительно в огромном арабском мире. Характеризуя Израиль как пешку в американской имперской игре, как угрозу миру и стабильности на Ближнем Востоке, как бастион международной реакции, Советский Союз ассоциировал себя с национальными устремлениями арабов.

В советском руководстве считали, что, несмотря на свои демократические институты, Израиль был тесно связан экономически, в особенности в сфере продаж оружия, с рядом репрессивных военных режимов. Его собственные вооруженные силы приобрели непропорционально большой вес во внутриполитической жизни. Летом 1982 года вследствие израильского вторжения в Ливан Соединенные Штаты остались в одиночестве на международных форумах, поддерживая правительство Менахема Бегина. Массовые убийства палестинцев в Сабре и Шатиле, лагерях палестинских беженцев в зоне, оккупированной Израилем, вызвали негативную международную реакцию. У Советского Союза был пропагандистский имидж, который надо было соблюдать и сочетать с интересами политики — так, как они понимались в те годы. Поэтому в Москве постоянно подчеркивали, что СССР решительно выступает не против Израиля, а против израильской политики.

Поддержка Советским Союзом права Израиля на существование, основанная на реалистических оценках израильской силы и возможных последствиях альтернативного развития событий, была искренней. В то же время изоляция Израиля, тотальная зависимость от поддержки США и их тесное сотрудничество (вместе с его собственными региональными амбициями) давали повод для критики.

Антисионистская и антиизраильская пропаганда основывалась на нескольких постулатах. В соответствии с советской версией, Израиль был «орудием американского империализма» в заговорах против прогрессивных режимов в арабском мире. Правда, одновременно писали о «господстве сионистского лобби» в США, о том, будто бы «хвост [Израиль] вертит собакой [США]». Израиль характеризовался одновременно и как марионетка, и как малая империалистическая держава. По поводу пограничных инцидентов в средствах массовой информации публиковались только версии Каира и Дамаска. Не учитывалось только, что советские читатели привыкли искать подлинный смысл между строк и понимали публикации часто в прямо противоположном смысле.

Подавляющее большинство советских евреев, чувствовавших неловкость из-за израильского участия в англо-французской суэцкой авантюре 1956 года, не принимали официальную версию советской пропаганды о характере арабо-израильской войны 1967 года. Победа израильского оружия вызвала и чувство гордости среди советских евреев, и новую волну официального недоверия в СССР к собственным гражданам-евреям. Развернутая антисионистская пропаганда, по форме укладывавшаяся в обычные идеологические рамки, была столь интенсивной и столь напоминала кампанию против космополитов в последние годы жизни Сталина, что многими воспринималась как форма антисемитской пропаганды. И Пражская весна, и события в Польше увязывались в советской пропаганде с деятельностью сионистов.

Когда потребовалось пропагандистское прикрытие для размещения частей ПВО в Египте, ухватились за антиизраильскую, антисионистскую тему, в частности за протесты некоторых советских евреев против призыва Голды Меир «вернуться домой», в Израиль. Кампания нарастала. Советские евреи — кто искренне, кто по должности, кто под нажимом — клялись и божились в верности социалистической Родине и осуждали Израиль. Чем больше публиковалось таких материалов, тем меньше им верили, тем больше возрастало желание эмигрировать, тем больше утверждалось отношение к евреям как к особой и в общем-то подозрительной части советского общества.

Смею утверждать по собственным впечатлениям, хотя такие утверждения требуют, конечно, проверки в виде опросов общественного мнения, что политические пропагандистские кампании — одно, а реальные отношения в обществе — другое. Да, встречался бытовой антисемитизм, были ограничения на некоторые профессии. Но больше было человеческих взаимоотношений, нормальной работы и процветания (конечно, по советским масштабам) советских евреев почти во всех областях жизни, включая достаточно высокие политические сферы. Евреи играли весомую роль в литературе, кино, СМИ.

Аномалии в положении евреев остались. С ними на официальном уровне обращались как с национальным меньшинством, но они не имели реальной политической и культурной автономии, как другие меньшинства. С одной стороны, они якобы были полностью ассимилированы и не нуждались ни в синагогах, ни в школах, ни в театрах, ни в газетах и, естественно, не хотели эмигрировать. С другой стороны, в партийном и государственном руководстве сохранялись сомнения в полной лояльности евреев к Советскому государству. Это приводило к определенным ограничениям для евреев и в политической, и в военной, и даже в научной жизни. Но даже элементы этого недоверия вызывали еще большую отчужденность евреев.

Когда «внезапно» началась волна массовой советской эмиграции из СССР на третьем, четвертом, особенно пятом году перестройки, причина была не в том, что советские евреи хотели ехать туда. Они хотели ехать отсюда. И ехали. Просто потому, что им, в отличие от большинства граждан растерзанной, переживавшей глубочайший кризис страны, расплачивавшейся за почти четыре поколения социального эксперимента, в котором евреи принимали активное участие, было куда ехать. Евреи вновь показали себя тонким барометром настроений, надежд, политических ориентаций, симпатий общества. В 20–30-х годах они сделали ставку на вживание и социальную мобильность, на социальный лифт для себя в государстве, которое заявляло, что будет строить социализм. Сами при этом несли потери, но верили в будущее. Сейчас они уловили бесперспективность существования в заблудившемся обществе.

Эти обстоятельства внутреннего характера наложились на советскую внешнюю политику в особый исторический момент для судеб международных отношений, международного порядка и обстановки на Ближнем и Среднем Востоке. В глобальном плане советское руководство стремилось добиться сотрудничества с США. В этом плане облегчение выезда советских евреев стало одним из весомых доказательств искренности советских намерений. Нужно было отойти от односторонней ориентации на арабов в арабо-израильском конфликте, расширить контакты с Израилем и постепенно нормализовать отношения.

Ситуацию изменила не внешняя политика СССР, а проекция внутренней обстановки на внешнюю политику. Если советское общество шло к демократизации и соблюдению прав человека, оно должно было упростить и правила выезда своих граждан за границу. Важную роль, конечно, играла и надежда руководства СССР на улучшение отношений с влиятельной еврейской общиной на Западе, особенно в США, на завоевание ее доверия.

Интенсивность обменов и контактов между СССР и Израилем возрастала. 3 января 1991 года представительства в Москве и Тель-Авиве были подняты до уровня генеральных консульств.

После окончания войны в Персидском заливе 16 апреля 1991 года премьер-министр СССР В. Павлов встречался в Лондоне с премьер-министром Израиля И. Шамиром, а в мае министр иностранных дел СССР А. Бессмертных посетил Израиль. В июне — августе в СССР побывали директор торговых палат Израиля Ц. Амит, министр сельского хозяйства Р. Эйтан, министр транспорта М. Кацул.

1 октября 1991 года открылось прямое сообщение чартерными рейсами по маршруту Москва — Тель-Авив. Авиакомпании «Эл ал» и «Аэрофлот» подписали соглашение о прямых рейсах из Москвы и Санкт-Петербурга в Израиль.

Но хотя двери еврейской эмиграции из СССР с 1989 года были раскрыты настежь и связи развивались по всем линиям, восстановление дипломатических отношений с Израилем затянулось до октября 1991 года. А спустя два месяца Советский Союз уже уменьшился до размеров России.

В советской внешней политике палестинская проблема не занимала видного места до 1967 года. Палестинцы, оставшиеся в Израиле после 1948 года, стали израильскими гражданами, хотя и без полных гражданских и политических прав, жители Западного берега — подданными иорданского короля, а жители Газы сохраняли свой неопределенный статус под египетской защитой. Их проблемы до 1967 года лежали практически вне сферы политических интересов Советского Союза. Сразу после войны 1967 года СССР продолжал рассматривать арабо-израильский конфликт как конфликт между государствами.

Однако оккупация Израилем оставшихся палестинских территорий ускорила процесс национальной идентификации палестинцев. Общая судьба и страдания сделали их единым народом с определенным характером, общими политическими устремлениями. Деятельность Организации освобождения Палестины, основанной в 1964 году, сначала была окрашена экстремизмом.

Говорит А.С. Дзасохов{329}. Арабский народ Палестины и Организации освобождения Палестины пережили мучительный процесс отхода от экстремистских программ и лозунгов. С 1967 года в ООП начали вызревать взгляды и концепции, которые в большей мере располагали международное сообщество и Советский Союз к сотрудничеству с ней. Палестинский вопрос в какой-то форме перерастал в проблему национально-освободительного движения, хотя ООП принципиально отличается от тех организаций, которые возникли в процессе деколонизации. Правда, многие сомневались, можно ли палестинское движение сопротивления характеризовать как национально-освободительное.

Отношения Советского Союза с ООП — достаточно редкий пример гибкого и реалистического реагирования на изменение ситуации в регионе в рамках установок, которые, впрочем, сами по себе становились в брежневские годы все менее гибкими и реалистическими. С помощью ООП советская дипломатия стремилась не допустить осуществления целей американской и израильской политики в духе конфронтационного подхода, который тогда определял поведение главных и второстепенных актеров на ближневосточной арене.

Когда Гамаль Абдель Насер понял ценность ООП как орудия давления на Израиль и на другие арабские страны, он постарался убедить в этом и советское руководство. Ясир Арафат был включен в египетскую делегацию во главе с Насером, которая прибыла в Москву летом 1968 года.

По словам А.С. Дзасохова, когда в 1968 году вместе с Г.А. Насером Ясир Арафат впервые приехал в Москву, ему были организованы встречи с первым заместителем председателя Совета министров, членом политбюро К.Т. Мазуровым, а также секретарем ЦК КПСС Б.Н. Пономаревым. Тогда же и было решение политбюро поручить контакты с ООП советскому Комитету солидарности стран Азии и Африки{330}.

Автор{331}. Можно ли определить амплитуду колебаний наших разногласий с палестинцами?

А.С. Дзасохов. Если палестинцы проявляли экстремизм, прибегали к терроризму, это очень серьезно снижало температуру советско-палестинских отношений. Почти каждый раз палестинское руководство вынуждено было давать объяснения своим акциям. Второе обстоятельство — насколько палестинская позиция соотносилась с позицией тех арабских государств, которые в целом конструктивно подходили к ближневосточному урегулированию.

Автор. Затрудняли ли наши отношения с палестинцами диалог с Израилем?

А.С. Дзасохов. Безусловно, затрудняли, но наши контакты с палестинцами нельзя оценивать как ошибку, потому что, даже если бы их не было, я не думаю, что израильская позиция претерпела бы какие-либо серьезные изменения.

ООП стала получать оружие и снаряжение из СССР. По западным данным, бойцы и офицеры ее вооруженных формирований стали проходить подготовку в СССР. Называется и год — 1972-й{332}. Но, по свидетельствам представителей и Министерства обороны, и КГБ, палестинцы не нуждались в военной подготовке на территории СССР. Лидеры ООП предпочитали, чтобы их военные готовились в Сирии, а раньше и в Египте, где их формирования входили в арабские армии. После 1982 года часть палестинских армейских формирований находилась несколько лет в Южном Йемене.

Отношения с ООП стали более тесными после арабо-израильской войны 1973 года, когда потеря Египта заставила СССР искать опору в «антиимпериалистической» коалиции более слабых партнеров, включая Сирию, Ирак, Южный Йемен, ООП, временами — Ливию и Алжир.

Осенью 1974 года Советский Союз официально выступил в поддержку идеи создания палестинского государства, как бы «вернувшись» к ней после 1947 года, после известной резолюции ООН о разделе Палестины на два государства — еврейское и арабское. Это вызывалось тем, что палестинская проблема уже стала превращаться в ключевую в арабо-израильском конфликте. Большинство арабских стран стало выступать за создание палестинского государства на Западном берегу и в Газе. Лишь немногие заявляли о задаче «уничтожить сионистское образование» (Израиль). Поддержка создания гипотетического палестинского государства затрудняла установление «мира по-израильски» или «мира по-американски» на Ближнем Востоке. По мере ухудшения отношений с Египтом, усиления роли США в регионе советская поддержка ООП возрастала. На Рабатской конференции арабских стран в верхах 1982 года было достигнуто согласие о поддержке создания палестинского государства на Западном берегу и в Газе. На это в принципе согласился и Палестинский национальный совет (парламент в изгнании), хотя некоторые фракции в ООП выступили против этого решения. Но для Советского Союза такая позиция открывала дополнительную арену маневра и связей с арабскими государствами.

Представительство ООП в Москве (формально при Комитете солидарности стран Азии и Африки) появилось в 1976 году в том же статусе, что и представительства национально-освободительных движений, например Африканского национального конгресса Южной Африки или СВАПО из Намибии. Вскоре после Кэмп-Дэвида, в ноябре 1978 года, последовало признание, в том числе со стороны СССР, ООП в качестве «единственного законного представителя палестинского народа». В октябре 1981 года представительство ООП получило дипломатический статус, а после провозглашения Государства Палестина в 1988 году это представительство стало посольством.

Отношения между СССР и ООП не были безоблачными. Постоянные разногласия вызывались чрезмерными ожиданиями палестинцев, надеждами на полную поддержку их акций и заявлений и — напротив — расчетами СССР на большую близость руководства ООП к советским позициям как в деле ближневосточного урегулирования, так и в других международных вопросах. Осторожная поддержка Советского Союза руководством ООП в афганском вопросе была бальзамом на сердце брежневского окружения, хотя сам Ясир Арафат, учитывая настроения и в Саудовской Аравии, его тогдашнем главном доноре, и в мусульманском мире в целом, постепенно склонялся к более взвешенной оценке событий в Афганистане.

Были различия в позициях ООП и СССР по поводу процесса будущего урегулирования. В одних случаях СССР подчеркивал необходимость участия ООП с самого начала в мирной конференции, а в других — искал какие-то компромиссные формулировки, которые позволяли бы подключить ООП к переговорам на определенном этапе.

Одна из сложностей во взаимоотношениях СССР и ООП была вызвана характером этой организации, которая нередко разрывалась фракционной борьбой, доходящей до вооруженных столкновений и кровопролития и отражавшей разногласия внутри арабского мира. Несмотря на определенную идеологическую близость с Народным фронтом освобождения Палестины Жоржа Хабаша и с Демократическим фронтом освобождения Палестины Наифа Хаватмы, Советский Союз настороженно относился к ним, опасаясь их экстремизма. Но их поддержка советского вмешательства в Афганистане настраивала советских руководителей в их пользу.

Говорит А.С. Дзасохов{333}. Одна из проблем взаимоотношений с палестинцами состояла в том, что предпочтение нередко отдавалось тем отрядам палестинского движения, которые были носителями радикальных, левых взглядов, в то время как наиболее полно национальные чаяния выражала организация ФАТХ Ясира Арафата, на которую мы в основном ориентировались. Пожалуй, можно сказать, что многообразие связей с различными политическими организациями (от 7 до 13) мешало нам.

Некоторое ворчанье по поводу «пробуржуазных симпатий» ФАТХа, его «слишком тесных связей с консервативными мусульманскими режимами», его ориентировки на Саудовскую Аравию раздавалось в Москве лишь для проформы.

Остальные организации палестинцев — Саика, Фронт народной борьбы, Палестинский освободительный фронт, Арабский освободительный фронт — также принимались во внимание Советским Союзом, но в Москве знали, что они прямо контролируются другими арабскими государствами.

Образование в 1981 году независимой Палестинской компартии не подразумевало стремления советского руководства найти какую-то альтернативу ФАТХу внутри ООП. Просто в тот момент это означало, что в ООП появлялся надежный союзник, не подверженный ни колебаниям арабского мира, ни «мелкобуржуазным» уклонам. Перестройка, деидеологизация, распад социалистического содружества, а затем и самого СССР, сопровождавшиеся массовой эмиграцией евреев в Израиль, поставили палестинских коммунистов в исключительно сложное положение, впрочем, как и других левых союзников или попутчиков Советского Союза.

Большую горечь в отношениях между Советским Союзом и палестинцами вызывали события в Ливане. Палестинцы упрекали СССР в том, что он не оказал давления на Сирию, когда она временно стала на сторону правохристианских сил и позволила им вести боевые операции против палестинцев. Советский Союз не вмешался активно и летом 1982 года, когда они вели войну против израильского вторжения.

Отношения СССР с ООП облегчала постепенная эволюция позиции ее руководства по ближневосточному урегулированию. И ФАТХ, и Палестинский Национальный совет в резолюции 1974 года призвали установить «палестинскую власть» на любой освобожденной территории. Это подразумевало согласие создать палестинское государство в границах 1967 года, то есть на Западном берегу и в Газе, включая, конечно, и Восточный Иерусалим.

Вряд ли М. Горбачев лично интересовался положением дел в палестинском движении сопротивления. Но в рамках общего изменения советской политики на Ближнем Востоке менялось и отношение к палестинцам.

На волне палестинского мирного восстания — интифады — на встрече в Алжире в 1988 году Национальный совет объявил, с одной стороны, об образовании палестинского государства, а с другой — о признании соответствующих резолюций ООН по Палестине начиная с 1947 года. Позиции СССР и ООП стали близки. Конечно, болевой точкой будущего урегулирования оставался Восточный Иерусалим и в целом Иерусалим, но определение его судьбы явно откладывалось советской дипломатией на будущее. В качестве отдельного пункта советских предложений судьба Восточного Иерусалима не фигурировала в советских проектах после 1981 года, когда Брежнев выдвинул свой план ближневосточного урегулирования. В апреле 1988 года Ясира Арафата пригласили во главе официальной делегации в Москву, где он встретился с М. Горбачевым. Советское руководство подталкивало палестинцев к умеренности. Один из аргументов состоял в том, что во всем мире якобы идут процессы урегулирования, примирения и этим курсом нужно следовать и на Ближнем Востоке. Другой — в признании того, что палестинская проблема находится в центре арабо-израильского конфликта, а отнюдь не является составляющей соперничества между СССР и США.

При определении состава будущей мирной конференции советское руководство уже не настаивало жестко на участии ООП на первом этапе, выдвигая различные формы, приемлемые для других участников. Призыв к самоопределению палестинцев совсем не обязательно означал немедленное создание государства, и название «Государство Палестина» было опущено как из коммюнике переговоров Горбачева с Арафатом, так и из заявления Шеварднадзе в Каире. Начало осторожных переговоров в Тунисе между представителями американской администрации и палестинцами приветствовалось в Москве, по поводу их прекращения было высказано сожаление.

Хотя Советский Союз выступал за урегулирование ближневосточного конфликта путем переговоров, его не особенно смущали призывы отдельных фракций внутри ООП к вооруженной борьбе. От этих призывов СССР постоянно отмежевывался. Со времен создания большевистской партии терроризм как метод борьбы считался контрпродуктивным. Контакты КГБ с экстремистскими группами во всем мире, о которых много писали западные авторы, видимо, существовали, но вряд ли можно найти свидетельства о ставке СССР на терроризм. Известно, что между КГБ и палестинскими спецслужбами сложились в середине — конце 70-х годов доверительные отношения и, видимо, осуществлялся обмен информацией.

База сотрудничества СССР и ООП до конца 80-х годов была достаточно широкой. ООП получала от Советского Союза политическую и пропагандистскую поддержку и определенную военную помощь. Но официальных советских данных по этому вопросу нет. Автору также неизвестно, оплачивала ли ООП поставки советского оружия, или они шли как «бескорыстная помощь». Советский Союз не был ни единственным, ни незаменимым поставщиком оружия для ООП. Имея значительные денежные средства, эта организация покупала оружие у других стран, в том числе на Западе (по неофициальным каналам). Палестинцам также направлялась небольшая медицинская помощь, предоставлялись стипендии в советских вузах. Постоянные контакты с руководством ООП поддерживали посольства СССР в Ливане, а затем в Тунисе, куда была переведена штаб-квартира ООП.

ООП не стала зависимой от СССР организацией и сохранила самостоятельную политическую линию, хотя и учитывала позиции СССР и установки его внешней политики. В Москве и не ставили задачу превратить ее в зависимого «клиента». Отношения заметно осложнились в связи с перестройкой, со стремлением руководства СССР найти «модус вивенди» с Западом, покончить с холодной войной, с проблемой еврейской эмиграции. Антизападные настроения ООП перестали быть «доходной частью» советской политики.

Просаддамовская позиция, занятая руководством ООП во время кувейтского кризиса, ослабила вес ООП и в арабском мире, и на Западе, и, соответственно, в СССР. Пусть это была вынужденная позиция — иначе лидеры ООП были бы сметены массами, настроенными проиракски. Но результат очевиден: и палестинцы, и политика ООП перестали быть в фокусе повышенного внимания советской, а затем российской дипломатии, хотя и не выпали из ее поля зрения.

Значение отношений с Израилем и с палестинцами на весах политики Москвы стало несоизмеримым.

Глава 10

Бури в чужих пустынях. Последнее танго Горбачева

Что стоит услуга, когда она уже оказана.

Древнеримская пословица

«Над Кувейтом развеваются красные и зеленые флаги. Сотни тысяч палестинских иммигрантов получили гражданство только что провозглашенной Кувейтской Народной Демократической Республики и вышли на демонстрацию, приветствуя создание иракско-кувейтской конфедерации. В Москве толпа, протестуя против американской империалистической интервенции в зоне Персидского залива, в непосредственной близости от южных границ СССР, блокировала на много часов американское посольство. Советское правительство заявило, что не допустит блокады дружественного революционно-демократического Ирака, и направило эскадру в район Персидского залива. В Закавказском военном округе начались военные маневры. Вашингтон прибег к обычным пропагандистским ухищрениям, обвинив Москву в попытке «распространить господство коммунизма на зону Залива с помощью своего клиента — Ирака» и «удушить Запад, перекрыв поставки нефти из Залива». Паника охватила биржи Токио, Лондона, Нью-Йорка».

Примерно такое сообщение могло бы появиться в «Правде», если бы Ирак захватил Кувейт не в 1990-м, а в 1975, 1980 или 1985 году.

Ситуация к 1990 году изменилась коренным образом. И СССР, и США, и местные персонажи трагедии, произошедшей в зоне Залива, играли уже во многом новые роли. Но никто не был полностью свободен в своих действиях. На поведение каждого наложили отпечаток и понимание своих интересов в этом первом после окончания холодной войны крупном международном кризисе и недавние события, и более глубокие исторические воспоминания.

СССР отнюдь не был новичком в зоне Залива к моменту начала кувейтского кризиса. Но его новая роль в мире, новый характер взаимоотношений с США не позволили ему занять позицию «над схваткой», как это удалось в ирано-иракском конфликте.

Ирано-иракская война вспыхнула в сентябре 1980 года и продолжалась почти восемь лет. Возможно, какое-то отвлечение внимания Ирана от афганских событий было на руку СССР, но в целом конфликт негативно отозвался на его интересах. С Ираком СССР связывали Договор о дружбе, тесное военное и экономическое сотрудничество, с Ираном — взаимозависимость двух соседей. Два «антиимпериалистических» режима, вместо того чтобы бороться с «происками империализма и сионизма», вцепились друг другу в горло, жертвуя сотнями тысяч человеческих жизней и разрушая свои страны экономически. Конфликт усилил разброд в арабском мире. СССР в первые два года ограничил поставки оружия Ираку, но, когда война была перенесена на иракскую территорию, возобновил их.

В Вашингтоне отнюдь не возражали, чтобы Ирак, к которому там тоже не испытывали ни малейших симпатий, «преподал урок» Ирану. Это не помешало поставкам американского оружия Ирану в рамках договоренностей, получивших скандальную известность под названием «Ирангейт». Когда конфликт грозил перекинуться на страны Аравийского полуострова, США увеличили в Заливе и примыкающих к нему водах свои военно-морские силы, что вызвало обычную нервную реакцию в Москве. В заявлении ТАСС от 8 марта 1984 года Советский Союз осудил «беззаконие, творимое Соединенными Штатами», заявив о «непризнании произвольно установленных ими ограничений на свободу плавания в открытом море, полетов самолетов в воздушном пространстве над ним»{334}.

Но дальше риторики дело не пошло, и обе страны, даже не доверяя друг другу, шли в конфликте параллельными курсами, стремясь в конечном счете прекратить его.

Советский Союз с самого начала ирано-иракской войны призвал к немедленному прекращению боевых действий и урегулированию спорных проблем мирным способом, за столом переговоров, оценив этот конфликт как «трагический в своей бессмысленности», противоречащий коренным национальным интересам обеих стран{335}. Эту линию Советский Союз проводил на протяжении всего кризиса. Такой курс вызывал трения то с Багдадом, то с Тегераном. Советский Союз поддержал все посреднические инициативы, направленные на урегулирование конфликта, которые предпринимались по линии ООН, Организации Исламская конференция, Движения неприсоединения, Совета сотрудничества арабских государств Персидского залива и т. д. Неоднократно СССР сам напрямую обращался к воюющим странам с призывом прекратить боевые действия, отвести войска к международно признанным границам в соответствии с Алжирскими соглашениями 1975 года и приступить к переговорам для окончательного урегулирования всех имеющихся спорных проблем. СССР поддержал и другие предложения, направленные на постепенное прекращение огня, ограничение района боевых действий, прекращение взаимных бомбардировок гражданских объектов и нападений на торговые суда в Персидском заливе. Эти идеи были высказаны в ходе бесед в Москве президенту Ирака С. Хусейну (декабрь 1985 года), министру иностранных дел Ирака Т. Азизу (февраль 1987 года). Эту же позицию советское руководство подтвердило в ходе визитов в Москву в апреле 1985 года заместителя министра иностранных дел Ирана Х. Каземпур-Ардебили, в августе 1986 года заместителя министра иностранных дел Лариджани, в феврале 1987 года министра иностранных дел А.А. Велаяти. И СССР, и США сыграли значительную роль в разработке и принятии резолюций Совета Безопасности ООН по ирано-иракской войне, в том числе и последней, № 598, на основе которой война, наконец, в 1988 году была прекращена. Смена руководства в Москве в принципе не отразилась на подходе к ирано-иракской войне, но общий курс Михаила Горбачева на взаимопонимание с США и разрядку усилил советскую заинтересованность в урегулировании.

Благодаря взвешенным и осторожным действиям отношения СССР с Ираном улучшились, несмотря на помощь Ирана афганской оппозиции. После визита министра иностранных дел Ирана А.А. Велаяти в Москву появились сообщения, что советско-иранский газопровод вновь открыт, а советские технические специалисты вернулись на металлургический завод в Исфахане и на ряд других объектов. В Москве вновь открылась советско-иранская торговая палата{336}. Визит в Тегеран в августе 1987 года первого заместителя министра иностранных дел Юлия Воронцова завершился соглашениями о «широкомасштабных проектах взаимовыгодного сотрудничества»{337}.

Этапом в деле нормализации советско-иранских отношений стал визит в СССР председателя Исламского совета, исполняющего обязанности верховного главнокомандующего вооруженными силами Ирана А.А. Хашеми-Рафсанджани в 1989 году. В нем советское руководство верно угадало будущего лидера Ирана и встречало его с максимальной помпой. В Кремле Горбачев и Хашеми-Рафсанджани подписали Декларацию о принципах отношений и дружественного сотрудничества между СССР и Исламской Республикой Иран. СССР и Иран заявили в декларации, что они «будут сотрудничать в целях избавления мира от войн, военной угрозы путем запрещения применения и посредством уничтожения самых губительных средств ведения войны, то есть ядерного, химического и других видов оружия массового уничтожения»{338}. Ее, пожалуй, можно считать торжеством той реальной политики, прагматизма, который брал верх в обеих странах. Степень сближения позиций показывает тот факт, что СССР согласился «сотрудничать с иранской стороной в деле укрепления ее обороноспособности», хотя детали военного соглашения не были раскрыты. Стороны наметили долгосрочную программу экономического сотрудничества на период до 2000 года.

Стоит отметить взгляд сторон на положение в зоне Персидского залива и Индийского океана: Персидский залив и Индийский океан должны превратиться в зону мира и спокойствия, свободную от всех видов оружия массового уничтожения, включая ядерное и химическое, и первым шагом в этом направлении должен быть полный вывод всех военных флотов иностранных государств. Безопасность и спокойствие в этом регионе будут обеспечивать прибрежные государства.

В свете кувейтского кризиса и войны в Персидском заливе 1990–1991 годов эти идеи могут выглядеть наивными. На деле они отражают самую суть долгосрочных интересов двух стран независимо от политической конъюнктуры.

Параллельные, непересекающиеся курсы СССР и США в ходе ирано-иракской войны все же не означали, что глубокое взаимное недоверие к намерениям друг друга в регионе ослабело. У СССР действительно были законные интересы в зоне Залива, заключавшиеся в том, чтобы оттуда не исходила какая-либо угроза его безопасности. СССР действительно был заинтересован в том, чтобы дела региона решали находящиеся здесь страны, хотя, как показала и ирано-иракская война, и затем агрессия Ирака против Кувейта, эти пожелания отдавали прекраснодушием. СССР был заинтересован в какой-то договоренности с США по поводу сокращения военной активности в бассейне Индийского океана и даже его демилитаризации для ослабления глобального соперничества. Но эти в общем-то справедливые и разумные предложения СССР воспринимались как требования, чтобы тот, у кого здесь были преобладающие позиции, а именно США, должен был их сокращать, а слабейший — СССР — для баланса — соответственно наращивать. Поэтому их встречали с таким же предубеждением, как и советские инициативы по Средиземноморью.

«Советский Союз… связывает с обсуждением этих вопросов «демилитаризацию» Индийского океана, — писал американский политолог Ш. Чубин. — Географическая асимметрия, которая дает преимущество в военном плане Советскому Союзу, должна быть компенсирована Западом. Любая же схема, узаконивающая «равенство» интересов Советского Союза и США в регионе, была бы формулой советского превосходства»{339}.

В политике США преобладало стремление сохранить статус-кво в регионе. Правда, история любого региона всегда есть цепь нарушений прежнего порядка и возникновения нового. Антишахская, антиамериканская исламская революция в Иране напомнила об этом в драматической форме. Но хотя были ясны местные, внутренние причины революции, все равно США повсюду в регионе видели «руку Москвы».

Советские инициативы по безопасности в зоне Персидского залива и в бассейне Индийского океана хотя и несли заряд пропаганды, содержали рациональное зерно. Еще в 1977 году Советский Союз предложил США провести двусторонние переговоры по ограничению военной деятельности в бассейне Индийского океана. Однако после четвертого раунда переговоров американцы их прервали. Они ушли в тот момент, когда соглашение между СССР и США стало приобретать конкретные очертания, когда было достигнуто согласие по ряду вопросов, включая поэтапный подход к военной разрядке в Индоокеанском регионе.

Во время своего официального визита в Индию в декабре 1980 года Леонид Брежнев сформулировал перечень взаимных обязательств, которые могли бы принять США, другие западные державы, Китай, все государства, которые проявят к этому интерес, для достижения соглашения о всеобъемлющей безопасности в зоне Персидского залива. Особо отмечалось, что полноправными участниками подобной договоренности должны быть и сами государства Персидского залива, так как это «отвечает их кровным интересам»{340}.

Однако эти идеи были неприемлемы для США. Уже 11 декабря 1980 года представитель Госдепартамента, по существу, отверг советские предложения, аргументируя эту позицию тем, что «сложившаяся в Индийском океане обстановка не способствует продолжению советско-американских переговоров по Индийскому океану»… «Продолжающееся присутствие в Афганистане советских войск, — добавил он, — еще более отдаляет возможность возобновления этих переговоров»{341}. Отрицательной была реакция на советскую инициативу и со стороны КНР{342}.

В 1982 году СССР предложил договориться о взаимном ограничении действий военно-морских флотов США и СССР, а также о том, чтобы подводные лодки-ракетоносцы обеих стран были выведены из тогдашних обширных районов боевого патрулирования, а их плавание было ограничено взаимосогласованными рубежами. Ответа не было.

СССР в то время не имел кредита доверия ни в США, ни в Западной Европе, ни в Китае, ни в странах региона. Последующие советские инициативы, в том числе предпринятые Горбачевым, повисли в воздухе.

Но как на Западе отметалась, за редчайшими исключениями, вполне естественная озабоченность СССР безопасностью с южного направления, точно так же произвольно и в конфронтационном духе толковалось отношение СССР к нефтяным проблемам региона.

В подготовленном в 1981 году докладе исследовательской группы конгресса США приводился перечень причин, могущих «спровоцировать» американское вмешательство в зоне Залива, и среди них — «вторжение или оккупация нефтедобывающих государств независимой местной страной, советским клиентом, самим Советским Союзом или комбинацией этих сил». Сюда же были отнесены и такие меры стран — производителей нефти, как попытки использовать ее в качестве политического оружия, резкое повышение цен на нефть, порождающее инфляционные процессы на Западе, наконец, сокращение добычи нефти{343}.

Противодействие гипотетической советской угрозе нефти Персидского залива стало стержнем американской политики в регионе. Об этом писал летом 1980 года Р. Рейган еще в бытность свою кандидатом на пост президента США: «Если отвлечься от всей риторики, то главная забота Америки на Ближнем Востоке должна состоять в том, чтобы не допустить, чтобы этот район подпал под господство Советского Союза. Если бы Москва или даже ее радикальные союзники в данном регионе сумели установить там свое господство или поставить под контроль нефтяные ресурсы Запада (либо в районе самих нефтяных месторождений, либо в различных ключевых пунктах вдоль путей перевозки нефти), то экономика крупных промышленно развитых государств оказалась бы под угрозой, а способности НАТО и Японии противостоять советскому давлению был бы нанесен опасный ущерб. По сути дела, если какое-нибудь американское правительство допустило бы такое положение, при котором поставки нефти его союзникам оказались бы под вопросом, то это почти наверняка повлекло бы за собой нейтрализацию Западной Европы и Японии, окружение Китая, а в конечном счете и изоляцию самого американского правительства»{344}.

В конце 70-х — начале 80-х годов и аналитики ЦРУ, и крупные американские политологи стали высказывать предположение, что в СССР возникнет нехватка нефти, поэтому, не имея средств для ее импорта, СССР попытается распространить свое господство на зону Персидского залива{345}. Так был сделан поворот на 180° от оценок ситуации в начале 60-х годов, когда речь шла об угрозе потока советской дешевой нефти на Запад.

Подход СССР и Запада к нефтяным проблемам был асимметричным. После Второй мировой войны нормальная жизнедеятельность всей экономики Запада — в одних странах больше, в других меньше — зависела от регулярных поставок нефти из бассейна Персидского залива и из Северной Африки. Советский Союз на протяжении всего XX века оставался чистым экспортером нефти. Рост советского экспорта нефти в конце 50–60-х годах был таков, что на Западе стали говорить об «опасности советского демпинга». Это было одним из аргументов для снижения нефтяными компаниями цен на нефть в начале 60-х годов, чтобы уменьшить отчисления нефтепроизводящим странам. Шок от этого решения вызвал образование Организации стран — экспортеров нефти (ОПЕК), ставшей на время эффективным картелем, определявшим цены на жидкое горючее, что привело к перераспределению доходов в пользу ее членов за счет нефтедобывающих компаний.

Вопрос о западных нефтяных концессиях был частью достаточно успешной «антиимпериалистической» риторики СССР и в высшей степени болезненно воспринимался на Западе. В конце концов, одной из целей свержения умеренного буржуазно-реформистского правительства Мосаддыка в Иране было сохранение западного контроля над иранской нефтью. Эгоистическая и недальновидная политика и нефтяных компаний, и западных правительств питала антизападные движения в этом регионе.

В советской пропаганде и литературе по Ближнему и Среднему Востоку сложилась устойчивая оценка нефтяных концессий как основы всего западного политического влияния. Конечно, эта мысль вписывалась в стереотипы холодной войны, увязывалась с «агрессивными блоками», военными переворотами, осуществляемыми в «интересах нефтяных магнатов», но в общем-то была правильной. Как и вся советская антизападная политика и риторика в 50–60-х годах, она в целом отвечала устремлениям и чаяниям народов региона.

Постепенное отступление западных компаний, отказ их от концессионной системы, выработка новых форм сотрудничества с нефтепроизводящими странами — все это демонстрировало справедливость требований производителей нефти и как бы подтверждало правильность позиции СССР, поддерживавшего эти требования.

Никогда ни западным лидерам, ни западной пропаганде не удавалось убедить народы и политических лидеров региона хотя бы в своем объективистском подходе к нефтяным проблемам. Начиная с переворота в Иране и кончая американской войной против Ирака, захватившего Кувейт, речь шла не о поставках нефти как таковых. Всем было известно, что производители нефти «могут с ней сделать все что угодно, только не выпить ее». Подразумевалось, что производители жидкого горючего столь же заинтересованы в продаже нефти, как Запад — в ее покупке. Речь шла об условиях поставки нефти, о ценах на нее. Но значение нефти превратило коммерцию в вопрос и региональной, и глобальной политики и стратегии, не раз приводило в действие механизм военно-политической вовлеченности США в дела региона, пока не привело к настоящей войне против Ирака.

Не исключено, что в период глобальной советско-американской конфронтации политическая логика действий СССР обусловливала цель максимально «навредить» США. Но можно привести несколько аргументов, которые, как представляется, говорят о том, что задачи захвата нефти Ближнего и Среднего Востока Советский Союз вообще не ставил. Во-первых, даже не очень компетентные политики понимали, что любой серьезный шаг в этом направлении будет расценен как угроза жизненно важным интересам США и Запада в целом и будет считаться актом войны с вытекающими отсюда последствиями. А задача избежать «горячего конфликта» с США определяла политику сменявшегося советского руководства и на глобальном, и на региональном уровне. Во-вторых, сам догматический детерминизм мышления советских лидеров восставал против возможности и реальности манипулирования сложившейся системой экономических связей, определяемых для Ближнего и Среднего Востока потоками нефти. Советский Союз просто не мог быть заменой Западу в регионе в качестве экономического партнера. Даже в малой степени он не мог ни поглотить нефть из региона, ни поставить сюда оборудование, товары, продовольствие. В-третьих, СССР все больше интегрировался в мировое хозяйство, зависел от импорта передовой технологии, продовольствия и частично товаров широкого потребления. Кроме того, торговля СССР со странами Ближнего и Среднего Востока росла. Стабильные доходы экспортеров нефти означали более или менее стабильные платежи за поставки оружия и промышленного оборудования. И в этом смысле СССР не был заинтересован ни в подрыве западной экономики, ни в нарушении экономических связей региона с Западом.

Что было на деле? Пожалуй, было, во-первых, политическое желание поддержать усилия стран — производителей нефти добиться больших прав распоряжаться собственными ресурсами и, соответственно, большего объема политической независимости. Поэтому СССР в пропаганде и политических акциях поддерживал и ликвидацию концессий, и национализацию имущества западных нефтяных компаний, и создание ОПЕК. Во-вторых, ОПЕК в духе существовавшей мифологии описывалась как «объективно антиимпериалистическая организация», успехи которой связаны с продвижением социализма во всем мире, и использование «нефтяного оружия» арабскими государствами приветствовалось. В-третьих, поддержка ОПЕК в ее стремлении поднять цены на нефть отвечала интересам Советского Союза — крупного экспортера нефти и газа, так как это означало существенное увеличение его доходов. Правда, как показало развитие событий, СССР при существовавшем тогда затратном экономическом механизме просто проел дополнительные десятки миллиардов долларов доходов, полученных после 1973 года. Он не сумел их эффективно использовать, а внутреннее потребление энергии граничило с транжирством в контрасте с мерами экономии, принятыми Западом.

Роль СССР в поставке нефти на Запад, хотя и весомая в отдельные периоды для отдельных стран, в целом оставалась маргинальной. Нефтяные запасы СССР не были столь велики или легкодоступны, чтобы залить Запад нефтью взамен Персидского залива. А добыча по мере освоения главных месторождений в Сибири становилась все более дорогостоящей. Вместе с ростом потребления нефти в СССР возникали все большие трудности с ее экспортом, хотя катастрофическое падение вывоза придет вместе с глубоким кризисом советской экономики в 1990–1992 годах, когда суммарный экспорт уменьшится примерно со 100 млн до 40 млн т в год, а затем и меньше.

Советский Союз, оставаясь чистым экспортером нефти и нефтепродуктов, стал и их частичным импортером. Иногда в обмен на поставки оружия или промышленного оборудования принималась нефть, которая затем реэкспортировалась в страны Восточной или Западной Европы или в развивающиеся страны.

Подписанное в январе 1966 года соглашение с Ираном о снабжении Советского Союза газом давало возможность огромной стране маневрировать своими ресурсами. Иранский газ поступал в Закавказье, а СССР за счет этих поставок увеличивал продажу своего газа в Западную Европу. Правда, дело оказалось ненадежным, и в 1979 году Закавказье село на голодный паек в связи с прекращением поставок из Ирана. Пришлось срочно подключать этот район СССР к единой системе газоснабжения.

СССР стал участвовать в разведке и освоении нефтяных месторождений в Сирии, Египте, Южном Йемене, Ираке. В Сирии была налажена добыча 1 млн т в год. Наибольший успех ожидал СССР в Ираке, где с его помощью освоили богатейшее месторождение Северная Румейла и открыли новые.

Но каковы бы ни были результаты усилий Советского Союза, его роль в нефтяных делах региона, где доминировал Запад, оставалась третьестепенной. Это накладывало отпечаток на уровень и характер отношений СССР со странами Аравийского полуострова.

За пределами Йемена Аравийский полуостров в 60–70-х годах оставался terra incognita для советского руководства. В его глазах это была сфера господства «американского империализма» (Саудовская Аравия), «английского империализма» (все остальное) и «нефтяных монополий». Там правили их союзники или марионетки — «феодальные режимы». Естественно, что их гипотетическое свержение и замена на «революционно-демократические», «антиимпериалистические», а значит, «дружественные СССР» вписывались и в мессианское видение мира, и в конфронтационный подход к политике в регионе. Поддержка Советским Союзом республиканцев против роялистов в Йемене после 1962 года, леворадикальных организаций, а затем и марксиствующего режима в Южном Йемене, партизанской борьбы в Омане, контакты с левыми оппозиционными движениями в Саудовской Аравии и княжествах Персидского залива — все это вызывало подозрительность и серьезные опасения у правящих семей в монархических государствах полуострова относительно советских намерений.

Недолгий роман Советского Союза с леворадикальными экстремистами из Омана{346} усилил ощущение советской угрозы в монархических государствах Аравии.

Когда Великобритания задержалась с уходом из Омана, а султан Саид ибн Теймур стал препятствовать элементарнейшим реформам, которые соответствовали бы эпохе, в провинции Дофар развернулась вооруженная борьба против султанской власти и англичан. Ее возглавил Фронт освобождения Дофара, сложившийся в рамках леворадикального Движения арабских националистов. Он был переименован затем в Народный фронт освобождения оккупированной зоны Арабского (Персидского) залива, а после объединения в декабре 1971 года с родственными организациями собственно в Омане и двух превращений стал в 1974 году Народным фронтом освобождения Омана. Его военные и политические формирования в начале 70-х годов контролировали большую часть Дофара, опираясь на помощь, поступавшую из Южного Йемена или через Южный Йемен. Группа бойцов Фронта прошла подготовку в Китае, привезя оттуда оружие и цитатники Мао Цзэдуна, как убедился автор, дважды посетив партизанские районы Дофара в 1969 и 1971 годах. После установления в 1979 году контактов через советский Комитет солидарности стран Азии и Африки СССР стал готовить бойцов фронта, оказывать военную помощь и кое-какую продовольственную.

Особых надежд на победу повстанцев в Москве не питали: слишком важное стратегическое положение занимал Оман, контролировавший вход в Персидский залив, чтобы Запад мог согласиться на создание здесь революционно-авторитарного режима, дружественного СССР. Новый султан Кабус, выпускник британского привилегированного военного училища Сандхерст, пришедший к власти в 1970 году, начал реформы, укрепил армию и администрацию, но все же вынужден был пригласить шахские войска, которые в 1973–1976 годах раздавили дофарское восстание. Затем он стал включать в структуры власти бывших повстанцев и добился национального примирения. После поражения восстания СССР подтолкнул Южный Йемен к нормализации отношений с Оманом и не возражал против приема султаната в ООН.

Недоверие к СССР правящих монархических семей усугублялось их традиционным антикоммунизмом и неприятием официального атеизма советской идеологии.

Но мессианский компонент советской политики в Аравии отнюдь не подразумевал практических действий против монархических режимов, которые показали уже в 60-х годах высокую степень устойчивости. Даже поддержка, в том числе оружием, дофарских повстанцев осуществлялась на антианглийской («антиимпериалистической») основе и не подразумевала вмешательства во внутренние дела. Провозглашение независимости бывшими английскими владениями в Аравии в сочетании с военным разгромом Народного фронта освобождения Омана решительно настраивало Москву на прагматическое сотрудничество со всеми аравийскими государствами без исключения.

Примерной моделью возможных связей стали советско-кувейтские отношения. Затянув из-за притязаний Ирака с при знанием независимости Кувейта, провозглашенной в 1961 году, СССР установил с шейхством дипломатические отношения в 1963 году и способствовал принятию его в ООН. Далее вплоть до настоящего времени вряд ли можно отметить трения или противоречия между двумя государствами на двусторонней основе, хотя подходы к некоторым международным проблемам, например к афганской, были различными. Слабый и богатый Кувейт, окруженный сильными соседями, нуждался в друзьях. Его правители быстро убедились, что СССР не ведет в шейхстве «подрывной деятельности» и стремится к взаимовыгодным связям. В 60–80-х годах состоялись многочисленные взаимные визиты, были заключены соглашения об экономическом, культурном и другом сотрудничестве, в том числе военном, хотя и в ограниченных масштабах. Были найдены общие позиции и по поводу ирано-иракского конфликта, и по задачам укрепления суверенитета стран зоны Залива, и по ближневосточному урегулированию. Когда ирано-иракский конфликт стал угрожать кувейтскому судоходству, в 1987 году несколько кувейтских танкеров стали пользоваться защитой советского военного эскорта, что, впрочем, было слишком нервно воспринято в Вашингтоне. Кувейтский заем в размере 300 млн долларов, предоставленный Советскому Союзу в 1989 году, означал для шейхства не только некоторую диверсификацию своих финансовых вложений, но и переход к новым формам сотрудничества. Но в любом случае почти все интересы Кувейта были связаны с Западом. Развитие связей с СССР не шло в сравнение с устойчивым и колоссальным по объему сотрудничеством Кувейта с Западом и — что очень важно — не наносило ему ущерба.

Бахрейн, Катар и Объединенные Арабские Эмираты Советский Союз признал немедленно после провозглашения ими независимости в 1971 году. Однако установление дипломатических отношений затянулось из-за противодействия как Вашингтона и Лондона, так и Эр-Рияда. Сказывались и собственные опасения правителей княжеств, но они, пожалуй, не были определяющими. Даже советское вмешательство в Афганистане не играло решающей роли. «Иерусалим всегда будет для нас важнее Кабула», — заявил наследный принц Бахрейна шейх Хамада аль-Халифа{347}. Примерно такое же заявление сделал президент ОАЭ Зейд бен Султан Нахайян{348}.

Пример Кувейта, показывавший выгоды диверсификации внешних связей, необходимость иметь постоянные каналы для диалога и консультаций с СССР привели другие арабские княжества Залива к решению установить дипломатические отношения с Советским Союзом. В 1985 году была достигнута договоренность об обмене послами между СССР и ОАЭ, и в октябре 1986 года первый советский посол прибыл в Абу-Даби. В 1985 году СССР и Оман также решили обменяться послами. Сначала интересы СССР представлял советский посол в Иордании, затем в Маскате было открыто советское представительство. Наконец, произошел обмен послами с Катаром в 1989 году и с Бахрейном в 1991 году.

В Москве считали, что эта группа стран остается на западной орбите. Для Москвы не имело принципиального значения, была ли аравийская «шестерка» — Совет сотрудничества стран Арабского (Персидского) залива — военным союзом или чисто политическим консультативным механизмом. Поэтому после некоторых опасений СССР стал относиться к его деятельности в целом доброжелательно.

С тех пор как в 1937 году дипломатические отношения между СССР и Саудовской Аравией были фактически прекращены, а посол К.А. Хакимов отозван в Москву и расстрелян, официальных каналов связи между двумя государствами не было. Их не мог заменить ритуальный обмен поздравительными телеграммами по случаю национальных праздников и встречи в ООН (формально дипотношения не были прерваны). Начиная с 50-х годов советские дипломаты зондировали почву на предмет обмена посольствами, но безуспешно.

Антикоммунистический настрой в правящей семье Саудидов, опасения, что любой советский представитель будет кадровым сотрудником КГБ, который приедет в королевство с целью подрыва его устоев, убеждение, что СССР — это враг и без дипломатических отношений с ним жить спокойнее, чем при наличии посольств, — все это определяло нежелание Эр-Рияда идти навстречу Москве.

Установление леворадикальных режимов в Южном Йемене и Эфиопии, ввод советских войск в Афганистан, появление то иранской, то иракской угрозы заставляли саудовскую семью ориентироваться на Вашингтон как на единственного надежного внешнего гаранта своего выживания. А Вашингтон предпочитал в то время держать СССР подальше от Саудовской Аравии.

Общее усиление консервативных тенденций в арабском мире и неудача «революционно-демократических», антизападных экспериментов заставляли советское руководство искать взаимопонимания с консервативными режимами, в том числе и с Саудовской Аравией. СССР поддержал разработанный в Фесе в сентябре 1982 года на Общеарабском совещании в верхах план ближневосточного урегулирования, основу которого составили предложения короля Фахда. Саудовская семья все больше была заинтересована в диалоге с СССР по региональным проблемам, прежде всего по ирано-иракскому конфликту, опасаясь его расширения. Как отмечалось, министр иностранных дел Сауд аль-Фейсал в декабре 1982 года посетил Москву в составе Комитета семи, сформированного в соответствии с решением Общеарабского совещания в верхах в Фесе в сентябре 1982 года, и был тепло принят на высшем уровне, в том числе Андроповым. Были начаты консультации между представителями двух стран на постоянной основе в ООН. В августе — сентябре 1985 года в СССР с неофициальным визитом находился старший сын короля Фахда принц Фейсал, а в январе 1987 года — министр нефти Саудовской Аравии Х. Назир.

В январе 1988 года саудовский министр иностранных дел эмир Сауд аль-Фейсал посетил Советский Союз с посланием от короля Фахда в качестве главы Совета сотрудничества стран Арабского (Персидского) залива. В 1988 году первый заместитель министра иностранных дел СССР и посол в Афганистане Юлий Воронцов проводил в Эр-Рияде консультации по урегулированию афганской проблемы.

Но, видимо, советско-саудовские отношения еще многие годы находились бы в полузамороженном состоянии, если бы не кувейтский кризис, разразившийся в августе 1990 года.

Кризис и война в Персидском заливе стали испытанием на прочность новой складывающейся системы международных отношений, одним из важнейших компонентов которой должно было стать советско-американское сотрудничество, но они также показали и пределы, и ограничения этого сотрудничества.

Иракской агрессии против Кувейта не ожидали ни в Москве, ни в Вашингтоне. Хотя Ирак создал самую мощную по ближневосточным масштабам военную машину, было невозможно предположить аннексию Кувейта, означавшую вызов и США, и всему мировому сообществу. Только что фактически в патовой ситуации кончилась ирано-иракская война, которая в какой-то момент привела режим Саддама Хусейна на грань гибели. Международный климат как будто бы менялся в сторону сотрудничества, ненасильственных методов решения международных споров. Правда, в Вашингтоне гораздо больше, чем в Москве, учитывали авантюризм некоторых арабских лидеров. Но и там не представляли уровня дремучего непонимания Саддамом Хусейном международных реалий.

На встрече министра иностранных дел СССР Эдуарда Шеварднадзе и госсекретаря США Джеймса Бейкера в аэропорту Внуково под Москвой 3 августа 1990 года были сформулированы принципы, которых обе страны придерживались все месяцы кризиса.

Стороны продемонстрировали, что советско-американское взаимодействие — не пустой звук, когда дело касается внезапно возникшей критической ситуации. Они выступили единым фронтом против иракской агрессии в Кувейте. Каждая держава — причем в совместном заявлении — ввела в действие свое наиболее эффективное на том этапе оружие. США заморозили у себя банковские активы Ирака, а также Кувейта. Советский Союз, откликнувшись на просьбу американцев, заморозил свои поставки вооружений Ираку. Примерно четыре пятых вооружений Ирака было советского производства. Позднее те же меры приняли два других крупных поставщика— Франция и КНР. Этот шаг Москвы имел не только практическое, но и политическое значение. СССР становился на сторону жертвы агрессии, хотя от эпохи глобальной конфронтации у Советского Союза оставался с Ираком Договор о дружбе и сотрудничестве. Бейкер высоко оценил советский шаг, сказав, что Москве нелегко было его предпринять, учитывая его отношения с Багдадом.

«СССР и США как члены Совета Безопасности ООН считают важным, что Совет незамедлительно и решительно осудил грубое, незаконное вторжение вооруженных сил Ирака в Кувейт, — говорилось в совместном заявлении. — США и СССР считают, что сейчас принципиально важно, чтобы резолюция Совета Безопасности была полностью и немедленно осуществлена… СССР и США подтверждают свой призыв к Ираку осуществить безусловный вывод войск из Кувейта. Суверенитет, национальная независимость, законная власть и территориальная целостность кувейтского государства должны быть полностью восстановлены и обеспечены»{349}.

Когда США стали осуществлять невиданную по темпам и масштабам переброску вооруженных сил в зону Персидского залива и готовиться к военным действиям против Ирака, оказалось, что сотрудничество даже с ослабевшим Советским Союзом просто необходимо. Без него не был бы выработан консенсус мирового сообщества против иракской агрессии. Без этого сотрудничества не были бы приняты 12 резолюций Совета Безопасности ООН, создавших международно-правовую основу для мер по пресечению агрессии. Но самое главное не в этом. Только новая система взаимоотношений позволила США, не опасаясь угрозы со стороны СССР, оголить в военном отношении свои позиции в Западной Европе, а частично — и на Дальнем Востоке, и в ходе боевых действий расправляться с Ираком, не ожидая, что ему будет оказана какая-либо помощь извне, как в свое время Вьетнаму. Но и руководство СССР в целом не восприняло появление мощной военной группировки США в бассейне Персидского залива как какую-либо угрозу с юга, хотя советскими военными руководителями определенные опасения с самого начала высказывались.

Голос советских военных можно было услышать со страниц «Красной звезды»: «Судя по масштабам… операции «Дизерт шилд», Вашингтон замышляет свое военное присутствие в зоне Персидского залива всерьез и надолго. <…> Складывается определенное впечатление, что Вашингтон в конечном итоге озабочен не столько военными мерами по обеспечению «защиты» Саудовской Аравии, сколько своими долгосрочными военными планами в этом регионе. Не здесь ли проходит грань между тем, что отвечает интересам мирового сообщества, и стратегическими интересами самих Соединенных Штатов и некоторых их союзников, похоже стремящихся существенно изменить соотношение сил на Ближнем Востоке и в Персидском заливе? Так ли уж необходимо сосредоточивать и концентрировать в этом регионе столь огромное количество войск и оружия?»{350}

Та же тема прозвучала в газете и позднее: «Что касается… замечания, что Вашингтон претендует на роль мирового жандарма, то представляется, что оно не лишено оснований. Конечно, США — сильная держава. Тем не менее это не значит, что она вправе, проявляя высокомерие и силу, диктовать свою волю другим. А такое стремление ощутимо… Кое у кого в Америке так и чешутся руки пустить в ход силу. Агрессивные действия Ирака дают им подходящий повод»{351}.

Когда война началась, некоторые советские генералы высказали опасение по поводу того, что в регионе появилось значительное число американских ядерных боеголовок. Некоторые генералы питали надежду, что война против Ирака станет «новым Вьетнамом»{352}.

Но в целом прежние стереотипы и правила холодной войны, всемирной конфронтации переставали действовать. Это было главным, принципиально новым в международной обстановке.

Этапной в политике двух держав в ходе кризиса была встреча их президентов в Хельсинки 9 сентября. Официальные заявления не содержали ничего нового, но сама встреча была преисполнена политического символизма. Президент Горбачев поддержал все акции США в связи с кризисом, развязав им руки в военном плане, подтвердил общие политические позиции о недопустимости агрессии, совместную линию в ООН.

В то же время разногласия между Москвой и Вашингтоном и в смысле конечных целей, выходящих за задачу освобождения Кувейта, и в смысле тактики и методов решения кризиса были достаточно важны. Они определялись разным геостратегическим положением двух держав, разной историей и характером связей со странами региона, разным внутренним положением.

Эти разногласия были достаточно четко определены в официальной советской печати в первые же недели кризиса. Отмечалось, что «симметричного» подхода к кризису не было.

Только в рамках ООН, только под эгидой ООН — таков был советский подход и к экономическим санкциям, и к идее создания многонациональных сил с целью обуздания Ирака. Он не нашел одобрения у Вашингтона. Американская администрация использовала возможности Совета Безопасности для введения санкций, а в отношении остального настаивала на свободе рук, не связанной мандатом ООН. Войска стали перебрасываться в зону конфликта с согласия Саудовской Аравии. Наличие там же, по соседству, воинских подразделений Египта, Сирии и Марокко реализовало идею многонационального отпора, но в форме, не стесняющей Вашингтон.

Великобритания и Франция направили войска в Саудовскую Аравию скорее как члены НАТО, чем ООН, хотя формально никакой натовский механизм не был задействован. В еще большей степени выглядела американо-натовской операцией военно-морская блокада Ирака. «В американской политике сочетаются как принципиальный момент неприятия агрессии, так и сильный, региональный (а также глобальный) практический интерес, — писали «Известия». — Вашингтон думает не только и не столько о принципе наказуемости агрессии, сколько о сохранении и укреплении своего влияния на Ближнем Востоке… Высаживая войска в пустыне и накапливая рядом военно-морскую армаду, Вашингтон поддерживает Саудовскую Аравию — своего «друга» и союзника — против давнего своего неприятеля — Ирака, Москва, наоборот, выступает против своего «друга» в пользу проамериканской монархии, санкционируя действия американцев»{353}.

Жертвуя отношениями еще с одной диктатурой, Советский Союз снова подтвердил приверженность новому курсу в международных делах. Стратегическая выгода от сотрудничества с США (как политическая, так и практическая) должна была перекрыть убытки от потери дружбы с Саддамом Хусейном. Если бы Москва поддержала в какой-то форме обреченный иракский режим или даже осталась нейтральной, могло рухнуть непрочное здание новых отношений с Западом.

Что же до Вашингтона, то там с самого начала заявили, что право определять, что такое интересы мира и стабильности, американская администрация оставляет за собой.

Вашингтон шел к военному решению конфликта, хотя, если бы до 15 января 1991 года Саддам Хусейн отступил, оно было бы политически невозможно. СССР до конца пытался добиться политического решения.

Для США приоритеты были сведены к формуле «нефть и освобождение Кувейта». Ясно, что принцип недопустимости агрессии и наказания агрессора стал действенной силой потому, что были затронуты нефтяные интересы США и Запада в целом. Гипотетическая ситуация захвата одной африканской страны другой не привела бы в действие подобную военную мощь. (Даже помощь США Чаду против Ливии предназначалась в первую очередь для «наказания» Каддафи.) Но объединенный нефтяной потенциал Ирака и Кувейта, почти равный саудовскому, возможное расширение агрессии на Восточную, нефтяную, провинцию Саудовской Аравии создавали опасность установления контроля непредсказуемой и враждебной Западу силы над значительной частью ближневосточной нефти. То, что эта сила была не просоветской, а самостоятельной, не меняло самого факта опасности.

Во время подготовки к войне и особенно в ходе войны стали вырисовываться дополнительные приоритеты США, лежащие, так сказать, между нефтью и освобождением Кувейта, а именно разрушение военной машины Ирака, в том числе его зачаточного потенциала оружия массового уничтожения, и обеспечение какого-то последующего военного присутствия США в регионе в масштабах больших, чем до начала кризиса. Задача уничтожения военной машины Ирака особенно явной стала в ходе войны, когда Саддам Хусейн попытался расширить ее рамки, нанеся ракетные удары по Израилю. Вознаграждением за политическую выдержку израильского руководства стал полный военный разгром Ирака — самого мощного и опасного противника Израиля в арабском мире — руками США и их союзников по коалиции.

Было ясно, на чьей стороне сила, кто практически мог остановить и покарать агрессора. Советский Союз прощался на Ближнем Востоке с политикой сверхдержавы, и этот процесс происходил болезненно. Многосторонний внутренний кризис в СССР ограничивал его возможности, но не снимал специфических задач и интересов.

Для советского руководства задача добиться освобождения Кувейта мирным, политическим путем стояла, пожалуй, во главе угла. Требовалось практическое доказательство действенности нового подхода к международным отношениям, так называемого нового политического мышления. Естественно, что слабеющий Советский Союз был больше, чем США, заинтересован во внедрении в международную практику этой философии. Отрицание ее сначала Ираком, а затем в какой-то степени и США, которые вышли за рамки мандата ООН, наносило ущерб и интересам страны, и престижу советского президента.

В СССР с пониманием относились к нефтяным интересам Запада в регионе даже во времена холодной войны. Но Москве было все равно, какую часть ближневосточной нефти контролирует Ирак. СССР как экспортер нефти был заинтересован в росте цен на нее, хотя фактор нефтяных цен не мог существенно влиять на советскую позицию.

Политическое урегулирование кризиса позволило бы СССР немедленно возобновить приостановленное на время эмбарго экономическое сотрудничество с Ираком, который был едва ли не самым выгодным партнером СССР в «третьем мире». Кризис также прервал развивающееся сотрудничество с Кувейтом.

Отношение к потенциальному разгрому военной машины Ирака в Москве было двойственным. Ирак пока не угрожал никому из друзей СССР и самому СССР, хотя наращивание им ракетного потенциала и химического и бактериологического оружия дестабилизировало обстановку в регионе и вызывало в Москве беспокойство. Военное поражение Ирака, в котором в Москве не сомневались, означало бы очередной удар по престижу советского оружия; ликвидация военной мощи этой страны явно усилила бы Иран и создала бы непредсказуемую ситуацию.

Наконец, на советскую позицию воздействовали и серьезные внутренние факторы, особенно настроения почти 70-миллионного мусульманского населения. Советское руководство не могло не учитывать отрицательной реакции значительной части советских мусульман на военные действия США и их союзников против мусульманской страны — Ирака.

Сопоставление советской и американской позиций в кризисе показывает, что они не были противоречивыми или взаимоисключающими, но — различными. Это и определило различное поведение и даже разногласия между Москвой и Вашингтоном в ходе кризиса. Разница состояла в том, что одна держава бросила на чашу весов весь свой военный, политический и экономический вес, а другая — все-таки попыталась быть если не «над схваткой», то, во всяком случае, в стороне от схватки и могла позволить себе и морализировать, и призывать к благоразумию в условиях, когда военный механизм другой державы был уже запущен.

Из всех резолюций ООН, за которые США и СССР голосовали вместе (кроме первой, принципиально осудившей агрессию), больше всего споров и в СССР, и в «третьем мире» вызвала последняя, двенадцатая резолюция (№ 678), санкционировавшая применение силы против агрессора и легализовавшая войну США и их союзников против Ирака. Многие задавали и задают вопрос, не противоречило ли советское голосование за эту резолюцию искреннему стремлению СССР к политическому урегулированию. Объяснения выдвигаются следующие.

«29 ноября Совет Безопасности ООН, приняв резолюцию № 678, сделал последнее предупреждение Ираку о недопустимости дальнейшего игнорирования воли международного сообщества, — говорилось в Заявлении МИД СССР. — Вместе с тем резолюция по своему духу и букве дает реальный шанс для предотвращения самого худшего варианта развития событий — военного взрыва. Решение Совета Безопасности определяет временное пространство, в рамках которого возможен и необходим поиск политической, мирной развязки конфликта. И надо сделать так, чтобы этот шанс не был упущен, чтобы переломить ситуацию в сторону невоенного выбора. В Советском Союзе убеждены, что слово сейчас за Ираком. Только от иракского руководства зависит, быть или не быть миру в Персидском заливе. Оно должно трезво оценить твердый и решительный настрой мирового сообщества в пользу восстановления международной законности и безопасности в этом районе, проявить здравый смысл и благоразумие. В Багдаде должны осознать, что дальнейшие проволочки с выполнением резолюций СБ ООН недопустимы, поскольку несут серьезную угрозу прежде всего самому Ираку, его народу»{354}.

«Цель принятия резолюции [№ 678] в сочетании с «паузой доброй воли» до 15 января 1991 года означала как раз стремление к политическому урегулированию, — говорил Э. Шеварднадзе в беседе с автором. — Это был как бы сигнал Саддаму Хусейну: мировое сообщество против тебя, война неизбежна, если ты не уйдешь из Кувейта. Резолюция о применении силы — не шаг к войне, а, наоборот, последняя возможность предотвратить ее»{355}.

Но Советский Союз мог бы и воздержаться при голосовании, как Китай. Однако его сотрудничество с США зашло настолько далеко, что этот акт не был бы понят в Вашингтоне и серьезно осложнил бы советско-американские отношения на всех других главных для СССР направлениях мировой политики.

Но не только это. В СССР шла внутренняя борьба, выплеснувшаяся в критику, адресованную лично Э. Шеварднадзе, по вопросу, насколько далеко могла зайти советская поддержка американских военных действий. Если бы резолюция не была принята, то была бы осуществлена чисто американская (и союзническая), а не ооновская акция, и СССР вынужден был бы от нее отмежеваться, во всяком случае пропагандистски. Такая позиция шла бы вразрез с главными советскими надеждами на американском и европейском направлениях.

Но, санкционировав применение силы Соединенными Штатами и их союзниками, свое участие в военной акции СССР решительно исключал. В этом смысле было особенно показательно сообщение министра иностранных дел Э. Шеварднадзе, распространенное 12 декабря среди депутатов Верховного Совета СССР:

«Ни одно наше действие на международной арене, ни одна наша дипломатическая акция не подразумевала и при самой необузданной фантазии не может подразумевать какого-либо участия советских боевых, вспомогательных или каких-либо других войск или формирований в каких-либо военных действиях в районе Персидского залива. Спекуляции на этот счет не имели под собой никаких оснований.

У нас не было и нет планов в какой-либо форме вовлекаться в возможный военный конфликт там.

…Я отвожу как наивные (не допускаю, что они носят злонамеренный характер) обвинения тех, кто хотел бы представить дело так, что Министерство иностранных дел и лично министр ведут дело к войне на Ближнем Востоке. Такой мысли у нас не появлялось ни на один миг. Это мы исключали полностью.

Но я считаю своим долгом сказать Верховному Совету, что как министр иностранных дел я могу и буду в будущем в иных возможных ситуациях рекомендовать парламенту страны давать «добро» на применение силы там и тогда, когда этого потребуют жизненно важные интересы Советского Союза. Решать, естественно, будут Верховный Совет и президент СССР.

Да, я действительно говорил в своих интервью, и говорил вполне осознанно, что могут быть случаи, возникать чрезвычайные ситуации, когда исполнительная власть действительно без совета с Верховным Советом — она просто не будет иметь для этого времени — вынуждена будет применить крайние меры. Так мы будем действовать в том случае, если под угрозой окажутся жизнь и безопасность советских граждан. Когда потребуются быстрые действия, чтобы спасти их»{356}.

Позиция советской дипломатии, занятая в связи с кризисом в Заливе, повлияла на критику Шеварднадзе его политическими противниками. Давление на него, видимо, становилось невыносимым, и 20 декабря 1990 года он подал в отставку. Сменивший его на посту министра А. Бессмертных в целом продолжал ту же политику сотрудничества с США в кризисе.

Но и санкционируя применение силы против Ирака, советское руководство до конца пыталось найти политическое решение. При этом использовалось то, что осталось от эпохи «особых отношений» с частью арабского мира, в том числе с Ираком, — остатки какого-то взаимного «кредита доверия», каналы личных связей. В этом смысле характерны миссии в Багдад специального представителя президента СССР Е. Примакова. К ним и в СССР, и в США относились по-разному. Намек на то, что Саддам Хусейн неверно воспринимал приезд Примакова как сигнал на возможные уступки США, на возможный компромисс, содержал в интервью Э. Шеварднадзе «Московским новостям».

Еще четче он высказывался в беседе с автором этих строк:

«Единственно правильным по отношению к действиям Саддама Хусейна было говорить с ним честно, открыто и жестко. Он должен был уйти из Кувейта без экивоков, без компромиссов. Поэтому, как мне представляется, в этом свете миссии Примакова были ненужными. Они вселяли иллюзии, что можно что-то выторговать — кусочек земли, финансовые льготы, внести раскол в противостоящую коалицию, выиграть время. После известной резолюции Совета Безопасности № 678 мы встречались с иракским министром иностранных дел Тариком Азизом. Я объяснял, что Ирак будет разгромлен в течение двух-трех дней в случае начала наземной войны, народ вам этого не простит. Нужно уходить из Кувейта. Полчаса он беседовал с Горбачевым. Тот говорил еще жестче: «Немедленно уходите из Кувейта». Саддам остался невменяемым»{357}.

Возможно, в оценке миссий Е.М. Примакова сказывались расхождения взглядов «прозападного политика» и «российского государственника». Не исключено и личное соперничество двух политиков.

Как мера по вызволению советских людей из Ирака миссии Е. Примакова сыграли положительную роль. Мало того, моральные обязательства СССР по отношению к арабам, к бывшим друзьям и союзникам требовали миротворческих усилий. Советское руководство играло эту партию до конца, хотя многие арабы предпочли бы, чтобы СССР вернулся к состоянию конфронтации с США и хотя бы не допустил сухопутной войны.

Но если ответственность за неудачу советских политических инициатив по предотвращению бомбежек полностью лежит на грубейших просчетах Саддама Хусейна, то срыв попытки предотвратить сухопутную войну — целиком результат точных и выверенных расчетов президента Буша. Главе американской администрации нужна была чисто военная победа, полный разгром Ирака, в котором никто не сомневался, личный триумф над Саддамом Хусейном, личный успех в США, выполнение обязательств, данных Израилю. Поэтому попытки СССР найти политическое решение в последние дни перед началом сухопутных операций встречались вежливо, но с плохо скрытым раздражением. Договоренность, достигнутая в последний момент президентом Михаилом Горбачевым с Саддамом Хусейном о выводе иракских войск из Кувейта, была отвергнута США, которые выдвинули в ответ невыполнимый для Ирака ультиматум. Сухопутная война была неизбежной. Разочарованный Горбачев спустя несколько дней даже употребил слово «хрупкость», характеризуя советско-американские отношения.

«Едва из зоны Персидского залива подули ветры горячей войны, как ожили призраки войны холодной, — писала газета «Правда». — Снова стали расширяться трещины недоверия, подозрительности и отчуждения»{358}.

Для характеристики настроений в США, скажем, в отношении мирных шагов СССР советская печать ссылалась на одну из статей английской газеты «Санди телеграф», которая писала о «раздражающих псевдопосреднических усилиях» Кремля, о «злонамеренном вмешательстве русских, создавшем угрозу раскола поддержки [США] в ООН». Советская мирная инициатива, констатировала газета, вызвала поток враждебных комментариев в средствах массовой информации и у членов конгресса, беспрецедентных по масштабам с тех пор, как Горбачев пришел к власти{359}.

Не осталась в долгу и советская пресса. В адрес Вашингтона послышались обвинения в имперских замашках, взрыве милитаристских настроений, в стремлении преодолеть «вьетнамский синдром».

В отличие от некоторых импульсивных высказываний органов массовой информации хладнокровие и благоразумие не изменили дипломатам. Совет Безопасности ООН продолжал действовать сообща и после прекращения огня принял очередную резолюцию, выражающую единую позицию в отношении агрессора.

Чрезмерную недипломатичность американской прессы попытался смягчить Государственный секретарь США Дж. Бейкер. Он заявил в интервью телекомпании Эн-би-си: «Я считаю, что во всем том, что произошло в Персидском заливе после 2 августа, Советский Союз продолжает играть чрезвычайно важную политическую роль. Я не думаю, что мы смогли бы сделать все то, что мы сделали, и в тех же временных рамках, если бы Советский Союз не стоял с нами плечом к плечу все эти месяцы»{360}.

«И то, что постоянно оставалась связующая нить переговоров с Багдадом, возможно, предотвратило самое худшее — использование Ираком химического и других видов оружия массового поражения, помогло сохранить благоразумие, — писала «Правда». — Наш пассив — хроническое запаздывание мирных инициатив в ходе кризиса. Впрочем, порой кажется, что американцы искусственно создавали положение «вне игры», форсируя военные решения, ставя нас перед свершившимся фактом»{361}.

Госсекретарь США Дж. Бейкер в ночь на 17 января информировал министра иностранных дел СССР А. Бессмертных о начале военных действий лишь за час до первых бомбежек Ирака. Набиравший обороты маховик войны уже невозможно было остановить даже при самых благих намерениях. История повторилась, когда советско-иракский план вывода войск оккупантов из Кувейта, представленный Совету Безопасности ООН, был опрокинут началом наземной операции многонациональных сил.

Отношение к арабо-израильскому конфликту в ходе кризиса и войны было источником определенных трений между Москвой и Вашингтоном. Советские предложения искать подходы к урегулированию арабо-израильского конфликта, чтобы облегчить решение ирако-кувейтского, рассматривались в Вашингтоне как недопустимая «увязка», с которой не мог согласиться Израиль. В Москве резонно возражали, что было бы полезно выбить «палестинскую карту» из пропагандистской колоды Саддама Хусейна. Но позиция Израиля для американской администрации, как обычно, была важнее. В этом смысле характерна судьба заявления Бейкера — Бессмертных от 28 января 1991 года{362}.

В совместном документе СССР и США объявили, что прекращение вооруженных действий в Персидском заливе было бы возможно, если бы Ирак дал недвусмысленное обязательство уйти из Кувейта, подкрепленное немедленными конкретными шагами. Отмечалось, что особое значение будет иметь устранение причин нестабильности и источников конфликтов, в том числе арабо-израильского, что это невозможно без полномасштабного мирного процесса, способствующего справедливому миру, безопасности и подлинному примирению между Израилем, арабскими государствами и палестинцами. Высказывалось убеждение, что преодоление кризиса в Персидском заливе значительно облегчит и позволит активизировать совместные усилия СССР и США, предпринимаемые в контакте с другими сторонами в регионе, с целью способствовать миру между арабами и Израилем и региональной стабильности{363}.

Министерство иностранных дел Великобритании приветствовало советско-американское заявление по Персидскому заливу. Представитель Форин Офиса отметил на пресс-конференции, что оно отражает точку зрения и британского правительства. Франция присоединилась к положениям этого заявления{364}.

Но в Тель-Авиве расценили «увязку» урегулирования ближневосточного конфликта с прекращением войны в Заливе как намек на необходимость созвать международную конференцию, противником которой выступало израильское правительство. В свою очередь, в Вашингтоне очень чувствительно относились к настроениям Израиля, стремясь удержать израильтян от «удара возмездия» по Багдаду в ответ на иракские ракетные налеты. Его результатом мог стать развал антииракской коалиции. Поэтому, столкнувшись с недовольством Израиля, представители Белого дома и Госдепартамента, по сути, только тем и занимались, что… принижали значение этого документа.

В выражениях, похожих на дезавуирование собственного госсекретаря, президент Буш старательно подчеркивал, что объявленная им политика в районе Залива остается неизменной.

Даже представитель Госдепартамента М. Татуайлер на пресс-конференции высказывалась таким образом: «Честно говоря, все были удивлены этим заявлением». Другие сотрудники администрации сокрушались, что заявление содержит «неудачные слова», которые не были заранее одобрены «наверху» и, возможно, неумышленно «обещают больше, чем хотелось бы»{365}.

Эпизод действительно характерен. Дело не в том, что позиции СССР и США по ближневосточному урегулированию могли стать близкими или даже совпадать. Формулировки совместного коммюнике были достаточно обтекаемы и выражали в самой общей форме лишь благие намерения. Но в Израиле в тот момент отвергалась не только сама мысль об участии СССР в ближневосточном урегулировании, но и возможность того, чтобы и Вашингтон говорил другим голосом, кроме голоса Тель-Авива.

Однако если искать другие пружины поведения СССР в ходе кризиса, то окажется, что учитывались не только принципы внешней политики, реальные интересы СССР на Ближнем и Среднем Востоке, но и личный престиж президента Горбачева, мало того, пожалуй, впервые в советской истории им учитывалось общественное мнение, и его реальный раскол, и усугубляющийся социально-политический и экономический кризис. Защита жизни и безопасности советских граждан в Кувейте и Ираке стала одной из важнейших забот советского руководства. Была создана специальная кризисная группа во главе с заместителем Председателя Совета Министров СССР И.С. Белоусовым. В МИДе существовал «телефон доверия» для связи с общественностью. В советском руководстве не было иллюзий насчет подлинного статуса советских граждан в Ираке и Кувейте. В своем большинстве они также превращались в своеобразных заложников, что диктовало и сдержанный тон по отношению к Саддаму Хусейну. Дела не менял тот факт, что довольно много советских граждан сами не хотели уезжать из Ирака: для них, как обычно, загранкомандировка была шансом поправить свое материальное положение, и они рассчитывали, что «авось пронесет» и военные действия не начнутся.

Осторожная советская дипломатия, включая миссии советских представителей в Багдад, дала плоды. Все 882 советских гражданина, находившиеся в Кувейте к началу кризиса, были эвакуированы до 25 августа 1990 года. А из 7791 человека, находившегося в Ираке до 2 августа 1990 года, в СССР возвратились 7673. К 15 января в Ираке осталось 118 советских граждан. Их число впоследствии сократилось{366}.

Но если по отношению к судьбе заложников в советском обществе мнения совпадали, то в целом кризис в Заливе, война против Ирака вызвали поляризацию настроений. Можно спорить, углубил ли кризис раскол в советском обществе, или же он просто обнажил уже существующие разногласия. Но факт заключается в том, что никогда прежде, во всяком случае в открытую, не проявлялась такая поляризация мнений по вопросу внешней политики.

Конечно, для большинства граждан измученной, больной страны судьба и Кувейта, и Ирака, и режима Саддама Хусейна были чужими. Но оказалось, что немало советских граждан высоко оценивают Саддама Хусейна и почти столько же поддерживают действия против него. И в мусульманских районах, и в самой России были добровольцы, готовые поехать на помощь иракскому диктатору. В почте откликов, например читателей «Известий», на события в Персидском заливе преобладали письма людей, крайне скептически оценивающих и «доперестроечную» политику СССР в отношении Ирака, и поведение правительства в ходе кризиса. Причем характерно, что его критиковали как те, кто считал, что СССР сделал неправильный выбор, отвернувшись от «дружественного арабского государства», так и горячие головы, звавшие немедленно присоединиться к американцам, высадившим свои войска в песках Аравийского полуострова{367}.

Американцы преднамеренно втягивают СССР в «кампанию против нашего союзника — Ирака», — считали одни. «Так мы потеряем все дружественные страны, останемся один на один с базами США вокруг нас. Это не к добру. Правильно люди задают вопрос: не ослабляем ли мы себя, играя в поддавки с США?» — предупреждал москвич А. Губенко{368}.

Тезис об «игре в поддавки» выглядел серьезно. Тем более что на заседании Комитета по международным делам Верховного Совета СССР в конце августа представитель Министерства обороны также высказал мысль, что безопасности Советского Союза угрожают планы усилить свое военное присутствие в Персидском заливе{369}.

Ряд читателей полагал, что СССР, наряду с другими постоянными членами Совета Безопасности, демонстрирует «двойные стандарты» в подходе к захвату Кувейта. «Я осуждаю агрессию Ирака против Кувейта. Но я также осуждаю длительную агрессию Израиля против народа Палестины», — писал москвич И. Старостин{370}.

Нередко звучал голос и советских атлантистов, призывавших направить советские войска в зону Залива для поддержки американских. Но им возражали. Вот что писали читатели в «Правду»:

«Слежу за событиями в Персидском заливе. Почти единодушно все государства под диктовку США (и наша страна в том числе) ополчились против действий президента Хусейна. Почему же не было (и до сих пор нет) такого единодушия, когда Израиль оккупировал Палестину и вел войну с Сирией и Египтом?» — писал А. Антонов из Ярославля{371}.

«Уважаемая редакция! Хочу выразить несогласие с позицией «Правды» в вопросе о действиях Ирака и освещении их в печати. Ирак — дружественная нам страна, и об этом не мешало бы помнить», — написал С. Ахмедов из Душанбе{372}.

Вряд ли кто-либо в СССР был всерьез готов осуществить намерение поехать добровольцем в Ирак. Но само намерение символизировало настроение значительных слоев населения. Сказывались и стереотипы антиамериканской пропаганды, оставшиеся в сознании многих, и более глубокие симпатии к мусульманской стране — Ираку, по которой наносит удары великая «христианская» держава — США. В этом, втором смысле настроения советских мусульман мало чем отличались от распространенных настроений во всем «третьем мире». Но как во всем исламском мире «мусульманский фактор» оказался в тот момент преувеличенным, так и в СССР он не стал в связи с событиями в Заливе сколько-нибудь серьезной силой.

Разногласия в советском обществе в связи с кризисом проявились и по другому срезу. Консервативные силы, представленные как в партии, так и в вооруженных силах, фактически отвергали курс на сотрудничество с США в этом региональном кризисе. (Оговоримся, что автор к эпитету «консервативный» не прикладывает ни положительного, ни отрицательного оттенка.) По публикациям в «Красной звезде» достаточно ясно прослеживаются симпатии к Ираку, сомнения в успехе американских вооруженных сил, хотя эти сомнения были просто некомпетентны. Консерваторы были недовольны тем, что советское политическое руководство развязало руки США для действий в зоне Персидского залива. Эгоистическая политика США, превращение Ирака в испытательный полигон, выход за рамки мандата ООН подыгрывали консерваторам. Вот что писала «Правда»: «Вальпургиева ночь смерти и разрушений продолжается в зоне Персидского залива уже месяц. Ядовитые выбросы войны отравляют не только воды Залива, но и всю международную обстановку. Один из опасных аспектов этой войны — превращение региона в невиданный доселе испытательный полигон военной техники… Нетрудно представить себе, какой взлет творческой активности переживают сейчас генералы, конструкторы вооружений, руководители компаний, их выпускающих. В последние годы под влиянием позитивных перемен, происходивших в мире, ВПК был вынужден свертывать свою деятельность. Сейчас он снова «на коне». И не только в смысле общего самочувствия, но и в плане конкретного бизнеса. Успешное использование ракет «Пэтриот» вдохнуло новую жизнь в начавшую было хиреть программу «звездных войн»{373}.

Эти настроения осенью — зимой 1990–1991 годов способствовали контрнаступлению консервативных сил, которые ставили задачу подготовить почву для возможного переворота в Москве. В первой половине 1991 года ситуация была патовой: никакая из противостоящих группировок не могла взять верх. Но в консервативных кругах стало хорошим тоном подогревать антиамериканские настроения. «Сотрудничество СССР с США в противодействии иракской агрессии показалось кое-кому из наших людей изменой принципам, — писала «Правда». — Привычнее им была бы наша поддержка Ирака в «антиимпериалистической борьбе»… На всем протяжении кризиса Советский Союз делал упор на разрешение его политическими средствами. США взяли курс на силовое решение. У американцев сработал инстинкт боксера: добивай противника, побывавшего в нокдауне. В результате — лишние жертвы, разрушения, страдания людей. <…> Хватит ли у политического руководства США реализма, чтобы не поддаться искушению неоглобализма? Если судить по последним заявлениям руководителей американской администрации, они сохраняют довольно здравый взгляд на положение вещей!»{374} Затем «Правда» сослалась на высказывания президента Буша в ходе его пресс-конференции, на которой он выразил надежду на сотрудничество с СССР на Ближнем Востоке.

Внутренний фактор и учитывало прежде всего советское руководство, когда стремилось не допустить развязывания военных действий в зоне Залива, а затем пыталось предотвратить сухопутную войну. Но оно понимало: были еще и международные реалии. Американская победа, а в ней в советском руководстве никто не сомневался, могла привести (и привела) к «высокомерию силы». США после победы могли все меньше считаться с СССР, и «что стоит услуга, которая уже оказана?».

Но логика «однополярного мира» в Москве отвергалась. В советском руководстве считали, что кризис в Заливе продемонстрировал и возможности, и пределы сотрудничества СССР и США в критических ситуациях. Он показал, что прежние идеологизированные линии деления мира на «Восток» и «Запад» стираются и их заменяет новое деление на «Север», включающий и «Восток», и «Запад», и на «Юг». На смену двухполюсному миру шел не однополюсный, а многополюсный.

Конечно, распад биполярного мира отнюдь не был симметричным. Сохранился блок НАТО, хотя развалился Варшавский договор. Из кризиса в Заливе США вышли, несомненно, военными победителями в качестве лидера коалиции, насчитывавшей 29 государств. Они просто отмахивались от миротворческих усилий Советского Союза.

Позиции СССР на Ближнем и Среднем Востоке после кризиса уже не были такими, как до него. Давние идеологические союзники типа Сирии должны были искать новых покровителей в лице США. Но плодом советского деидеологизированного подхода было восстановление дипломатических отношений с Саудовской Аравией.

Когда война окончилась, казалось, что у Москвы и Вашингтона развязались руки для сотрудничества на следующих этапах установления системы безопасности на Ближнем и Среднем Востоке. Было ясно, что первую скрипку в их дуэте будет играть Вашингтон.

Постоянные демонстративные консультации руководителя американской дипломатии со своим советским коллегой, как и обязательство США не оставлять в регионе своих войск на постоянной основе, были базой советского доброжелательного отношения к американской позиции. СССР вел легкую пикировку с американцами и арабами по вопросам американских военных складов в Аравии, совместных маневров, военно-морского присутствия. Но было ясно, что, с точки зрения советского руководства, это отнюдь не означало возвращения к даллесовской пактомании и окружению СССР американскими военными базами, не затрагивало серьезно советскую безопасность.

МИД СССР передал 15 марта 1991 года Дж. Бейкеру «Соображения Советского Союза об основах посткризисного устройства в зоне Персидского залива»{375}. Они охватывали вопросы от основ безопасности в регионе до ограничений на торговлю оружием. В создании системы безопасности в зоне Залива ключевая роль отводилась расположенным здесь государствам. Речь, однако, не должна была идти о формировании замкнутых блоковых группировок. Намечались шаги по ограничению гонки вооружений, поддержанию баланса сил на все более низких уровнях.

СССР высказался за меры, призванные не допустить распространения ядерного, химического и других видов оружия массового уничтожения в регионе, за создание на Ближнем и Среднем Востоке зоны, свободной от этих видов оружия.

В очередной раз прозвучало предложение о сбалансированном сокращении поставок оружия в регион. В первую очередь речь шла о наступательных видах вооружений, особенно ракет и ракетной технологии.

По мнению советского руководства, иностранное военное присутствие не должно было превышать тех уровней, которые существовали до 1 августа 1990 года. Если на какой-то период оказалась бы необходимой военная поддержка извне, то свою роль могли бы сыграть силы ООН по поддержанию мира, или наблюдатели ООН, или те и другие вместе с контингентами мусульманских и других стран.

Во внешней поддержке посткризисного урегулирования в районе Персидского залива важные функции должны были принадлежать ООН.

СССР опять предложил создать — в случае возникновения угрозы судоходству в зоне Персидского залива — военно-морские силы под флагом ООН, обсудить вопрос о задействовании Военно-штабного комитета ООН в кризисных ситуациях. В документе содержалась идея «инкорпорировать создаваемую в зоне Персидского залива систему безопасности в более широкие региональные структуры». Вряд ли в документе были какие-либо предложения, которые бы противоречили интересам и планам США в радикально изменившейся международной обстановке. Вопрос состоял в том, в какой степени Вашингтон был заинтересован в привлечении СССР к ближневосточным делам.

Уже через несколько недель стало ясно, что роль Москвы на Ближнем и Среднем Востоке стремительно уменьшается — сказывалась лавинообразная дезинтеграция Советского Союза и его углубляющийся социально-экономический кризис. Советская дипломатия вынуждена была все больше действовать в русле американских инициатив, бросая остатки своего авторитета на их поддержку. Именно такую роль играл А. Бессмертных в ходе встречи с Дж. Бейкером в Кисловодске 26 апреля и во время своих визитов в мае 1991 года в Иорданию, Сирию, Израиль (впервые в истории), Египет (где он опять беседовал с Дж. Бейкером), Саудовскую Аравию. Усилия американской дипломатии и готовность Москвы к сотрудничеству позволили президентам СССР и США подписать в Москве 31 июля декларацию с призывом созвать в октябре мирную конференцию по Ближнему и Среднему Востоку.

Поездка специального представителя президента СССР Е. Примакова в Египет, Саудовскую Аравию, Кувейт, ОАЭ, Иран, Турцию в сентябре того же года после августовских событий в Москве ставила основной целью развитие двустороннего политического и экономического сотрудничества, в частности получение займов, но усилиям американской дипломатии никак не противоречила. Наконец, новый министр иностранных дел Б. Панкин посетил в октябре Израиль, где встретился с Дж. Бейкером, подписал с министром иностранных дел Израиля Д. Леви декларацию о восстановлении отношений между двумя странами. Этот вопрос созрел и перезрел, и его решение не вызвало сенсации. Б. Панкин посетил также Сирию, Иорданию, Египет.

После интенсивных контактов с арабскими странами и Израилем, продолжавшихся в течение марта — октября 1991 года, Вашингтону и Москве удалось добиться согласия всех непосредственно вовлеченных в конфликт сторон на созыв мирной конференции под сопредседательством СССР и США. Был достигнут компромисс между первоначальной позицией Израиля, отвергавшего идею конференции и настаивавшего на прямых переговорах с арабами, и требованиями арабов об урегулировании конфликта только путем созыва международной конференции под эгидой ООН и с участием всех постоянных членов Совета Безопасности. Было условлено, что конференция не будет навязывать решения и не будет обладать правом вето в отношении договоренностей, достигаемых в ходе двусторонних переговоров.

19 октября 1991 года от имени президентов СССР и США участникам конфликта было направлено приглашение прибыть на конференцию в Мадрид, открывавшуюся 30 октября. В приглашении было зафиксировано, что переговоры между Израилем и арабами будут вестись на основе резолюций Совета Безопасности № 242 и № 338, в которых содержится главный принцип урегулирования — недопустимость приобретения территорий с помощью силы. Израильское правительство, хотя и согласилось с условиями, содержащимися в приглашении, отказалось признавать вытекающую из них формулу «территории в обмен на мир». И. Шамир настаивал на формуле «мир в обмен на мир».

Мирная конференция состоялась в Мадриде 30–31 октября 1991 года под председательством Дж. Буша и М. Горбачева. В ней приняли участие все прямо вовлеченные в конфликт стороны — Израиль, Сирия, Иордания, Ливан, палестинцы (в составе иордано-палестинской делегации), а также Египет, уже имеющий мирный договор с Израилем. Помимо этого, присутствовали представители Совета сотрудничества государств Арабского (Персидского) залива и Союза арабского Магриба, а также европейских сообществ. Роль ООН ввиду возражений Израиля ограничивалась присутствием представителя ее Генерального секретаря.

Главная задача М. Горбачева в Мадриде состояла не в том, чтобы примирить арабов и израильтян, а в том, чтобы в качестве сопредседателя открывшейся конференции выглядеть в последний раз равным Дж. Бушу. Это была невыполнимая задача. «Для Горбачева это, видимо, последнее танго, — писала газета «Известия». — Дальше пойдут иные танцы. Мы уже не партнеры, как были недавно, и не соперники, как было долго. Если называть вещи своими именами, США стали нашим покровителем… Мы перестали выполнять функции «сверхдержавы», перестали пыжиться и становиться на цыпочки, стали уменьшать свое присутствие на мировой арене… Мы поглощены своими внутренними проблемами»{376}.

А вот что писал корреспондент Эй-би-си Дж. Лори: «Президент Горбачев является неполноценным политическим деятелем, который все больше отодвигается на второй план. У себя на родине он — президент обанкротившегося и развалившегося государства… Влияние Советского Союза на Ближнем Востоке резко упало. Все расходы по проведению конференции взяли на себя Соединенные Штаты. (По другим данным, расходы на оплату гостиниц в Мадриде взяла на себя Испания как страна-хозяин. — А.В.). В определенной мере предоставленный Горбачеву в Мадриде статус — награда со стороны президента Дж. Буша за советскую поддержку США во время конфликта с Ираком полтора года назад»{377}.

После окончательного распада СССР и создания Содружества Независимых Государств российская дипломатия приняла эстафету от советской в процессе ближневосточного урегулирования. Явно под нажимом США российское руководство согласилось на проведение в Москве 28–29 января 1992 года организационной встречи по подготовке многосторонних переговоров по Ближнему Востоку. В ее работе приняли участие представители более 30 государств, включая сопредседателей — Россию и США, большинство государств Ближнего Востока, Европейское сообщество, Китай, Турцию, Японию, некоторые государства СНГ. Московскую встречу бойкотировали Сирия и Ливан, которые в качестве условия своего участия выдвигали достижение существенного прогресса на двусторонних переговорах. Палестинцы прибыли в Москву, но не явились на пленарные заседания, так как требовали расширения своего представительства за счет диаспоры и Восточного Иерусалима, против чего категорически возражал Израиль. Во время конференции в Москве Борис Ельцин, президент России, исчез из поля зрения политиков, средств массовой информации и собственных коллег по президентскому аппарату и правительству. Он оказался в Новороссийске, занятый, по утверждениям печати, делами СНГ. Российскому руководству было явно не до ближневосточных дел.

Часть вторая

Пределы прагматизма

Глава 1

Окаянные девяностые

Все, что здорово и жизнеспособно в политической и гражданской жизни каждой страны, должно быть тщательно оберегаемо… и никакая, вызванная требованием времени, реформа не должна приводить к внезапному разрыву между прошлым и настоящим, а должна быть произведена постепенно, чтобы стать понятной народу и не носить характер опасного эксперимента.

С.Д. Сазонов, министр иностранных дел Российской империи (1910–1916)

Распад СССР означал крупнейшую геополитическую катастрофу второй половины ХХ века. На месте прежней сверхдержавы появилась Россия и 14 новых государств. Об этом написаны тысячи книг. Объяснение причин этой катастрофы, ее хода и деталей лежит вне темы данной книги, хотя в предыдущих главах были отражены некоторые элементы кризиса советского общества и системы власти. Отметим лишь вновь, что, с точки зрения автора, Россия и была Советским Союзом, то есть возглавляла федерацию зависимых от нее стран — советских республик. Ее административные границы стали международными (что породило нерешенные до настоящего времени проблемы), а сама Россия оказалась почти в границах ХVII века и вступила в полосу экономического, социального, военного, демографического упадка. Поэтому игнорировать воздействие этой внутренней ситуации на внешнюю политику России в целом и на Ближнем и Среднем Востоке и Северной Африки, в частности, просто невозможно.

Говорит Е.М. Примаков{378}, который обычно давал взвешенные оценки событий и не поддерживал резких оценок автора: 90-е годы были провальными для России. Это ясно совершенно. За 90-е годы мы потеряли больше в экономическом и научном плане, чем во время Второй мировой войны. В 90-х годах у нас родились олигархические структуры. Нужно было отказаться от всего, что было плохо в советский период, и взять все лучшее, что было в советский период, и объединить эти два момента. А мы старое разрушили до основания. В то время Ближний Восток вообще оказался вне зоны наших интересов. Самыми главными были отношения с США. Было ясно, что Ближний Восток не мог привлекать особое внимание России. С одной стороны, там не было холодной войны, а с другой, в России не было стабильности и у власти находились те, которые не считали, что Россия должна быть великой державой.

Внутри страны разрозненные и неоформленные политические силы взяли курс на восстановление капитализма (рыночная экономика, демократические политические системы и свободы, западноевропейские и американские моральные ценности) и на полное разрушение советского наследия. Задачи внешней политики состояли во вхождении в западные структуры — экономические, финансовые, политические, многие говорили: военные — в качестве их составной, но самостоятельной части. В употреблении остались прекраснодушные горбачевские заявления об «общечеловеческих ценностях» и «новом политическом мышлении». И американские и европейские политики, электронные и печатные СМИ Запада твердили о том, что в холодной войне якобы не было победителей, а был побежден только «тоталитаризм». Это тиражировалось и российскими СМИ и ласкало слух дезориентированных масс и складывающейся новой политической элиты, особенно ее прозападной части. Но надежды обернулись разочарованием. Лидеры и политические, финансовые и другие элиты стран Запада просто не собирались принимать Россию в качестве составной части в свой мир.

Россия, казалось, погружалась в дальнейший хаос и слабела. В то же время США давали четверть мирового ВВП, на них приходилась половина мировых военных расходов.

Не приспособленная ни к конкуренции, ни к жестким нравам свободного рынка Россия оказалась бессильной перед натиском Запада. Коррумпированная сверху донизу, она была отдана на разграбление и своим нуворишам и их западным партнерам. За четверть века за рубеж с помощью черных, серых и легальных схем было перекачано от одного до двух триллионов долларов, что можно считать как бы контрибуцией, выплаченной Россией за поражение в холодной войне. Рухнуло большинство самых передовых отраслей российской промышленности, а сама страна стала сырьевым, нефтегазовым придатком мировой экономики. На грани гибели оказался ВПК. Надломились, хотя частично устояли научные исследования. Армия слабела, морально разлагалась. Лишь ракетно-ядерный комплекс сохранил свою боеспособность.

В условиях эйфории от неожиданной и полной победы западные лидеры просто решили брать то, что плохо лежит, не задумываясь о том, что для стабильности нового мироустройства в стратегическом плане требовалось партнерство с Россией, учитывающее взаимные интересы безопасности. Министр иностранных дел Франции Ю. Ведрин писал: «Считая себя победителем в третьей мировой, то есть холодной войне, Запад уверовал в беспредельность своих возможностей, и, опираясь на технологическое превосходство, не видит причин, которые помешали бы ему повсеместно навязывать свои взгляды»{379}. Зачем считаться со слабеющей Россией?

Автор назвал главу «Окаянные девяностые», используя заголовок «Окаянные годы» знаменитой книги Ивана Бунина времен революции и Гражданской войны. Но эти слова намеренно провокационные. Еще до начала внутренней стабилизации России, до начала экономического развития, до поворота к укреплению обороноспособности Россия «вдруг» перестала во всем «соглашаться с США». Даже на Ближнем и Среднем Востоке, про которые Москва как будто бы забыла…

И.С. Иванов[19]{380}. Великая держава была охвачена глубочайшей внутренней трансформацией. Речь шла о всеобщем кризисе и хаотичности перемен. Это не могло не отразиться на внешнеполитическом курсе. Практически в одночасье Россия оказалась в совершенно новой геополитической обстановке. Как и все российское общество, наша внешняя политика должна была пройти через период «революционной эйфории», переболеть некоторыми «детскими болезнями».

Автор. Но оставались традиции тысячелетнего государства. Оставались национальные интересы.

И.С. Иванов. В общественном сознании тогда царила эйфория надежд на перемены к лучшему…

Автор. Все это создавалось и подогревалось СМИ под примитивным лозунгом «Запад нам поможет».

И.С. Иванов. Не только СМИ. В начале 90-х многим казалось, что Запад из «врага» уже превратился в «друга». Поэтому стоило лишь сменить политические ориентиры, как проблемы начнут решаться сами собой. Надеялись, что в экономике резкая либерализация цен и включение рыночных механизмов сразу улучшат ситуацию, создадут положительную динамику развития, а сближение с западными странами мобилизует массированную экономическую поддержку.

Автор. Я помню, что Егор Гайдар, придя в «Правду» заведующим экономическим отделом, еще в 80-х годах заявил: «Мы должны закрыть глаза и броситься в рыночную экономику». Вот и бросились.

И.С. Иванов. Да, эти завышенные ожидания отразились даже во внешнеполитической концепции России, принятой в 1993 году. В начале 90-х годов действительно была сделана ставка на ускоренную интеграцию России в евроатлантические структуры. Говорили об установлении «союзнических» отношений с Западом. Но к этому ни Россия, ни сами западные страны готовы не были. Мы и они по-разному понимали смысл «союзнических отношений». Многие в США, да и в некоторых странах Западной Европы пребывали в упоении победой в холодной войне. В новой России они не видели равноправного союзника. В лучшем случае она должна была играть роль младшего партнера. Любое же проявление самостоятельности тут же объявлялось «рецидивом» советской «имперской» политики.

Автор. Военная структура НАТО продвигалась к российским границам. Новый министр иностранных дел России А. Козырев против этого не возражал и был готов следовать за курсом Вашингтона в большом и малом. Было очевидно, что он лишь отражал взгляды самого Б. Ельцина. Устные обещания западных лидеров М. Горбачеву не продвигать НАТО на восток были забыты. Процессы, направленные на дальнейшее расчленение России, поощрялись Западом. Можно было приветствовать и расстрел президентом Б. Ельциным собственного парламента, а затем и откровенно фальсифицированные выборы.

И.С. Иванов. Я бы возражал против категорических оценок. Но, конечно, продвижение НАТО к границам России столь явно игнорировало российские национальные интересы, что отрезвило многих. Российская дипломатия достаточно быстро извлекла из него надлежащие уроки. Период явного прозападного крена во внешней политике нашей страны носил непродолжительный и поверхностный характер.

Автор. А вы смогли бы сформулировать понятие «национальные интересы»?

И.С. Иванов. В те годы это была тема оживленных, порой ожесточенных дискуссий. Ведь от ответа на этот вопрос зависело наше поведение в мире. Психология «сверхдержавы» была неприемлема. Непомерное перенапряжение внутренних ресурсов надломило Советский Союз. Здравый смысл подсказывал, что внешняя политика была призвана «обслуживать» жизненно важные интересы внутреннего развития. Национальные интересы требовали обеспечения надежной безопасности, создания максимально благоприятных условий для устойчивого экономического развития, повышения жизненного уровня населения, укрепления единства и целостности страны, основ ее конституционного порядка, консолидации гражданского общества, защиты прав граждан и соотечественников за рубежом.

(Автор не стал в ходе беседы комментировать оценки уважаемого государственного деятеля и бывшего главы российского внешнеполитического ведомства. Но замечу в скобках: все это были прекрасные и верные слова, под которыми автор готов сам подписаться, но они сталкивались с эгоизмом и даже хищничеством новой элиты, заинтересованной только в защите и продвижении собственных интересов. Она игнорировала все эти важные и нужные задачи, касающиеся страны и общества в целом.)

Политика, в том числе и международная, осуществляется живыми людьми. Поэтому предоставим слово человеку, который давал оценки дипломатии советского периода, а в постгорбачевский период был послом в Кувейте, Турции, Израиле.

П.В. Стегний[20]{381}. В первые дни после путча 1991 года к нам пришли Бурбулис с Козыревым, министром иностранных дел. Бурбулис выступил в нашем актовом зале и сказал, что наступает новый период в работе российской дипломатии. Во-первых, новой России будет нужен каждый десятый из нынешнего состава МИДа, а во-вторых, все надо делать по-новому, на основе пяти «Д»: «доброта, добропорядочность» и что-то еще в том же духе. Мы опешили. Было видно, что он не знает, о чем говорит. Была еще озвучена задача — развернуть обе головы российского орла в одном направлении, строго на запад. Потом спросили, хочет ли кто-нибудь высказаться. Поднимается рука. Это был наш тогдашний начальник департамента кадров Александр Авдеев[21]. Он сказал: «В этом зале мы видели многих выдающихся деятелей ХХ века, но ни один из них не позволял себе прийти в МИД неподготовленным. Здесь сидят профессионалы высочайшего уровня, и они боролись не за коммунистические идеалы, а за интересы своей страны». Бурбулис покрылся красными пятнами, встречу быстро свернули. Это был гражданский поступок, и мы все это помним.

Автор. Как вы в МИДе в целом восприняли перестройку и постгорбачевский период?

П.В. Стегний. Большинство дипломатов, особенно младшего и среднего звена, были горячими сторонниками горбачевской перестройки. Хотя ограниченность его словарного запаса и ставропольский говорок смущали, но идеи были свежие. Глава страны, который говорил без бумажки, казался пришельцем с другой планеты… Мы были внутренне согласны, что демократия как лучшая на данный момент организация общества — наиболее приемлемый вариант общего будущего, который позволяет избегать конфликтов, создает некую гармонию интересов, насколько это возможно. Но вскоре выяснилось, что в реальной политике по-прежнему преобладают индивидуальные и групповые интересы.

Автор. В чем был лейтмотив 90-х?

П.В. Стегний. 90-е являли собой сложный, извилистый путь, но было понятно, что его надо было пройти. В тот момент стала подниматься во весь рост политика двойных стандартов Запада. На решающем повороте нашей новейшей истории, в 1993 году, Запад единодушно поддержал расстрел парламента. Потом грянул 1996 год, когда за переизбрание Ельцина заплатили приватизацией стратегических добывающих отраслей промышленности. А кризис 1998 года, когда команда МВФ, консультировавшая, если не направлявшая наши экономические реформы со времен Гайдара, самоустранилась от ответственности за допущенные ошибки, что окончательно развеяло иллюзии плавного вхождения России в мировую рыночную экономику. Поняли, что заехали не туда с диким капитализмом, что демократия — не более чем инструмент, что Запад ведет двойную игру. И тем не менее продолжали идти по демократическому пути, пытаясь подстроиться к мировым трендам.

Автор. А как вы в контексте всех этих идей рассматривали задачи и возможности на Ближнем Востоке? Что мы, в частности, ждали от восстановления отношений с Израилем? Что мы реально получили?

П.В. Стегний. Во-первых, восстановление отношений с Израилем рассматривалось в либеральных кругах России как необходимая часть, может быть, даже символ поворота курса в направлении «общечеловеческих ценностей». Всей этой лабуды неолиберальной, с которой нам пришлось лет двадцать разбираться и понимать все-таки, где мухи и где котлеты. Это был в определенной мере символический шаг. После 1967 года, в период, когда у нас не было дипотношений, мы развернули на уровне государства очень серьезную антисионистскую деятельность, был создан Антисионистский комитет. Это была уже идейная конфронтация не просто с Израилем, а с выстроенной западной пирамидой, в которой основным компонентом базы были все-таки мировые финансы, а в них серьезно участвовали еврейские финансовые круги. Сюда же входили и средства массовой информации, в которых влияние евреев всегда было очень сильным. Мы как бы предлагали включить нас в то пространство, где делалась политика, принимались серьезные финансовые решения, то есть вплыть обратно в мировое сообщество.

Автор. Насколько мне известно, окружение Горбачева настойчиво убеждало его, что за сионистами и масонами стоит внушительная сила. Поэтому он заигрывал с ними, стремясь добиться признания со стороны США и Западной Европы. Антисионистская кампания была свернута. Сионистам и масонам было разрешено открывать свои филиалы в СССР и затем — в России. Первая ложа Бнай Брита по личному распоряжению Горбачева была открыта в 1988 году. За ней последовали другие. ООН отменила известную резолюцию Генеральной Ассамблеи ООН 1975 года, в которой сионизм был признан одной из форм расизма и расовой дискриминации. В июне 1992 года лишенный всех постов М.С. Горбачев был принят на высшем уровне в Израиле. Мы рассчитывали на то, что таким путем будет открыт один из каналов, с помощью которого мы хотели стать частью Запада, одной из его составных частей, чтобы нас уважали, наши интересы учитывали, хотя мы сами не понимали тогда наши интересы. Так вы трактуете это дело?

П.В. Стегний. Я думаю — да, что мы о наших интересах имели достаточно смутные, совершенно советские представления. Вот мы ссорились, теперь будем мириться. Мы полагали, что остаемся одним из двух естественных лидеров мирового сообщества, несмотря на разукрупнение в Беловежской Пуще.

Автор. Но, может быть, через восстановление отношений с Израилем просматривалось стремление восстановить отношения с международной еврейской элитой, чтобы она из нашего противника превратилась в нашего если не союзника, то партнера. Так было в конце 20-х годов прошлого века, так было во Второй мировой войне. Это были наивные надежды? Мы хотели их использовать, а они хотели использовать нас…

П.В. Стегний. Ну, наверное, такая точка зрения имеет право на существование. Но главное, в чем мы разочаровали Запад и наших израильских партнеров: мы не были склонны к торгу. От нас ждали уступок, а мы все-таки были в плену у идеи конвергенции. Мол, холодная война закончилась вничью. Мы все выиграли от победы над тоталитаризмом, коммунистической идеологией.

Автор. Ну, это набор слов, модный тогда.

П.В. Стегний. Это очень серьезные, глубокие идеи. Но следующий этап, чтобы ясна была вообще моя позиция, с середины 90-х до начала нулевых — это были попытки приспособиться к жестким реалиям однополярного мира при лидерстве Америки.

Автор. Очень болезненный процесс.

П.В. Стегний. Да, поэтому начиная с нулевых, точнее, с мюнхенской речи Путина в 2007 году наступила другая эпоха. Но мы выступили за создание миропорядка нового качества, заложив в него идеи многополярного мира, широкого сотрудничества, исключения двойных стандартов.

Автор. Все это было прекраснодушие. Ведь одно дело — декларации и надежды, а другое дело — реалии.

П.В. Стегний. Если вернуться к началу 90-х… Тогда мы поняли, что холодная война приводит к истощению наших экономических и финансовых возможностей. Военного решения нет в условиях паритета. Создаются некие новые правила игры, когда великие державы не могут, не имеют права войти в непосредственное столкновение. Распространились войны через посредников. Это то, чем занимались и американцы, и мы на Ближнем Востоке в течение целой эпохи.

Но после 91-го года мир формировался на основе двусмысленности, недоговоренности. Недоговоренность в Беловежской Пуще, открытый вопрос относительно того, что произошло, почему случилась эта геополитическая катастрофа, почему распалась огромная страна так быстро, что там главное: внешнее влияние, внутренние противоречия, пятая колонна… Это был период, когда Запад, в том числе Израиль, чтобы не антагонизировать нас, не говорил о своей победе в холодной войне.

В 91-м году никакие вещи своими именами еще названы не были. Мы были пленниками Фрэнсиса Фукуямы, «конца истории», совместного перехода в новое качество человеческого общежития, противостояния общечеловеческим угрозам. Поэтому мы возвращались на Ближний Восток вот с такими настроениями. Ожиданий от Государства Израиль особых у нас не было. Сам Израиль находился на тяжелом этапе перехода от романтического сионизма к суровому реализму.

Но мы достаточно быстро поняли, попав в Израиль, что эта страна на шахматной доске глобальной политики (тот образ, который любит использовать Бжезинский) — не король и не ферзь. Это фигура, я бы сказал, средней силы — слон или конь. Это ощущение у нас возникло достаточно на раннем этапе восстановления наших отношений. Без учета такого понимания региональной и глобальной политики трудно понять дальнейшие повороты наших дел на Ближнем Востоке.

Автор. Безусловно, согласен. Это наша нынешняя позиция. Но тогда была преувеличенная оценка веса еврейской общины в мире и преувеличенная оценка силы и значения Израиля. Это было время Мадридской конференции, «последнего танго Горбачева», когда разваливающаяся страна пыжилась, становилась на цыпочки, чтобы из себя изобразить сверхдержаву. Что дал в ответ Израиль? Ближневосточное урегулирование? Отнюдь нет. Не была ли наша роль в этом процессе чисто декоративной? За исключением наших слов, инициатив, потом участия в «квартете», повторения нами правильных идей о том, что надо или не надо делать, было ли что-либо реальное?

П.В. Стегний. Коренным образом не согласен. Восстанавливая отношения с Израилем, мы, конечно, имели в виду не укрепление наших позиций, а некую гармонизацию наших позиций в рамках всех этих прекраснодушных слов о «новом мышлении», о «новом качестве глобального человеческого общества». Я бы вот этот фактор выделил в качестве доминирующего. Мы рассчитывали на конвергенцию.

Автор. А наша роль на Мадридской конференции и после нее какая-нибудь была? Или мы были не нужны?

П.В. Стегний. Наша роль была ведущей и сравнимой с американской.

Автор. Вы, однако, уж слишком большой оптимист.

П.В. Стегний. Нет, я — реалист. Во всяком случае, в 91-м году была логика Мадридской конференции. Это последнее, что сделал Горбачев. Это была схема совместного коспонсорства. Это была предельно серьезная попытка гармонизировать отношения в сложнейшем ключевом регионе мира. Мы работали честно и профессионально, но в начале 90-х годов наш инструментарий становился все менее и менее эффективным. Начиналась компьютерная эпоха, а мы не были даже технически вооружены.

Но существовал уровень совершенно другого доверия между нами и американцами. Мы не были ведомыми, они не были ведущими. Но сам процесс показывал, что мы не дотягиваем до той советской роли полноценного государства. Мир становился безальтернативным. Только одна сверхдержава, один единственно возможный американский (западный) образ жизни, западная демократия с огромным количеством двойных стандартов. В мире исчезла левая альтернатива, которая ассоциировалась с нами. Это, конечно, сказывалось на конкретном выполнении нами функций дипломатов-ближневосточников.

Автор. Вы сами в некоторой степени себе противоречите. С од ной стороны, вроде бы мы коспонсоры. Была какая-то степень доверия к нам американцев. А с другой стороны, есть реалии. Вы — высококвалифицированные и преданные своему государству дипломаты. Но у вас за спиной стояла разваливающаяся страна с деградирующей экономикой, страна, которую рвали на части новые силы, хапали, гнали на Запад сотни миллиардов долларов, коррумпировали общество сверху донизу. Это же не могло не сказаться на вашей роли. У нас был плохой инструментарий… Да при чем тут инструментарий? У американцев мог быть плохой инструментарий (хотя был хороший), но за спиной была мощь. А у вас что было за спиной? Тогда были для нас окаянные годы.

П.В. Стегний. Я думаю, что разница в восприятии 90-х у нас с вами была кардинальная. Я был внутри процесса. А вы — человек, который наблюдал за процессами, стоял очень близко от них, но все-таки вне механизма принятия решения. У нас никогда не было в 90-х годах ощущения катастрофы. Было много опорных точек, которые подпитывали наш энтузиазм.

Автор. Это были иллюзии.

П.В. Стегний. Очень хорошо быть умным и к тому же очень уверенным в своей правоте человеком, который прозрел через двадцать пять лет, и ему кажется, что он прозрел уже на второй день после распада Советского Союза.

Автор. Я и тогда так говорил и писал. Приведу пример. Было совещание в МИДе. Козырев пел осанну Западу. Я выступил и сказал, что в Африке и на Ближнем Востоке у нас нет западных друзей и союзников, а есть конкуренты. Козырев затем изрек: «Вот пример старого политического мышления». Некоторые услужливые мидовцы на всякий случай перестали со мной здороваться.

П.В. Стегний. Я в отношении себя сказать этого не могу. Значительную часть 90-х годов, до 96-го года, у меня ощущения катастрофы не было. У меня было ощущение нарастающих трудностей. После того как Козырева заменил Примаков, это усилило наш оптимизм, потому что Примакову мы верили абсолютно…

Автор. Вот это другое дело. У нас при изменении социальной и политической сути государства некоторые рычаги и шестеренки продолжали действовать. В МИДе, в армии, в разведке было много людей, для которых государственные интересы все-таки стояли на первом месте. Они и действовали в соответствии с этими убеждениями. Ваша позиция именно в этом заключалась. Исключительно важная роль Примакова в этом заключалась. Что он не воровал, он думал о государственных интересах, много делал и еще больше пытался делать. Но за спиной у вас, у нас, у всех стояло разваливающееся государство, разваливающееся общество, преданное его элитой, для которой и Ближний Восток, и вообще интересы России стояли даже не на десятом месте. В этом же трагедия ситуации тех времен. И трагедия вас, которые участвовали в этом деле, и нас, которые стояли рядом, то есть ученых, которые как-то суетились, какие-то идеи выдвигали в интересах страны. А те, у которых были реальные рычаги влияния и власти, им было наплевать с высокого дерева на все эти самые устремления ваши — наши — другие. Вы пытаетесь сами себя, не себя, а свое поколение оправдать тем самым.

П.В. Стегний. Я пытаюсь объяснить. Ощущение, что наверху были предатели, у нас никогда не было. У нас появилось ощущение большой настороженности и неверия в курс братания с Западом, у которого мы практически видели двойную-тройную-четверную игру в конкретных ситуациях на Ближнем Востоке. Но доводить вот это некомфортное психологическое состояние до мнения о каком-то предательстве — этого не было никогда. Даже такая характерная для этого времени фигура, как Козырев (если сложить все плюсы и минусы, которые он практически сделал на мидовской стезе), все-таки она выходит на нейтральные оценки.

Автор. Потому что по иракской проблеме, по иранской проблеме, при всем своем желании отвергнуть прошлое, сделать приятное американцам, он вынужден был учитывать интересы своей страны. То есть Россия продолжала оставаться Россией и требовала каких-то действий.

П.В. Стегний. В МИДе мы считаем, что если бы не Козырев, то от МИДа осталась бы одна десятая часть. Он долго, унизительно объяснял Ельцину, что потенциал профессионалов надо сохранять. И я думаю, что вот это было главной задачей МИДа в тех, очень своеобразных, условиях.

Автор. Ну то есть уцелеть? Как структура?

П.В. Стегний. Нет!

Автор. Как то, что сделал Примаков с разведкой? Уцелеть?

П.В. Стегний. Нет, послушайте. Вот разница принципиальнейшая. Что вы используете глагол «уцелеть», а я использую глагол «сохранить». Сохранить все, что у нас было наработано позитивного в советские времена, и то, что на каком-то этапе какие-то группы во власти пытались разрушить. Но они настолько не были уверены в себе, что все их решения были половинчаты, не доведены до конца, и потенциал МИДа сохранен благодаря Примакову, который решительно повернул курс и внешней политики, и вообще наших внутренних самоощущений в другом направлении. Все это ему удалось сохранить, я думаю, в полной мере.

Автор. Я в оттенках не вижу особой разницы. А вы можете сейчас вот эти группы «разрушителей» назвать? Или это у нас останется за кадром, в отличие от первой части уже опубликованной книги, в которой я смог немного раскопать взаимоотношения МИДа, международного отдела ЦК, КГБ, некоторых министерств, военных. То есть дать какую-то объективную картину. Например, как развивалась история с нашими долгами странам Персидского залива.

П.В. Стегний. Я думаю, об этом еще нельзя говорить, потому что..

Автор. Живы те люди?

П.В. Стегний. Не только. Например, я в принципе уважаю многих, которые стояли на самом верху. Я понимаю, что им приходилось идти на компромиссы, возможные сделки с совестью по нескольку раз в день. Была кардинальная смена социально-экономической формации. И поскольку сделали упор на частную инициативу, здесь очень сложно провести грань: что было рационально, что было нерационально. Сама операция — революция сверху… В ней уже такой потенциал и аморальности, и чего угодно, что, я думаю, сейчас мы еще не на том историческом расстоянии, чтобы давать оценки. Кто-то в определенных ситуациях вел себя рационально, а в других вызывал обоснованные вполне подозрения относительно чистоты намерений. Когда мы входили в капитализм, появились такие совершенно новые для нас вещи, как комиссионные, которые развращали госаппарат. Мы сейчас открыто говорим об «откатах», о проблеме вот этих черных денег. На Западе все это существует. В других формах, завернутых в целлофан, освященных вековой традицией. Поэтому я не думаю, что мы сейчас здесь можем расставить все точки над «i».

Автор. Ладно. Кстати, Примаков в своей книге «Встречи на перекрестках» очень жестко и откровенно оценил ситуацию с коррупцией и рассказывал о своих попытках ограничить ее. Может быть, это было главной причиной, почему Ельцин так быстро отправил его в отставку.

Игнорировать нельзя вмешиваться…

Пусть отношения с США и Западом доминировали во внешнеполитическом мышлении и деятельности российского руководства. Пусть официально пользовались приоритетом отношения с СНГ, хотя со временем они продемонстрируют и успехи и очевидные провалы. Пусть Ближний и Средний Восток как бы не интересовал в начале 90-х российское руководство, но его значение в мире и конфликтогенный потенциал подталкивали Россию сначала к ограниченному, а потом и несколько большему участию в делах региона.

Правда, обстановка внутри России не способствовала ее престижу в странах региона. Мусульманскому менталитету чуждо покаяние за прошлые грехи. Самобичевание, отрицание прошлого, очернение всего, что было сделано Советским Союзом, воспринималось как идеологический стриптиз. Для левых и антизападных националистических сил это означало крушение их собственных принципов и надежд, а для разнокалиберной элиты стран, даже стоявших по разную сторону баррикад в холодной войне, — горькую необходимость принять в качестве безусловного гегемона Соединенные Штаты.

Хаотизация региона открывала возможности для все большего, хотя и ограниченного, присутствия здесь России. Но в Москве понимали, что и в 90-х и в нулевых годах США оставались гегемоном на Ближнем и Среднем Востоке, хотя и существовали ограничители их безраздельного влияния.

«Все, что там (на Ближнем Востоке. — А.В.) происходит, для нас важно, — говорил заместитель министра иностранных дел РФ В. Посувалюк главному редактору «Монд дипломатик» А. Грешу. — Действительно, мы сейчас слабы и наши финансовые ресурсы ограниченны. Мы не можем больше выдавать неограниченные кредиты нашим союзникам. Мы не имеем мандата от российского народа поставлять бесконечное количество вооружения. Но у нас есть ряд преимуществ». Одно из этих преимуществ заключалось в том, что Россия больше не связана идеологическими рамками 80-х годов. Ее также не считали дестабилизирующим фактором, так как она не проповедовала революцию и атеизм»{382}. Поэтому пусть в ограниченных размерах Россия выстраивала сеть сотрудничества со всеми странами региона, от Саудовской Аравии до Египта, включая Израиль.

Еще один фактор — мусульманский — становился все более важным при формировании российской политики в регионе. События на Ближнем и Среднем Востоке, в Персидском заливе оказывали воздействие на саму Россию (особенно на Северный Кавказ — на Чечню, Ингушетию и Дагестан), так и на государства Центральной Азии. Как заявил А. Грешу один из специалистов: «Мы считали, что можем покинуть Центральную Азию во имя наших интересов, но мы вынуждены во имя этих же самых интересов возвращаться, потому что конфликты, которые там развиваются, требуют нашего внимания»{383}.

Развитие политического исламизма на Северном Кавказе, особенно в его экстремистских формах, воспринималось многими в Москве как «угроза», особенно при некомпетентности тех, кто принимал решения или выступал в роли политологов. Во всяком случае, ваххабитами порой называли даже шиитов, не говоря о тех суннитах, которые отвергали коррумпированную часть тарикатистов (суфиев). Поддержка сепаратистов отдельными саудовскими и турецкими организациями и фондами и оружием отравляла атмосферу отношений между Москвой и Эр-Риядом и Анкарой.

Но одновременно шло «нормальное» развитие связей российских мусульман с их религиозными собратьями в регионе.

Автор. Как развиваются отношения вашего муфтията с его партнерами в Саудовской Аравии?

Р. Гайнутдин, председатель Совета муфтиев России[22]{384}. Ассаляму алейкум ва рахматуллахи ва баракатуху! — Мир вам, милость Всевышнего и Его благословение! Как известно, религию Ислам в город Дербент (Дагестан) принесли еще сподвижники Пророка Мухаммада (мир ему). Уже в VIII веке Ислам был достаточно широко распространен в Поволжье. В течение долгих столетий тюркские народы Поволжья и Урала являлись самыми северными народами, исповедующими Ислам, но, несмотря на свою географическую отдаленность, никогда не теряли духовной связи с благословенными землями Хиджаза.

Мы гордимся тем, что в 1926 году российский муфтий Разаэтдин Фахретдин во главе делегации мусульманских улемов СССР на Всемирном исламском конгрессе в Мекке был избран первым вице-президентом конгресса, возглавляемого отцом-основателем Королевства Саудовская Аравия королем Ибн Саудом. Именно благодаря усилиям советской дипломатии, в лице первого полномочного представителя Советской России в арабских странах Керима Хакимова, внесшей значительный вклад в установление добрых отношений между молодой Советской Республикой и Хиджазом, наша страна первой в мире признала молодое государство, которое сегодня именуется Королевство Саудовская Аравия.

Автор. Далее был многолетний перерыв.

Р. Гайнутдин. Ввиду известных исторических реалий взаимоотношения наших народов на протяжении многих десятилетий были фактически заморожены. Но в начале 1990-х годов российскому народу вернули религиозные свободы. Совет муфтиев России и Духовное управление мусульман европейской части России являются учредителями двух высших исламских учебных заведений — это Московский исламский университет и Российский исламский университет в Казани.

Автор. Расскажите о хадже российских мусульман в исторической перспективе и какова его специфика?

Р. Гайнутдин. Испокон веков последователи Ислама, проживающие на территории России, не считаясь с расстояниями, трудностями и большими расходами, спешили совершить хадж, душевно очиститься и заслужить особый статус паломника — «хаджи». Вольно или невольно они способствовали сближению нашего Отечества с народами и государствами Ближнего Востока — арабским миром. К концу XIX столетия количество российских мусульман, совершивших хадж, насчитывало от двух до более пяти тысяч в год, а к началу XX столетия их было уже более десяти тысяч. Исследователи темы хаджа считают, что за все время существования коммунистического строя, это более семидесяти лет, совершить хадж смогли всего около десятисот паломников. Наиболее известен хадж 1945 года, ознаменовавший победу советского народа в Великой Отечественной войне и первый после запретов с конца 1920-х годов. После распада Советского Союза количество хаджи возросло многократно. Так, с 1990-х по 2000-е годы их число увеличивалось в геометрической прогрессии от 1500 до 10 000 в год.

Между арабским миром и российскими мусульманами тысячи километров расстояний, мы живем в весьма различных друг от друга климатических и общественно-политических условиях, но нас объединяет наша религия и ее нравственные постулаты. В религии ислам — величайшая милость Всевышнего, поскольку она обладает потенциалом объединять людей, наводить мосты между странами, континентами, цивилизациями. В развитии наших отношений мы должны придерживаться коранического призыва «Держитесь за вервь Аллаха и не разъединяйтесь». В особенности это должно проявляться в подходах к воспитанию молодого поколения мусульман. Мы должны воспитать мусульманскую молодежь в соответствии с принципами благочестия, человеколюбия, справедливости и законопослушности. Мусульманин XXI века должен быть человеком мира и созидания!

В 1990 году был принят закон о свободе совести, благодаря которому можно было создавать религиозные организации, строить мечети и медресе, публиковать религиозную литературу. Религия, как христианская, так и мусульманская, частично заполняла идеологический вакуум, образовавшийся после крушения коммунистической идеологии. С чувствами своих мусульманских сограждан (примерно 17 млн) российское руководство должно было считаться. Опасность состояла и в том, что в средствах массовой информации стали крепнуть антиисламские настроения. События в Алжире, Египте, Боснии, донесенные через СМИ, появление своих исламских экстремистов подпитывали антимусульманские чувства среди русского населения, хотя они не стали массовыми.

В Вашингтоне после 1991 года решили, что события в регионе должны развиваться в соответствии с американским пониманием стратегических задач, которые требовали подчинения им внешнеполитического и внутриполитического курса стран региона. Эйфория от победы в холодной войне, готовность российской дипломатии следовать в конфликтных ситуациях курсом Вашингтона, казалось бы, позволяли просто игнорировать Россию в ближневосточных делах. Россия, в отличие от СССР, не могла и не хотела воспользоваться американскими ошибками, «игра с нулевым результатом» просто не велась.

Общая обстановка на Ближнем и Среднем Востоке складывалась как бы благоприятно для США. Разгромленный Ирак практически выбыл из игры, позиции аравийских нефтяных государств и дружественного Вашингтону Египта укрепились, в палестинском движении сопротивления усилилась внутренняя борьба, а поддержка Ясиром Арафатом агрессии Саддама Хусейна в Кувейте ослабила международные позиции ООП. Вырос авторитет США и НАТО при усилении ведущей роли США.

Военная мощь, продемонстрированная США, показала, что они, преодолев «вьетнамский синдром», перешли к новым формам и методам войны, к новым вооружениям и информатизации боевых действий. Никто противопоставить этой силе ничего как будто бы не мог. Военная сила сочеталась с «мягкой», а именно — информационной, экономической, образовательной, культурной. Казалось, что ни одно решение не могло быть принято без согласия Вашингтона или учета его интересов.

Однако динамика внутренних событий развивалась по своим законам, часто вопреки интересам США. Появились новые конфликты и центры силы. В регионе так и не сложился Pax Americana. Иран бросил вызов США и противопоставил им свои собственные интересы — военные, экономические, технологические, религиозные. Диктатор Саддам Хусейн по-прежнему правил в Ираке. Ливия и Сирия, по терминологии Вашингтона, оставались «государствами-изгоями». Терроризм из союзника США в Афганистане превратился в их глобального противника. Именно в 90-х годах сложилось руководство Аль-Каиды и ее международные структуры. Революционные изменения, охватившие вооруженные силы и способы ведения войны, имели свои ограничения. Оказалось, что с помощью войны и применения силы нельзя решать как региональные и глобальные проблемы, так и определять внутреннее устройство государств, в отношении которых США выступали в качестве «победителя». В нулевых годах ХХI века станет очевидно, что ни одна из войн, развязанных США, не привела к стабильности и появлению политических систем, которые соответствовали бы их мессианским идеям.

Россия не могла и не хотела воспользоваться в своих интересах многочисленными ошибками Вашингтона в регионе. Упор после нескольких лет «раскачки» стал делаться на двусторонние отношения, в которых экономическая составляющая была главной. При этом на Россию играл и растущий антиамериканизм масс и заинтересованность арабских лидеров в России хотя бы для символического противовеса США.

«Игре с нулевым результатом» действительно пришел конец. Российские дипломаты стали говорить о «двойном выигрыше» (win-win), что подразумевало положительные результаты как для США, так и для России. Но в Вашингтоне были глухи к призывам действовать вместе. Россия на Ближнем и Среднем Востоке им была не нужна.

Правда, формальное коспонсорство в Мадридской конференции давало надежду именно на «двойной выигрыш», то есть на совместное участие в урегулировании «матери всех конфликтов» — ближневосточного.

Мадридский процесс и дальнейшая судьба «матери всех конфликтов»

Мадридская конференция, точнее, «мадридский процесс» (при формальном коспонсорстве США и СССР/России) ни шатко ни валко тянулся несколько лет. С технической точки зрения встреча распалась на группы, обсуждавшие двусторонние проблемы, и на другие, связанные с «многосторонкой». Ожидать прорыва в ближневосточном урегулировании или хотя бы какого-то продвижения вперед было нереально. С точки зрения израильского руководства, единственным решением было бы принятие арабскими странами их требований, то есть согласие на израильские условия. В момент открытия конференции во главе израильского правительства стоял Исхак Шамир, фанатичный сторонник идеи «великого Израиля».

Смена правительства в Тель-Авиве, казалось, не отразилась на главных израильских требованиях. Разве Израиль не обладал военной мощью, которой арабы ничего не могли противопоставить? Разве у него не было покровителя и стратегического партнера в лице США, единственной сверхдержавы? Разве у арабов, противостоящих ему, не исчез их потенциальный или когда-то реальный покровитель — Советский Союз, а на его месте осталась обессиленная Россия, которая, если не декларировала, то фактически уходила с Ближнего Востока? Единственным перспективным партнером для диалога и переговоров должны были быть палестинцы в лице ООП. Но эта организация по-прежнему считалась в Израиле «террористической». Да и для ООП прямые переговоры с израильтянами в то время означали «неприемлемую» уступку. Хотя палестинцы из состава иордано-палестинской делегации вели переговоры, согласовывая каждый свой шаг с руководством ООП, но технически они представляли только самих себя и не имели полномочий подписывать какие-либо соглашения.

Было ясно, что новое российское руководство просто не интересовалось ни ближневосточным урегулированием, ни другими делами в регионе, а министр иностранных дел А. Козырев публично отвергал все наработанное советское наследие, отнюдь не только в отношении Ближнего Востока, и предлагал своим дипломатам просто следовать курсом Вашингтона. Это отношение становилось контрпродуктивным и потому, что в американской администрации просто не знали, что делать дальше, какова конечная цель «мадридского процесса». Правда, для Вашингтона Израиль оставался и главным американским союзником в регионе, и существенным игроком на поле политической борьбы внутри США, особенно накануне президентских выборов 1992 года. Вашингтон хотел бы добиться всеобщего урегулирования, мирных решений с целью сохранения своего доминирования в регионе, но взаимные требования арабов и Израиля тогда были непримиримыми.

С одной стороны, ближневосточный конфликт в западной политологии, а затем и в российской, был назван «асимметричным»: слишком неравными были силы и возможности Израиля и ООП, формально признанной большей частью мирового сообщества «законным представителем арабского народа Палестины». Но, с другой стороны, нужно было как-то определять судьбу нескольких миллионов палестинцев. Просто депортировать их было некуда и невозможно физически как с точки зрения мирового сообщества, арабских стран, так и самих США. Максимум, на что согласилось бы израильское руководство, — создание полуавтономной палестинской муниципальной администрации, а главные вопросы — судьба Иерусалима, создание палестинского государства, его границы, судьба беженцев — просто зависали.

Но все же ООП и израильское руководство, какие бы партии его ни возглавляли, начинали хотя бы видеть друг в друге стороны прямых переговоров. «Мадридский процесс» помогал им лучше понять позиции друг друга и выработать формулировку «территории в обмен на мир». Параллельно с «мадридским процессом» с января 1993 года они тайно ото всех, без вспышек юпитеров, с помощью норвежских ученых и дипломатов организовали встречи в Осло. В России о них знали, но ни в какой форме не участвовали.

В мае 1992 года, после выборов в Израиле, к власти на основе шаткой коалиции пришла Партия труда во главе с Ицхаком Рабином. Ему нужен был успех, хотя бы и чисто символический. Переговоры в Осло продолжились с января по август 1993 года.

В сентябре 1993 года премьер-министр Израиля Ицхак Рабин и председатель ООП Ясир Арафат пожали друг другу руки на лужайке перед Белым домом в Вашингтоне. Многочисленные контакты двух сторон, и открытые и тайные, подготовили этот символический жест. СССР/Россия была причастна лишь к созданию соответствующей атмосферы, но не сыграла роли в этой встрече.

Подписанная сторонами — министром иностранных дел Израиля Ш. Пересом и членом исполкома ООП М. Аббасом — Декларация принципов предусматривала выборы на Западном берегу и в Газе, вывод израильских войск с части оккупированных территорий, начало переговоров о постоянном статусе Западного берега и сектора Газа. Эти переговоры должны были длиться два года. Постоянный статус — Иерусалим, беженцы, израильские поселения, границы, меры безопасности — предполагалось определить по истечении еще трех лет.

Перед подписанием декларации были сделаны отнюдь несимметричные уступки. И. Рабин в своем послании Я. Арафату просто признавал ООП представителем палестинского народа, а Я. Арафат в своем послании признавал право Израиля на существование, резолюции Совета Безопасности ООН № 242 и 348, давал обязательства отменить соответствующие статьи Национальной хартии, в которых отвергалось само право Израиля на существование.

Возможность вернуться на палестинские территории была для ООП слишком соблазнительной. Сами палестинцы, как автор мог убедиться в качестве наблюдателя на выборах Палестинского законодательного совета в 1996 году, связывали с этим радужные надежды. Но главные вопросы окончательного статуса были отложены больше чем на два десятилетия и не были решены и в 2017 году, то есть спустя более двадцати лет.

Отношения Израиля и Иордании были урегулированы при участии американцев. Король Хусейн как стратегически мыслящий лидер небольшого государства понял, что с Западным берегом и Восточным Иерусалимом нужно распрощаться. В июле 1994 года в Вашингтоне в присутствии президента США Клинтона он подписал мирное соглашение с премьер-министром Израиля Рабином, прекратив состояние войны между двумя странами. Мирный договор был официально подписан 26 октября того же года.

После убийства израильским правым экстремистом И. Рабина, а затем прихода к власти в 1996 году правого лидера Биньямина Нетаньяху процесс переговоров был заморожен. «Освоение» оккупированных территорий и строительство все новых поселений продолжалось. В сочетании с израильскими репрессиями все это вызвало усиление исламистской организации ХАМАС и крайнего крыла ФАТХа.

Роль России в этом процессе оставалась маргинальной, если существовала вообще. Некоторое вовлечение нашей страны в ближневосточное урегулирование связано с именем Е. Примакова. Убежден, что в значительной части это была его личная инициатива. Но когда такая личность оказалась во главе российского МИДа (в январе 1996 года), это стало политикой России. В марте 1996 года президент РФ Б. Ельцин даже участвовал в международной встрече в египетском Шарм-эль-Шейхе и предложил оживить «мадридский процесс».

Новая роль Е. Примакова не вызвала, мягко говоря, восторга в Вашингтоне. Ричард Перл, один из идеологов неоконсерватизма, сторонник вторжения в Ирак и, по мнению многих в Москве, убежденный русофоб, писал: «Примаков вернул нас ко дням прежнего Громыко. Он является человеком, который до сих пор отвергает тот факт, что Советский Союз проиграл холодную войну. Мы должны дать понять Кремлю, что его назначение министром иностранных дел является шагом назад»{385}. Стоило России проявить чуть-чуть самостоятельности, как американские комментаторы стали говорить о возвращении к холодной войне.

Слишком свежи, с точки зрения американской администрации, были воспоминания об активности Е. Примакова во время кувейтского кризиса. Тогда он не жалел усилий, чтобы добиться политическими средствами ухода войск Саддама Хусейна из Кувейта, что мешало осуществлению задач Вашингтона, направленных на победоносную войну против Ирака, чего США и добились.

В качестве министра иностранных дел Е. Примаков трижды в 1996–1997 годах посетил Ближний Восток. Он встречался не только с арабскими, но и с израильскими лидерами. Тогда глава Партии труда Ш. Перес в лоб говорил высокопоставленному представителю России: «Нам нужен только один посредник. Им являются США». Позиция, озвученная Примаковым: следование формуле Мадридской конференции «территории в обмен на мир» и создание палестинского государства, — никакого энтузиазма у израильского руководства не вызывала. Однако идеи Примакова об активизации сирийского трека на переговорах прозвучали неожиданно и в Вашингтоне, и в Тель-Авиве и вызвали интерес. Если сирийский режим самостоятельно не мог добиться даже двустороннего урегулирования, то помешать успеху Израиля на переговорах с палестинцами он, несомненно, мог. По предложению Примакова можно было поэтапно разрулить требования Сирии вернуть оккупированные Голанские высоты. Его идеи были шире и охватывали создание системы безопасности в регионе при сотрудничестве с США. Они не были реализованы{386}.

Победивший на выборах 1996 года Б. Нетаньяху, противник договоренностей, достигнутых в «процессе Осло», тем не менее на словах проявлял большую гибкость и соглашался с возможным участием России в ближневосточном урегулировании. Он нанес визит в Москву. Это позволяло российской дипломатии обозначить какую-то свою роль в регионе. Но ее реальное внимание было в тот период далеко от Ближнего Востока, в частности на Балканах. Я. Арафат посещал Москву в 1997, 1998 и 2000 годах, а несколько израильских высокопоставленных деятелей также побывали в российской столице. Были созданы российско-израильский и российско-палестинский комитеты на уровне заместителей министров иностранных дел. Состоялось 5 заседаний в 1996–1999 годах. Эти заседания проясняли позиции, но не означали движения вперед.

Тем временем американская дипломатия действовала активно и на сцене и за кулисами. 14 декабря 1998 года в присутствии президента США Клинтона на территории Газы Национальный совет Палестины проголосовал за отмену соответствующих статей Национальной хартии о непризнании права Израиля на существование, непризнании резолюции Генеральной Ассамблеи ООН № 181 о разделе Палестины на два государства, о сионизме как орудии империализма и т. д. Получив это решение, Б. Нетаньяху немедленно выдвинул новые требования и приостановил выполнение прежних обязательств. Проведенные в мае 1999 года досрочные выборы привели к власти лидера Партии труда Эхуда Барака, который попытался при американском посредничестве реанимировать переговоры с палестинцами. Встречи в Кэмп-Дэвиде в июле 2000 года при участии Клинтона не дали результата, хотя израильтяне считали, что они пошли на уступки.

26 сентября 2000 года началась новая интифада, спровоцированная визитом А. Шарона на Храмовую гору, — попытки палестинцев прибегнуть к вооруженным действиям и другим насильственным методам против Израиля, основанным на индивидуальном терроре и несотрудничестве. А. Шарон победил на новых выборах в феврале 2001 года.

Президент Клинтон в декабре 2000 года предложил свой план урегулирования, который давал палестинцам немало прав и по территориальному вопросу, и по статусу Иерусалима, и по решению проблемы беженцев. Барак 25 декабря того же года заявил, что принимает этот план, если палестинцы сделают то же самое. Но Я. Арафат отверг его, как под давлением собственных экстремистов, так и ряда арабских государств. Более выгодных предложений палестинцам никогда уже не последовало, хотя в случае их возможного согласия на «план Клинтона» ловушек на пути его выполнения было слишком много, чтобы считать его реалистическим{387}.

Автор не видит весомой роли России в процессе ближневосточного урегулирования. Но некоторые наши дипломаты, П.В. Стегний среди них, с ним категорически не согласны.

П.В. Стегний{388}. Завершили мы советский период мадридской формулой «мир в обмен на землю». Параллельно через некоторое время начались израильско-палестинские встречи в Осло. Неработающие структуры не уничтожались, но рядом с ними возникали работающие уже на основе других реалий. Нагляднейший пример — это появление «семерки», потом на какое-то время «восьмерки», потом «двадцатки» наряду с действующей Организацией Объединенных Наций. Примерно то же самое происходило и на Ближнем Востоке. Продолжал действовать механизм Мадридской конференции, но сбоку, в Норвегии, появились эти вот каналы, они ассоциировались, я думаю, совершенно не напрасно с левыми, то есть с маргинальной частью израильского общества, но вышли потом на очень серьезные договоренности. Они сильно приблизили друг к другу израильскую и палестинскую позицию, и все это завершилось очень креативной работой Клинтона на грани веков. В этот период и вплоть до наступления эпохи Нетаньяху, второго пришествия Нетаньяху, в Израиле связывали нашу роль в ближневосточном урегулировании с многосторонкой, с тем, что мы сыграем решающую роль в запуске процесса нормализации отношений Израиля с арабским миром. И я это слышал неоднократно от очень серьезных людей.

Автор. Это было приятно слышать. Но это были слова…

П.В. Стегний. Это не были просто слова. Мы рассматривали серьезные схемы, проводили в Москве совещания по подготовке многосторонки. Это было понимание, не всегда попадавшее на страницы газет, но присутствовавшее в профессиональной работе совершенно серьезно. Но вот последующие сбои труднообъяснимы. Их не объяснили и опубликованные впоследствии мемуары. Я очень надеюсь на то, что Барак что-то напишет, уйдя сейчас из политики. Израиль вполне мог обеспечить себе международно признанные границы, пойти на создание палестинского государства, фактически демилитаризованного, сохранить свое присутствие на границе с Иорданией, символически решить проблему возвращения беженцев. Тогда была определенная концепция у израильской элиты о том, что Восточный Иерусалим придется отдавать палестинцам.

Автор. Восточный или несколько каких-то районов?

П.В. Стегний. Несколько районов, конечно. Но начиная от Старого города. Проблема Старого города и Храмовой горы, конечно, была нерешаемой. Она пускала под откос все попытки договориться. Это был совершенно стержневой вопрос, что бы об этом ни говорили. Потому что у израильтян, чем они отличаются от всех остальных, нация и религия — одно и то же, это два элемента, которые неразрывно связаны.

Автор. У американских евреев такого нет. Там есть и те и другие.

П.В. Стегний. Там сложные процессы.

Автор уточнил позицию России по ближневосточному урегулированию лично у Е.М. Примакова{389}.

Автор. Вопросами БВУ вы, конечно, владеете лучше чем кто бы то ни был. Можно ли сказать, что мы фактически не могли оказывать воздействие на процесс, у нас рычагов уже не было?

Е.М. Примаков. Вы имеете в виду какой период?

Автор. Да любой. И 90-е годы, и первое десятилетие этого века, и даже последние годы. Ну, «дорожная карта». Ну, эта «четверка». Но нас отсекали от воздействия на процесс и сами израильтяне и американцы.

Е.М. Примаков. Конечно, реально рычаги были в руках американцев. Если бы они заставили Израиль пойти на компромисс, потому что арабы на серьезный компромисс пошли, был бы результат. Но американцы не переступали определенной «красной линии».

Учитывая, что БВУ осталось замороженным в нулевых и в 10-х годах XXI века, забежим несколько вперед, оценивая израильско-палестинские отношения. В феврале 2001 года А. Шарон стал премьер-министром и начал жесткие действия для подавления палестинского восстания. Они привели к некоторым израильским успехам, но толкнули значительную часть палестинцев в сторону экстремизма, личного терроризма. Ненависть с обеих сторон была взаимной и зашкаливала.

«Процесс Осло» завершился кровопролитием, и потребовались новые методы для контактов. В мае — июне 2002 года США совместно с Россией, ООН и Европейским союзом создали так называемый «квартет» — четверку посредников в деле ближневосточного урегулирования и приняли «дорожную карту», разработанную в основном американцами. Конечным пунктом движения было обозначено создание палестинского государства без определения его рамок, границ и полномочий.

Израильское руководство тем временем действовало по своей логике. Оно решило само отделиться от палестинцев, уйдя из анклава Газы и нескольких поселений на Западном берегу и построив разделительную стену между израильтянами и палестинцами на Западном берегу.

В июне 2004 года израильский кабинет одобрил план премьер-министра Шарона об уходе из Газы, эвакуации оттуда 8 тыс. поселенцев, а также эвакуации четырех поселений на севере Западного берега. Это и было сделано, несмотря на сопротивление даже сторонников Шарона в правом политическом секторе. Политику «одностороннего отделения» продолжал премьер-министр Ольмерт. Эта политика показывала, что израильское руководство отказывалось от задачи «переварить» все оккупированные в 1967 году территории вместе с их арабским населением. Но строительство израильских поселений в районах, которые израильтяне не собирались отдавать, продолжалось, что сделало невозможным для палестинцев участие в переговорах, превращавшихся в фарс.

П.В. Стегний{390}. Был шанс на некую гармонизацию всех подходов к проблемам Ближнего Востока. Он не был реализован исключительно по вине Израиля и тех могущественных глобальных структур, которые ему покровительствуют. Огромное количество ошибок было сделано и палестинцами. Неподписание предложенных Клинтоном документов в 2000 году и дальше, в 2001 году. А Ольмерт на посту премьер-министра предлагал по нынешним понятиям идеальный вариант решения всех четырех базисных проблем ближневосточного урегулирования. Переговоры в Осло уже закончились. Это уже были переговоры Ольмерта с Махмудом Аббасом в 2009 году. Но какие-то свои импульсы процесс в Осло дал. Это было и «разъединение» Шарона на Западном берегу, и уход из сектора Газа. Это дало шансы. А они опять не были использованы. Я спрашивал и у Махмуда Аббаса и многих других палестинских деятелей: почему вы это сделали? Каждый раз, когда вы не подписывали то, что вам предлагали американцы, а с ними и мировое сообщество, каждый последующий вариант был хуже. И было ясно, что и после него будет худший вариант. Вы несколько раз об это споткнулись. При Ольмерте речь шла всего о 5–6 % территорий, которые вы отдавали без адекватной компенсации. Я сам видел карту своими глазами.

Забегая в нашем повествовании вперед, отметим, что США, увлеченные задачей «распространить демократию», что якобы должно решить все проблемы региона, выдвинули план ее внедрения в арабских странах «Большого Ближнего и Среднего Востока» и позднее — «Нового Ближнего и Среднего Востока». К чему это могло привести, показала в 2006 году победа на демократических выборах на палестинских территориях, включая сектор Газа, радикального движения ХАМАС. Это обещало еще более серьезное поражение «демократизации» в годы «арабской фитны» (другое наименование «арабской весны»). Об этом — позднее. Отметим лишь, что сама организация ХАМАС была создана в 1987 году не без поощрения израильских спецслужб, ставивших задачу подорвать доминирующую роль ФАТХа и ООП. Коррупция в традиционном руководстве ООП, отсутствие прогресса на переговорах, кровопролитие в рамках интифады — все это способствовало успеху ХАМАС. Но, установив контроль над Газой, члены ХАМАСа несколько раз производили обстрелы территории Израиля минами и ракетами, что вызывало непропорционально жесткие ответные действия армии Израиля.

В политическом плане ХАМАС не признавал право Израиля на существование, отвергал все прежние договоренности ООП и был готов лишь на долгосрочное перемирие (худна). Раскол палестинцев на два лагеря ставил под вопрос «легитимность» любых действий и соглашений ООП и ее лидера Махмуда Аббаса, сменившего скончавшегося Ясира Арафата в 2004 году.

Россия, в принципе заинтересованная в ближневосточном урегулировании, поддерживала контакты со всеми сторонами конфликта, включая ХАМАС. Воздействие ситуации на Ближнем и Среднем Востоке в целом на мировые события подталкивало и лидеров России к визитам в регион. В 2005 году президент РФ В. Путин посетил Израиль. Во время встречи с А. Шароном В.В. Путин задал вопрос: «Я — новый человек на Ближнем Востоке. Какой первый совет вы могли бы мне дать?» Ответ был: «Никогда никому не верьте». Этот эпизод казался историческим анекдотом, но в ходе одной из бесед с автором С.В. Лавров сказал: «Так и было. Я присутствовал на той встрече и слышал и этот вопрос и ответ».

В январе 2011 года президент Д. Медведев посетил Иорданию и Западный берег, а президент В. Путин в июне 2012 года — Израиль, Западный берег, Иорданию. Особых надежд на эти визиты никто не возлагал. Речь больше шла об укреплении двусторонних связей.

Лидер ХАМАСа Халид Машааль неоднократно приезжал в Москву и даже встречался с министром иностранных дел С.В. Лавровым. Но российские попытки примирить ХАМАС и ФАТХ результатов не дали. Правда, несколько раз ХАМАС и ФАТХ подписывали соглашение о создании правительства национального единства, но дальше дело не пошло.

Вашингтон оказался скованным в своих действиях на ближневосточном направлении. Антиамериканизм на Ближнем и Среднем Востоке и в исламском мире в связи с действиями США в Афганистане, Пакистане, Ираке и в отношении Ирана усиливался. В своей каирской речи 4 июля 2009 года президент США Обама высказался за создание палестинского государства, не уточняя его параметры, и назвал нелегитимным строительство израильских поселений. Он выступал за сотрудничество США с исламским миром на основе общих ценностей. Все это создавало определенный холодок во взаимоотношениях двух союзников — США и Израиля.

Россия — Израиль. «Дружба» с оговорками

К началу 90-х годов вопрос о восстановлении дипломатических отношений СССР/России с Израилем не только созрел, но «перезрел».

Повторю прежнее замечание. Когда «внезапно» началась волна массовой еврейской эмиграции из СССР на третьем, четвертом, особенно пятом году перестройки, причина была не в том, что советские евреи хотели ехать туда. Они хотели ехать отсюда. И ехали. Просто потому, что им, в отличие от большинства граждан растерзанной, переживающей глубочайший кризис страны, было куда ехать.

Восстановление дипломатических отношений СССР с Израилем рассматривалось в Москве не только в плане региональной политики, но и в более широком контексте. Речь шла о надежде включиться в сами структуры западного общества в целом. Но и сионизм, и отношения Запада с Израилем были существенной частью как вертикальных, так и горизонтальных компонентов этих структур. Расчет делался на то, что идеологические разногласия с сионизмом, который в официальной советской пропаганде был приравнен к «расизму» и «службе империализму», будут забыты. На деле сионизм в своих различных проявлениях оставался действенной идеологией и политической практикой, а коммунизм, как в российском, так и в европейском исполнении, быстро шел к своему краху.

Но как бы то ни было, в конце 80-х годов СССР и Израиль шли к восстановлению дипломатических отношений. Отмена в СССР запрета на эмиграцию, позиция СССР в ходе кувейтского кризиса и его сотрудничество с США, начало работы в октябре 1991 года Мадридской конференции открыли двери для обмена послами. Технические шаги по возобновлению дипломатических отношений были сделаны ранее.

Послом СССР в Израиле А.Е. Бовиным была вручена верительная грамота 23 декабря 1991 года. Тут же он превратился в посла России.

Его деятельность проходила в новой ситуации, когда большинство российских СМИ отвергало все советское наследие на Ближнем Востоке, верх брали антиисламские, антиарабские и произраильские настроения. Сам Бовин, профессиональный журналист и политолог, по своим убеждениям был «прозападным демократом» и чрезвычайно дружески относился к Израилю. Палестинские арабы, их чувства, их трагедия, их цели и надежды были для него чуждой материей. Но официально он занимал другую позицию{391}.

А.Е. Бовин[23]. Главный интерес России на Ближнем Востоке — в том, чтобы не было войны, чтобы мы не оказались перед мучительным выбором. Это — во-первых. Во-вторых, стоит задача использовать интеллектуальный, технологический потенциал Израиля для того, чтобы облегчить переход нашей экономики на рыночные рельсы. Третий интерес наш такой: в Израиле к концу века будет миллион наших. Нет больше такой страны в мире. Это же совершенно специфическая ситуация, парадокс. Мы тридцать лет третировали Израиль, обзывая его как угодно, а внутри Союза проводили политику антисемитизма и евреев давили и душили, как могли. Мы тридцать лет называли изменниками тех евреев, которые уезжали, но парадокс в том, что нас там любят. Наследие русской культуры оказалось сильнее, чем вот эти ужасные тридцать лет. В этом смысле я бы сказал, что выступаю за стратегический союз с Израилем, не подразумевая военную сторону. В Израиле совершенно уникальные возможности для позитивной работы. Причем это работа не только с теми евреями, которые там, это работа со всей диаспорой мира. Хорошие отношения с Израилем — это хорошие отношения со всей мировой диаспорой. Это означает выход на крупные финансовые рынки. Таким образом, наши государственные интересы: мир на Ближнем Востоке, технологический израильский потенциал и связь с мировой еврейской общиной.

Автор. Как вы в этой ситуации относитесь к принципам нашей политики на Ближнем Востоке?

А.Е. Бовин. Обо мне часто писали в арабской прессе, что я произраильски настроен. Я много раз выступал по этому поводу в Израиле и говорил: «Я не произраильски, а пророссийски настроенный». Там, где наши интересы совпадают с интересами Израиля, я занимаю произраильскую позицию. А там, где наши интересы совпадают с интересами арабов, я занимаю проарабскую позицию. Потому что я выражаю интересы России. Парадокс, но я из Тель-Авива писал в Москву, что сейчас нужно усилить внимание к арабам.

Автор. Вы не замечаете, что у нас внутри страны продолжается борьба по вопросу, на каком уровне мы должны установить отношения с Израилем? И одновременно — воздействует ли Израиль на наш истеблишмент?

А.Е. Бовин. Я не чувствую, что сейчас в Москве могут думать об Израиле. Москва поглощена своими делами, внутренней и внешней политикой в европейском направлении, скорее в американском. Израиль предложил массу возможностей для сотрудничества. У нас нет структур для этого сотрудничества. У нас нет для них серьезных партнеров внутри страны. К сожалению, воздействия Израиля на нас нет. Я пытаюсь это организовывать. Я пишу в Москву, я говорю, что до тех пор, пока у нас будет сохраняться антисемитизм, нельзя думать о хороших устойчивых отношениях с Израилем. Нужно кончать с антисемитизмом, восстанавливать еврейскую культуру, театры, газеты.

Автор. Сейчас этому кто-нибудь мешает?

А.Е. Бовин. Мешать не мешают, но и чтобы помогать — вопрос тоже большой.

Автор. А как вы видите нашу роль во взаимоотношениях Израиля и палестинцев?

А.Е. Бовин. Мирное урегулирование — это центральная задача. Наше дело (как и американцев) — создать политические условия для прямого разговора Израиля с арабскими соседями, с палестинцами. Они должны договориться между собой, они должны найти компромисс, повторяю, с нашим участием в плане создания благоприятной атмосферы для этого. Если будет нарушена безопасность Израиля, то рухнет все мирное урегулирование. Если будут нарушены права палестинцев, тоже рухнет. Вот здесь самая главная трудность: трагедия в том, что обе стороны — и израильская, и палестинская — правы. Поэтому так безумно трудно решать эту проблему. При жизни моего поколения мирного урегулирования не будет. Должна измениться психология и израильтян, и арабов.

А.Е. Бовина в марте 1997 года сменил посол М.Л. Богданов, а его — в феврале 2002-го Г.П. Тарасов. Оба были профессиональными дипломатами.

Вслед за ними с 31 января 2007-го по 8 июля 2011 года этот пост занял также профессиональный дипломат П.В. Стегний.

Двусторонние отношения России и Израиля развивались успешно.

Автор{392}. Имело ли значение снятие запретов на еврейскую эмиграцию или вообще на эмиграцию из России?

Е.М. Примаков. Конечно, имело значение и для российско-американских и для российско-израильских отношений. В США был закон (поправка Джексона — Вейнике), который наносил удар по экономическим связям с нашей страной. Открытие возможности эмиграции в Израиль изменило ситуацию. Одновременно это воздействовало на улучшение отношений между Россией и Израилем. Против решительным образом выступали арабы, имея в виду главным образом то, что это усиливает Израиль.

Автор. Но плюс один миллион жителей в Израиле принципиальной роли не играл.

Е.М. Примаков. Не совсем согласен. Нужно отличать количество и качество. Если взять качество, то многие из тех, которые приехали, подняли Израиль.

Автор. Приехало больше миллиона. Но сами арабы в свое время не сдерживали, а поощряли эмиграцию из арабских стран в Израиль. Сейчас там больше евреев — выходцев из арабских стран или их потомков, чем приехавших из России и СНГ.

Е.М. Примаков. Это с одной стороны. С другой стороны, тогда нужно было иметь в виду и наши отношения с арабами. Мне кажется, что эмиграция евреев и вообще эмиграция из России может прекратиться. Все зависит от нашей социальной и экономической ситуации.

Массовая эмиграция из России и бывших союзных республик создала в Израиле в 80–90-х годах прошлого века устойчивое русскоязычное меньшинство, примерно в один миллион человек. Сначала виза в Израиль для многих эмигрантов из СССР/России была способом переселиться в США. Затем под нажимом израильского правительства для въезда в США с 1 октября 1989 года была введена обычная американская виза, и переселенцы волей или неволей оказывались в Израиле, где чаще всего и оседали. Среди них очень высокий процент оказался этнических русских, членов семей или просто подделавших выездные документы. Первое время, проигрывая в статусе коренным израильтянам (сабра) или иммигрантам из стран Запада, евреи из России/СНГ довольно быстро адаптировались и создали свои довольно влиятельные политические партии. Среди них «левых» практически не было.

Политическое влияние России через русскоязычных граждан Израиля было небольшим. А вот обратное влияние бывших советских/русских евреев на политический курс России оказывался существенным. Через свои связи израильтяне получали такое количество и качество подробных сведений о социально-политической и экономической ситуации в России, что им могли бы позавидовать спецслужбы США. Российские руководители были вынуждены считаться с симпатиями к Израилю в финансово-экономических кругах и в СМИ.

По ряду международных вопросов, особенно по борьбе с терроризмом, Израиль был как бы на стороне России. Если дело не касалось самого Израиля и региональной политики, его руководство стремилось хотя бы не раздражать Россию. В балканских делах, в частности по судьбе Косова, позиция Тель-Авива была близка к позиции Москвы. Когда разгорелся южноосетинский конфликт (август 2008 года), израильтяне не последовали за антироссийской линией западных СМИ, хотя в этот момент министром обороны Грузии был израильский гражданин Давид Кезерашвили, а у грузинской армии было кое-какое израильское оружие{393}.

Забегая вперед, отметим, что пиком израильской поддержки было отсутствие израильского представителя в зале для голосования Генеральной Ассамблеи ООН, когда был поставлен вопрос о Крыме. Формально в этот момент была забастовка работников израильского МИДа, но жест Тель-Авива, то есть неучастие в голосовании, был очевиден.

К ядерной проблеме Ирана мы еще вернемся.

Уровень сотрудничества с США, то есть со своим главным стратегическим партнером и покровителем, был несопоставим с уровнем сотрудничества с Россией. Но отношения с Россией имеют для страны самодовлеющее значение. Культурные связи двух стран обширны. Самые видные российские театральные и музыкальные коллективы побывали в Израиле и нашли отзывчивую и широкую аудиторию. В Израиле стали функционировать различные общества дружбы, организации по изучению русского языка, русской культуры. Учитывая рост православной русской общины, важное место заняла судьба прежних православных святынь.

В 2008 году территория и здания Сергиевого подворья, построенные на деньги Императорского православного палестинского общества в Иерусалиме, были возвращены России. Переговоры об этом велись долго, встречая сопротивление ряда израильских структур.

Автор{394}. За время вашего пребывания послом именно вы пробивали возвращение Сергиева подворья. Там осталась еще какая-то спорная собственность?

П.В. Стегний. В 1964 году в рамках «апельсиновой сделки» мы продали 22 участка «Русской Палестины». Я считаю, что это уже состоявшийся факт.

Автор. Глупость сделана — не изменить.

П.В. Стегний. Глупость сделана, но в определенных исторических условиях. Это долгий разговор. «Русская Палестина» создавалась и гениями, и людьми, которые наделали много ошибок. Когда мы вернулись после Первой мировой войны в годы английского мандата, то долга уже было на 140 тысяч золотых рублей. Потом долг рос. 60-е годы были тяжелым для нас временем, когда приходилось продавать участки за фрукты.

27 апреля 1994 года было заключено российско-израильское соглашение, регулирующее торгово-экономические отношения. Стороны предоставили друг для друга режим наибольшего благоприятствования и создали смешанную комиссию. Сфера сотрудничества оказалась широкой. Многие инженеры, выходцы из СНГ и России, став израильскими гражданами, легко находили общий язык и технические решения со своими российскими коллегами. С помощью российских ракетоносителей был запущен ряд израильских спутников. В начале второго десятилетия ХХI века российские компании появились в проектах по добыче газа на шельфовых месторождениях Израиля в Средиземном море. А в 2013 году Мосметрострой вместе с израильской фирмой проложил два тоннеля для скоростной ветки Тель-Авив — Иерусалим. Росла взаимная торговля, превысившая ко второму десятилетию ХХI века 3 млрд долларов.

Совершенно новым явлением в российско-израильских отношениях стало сотрудничество в военной сфере. Уже в середине 90-х были подписаны соглашения о передаче России израильского опыта и современных вооружений для антитеррористических операций. В 2003 году в рамочных соглашениях о защите прав интеллектуальной собственности Израиль обязался привлекать российские фирмы для «модернизации техники российского производства» (фактически военной техники) в третьих странах.

В 2010 году впервые в истории было подписано долгосрочное российско-израильское соглашение о военно-техническом сотрудничестве. По израильским лицензиям в России стали производить беспилотники. Но уже в 2013 году в интересах национальной безопасности на российский военно-промышленный комплекс была возложена задача полностью, за исключением особо обговоренных случаев, обеспечить производство вооружений своими силами, чтобы не зависеть от иностранных поставщиков. Однако в деле поставки вооружений третьим странам российско-израильское сотрудничество продолжалось.

Автор{395}. У нас с Израилем как будто хорошие отношения. На чем они базируются? Эмиграция уже почти исчерпана. Торговля 3 млрд долларов в год, достаточно большая, но особенно расти не будет. Наши компании на шельфе надеются добывать газ, но это же не сравнить с нефтяными возможностями Ирака. А политически мы их нередко раздражаем.

П.В. Стегний. Я думаю, что нужно говорить о других, особых критериях в наших отношениях с Израилем. Мы слишком исторически связаны. Нетаньяху прямо говорил, что без русской диаспоры Израиля бы не было. Это общепринятый официальный тезис. В известном смысле можно говорить о благодарности Израиля нам. Они помнят и 48-й год, но у ветеранов израильских лозунг: «Без 45-го не было бы 48-го».

Автор. Правильно, без победы над нацистской Германией никакого Израиля не было бы.

П.В. Стегний. Они помнят, кто освобождал Освенцим. В Нетании, на берегу Средиземного моря, стоит единственный памятник Красной армии, построенный израильтянами абсолютно по своей инициативе на свои деньги. Кстати, его построили под визит Путина в 2012 году. Есть живые люди. На Голанских высотах я встречал израильтянина по имени Яша, сына личного врача Шолохова из станицы Вешенской. «Афганец», в тельняшке, в военной форме, с беретом на лысой голове, абсолютно «советский казак еврейского происхождения», он стал разводить осетров на Голанах и делать прекрасную икру. Я помню, как он мне повторял шолоховские прибаутки и объяснял, что такое настоящая юшка. Вот в этих людях потенциал наших отношений с Израилем.

Автор. Он еще есть?

П.В. Стегний. Он увеличивается.

Автор. Разве их дети не становятся израильскими американцами?

П.В. Стегний. Нет. Они учат русский язык. В семье и на курсах. Идет развитие. В разные стороны. 6 июня день рождения А.С. Пушкина. У меня были приглашения как минимум в шесть точек. Когда я приехал в какой-то занюханный город, то там во фраках на сцену сельского клуба вышел ансамбль скрипачей. Они играли Чайковского так, что не оторваться. А в клубе (там было много евреев из Биробиджана) стены оклеены фотообоями «елки в снегу». Вот тут-то и подойди с общими мерками! Когда сидишь там с интеллигентами, они честят всех и вся и начинают плакать, когда видят эти елки в снегу. И молодежь такая же. У них почти полторы сотни евреев — Героев Советского Союза. Ты можешь себе представить, что каждому поставлен памятник. Каждому. Мы приехали в один кибуц, и там хор старух начал петь. Чувствую — наши песни: «Синий платочек», «Дороги». Говорю: «Наши песни», а одна старуха мне говорит: «Нет, это наши песни. Мы, во-первых, их переложили на иврит и, во-вторых, под эти песни воевали еще в 48-м».

Я говорю о тех вещах, которые вне поля зрения политологов. И это тот винегрет, из которого состоят наши отношения.

Автор. Надолго ли сохранится в Израиле особое отношение к нам?

П.В. Стегний. Современный израильтянин — во многом продукт русской культуры, точнее, продукт двух культур: еврейской и русской. И вот эта загадочная славянская душа в нем уживается с не менее загадочной еврейской душой. Появляется новый тип. Я не говорю о том, что Израиль «обрусевает». Они, кстати, относятся прекрасно к русскому языку, к русской культуре. В отличие от наших украинских братьев там нет никаких комплексов неполноценности. Работает плавильный котел, хотя никто им не занимается, процесс идет естественно. Какая-то часть переплавляется в другую культуру, но отторжения русских корней нет. Более того, есть и гордость за Россию.

Минные поля Ирака

Разгромив саддамовский Ирак, США приняли меры, чтобы не допустить возрождения его вооруженных сил и особенно возможностей по производству оружия массового уничтожения. С этим согласились все члены Совета Безопасности ООН. Международные санкции, принятые им, не допускали импорта оружия, ограничивали объемы продаж нефти и список товаров, ввозимых в страну. Резолюция № 687 от 3 апреля 1991 года требовала полного демонтажа разработок ядерного, бактериологического и химического оружия и ракет дальнего действия. Пока это не было достигнуто, все экономические санкции сохранялись. Специальная комиссия инспекторов ООН с 1991 по 1998 год следила за разоружением Ирака. Под их наблюдением были уничтожены запасы химического и бактериологического оружия, ракеты и заводы по их производству. Комиссия МАГАТЭ, действующая вместе со Спецкомиссией ООН, ликвидировала всю инфраструктуру, которая могла быть использована для производства ядерного оружия и расщепляющих материалов.

Программа Совбеза «Нефть в обмен на продовольствие» позволяла Ираку ввозить продукцию гуманитарного назначения. В 1995 году ее номенклатура была расширена, а в 1999 году разрешен больший объем экспорта нефти. Если запрет на ввоз оружия был абсолютен и достаточно эффективен, то нефть контрабандой с большими скидками вывозилась в Турцию и Иорданию или смешивалась с иранской нефтью и экспортировалась как иранская продукция.

В целом голода в Ираке не было, но ограничения на ввоз, например, лекарств сказывались на положении населения и приводили к росту детской смертности.

В обмен на ликвидацию ОМУ и ракетного производства иракское руководство добивалось ослабления или отмены санкций. Отношения со Спецкомиссией ООН сразу приняли конфронтационный характер. Инспекторы требовали доступа к любым объектам в любое время на территории Ирака, включая военные базы и президентские дворцы. Саддам Хусейн усматривал в этих требованиях не только личное оскорбление, но справедливо считал, что в составе комиссии ООН были американские и английские разведчики, собиравшие сведения для будущих ударов по Ираку. Глава Специальной комиссии австралиец Ричард Батлер фактически выполнял задачи, поставленные Вашингтоном.

В Вашингтоне рассчитывали на то, что крах кувейтской авантюры Саддама Хусейна и тяжелые последствия санкций усилят и активизируют иракскую оппозицию и приведут к падению баасистского режима. Это позволило бы изменить всю политическую архитектуру Ближнего и Среднего Востока в нужном для США направлении и одновременно установить контроль над иракской нефтью. Но репрессивный аппарат баасистского режима устоял, и сам режим временно сохранил свою устойчивость. Началось перетягивание каната. Ореол американской военной победы с годами стал тускнеть. Ослабление Ирака означало рост влияния Ирана в регионе, что вызывало много вопросов, касающихся эффективности проводимой Вашингтоном политики.

Саддам Хусейн с целью вернуть свой престиж внутри страны и ослабить санкции стал позволять себе действия, сочтенные Соединенными Штатами провокационными. В 1994 году он выдвинул к границе Кувейта элитные части иракской армии, надеясь с помощью военных демонстраций добиться отмены или смягчения санкций. Для США появился шанс вновь продемонстрировать, кто является главной силой в регионе, и «наказать» Ирак.

Когда реальной стала опасность второго кувейтского кризиса, министр иностранных дел России А. Козырев посетил Багдад. Он убедил иракское руководство начать отвод войск от границы с Кувейтом и признать независимость этого государства. Совет Безопасности ООН принял резолюцию № 949, в которой повторил некоторые российско-иракские формулировки из совместного российско-иракского коммюнике: «Ирак подтвердил свою готовность положительным образом решить вопрос о признании суверенитета Кувейта и его границ, как это предусмотрено в резолюции Совета Безопасности ООН № 833»{396}. В целом Россия при поддержке Китая и Франции стремилась ослабить санкции в отношении Ирака. Но США упорно стояли на своем.

Козырев так комментировал свои действия: «Мы с самого начала заявляли, что силовое решение вопроса должно рассматриваться лишь как крайняя мера, если дело дойдет до войны в Персидском заливе. Этому мы противопоставили ставку на политическую инициативу. Именно в этом заключался смысл моей поездки по региону, предпринятой по поручению президента России». Тут же он сделал реверанс в адрес США, у которых было просто «недопонимание ситуации»{397}.

США не были довольны своим верным партнером А. Козыревым, потому что его активность ограничивала выбор предлога и времени для нанесения удара по Ираку. Но Саудовская Аравия и ОАЭ поддержали российскую инициативу.

Любопытно отметить, что внутри страны действия А. Козырева вызвали достаточно острую дискуссию. Они одобрялись одними СМИ и осуждались другими, в основном прозападными. «Московский комсомолец», например, писал: «В очередной раз ее (Москвы) стараниями Вашингтон лишился плодов эффективного военного удара по супостатам. И снова «дипломатическая победа» России оставляет ощущение второй свежести. И снова сомнительные политические приобретения»{398}.

Председатель Комитета Государственной думы РФ по международным делам В. Лукин, бывший посол новой, «демократической» России в Вашингтоне, бывший диссидент и «прозападный демократ», не удержался от критики Козырева: «Нам опять приснились лавры всемирных миротворцев, а губит нас именно страсть к показухе, синдром «потемкинской деревни». В результате мы сумели испортить то, к чему надо было относиться бережнее, — рабочие отношения с американской администрацией. Если целью Смоленской площади было раздражение самой сильной и богатой страны, то эта цель достигнута»{399}.

Очередной кризис в отношениях со Спецкомиссией ООН разразился в 1997 году. В этот момент министром иностранных дел был Е.М. Примаков, который считал, что американцам нужен предлог для нанесения нового военного удара. Саддам Хусейн потребовал немедленно выслать из Ирака инспекторов-американцев. Чтобы показать С. Хусейну серьезность обстановки, Россия поддержала резолюцию Совета Безопасности с осуждением Ирака, которая была принята единогласно.

Мало того, 17 ноября Ельцин направил Саддаму Хусейну послание: «Мы делаем все от нас зависящее, чтобы не было нанесено удара по Ираку. Сегодня в 10.00 я еще раз по телефону говорил об этом с президентом Б. Клинтоном… Просил бы вас не только публично подтвердить, что Ирак не только не отказывается от сотрудничества со Спецкомиссией, но и предложить инспекторам Спецкомиссии вернуться в Ирак для нормального продолжения их работы. Естественно, при этом имелось в виду возвращение в прежнем составе… Просил бы вас очень серьезно отнестись к этому моему посланию»{400}. Почти немедленно по договоренности в Москву вылетел Тарик Азиз (заместитель премьер-министра Ирака в 1979–2003 годах). 17–19 ноября с ним были переговоры. Спецкомиссия была возвращена в Ирак 20 ноября. Конфликт был урегулирован при посредничестве России. Но он вновь разгорелся уже в следующем году, что привело к американским военным ударам по Ираку.

Россия считала, что если была доказана полная ликвидация того или иного оружия массового уничтожения и возможности его производства, соответственно нужно было ослаблять или снимать ряд санкций. Эту позицию поддерживали Франция и Китай. Однако США и Великобритания были готовы пойти на отмену или ослабление санкций только в случае закрытия всего досье по всем ОМУ и ракетам.

Вызывающее поведение Саддама Хусейна давало новые поводы для США и Великобритании осуществлять военно-политическое давление на Ирак.

В качестве вознаграждения иракцы именно российским компаниям предоставляли большие возможности ввозить в Ирак продовольствие и товары невоенного назначения. Экономический результат для России был ограниченным и не лишен иронии, потому что сама страна уже не была способна обеспечить производство и экспорт многих товаров. А «российские компании» действовали из офшоров в качестве посредников других стран.

Иракское правительство подписало контракт на разработку нефтяных месторождений Западная Курна с российской компанией. Однако его вступление в силу было обусловлено полной отменой санкций. Пока же российская дипломатия так и не сдержала ни военного пыла США, ни провокационного поведения Саддама Хусейна.

Спецкомиссия ООН в 1998 году фактически прекратила свою работу. В 2000–2002 годах Ирак не допускал инспекторов ООН в страну, требуя отмены экономических санкций.

Турция стала привилегированным торговым партнером{401}

В 90-х годах экономическое сотрудничество России со странами Ближнего Востока, за исключением Израиля, сократилось. В этот период Турция выдвинулась на первый план, и стороны убедились, что их экономики взаимодополняемые. Официальный товарооборот за тот же период вырос до 5 млрд долларов. Существенной стала «чемоданная» торговля. По оценкам, объем турецкого ширпотреба, поставляемого мелкими партиями, вырос до 5 млрд долларов в 2000 году, обеспечивая доходы десятков тысяч российских и турецких граждан. Российские туристы стали быстро «осваивать» турецкие курорты, и уже к концу 90-х годов российский туризм в Турцию стал массовым, а в нулевых годах вырос еще больше. Широкий размах приобрело турецкое подрядное строительство в России.

Все яснее высвечивались крупные совместные проекты. Растущая экономика Турции нуждалась в энергетических ресурсах, а Россия была энергоизбыточной страной.

В 90-х годах создавалась договорно-правовая база для взаимодействия и в экономической, и в политической областях.

В мае 1992 года между правительством Российской Федерации и правительством Турции было подписано соглашение о создании смешанной межправительственной комиссии по торгово-экономическому сотрудничеству, а спустя несколько дней договор об основах отношений Российской Федерации и Турецкой Республики. Стороны подтвердили намерение поддерживать и укреплять добрососедские отношения, сложившиеся исторически, а также содействовать стабильности в регионе.

В апреле 1994 года было подписано соглашение о сотрудничестве по военно-техническим вопросам и в области оборонной промышленности. Стороны договорились о военно-техническом сотрудничестве по ряду важных направлений, в том числе по подготовке кадров. Россия согласилась поставлять вертолеты в Турцию.

Последовали соглашения о культурном и научном сотрудничестве, о туризме, о таможенных делах.

В ходе визита главы российского правительства В. Черномырдина в Анкару в декабре 1997 года было подписано сразу семь межправительственных соглашений, договоров и протоколов. Среди них соглашение об избежании двойного налогообложения в отношении налогов на доходы, о поощрении и взаимной защите капиталовложений, о сотрудничестве в области энергетики и др.

Но главным, безусловно, было соглашение о поставках российского природного газа в Турецкую Республику через акваторию Черного моря. Были определены объемы природного газа, которые Россия обязалась поставить, а Турция — закупить: стороны наметили увеличение объемов с 0,5 млрд куб. м в 2000 году, до 16 млрд в 2007–2025 годах и договорились построить газопровод: Россия — на своей территории и по Черному морю, Турция — на сухопутной части своей территории. В ноябре 1999 года был определен маршрут газопровода «Голубой поток» — от поселка Изобильное в России до города Самсун в Турции.

В апреле 2000 года было заключено соглашение о сотрудничестве в охране морских пространств на Черном море.

Отношения России с Турцией развивались неровно. Политические разногласия нередко сталкивались с экономической логикой. Одним из объектов взаимного непонимания стал нефтепровод Баку — Тбилиси — Джейхан.

Откликаясь на призывы США и Западной Европы и надеясь получить дополнительные рычаги и доходы, Турция поддержала строительство этого нефтепровода, предназначенного для поставок нефти из региона Каспия в обход России. Это был политизированный трубопровод, который так и не стал работать на заявленную мощность.

Автор{402}. Наша позиция по поводу нефтепровода Баку — Тбилиси — Джейхан как-то эволюционировала? Трубу заполнили или она осталась «белым слоном»?

П.В. Стегний. Это — «политическая труба». Все знают, что труба заполнена на одну треть. Все прекрасно знают, что в ближайшей перспективе, если не будет подключен трубопровод из Туркмении, все так и останется. В Азербайджане меньше нефти, чем тогда кричали. Но наша перепалка по «трубопроводной дипломатии» в первой половине нулевых годов мне никогда не казалась логичной. В компании с самого начала участвовал ЛУКОЙЛ. Он имел 7,5 %. Когда американцы начали делать все, чтобы у нас не было нефтепроводов и газопроводов Восток — Запад, мы вместо того, чтобы закрепиться в Баку — Джейхан, отозвали ЛУКОЙЛ. Это была ошибка.

Других пунктов разногласий и взаимных раздражений было немало. Москва осуждала турецкие вторжения в Северный Ирак, направленные против баз Рабочей партии Курдистана, руководившей вооруженной борьбой турецких курдов против центрального правительства. Не нравилось тогдашнее тесное сотрудничество Анкары и Тель-Авива. В Анкаре с раздражением воспринимали намерения России продать ракеты С-300 Кипру. По Боснии и Косову у Москвы и Анкары были разные позиции.

В армянско-азербайджанском конфликте Анкара, безусловно, была на стороне Баку. Москва призывала к политическому решению, как бы занимая объективистскую позицию, что интерпретировалось турками как «проармянский крен». Сотрудничество России и Армении действительно становилось все более тесным.

Российско-турецкие отношения отравлялись и чрезмерной турецкой активностью с антироссийской окраской в Средней Азии, и событиями в Чечне.

Автор. Когда еще Демирель был у власти (премьер-министр в 1991–1992 годах, а затем президент 1993–2000 годы), проявились дремавшие ранее настроения пантюркизма: «Мы будем лидерами турок (в турецком языке нет разницы — турки и тюрки), которые отделились от прежней России». Турки начали вкладывать деньги в школы, колледжи, приглашать к себе предпринимателей. Сами пытались вкладывать деньги. Но со временем оказалось, что эта шапка не по Сеньке, силенок не хватило. Это само собой затихло. А с Россией, наоборот, пошло вверх и вверх. Почему у турок самых различных политических ориентаций все-таки стал преобладать здравый смысл и некое чувство доброжелательности в отношении России? Как объяснить эти турецкие колебания?

П.В. Стегний{403}. После 1991 года турки сначала не могли понять, что происходит. Мы, то есть СССР, развалились для вида или всамделишно? Они не понимали наших отношений с Центральной Азией, тогда Средней Азией, наших отношений с Восточной Европой, ныне Центральной Европой. Они не представляли себе, надолго ли это. Поэтому при Демиреле с его «восточной политикой» была реакция — заполнить вакуум, застолбить как можно больше. Но это довольно быстро прошло.

Они не ожидали, что все посыплется так быстро и в Центральной Азии, и на Кавказе. Для них клише советских времен состояло в том, что Центральная Азия и Кавказ были единой системой в рамках СССР. Они не ожидали, что, когда магнитное поле дисциплины, в том числе партийной дисциплины, будет отключено, все развалится. Конечно, тут были и иллюзии, вскормленные Западом, и некие националистические настроения, которые искажали картину. В общем, они поняли, что не потянут Центральную Азию. У турок появлялись позитивные результаты только там, где они успевали создать фундамент экономического сотрудничества. Попав в Центральную Азию и на Кавказ, они вдруг увидели, что там главным было — как можно быстрее все разворовать. Турки, как и мы, не были готовы к тому, что эти страны, перепрыгнув через капитализм прямо в социализм, прыгнут назад, чуть ли не к феодализму племенного типа, и будут прекрасно себя чувствовать. По крайней мере, на психологическом уровне. Их, турок, все время «кидали» в Грузии, «кидали» в Центральной Азии.

Автор. «Кидали» и в России, причем не только турок. Сам наблюдал, как выдавливали саудовско-йеменский капитал из нефтяных проектов на Сахалине или оманский капитал из нефтепроводов. Воровали — да еще как! Воровали и в России.

П.В. Стегний. Ко мне турки приходили, жаловались. Да, мы тоже с турками друг друга «кидали». Вот была сеть магазинов «Рамстор». Турки честно создали 22 универмага, часть зданий построили, часть арендовали. Потом в один день наши повысили арендную плату в три раза. Они ко мне прибегали… Я писал. Все — как в черную дыру. Но, как ни странно, у нас все быстрее упорядочивалось. Наши «капиталисты» хорошо понимали турок, которые «заносили» куда надо, как и они у нас.

Автор. Для повышения роли Турции в Средней Азии не было достаточной экономической базы?

П.В. Стегний. Стабильности не было. Но в культуре кое-какие связи остались.

Автор. Туркам не удались их мегапланы в отношении Средней Азии. Но какое было отношение к Кавказу, в том числе к Северному Кавказу? Ведь как бы то ни было, во время чеченских войн чеченская община в Турции очень активно работала против России, и на это турецкое руководство закрывало глаза.

П.В. Стегний. Конечно, все это было… Проблемы начались даже не с чеченской войны, а с ГУУАМа. Некоего проамериканского «объединения» Грузии, Украины, Узбекистана, Армении и Молдавии. Американцы пытались в таком формате отстроить «прореформаторские» «демократические» постсоветские государства. Турки сначала эту идею поддерживали, но ГУУАМ оказался мертворожденным. По Кавказу — особая позиция. В Турции живут семь миллионов потомков выходцев с Кавказа, в том числе из Грузии.

Автор. Они, как правило, уже считают себя турками, но корни не забывают.

П.В. Стегний. К родственникам в Турции, живущим там уже в течение века, были налажены тропы из Чечни. Чеченцы в Турции учились и лечились. Были лагеря для «лиц без гражданства» около Стамбула. Затем у турок поменялось отношение после прихода к власти Эрдогана. Он считал, что Чечня — «не наша (то есть не турецкая) проблема». Он пришел со своей повесткой дня. Это было уже в нулевых годах.

Но уже в 90-х годах две страны стали находить все более широкое поле для взаимодействия. Во время визита в Москву в мае 1998 года начальника турецкого Генштаба генерала Исмаила Карадаи обе стороны договорились о военном сотрудничестве, включая подготовку кадров, совместные маневры, покупку кое-какой военной техники{404}. Для страны — члена НАТО это был неожиданный ход.

Если оценивать суть подходов двух стран к своим отношениям в 90-х годах, то можно ее кратко резюмировать: расширять сферы взаимовыгодного сотрудничества и сужать или игнорировать разногласия. Это позволило создать условия для быстрого развития сотрудничества в нулевых годах.

Нелегкое движение навстречу друг другу{405}

Новую Россию в Иране перестали называть «вторым великим сатаной». Еще в советское время началась активизация двусторонних отношений: в июне 1989 года в ходе визита в СССР спикера меджлиса А.А. Хашеми-Рафсанджани была подписана Декларация о принципах отношений, военного сотрудничества, а затем ряд программ, конкретизирующих декларацию.

Между двумя странами в новых условиях оказалось немало точек соприкосновения и обоюдных интересов, хотя оставались и разногласия. Отказ от поддержки чеченских сепаратистов был вызван опасениями иранского руководства за единство самого многонационального Ирана. Никто в Тегеране не забывал, что, например, азербайджанцев в Иране было вдвое больше, чем в ставшем независимым Азербайджане, а курды или белуджи вновь могли заявить о своих национальных чаяниях. Но при оценке событий в Чечне иранцы сделали жест доброй воли в адрес России. В армяно-азербайджанском конфликте Тегеран решительно поддержал Армению, что объективно помогало нейтральной, на целенной на политическое урегулирование конфликта позиции России.

Обе стороны были настроены против талибов в Афганистане и поддерживали против них северян — таджиков и узбеков — вплоть до того момента, когда в августе 1998 года талибы захватили Мазари-Шериф и подошли к границам с Узбекистаном и Таджикистаном. Обе стороны работали над достижением компромисса между вооруженной исламистской оппозицией и светским правительством Таджикистана. В Москве знали, что Корпус стражей иранской революции, которому была передана ответственность за связи с мусульманскими государствами СНГ, помогал исламистам Таджикистана (хотя те были суннитами) в финансовом и военном плане. Таджикские боевики получали подготовку в иранских лагерях, а их штаб-квартира находилась в Иране. Но стремление стабилизировать обстановку в Таджикистане было обоюдным, и усилия Москвы и Тегерана увенчались успехом.

Интересы двух сторон в Каспийском море с его нефтегазовыми ресурсами какое-то время совпадали. Сначала Москва и Тегеран заявляли, что Конвенция Организации Объединенных Наций по морскому праву 1982 года неприменима к закрытому Каспию, при том понимании, что договоры советского периода между Москвой и Тегераном 1921 и 1940 годов продолжают быть легальной основой раздела каспийских вод и ресурсов с модификацией, учитывая возможные требования новых прибрежных государств — Казахстана, Азербайджана, Туркменистана. Эти три страны, которые не существовали в начале 90-х годов как самостоятельные государства, хотели бы применить эту конвенцию, что позволило бы им разделить море без участия Москвы и Тегерана. Подписание 6 июля 1998 года соглашения между Россией и Казахстаном по разделу ресурсов Каспийского моря создало определенную напряженность между Москвой и Тегераном. Но это стало свершившимся фактом и создало прецедент в отношениях России и Азербайджана.

В марте 2001 года во время официального визита в Россию президента Ирана М. Хатами было подписано совместное заявление по правовому статусу Каспийского моря, в котором была подтверждена сила соглашений 1921 и 1940 годов, и заявлено, что обе страны «до усовершенствования правового режима Каспийского моря официально не признают никаких границ на этом море». М. Хатами заявил, что Иран согласен на раздел моря только на пять равных частей по числу прикаспийских государств. При этом в совместном заявлении стороны обозначили свое неприятие прокладки по морскому дну любых транскаспийских нефте— и газопроводов{406}.

Российско-иранская торговля в 90-х годах выросла. Хотя она была меньше, чем российско-турецкая, но все же существенная и отличалась по номенклатуре. Россия согласилась поставлять соседу за Каспием на основе старых, заключенных еще во времена Советского Союза соглашений самолеты МиГ-29 и Су-24 (плата за их поставки не входила в цифры товарооборота).

Но Россия проявляла величайшую осторожность в военном сотрудничестве с Ираном, учитывая позицию США. В 1995 году было заключено соглашение между вице-президентом США Гором и председателем правительства РФ Черномырдиным. Россия обязалась не заключать новых сделок с Ираном по поставкам оружия, хотя сохраняла за собой право выполнять прежние, еще советские контракты.

Когда иранский министр иностранных дел Камаль Харрази посетил Россию в феврале 1998 года, министр иностранных дел Е.М. Примаков заявил, что Россия не будет обсуждать соглашения о новых поставках оружия в Иран, хотя будет выполнять старые контракты. Россия тогда не ответила на просьбу Ирана закупить ракетные комплексы «земля — воздух» С-300, которые Россия обещала поставлять Кипру.

В январе 1995 года, после нескольких лет переговоров и заключения нескольких предварительных соглашений, Россия подписала с Ираном контракт о строительстве атомной электростанции в Бушере мощностью 1 тыс. МВт, стоимостью 1,2 млрд долларов. Формально это было как бы продолжение прежнего строительства, начатого и брошенного фирмой «Сименс». Часть сооружений будущей станции была разрушена иракскими бомбежками. Фактически это был новый проект. Контракт вступил в силу в январе 1996 года.

США и по дипломатическим, и по коммерческим каналам пытались сорвать эту сделку.

В Москве выражали удивление американской критикой участия России в мирной ядерной программе Ирана. «Действительно, мы помогаем иранцам построить ядерную электростанцию в Бушере, — говорил Посовалюк в беседе с Грешем, — но это строительство находится под строгим наблюдением Международного агентства по атомной энергии (МАГАТЭ). Мы выполняем все наши международные обязательства»{407}.

В 90-х годах были подписаны соглашения о правовой помощи по гражданским и уголовным делам, о сотрудничестве в рыночном хозяйстве, о торговле и экономическом сотрудничестве, об избежании двойного налогообложения. 11 сентября 2000 года Россия, Индия и Иран подписали Соглашение о международном транспортном коридоре «Север — Юг», который был призван обеспечить транзит товаров из Европы в страны Персидского залива и Индийского океана.

12 марта 2001 года во время визита М. Хатами был подписан Договор об основах взаимоотношений и принципах сотрудничества между Российской Федерацией и Исламской Республикой Иран, в котором были заложены правовые основания для долговременных двусторонних отношений в политической, торговой, технико-экономической, научной и культурной сферах.

Каждая из стран обязалась не применять во взаимных отношениях силу или угрозу силы, не использовать свою территорию для совершения агрессии, подрывных и сепаратистских действий против другой страны. В случае, если одно из государств подверглось бы агрессии со стороны какого-либо государства, другое государство не должно было оказывать никакой военной или иной помощи агрессору, способствующей продолжению агрессии, и должно было содействовать тому, чтобы возникшие разногласия были урегулированы на основе Устава Организации Объединенных Наций и норм международного права{408}.

Российская дипломатия и российское руководство не раз заявляли о твердом нежелании видеть появление на своих границах государства, обладающего оружием массового уничтожения. Россия не оказывала какой-либо помощи в создании иранской ракетной программы, хотя не исключено, что могли быть какие-то нелегальные сделки вне правительственного контроля. В ноябре 1997 года из России был выслан иранский гражданин, который пытался получить доступ к технологиям, связанным с ракетами.

В мае 1998 года Москва усилила экспортный контроль над всеми компаниями, работающими в области ядерно-ракетных технологий. Официальный представитель президента Б. Ельцина заявил: «Распространение ядерного и других видов оружия массового уничтожения, технологий для их производства и средств доставки, в особенности в странах, прилегающих или близких к России, считается серьезной угрозой безопасности России»{409}.

Несмотря на заявление Ельцина, обе палаты американского конгресса приняли акт о санкциях против компаний, в отношении которых были «заслуживающие доверия свидетельства», что они помогают иранской ракетной программе. Это решение было заветировано президентом Клинтоном. Но президент по соглашению с конгрессом наложил санкции на 9 российских компаний и институтов, которых подозревали в том, что они помогают Ирану в ракетной программе. В Москве заявили, что изучат деятельность этих компаний.

Не исключено, что в «окаянные девяностые» в гигантском ракетостроительном комплексе России могли найтись желающие соблазниться иранскими предложениями. Но такие поползновения решительно пресекались.

Со времени избрания относительно умеренного Мохаммада Хатами президентом Ирана в мае 1997 года администрация Клинтона как бы «подобрела» к Ирану. В мае 1998 года Вашингтон прекратил юридическое преследование «Тоталь» (Франция), «Газпрома» (Россия) и «Петронас» (Малайзия), которые подписали соглашения с Ираном об освоении огромных газовых месторождений. Это означало, что американцы как бы отступили от своей жесткой позиции.

В Москве сближение США и Ирана воспринималось и с иронией, и с опасением. С иронией потому, что старые счеты этих двух стран не были улажены, с опасением потому, что потенциально широкое ирано-американское экономическое сотрудничество перевело бы Россию на маргинальные позиции.

Но когда пост президента Ирана в 2005 году занял более жесткий Ахмадинежад, нормализация отношений с США была отложена на годы.

Вплоть до 80-х годов ХХ века единственным арабским государством Персидского залива, у которого были дипломатические отношения с Россией, оставался Кувейт. После краха иракской авантюры в 1991 году СССР/Россия открыла посольства во всех странах Персидского залива. В благодарность за свою позицию она получила займы — 2,5 млрд долларов от Саудовской Аравии и 1 млрд от Кувейта.

Стали налаживаться кое-какие связи. Здесь появились и новые российские бизнесмены. Сначала вдохновленные опытом быстрого личного обогащения в собственной стране, они надеялись на такой же результат и в странах Залива. Многие из них наивно ожидали встретить здесь примитивных торговцев, только слезших со спины верблюда. Но оказалось, что их потенциальные партнеры, получившие образование в лучших бизнес-школах Запада, зачастую во втором и в третьем поколении, профессионально стоят выше их на голову. Адаптация к местным условиям шла нелегко. Но уже в 90-х годах несколько тысяч российских граждан, считая и членов их семей, осели в Объединенных Арабских Эмиратах — бизнесмены, компьютерщики, туроператоры.

Определенным шагом к укреплению отношений стал визит в 1994 году председателя Совета министров РФ В.С. Черномырдина в Саудовскую Аравию, Кувейт, ОАЭ, Оман. Появились надежды на более широкое политическое, экономическое и даже военное сотрудничество.

Но путь оказался нелегким. Политическую атмосферу отравляли события в Чечне. В Саудовской Аравии при благожелательном отношении правительства стали действовать «благотворительные» фонды, через которые шло финансирование, а нередко и поставки оружия чеченским сепаратистам. Настроения солидарности на антироссийской основе с чеченскими мусульманами подогревались не только в странах Залива, но и в целом мусульманском мире. Россия подвергалась жесткой критике, в том числе саудовскими представителями, на встречах организации Исламская конференция. Предстояла еще антиправительственная активность Аль-Каиды, обратившейся против королевства, и теракты в США 11 сентября 2001 года, чтобы антироссийские настроения на время (до событий в Сирии) были приглушены.

Желанный партнер{410}

СССР/Россия и Египет, прежние фактические союзники в холодной войне, оказавшиеся в 70-х годах прошлого века по разные стороны баррикад, к началу 90-х медленно шли навстречу друг другу. Этому, казалось бы, способствовал поворот руководства М.С. Горбачева к сотрудничеству с США и прекращение холодной войны. Национальные интересы СССР/России и Египта не противоречили друг другу, а, наоборот, по большинству позиций совпадали. Однако сложность «переформатирования» всей системы международных отношений, экономические трудности и СССР/ России и Египта осложнили процесс сближения и согласование позиций. Поэтому столь бесцветным стал визит в Москву в 1990 году президента Х. Мубарака и фактически безрезультатными его переговоры с М. Горбачевым.

Вектор внешнеполитических и экономических интересов Египта был повернут на Запад, на США. Это позволило стране присоединиться к антисаддамовской коалиции в 1990–1991 годах и получить за это серьезное вознаграждение. Было списано почти 50 млрд долларов египетских долгов, в том числе военных, странам Запада.

Следствием несостоявшегося в тот период «перезапуска» двусторонних отношений между Москвой и Каиром стало заметное сокращение и без того переживавших спад торгово-экономических связей. Объемы взаимной торговли стремительно уменьшались: с 1,2 млрд долларов (конец 1980 года) до 350 млн долларов в 1991 году. К моменту распада СССР прекратилось его участие в реализации в Египте социально-экономических проектов{411}.

Египет, оставаясь центром политической жизни Ближнего Востока и Северной Африки, для России объективно сохранял свое стратегическое значение. Но интерес к нему в российском руководстве был временно утрачен.

Спад в российско-арабских и, в частности, российско-египетских связях с наибольшей глубиной проявился в начале 1990-х годов. Его относительная кратковременность и динамика выхода из «низшей точки падения» во многом были предопределены обстоятельствами фундаментального характера — исторически сложившимся с середины 1950-х годов комплексом гуманитарных, культурных и хозяйственных связей между СССР и странами Арабского Востока и особенно Египта.

Деловое партнерство не было полностью свернуто, но связи приняли спорадический характер. Так, в ноябре 1992 года были подписаны два контракта между министерством энергетики АРЕ и российским «Технопромэкспортом». Сумма контрактов на проведение модернизации ряда узлов Асуанской ГЭС, а также на строительство высоковольтной линии электропередач протяженностью 130 км составила 38 млн долларов{412}.

При этом политические контакты также продолжались и, хотя в предыдущие годы они подверглись существенной эрозии, их было относительно легко реанимировать в силу взаимной высокой мотивации партнеров, объективно заинтересованных в сближении.

В середине 1990-х годов произошло сразу несколько обменов делегациями, тщательно подготовленными с обеих сторон, что ознаменовало стремление положить начало обновлению российско-египетских отношений в политической и экономической областях и их правовой основы. Требовалось решение проблемы египетской задолженности бывшему СССР. Последовали шаги для преодоления накопившихся за 1970–1980-е годы «завалов». В конце 1994 года в Каире вице-премьер правительства России О.Д. Давыдов подписал пакет важных документов — соглашение об экономическом и техническом сотрудничестве, протокол о взаимодействии в области энергетики, соглашение об урегулировании взаимных задолженностей на основе «нулевого варианта». Подписанные документы предусматривали участие российской стороны в строительстве и реконструкции ряда египетских промышленных объектов, в частности Хелуанского металлургического комбината, фосфатного месторождения, завода ферросплавов. В феврале 1995 года Москву посетил госминистр по делам международного сотрудничества АРЕ Юсеф Бутрос-Гали (его родной дядя Бутрос Бутрос-Гали был в 1990-х годах избран генсеком ООН при поддержке Советского Союза), который продолжил переговоры с О.Д. Давыдовым. В марте 1995 года состоялся визит в Каир министра иностранных дел России А.В. Козырева, которого принял президент Х. Мубарак. Там обсуждались ключевые вопросы, затрагивающие интересы как России, так и Египта: ближневосточное урегулирование, двусторонние отношения.

За постепенной реанимацией политического и экономического взаимодействия последовали попытки восстановить военно-техническое сотрудничество. В июле 1996 года первый заместитель министра обороны А.А. Кокошин посетил Каир, а затем египетскую военно-морскую базу в Александрии, которая сооружалась при техническом содействии Советского Союза.

В марте 1996 года в Каире прошла конференция «Россия и арабский мир: перспективы делового сотрудничества» с участием российской делегации, которую возглавил заместитель министра внешних экономических связей (с 1993 года) В.П. Карастин. В ее составе находилось 120 российских бизнесменов, значительная часть из них — из Московской области. Египетская делегация включала сотни местных предпринимателей, ее возглавил министр снабжения и внутренней торговли АРЕ Ахмед Гуэйли. Конференция проходила под непосредственным кураторством президента АРЕ Хосни Мубарака и премьер-министра Камаль аль-Ганзури. Автор этих строк был организатором конференции и полагал, что она стала шагом к поискам механизма для преодоления препятствий на пути делового партнерства, в том числе кредитование сделок, страхование, транспортные и другие насущные вопросы.

В эти годы новым каналом сотрудничества стал российский туризм в страну Пирамид. В 1995 году Египет посетили 111 тыс. российских туристов{413}. Конечно, эта цифра кажется незначительной по сравнению с тем, что было достигнуто спустя двадцать лет, но начало внушало оптимизм.

В 1996 году вслед за торгово-экономическими связями активизировались политические. В апреле 1996 года в рамках ближневосточной поездки Каир посетил министр иностранных дел России Е.М. Примаков. «Мой приезд на Ближний Восток, — отметил он, — продиктован стремлением усилить и активизировать роль России в ближневосточном урегулировании. В Египте могут быть уверены, что Россия будет проводить линию, направленную на преемственность всех принятых ранее решений, и сделает все для того, чтобы… согласованные подходы выполнялись и имели продолжение»{414}.

Культурные и духовные связи между Россией и Египтом не прекращались. Одним из примеров стало решение ученого совета авторитетного Каирского исламского университета «Аль-Азхар» одобрить перевод Корана, подготовленный российской арабисткой Валерией Пороховой. «Это — первое истинное толкование священной книги на русском языке» — так отозвались специалисты «Аль-Азхар» о новом русском переводе Корана{415}. До В. Пороховой перевод Корана в России был осуществлен дважды — в XIX веке русским востоковедом Гордием Саблуковым и в ХХ веке известным советским востоковедом Игнатием Крачковским.

В сентябре 1996 года посол России в АРЕ В.В. Гудев передал в дар центру стратегических и политических исследований «Аль-Ахрам» 16 документов из российских архивов, связанных с советско-египетскими отношениями в 1958–1970 годах и деятельностью президента Египта Гамаля Абдель Насера{416}.

«Театральный сезон 2000 года еще раз подтвердил неоспоримую истину, что русские составляют золотой фонд мирового балета», — отмечали египетские СМИ, комментируя гастроли Большого театра в Каире{417}.

Традиционно особое место в рамках двустороннего сотрудничества занимали связи в области образования, главным образом профессионально-технического. В начале 2001 года в столице Египта прошел семинар «Высшее образование в России», в котором участвовала группа ректоров российских вузов во главе с министром образования России В.М. Филипповым.

В 1997 году, когда сформировались новые условия для российско-египетского взаимодействия, состоялся визит президента АРЕ Х. Мубарака в Россию. По итогам переговоров был подписан пакет документов. Среди них были, в частности, межправительственные соглашения об избежании двойного налогообложения; о поощрении и взаимной защите капиталовложений; о сотрудничестве в морском транспорте; договор о взаимной правовой помощи и правовых отношениях по гражданским, коммерческим и семейным делам; меморандум о сотрудничестве в предупреждении природных катастроф и ликвидации чрезвычайных ситуаций; протокол первого заседания Российско-египетской комиссии по экономическому и научно-техническому сотрудничеству.

Англоязычная «Аль-Ахрам уикли» писала: «Х. Мубарак привез с собой в Москву не только стремление поднять на новый уровень двусторонние экономические связи. Он хотел дать понять России, что ей следует быть на высоте своей ответственности в качестве коспонсора ближневосточного мирного процесса, и предупредить, что, если Москва будет продолжать игнорировать отношения с арабским миром, тот, в свою очередь, постепенно забудет Россию»{418}.

«Египтяне до сих пор помнят оказанную бывшим Советским Союзом помощь Египту в создании таких гигантов индустрии, как высотная Асуанская плотина, Хелуанский металлургический комбинат и алюминиевый комплекс в Наг-Хаммади, — отмечала влиятельная англоязычная «Иджипшн газет». — Теперь, в условиях падения идеологических барьеров, радикальных экономических и политических изменений в обеих странах, возникла необходимость строительства отношений на новой основе»{419}.

Политический диалог приобретал постоянный и доверительный характер — важный показатель ответственного подхода партнеров к наращиванию двусторонних отношений. Во второй половине 90-х продолжалось обновление российско-египетских межправительственных соглашений, что способствовало и расширению торгового обмена. Египет одобрил вступление России в ВТО.

Министр иностранных дел России И.С. Иванов посетил Каир в 2001 году. На встрече с президентом Египта И.С. Иванов назвал позицию Египта «выверенной и абсолютно правильной», направленной на достижение прочного и справедливого мира в регионе. Российский министр указал на поддержку мирной египетско-иорданской инициативы и доклада международной комиссии Джорджа Митчелла. «Мы считаем, — сказал И.С. Иванов, — что два упомянутых документа, при условии их выполнения, смогут вывести ситуацию из нынешнего очень сложного положения. Монополизация одним государством роли посредника в мирных переговорах загонит ситуацию в тупик. Россия должна играть более активную роль…»{420}

В мае 2002 года состоялся визит в Россию министра иностранных дел АРЕ Ахмеда Махера. Одной из главных тем переговоров в Москве стало наращивание торгово-экономических связей, объемы которых «не устраивали ни Москву, ни Каир». Обсуждались, разумеется, и ставшие традиционными темы: ближневосточный мирный процесс, главным образом израильско-палестинский трек, Ирак, Ливан, Судан, задача решения проблем региона политико-дипломатическими средствами.

С середины 90-х годов в политическом диалоге России с арабо-мусульманским миром и Египтом в частности особое место занимала проблема Северного Кавказа с акцентом на Чечню.

По Чечне в Каире придерживались позиции «позитивного нейтралитета». Она сводилась к тому, что, учитывая международную роль Египта в исламском мире, с одной стороны, и стремление Каира развивать дружественные отношения с Россией — с другой, руководство АРЕ стремилось содействовать развязке «кавказского узла». Каир выступал за мирное политическое решение накопившихся проблем, которое максимально учитывало бы интересы народов Кавказа, при признании чеченского конфликта внутренним делом России. Хотя местные СМИ выдерживали спокойный тон в оценке событий на Северном Кавказе, факты они черпали из западных источников, что не могло не оказывать влияния на рост антироссийских настроений египетских мусульман.

В 90-х годах российско-египетские отношения прошли два этапа в своей эволюции: «застойный», охватывающий первую половину последнего десятилетия ХХ века, и пришедший ему на смену этап оживления усилий Москвы и Каира, с целью преодолеть спад, расчистить завалы на пути обновления сотрудничества в соответствии с реалиями глобализирующегося мира. С середины 90-х годов начали формироваться более надежные условия — экономические и политические — для выполнения этой актуальной для обеих сторон задачи.

К началу 2000-х годов международная и региональная повестка дня становится центральной частью межгосударственных контактов двух стран. Совпадение позиций подталкивало их к углублению сотрудничества. Но экономическая слабость России, зависимость Египта от помощи США и его объем торгово-экономических отношений со странами Запада определяли его внешнеполитический курс. Для России Египет был желанным партнером. Но в конкретных условиях он просто не мог оказаться главными дверями, через которые Россия могла бы вернуться на Ближний Восток.

Глава 2

Возвращаться. Но как?

С произошедшими изменениями в системе современных международных отношений идеологические аспекты уходят на второй план… Что касается политики, то Россия являлась и является важным участником процесса ближневосточного мирного урегулирования, и, учитывая ее стабильность, дружественные отношения с арабским миром, а также прогрессирующие отношения России с Израилем, она может внести реальный вклад в дело стабилизации обстановки в регионе.

Амр Муса, министр иностранных дел Египта, затем генеральный секретарь Лиги арабских государств

В первом десятилетии ХХI века все отчетливее проявлялись противоречивые тенденции мирового развития, что не могло не сказаться на политике России на Ближнем и Среднем Востоке и в Северной Африке.

С одной стороны, шел процесс глобализации, изменялась социально-экономическая структура всего мира на базе информационных технологий, возрастала роль средств массовой информации и Интернета, всё большие масштабы приобретало трансграничное движение капиталов, товаров, людских масс. Шло быстрое возвышение стран бассейна Тихого океана и Азии, создавалась полицентричная система мира. Россия, укреплявшая свою государственность и экономику после кризисных 90-х годов, продолжала курс на вхождение в этот мир, но в качестве одного из его центров, требуя учета ее национальных приоритетов и задач национальной безопасности.

С другой стороны, США стремились закрепить свое лидерство, другими словами, доминирование в мире, опираясь на военное, финансовое, экономическое, информационное, инновационное превосходство. Это выражалось в расширении НАТО, в попытках решать возникающие кризисы силовым путем. На какое-то время в руководстве США возобладала теория и практика неоконсерватизма. Неоконы открыто декларировали «необходимость» американского лидерства, «превосходство» американских социальных и политических систем, «обязанность» всего мира следовать американским образцам. Они призывали экспортировать американские ценности, в том числе демократию, во все страны мира, если надо — силой.

Любопытно отметить, что среди отцов-основателей неоконсерватизма были и бывшие троцкисты, которые свои прежние убеждения по поводу экспорта социалистической революции перековали в мессианские призывы экспортировать буржуазные ценности США всеми методами, включая военные.

Теракты 11 сентября 2001 года позволили превратить их идеологические убеждения в политическую практику американской администрации, в том числе на Ближнем и Среднем Востоке. Видные неоконсерваторы Рамсфелд, Вулфовиц, Перл и некоторые другие заняли ключевые посты в администрации Буша-младшего.

«…Соединенные Штаты взяли на себя миссию самостоятельно определять, какое государство представляло собой угрозу международной безопасности, и без решения Совета Безопасности ООН, и даже в одиночку и превентивно применять против такого государства силу, — писал Е. Примаков. — Эта доктрина была выработана американскими неоконсерваторами»{421}.

Некоторое потепление отношений между РФ и США и готовность РФ сотрудничать в деле борьбы с международным терроризмом, особенно после 11 сентября 2001 года, привели лишь к ограниченным результатам. Шел обмен информацией по линии спецслужб. Россия поддержала военную кампанию США в Афганистане. Более того, сам Кабул был взят войсками Северного альянса, который получал реальную военную помощь России и Ирана. Через Россию США стали поставлять грузы для своих войск в Афганистане. Но дальше дело не пошло. По-прежнему Вашингтон под словом «сотрудничество» понимал примерно следующее: «Мы знаем лучше всех, что и как нужно делать. Ваша задача — следовать за нами. Лучше — не задавая вопросов. Вот тогда и будет постоянное сотрудничество и даже союз. Тогда вы будете вести себя в соответствии с высшими нормами демократии и морали».

Игнорируя Совет Безопасности ООН, США под фальшивыми предлогами вторглись в Ирак и оккупировали его в 2003 году. Не обнаружив там никакого оружия массового уничтожения, американская администрация стала утверждать, что задача войны и оккупации состояла в другом — утвердить демократию в стране и распространить опыт этой «молодой демократии» на весь регион.

Применительно к Ближнему и Среднему Востоку и Северной Африке уже к концу 2003 года была озвучена программа «Большого Ближнего и Среднего Востока» Буша-младшего, а затем слегка измененная программа «Нового Ближнего и Среднего Востока» тогдашнего госсекретаря США Кондолизы Райс. Суть их состояла в смене режимов, во внедрении демократических принципов по американским образцам.

Было ясно, что регион, где господствовали автократические, репрессивные, зачастую геронтократические режимы, где не соблюдались права человека, коррупция разъедала социальные, политические и экономические структуры, массы пребывали в нищете, а интеллектуальная элита требовала перемен, — этот регион действительно нуждался в реформах. Но каких? Какими методами? В какие сроки? Чьими руками? Первые же попытки применить принципы западной демократии — свободные демократические выборы в Палестинской автономии — привели к победе ХАМАСа, то есть экстремистской организации, которую в США объявили террористической.

Вскоре после оккупации Ирак стал неуправляемым, погружаясь в гражданскую войну, и американский военный триумф обернулся фактически поражением. Президент Буш был вынужден удалить неоконов из администрации и попытаться найти выход из иракской трясины. Но это удалось — и то не полностью — лишь сменившему его на посту президента Обаме.

Известная речь президента Обамы в Каире в 2009 году о необходимости для США построить сотрудничество с мусульманским миром, уважать его ценности, добиться ближневосточного урегулирования с помощью компромисса между израильтянами и палестинцами — все это расценивалось большинством как пропагандистская декларация. Но на самом деле она означала отход от идеологии неоконсерватизма к большему реализму и предваряла отказ от использования в кризисных ситуациях американских наземных войск, а также вывод оккупационных сил из Ирака и Афганистана.

В начале первого десятилетия XXI века Россия стремилась избегать даже словесной конфронтации с США, пыталась наладить диалог с Вашингтоном и с НАТО в целом. Но даже некоторые действия России по защите своих интересов, в том числе на Ближнем и Среднем Востоке, на неконфронтационной, просто конкурентной основе вызывали растущее раздражение в Вашингтоне и некоторых западных столицах, добавляя яд в освещение западными СМИ российской политики и России в целом.

Мало того, продолжалось расширение НАТО и его приближение к границам России, попытки втянуть в НАТО Украину и с помощью «мягкой силы» превратить большинство украинцев в русофобов. Планы строительства системы противоракетной обороны воспринималось в Москве как открытая попытка обезоружить военно-стратегический потенциал страны.

Несогласие России с политикой США воспринимались в Вашингтоне чуть ли не как возврат к холодной войне. В 2006 году, накануне саммита «восьмерки» в Санкт-Петербурге, в Вильнюсе прозвучала ультимативная речь вице-президента США Дика Чейни: Россия должна «или вернуться к демократии», то есть разоружаться и следовать курсу, указанному США, или «стать врагом»{422}. В Москве в ответ на этот выпад проявили сдержанность.

Но уже спустя год прозвучал окрепший голос России в Мюнхенской речи президента В. Путина, где вещи были по-честному названы своими именами, а двойные стандарты — двойными стандартами. Одновременно в его речи все же была выражена готовность России к самому широкому сотрудничеству с Западом… если Запад проявит к этому достаточно политической воли{423}. Важно отметить, что после этой речи В. Путин улетел на Ближний Восток, где посетил, в частности, Саудовскую Аравию.

Учитывая эти международные реалии, мы попытаемся дать обзор отношений Российской Федерации со странами региона в нулевых и начале 10-х годов XXI века, то есть накануне социально-политических потрясений арабского мира, получивших название «арабская весна» или «арабская фитна (бунт)».

Попытки сохранить Ирак в качестве партнера

С точки зрения Москвы, проводя военные операции против Ирака в 90-х — начале нулевых годов XXI века, США намеренно игнорировали возможности политического решения и усугубляли кризис. Мало того, американо-британские бомбардировки Ирака подрывали систему международной безопасности, создавая опасные прецеденты. Российское мнение и дипломатические усилия Москвы просто игнорировались, что добавляло горечь в непростые отношения с США.

В мае 1999 года Россия, Китай и Франция внесли в Совет Безопасности ООН резолюцию, которая вместо ЮНСКОМ (Спецкомиссия ООН по разоружению Ирака) создавала новую Комиссию по мониторингу, верификации и инспекции (ЮНМОВИК), чтобы облегчить достижение компромисса с Ираком. Комиссия была создана, но Саддам Хусейн отказался принимать ее представителей. Затем он стал оттягивать допуск инспекторов ООН в страну, нагромождая препятствия для их деятельности и провоцируя США и Великобританию на военные удары. Трудно сказать, на что он надеялся.

Россия, только что пережившая тяжелейший экономический кризис, не хотела вступать в конфронтацию с США и их союзниками даже на уровне риторики, но все же пыталась не допустить вторжения США в Ирак. В. Путин и министр иностранных дел И. Иванов, сохранивший свой пост при новом президенте, продолжали прежний курс России в иракском кризисе, но, может быть, действовали более осторожно, учитывая слабость страны. Российская дипломатия постоянно настаивала на том, чтобы Ирак сотрудничал с ЮНМОВИК{424}.

Речь шла также о серьезных экономических интересах. Ирак обещал начать выплачивать часть своих многомиллиардных долгов России лишь после отмены санкций. Россия стремилась получить хорошую долю пирога в богатейших месторождениях нефти и уже в предварительном плане заключила соответствующие соглашения.

На Россию в конце 90-х годов приходилось около 40 % иракского нефтяного экспорта. Нефть потом перепродавалась. Впрочем, значительная часть этого дохода в российскую казну не поступала, а оседала в офшорах. Но в Москве не сомневались в том, что США вынашивали планы втянуть Ирак в свою орбиту, свергнуть Саддама Хусейна и установить контроль над этой страной и ее нефтью.

Между Ираком и Россией продолжался интенсивный обмен визитами, делегациями, в том числе и на парламентском уровне. Конечно, неспособность России добиться отмены санкций вызывала недовольство в Багдаде, поэтому крупные экономические проекты, как и выплата долгов, были завязаны на период «после отмены санкций».

В феврале 2001 года США и Великобритания опять нанесли авиаудары по иракским радарам и системам ПВО. В это время в Думе стали раздаваться голоса, требовавшие односторонне отказаться от участия в санкциях. Но ослабленная страна не была готова к решительным действиям и конфронтации с США, ей приходилось мириться с политическими и экономическими реалиями. Возможно, кое-кто в Москве был готов положить поддержку Ирака на алтарь улучшения российско-американских отношений. Но США не выказывали интереса к этому, даже после терактов в 2001 году.

Буш готовился к президентским выборам 2004 года и нуждался в громком военном успехе. Ирак представлялся наиболее подходящей целью{425}. Американское руководство твердило о якобы накоплении Ираком химического, биологического и даже ядерного оружия и его угрозе соседям и американским интересам в регионе, о связях Ирака с Аль-Каидой, а значит, о возможном соучастии в терактах 11 сентября 2001 года.

26 ноября 2001 года президент Буш в ультимативной форме публично предупредил Саддама Хусейна, что тот должен позволить вернуться в страну всем инспекторам ООН или «заплатить за последствия»{426}. К этому моменту казалось, что война в Афганистане завершилась, и США развязали себе руки для новой кампании.

Российские официальные лица по дипломатическим каналам и в официальной пропаганде постоянно подчеркивали, что никаких доказательств ни наличия в Ираке оружия массового уничтожения (ОМУ), ни связей Ирака с Аль-Каидой, ни соучастия С. Хусейна в террористических действиях против США не имеется. Но для США задача убрать Саддама Хусейна стала главной.

В своем послании Конгрессу 29 января 2002 года Буш повторил старые угрозы в адрес Ирака и косвенно — в адрес тех, кто его поддерживает. Было ясно, что Саддам Хусейн должен уступить. Складывалась перспектива второй войны в Заливе, что нанесло бы новый удар по российским интересам. Но у России не было ни сил, ни возможностей остановить одностороннее вторжение США в Ирак{427}. Дело ограничивалось словесными комментариями и пожеланиями.

16 июля 2002 года Россия осудила новые удары США и Великобритании по иракским объектам, нанесенные как раз в национальный праздник страны. Президент В. Путин послал тогда телеграмму Саддаму Хусейну, поздравляя его с праздником, но пожелал ему, в частности, предпринять усилия, чтобы предотвратить военную интервенцию, а для этого — вернуть инспекторов ООН{428}.

17 июля 2002 года министр иностранных дел России Игорь Иванов заявил, что Россия не разделяет требований США о необходимости убрать Саддама Хусейна{429}. Россия вновь предупреждала об опасности эскалации военных действий, что нанесло бы ущерб всей системе безопасности в регионе. В США отмахивались от российских заявлений, полагая, что, за исключением деклараций, Россия реальных шагов предпринять не может.

10–11 октября 2002 года палата представителей, а затем и сенат Конгресса США приняли резолюцию, позволяющую президенту вести войну против Ирака без одобрения ООН.

В начале октября 2002 года США и Великобритания внесли в СБ ООН проект резолюции по Ираку, которая предусматривала возможность военных действий, если С. Хусейн откажется сотрудничать с ЮНМОВИК. Против выступили Россия, Франция и Китай. После долгих дискуссий Совет Безопасности 8 ноября 2002 года принял жесткую резолюция № 1441, которая не означала автоматического применения военной силы против Ирака.

Война все равно приближалась, и Саддам Хусейн разрешил представителям ЮНМОВИК начать работу в стране. Уже через некоторое время они доложили, что не нашли в Ираке свидетельств о наличии или разработке им оружия массового уничтожения. Вашингтон просто игнорировал их доклад и продолжал твердить свои аргументы, наращивая военные приготовления.

Соответствующая обработка американского общественного мнения продолжалась год за годом. 5 февраля 2003 года Колин Пауэлл (тогда госсекретарь США) демонстрировал в Совете Безопасности ООН некую ампулу якобы с бациллами сибирской язвы в качестве «свидетельства» тайной иракской деятельности. Все это выглядело в высшей степени несерьезно. Его претензии были отвергнуты представителями России, Франции, Китая. Уже в 2004 году Пауэлл признался, что его данные были во многом неточными, а иногда и сфальсифицированными.

Еще 18 сентября 2002 года директор ЦРУ Джордж Тенет сообщил Джорджу Бушу, что, по информации из ближайшего окружения Саддама Хусейна, Ирак не располагал оружием массового уничтожения{430}.

Эта информация не была сообщена Конгрессу США и не обнародована.

Американский Центр гражданской ответственности совместно с Фондом за независимость журналистики провели исследование, в ходе которого было подсчитано, что с сентября 2001 года по сентябрь 2003 года руководство США сделало 935 заявлений по Ираку{431}, которые не соответствовали действительности, т. е. лгало, искажало или передергивало факты. О том, что президент США Буш, оправдывая войну в Ираке, просто лгал, заявил в своих предвыборных речах кандидат в президенты США Доналд Трамп{432}.

Как бы то ни было, общественное мнение в США и Конгресс были настроены на войну.

Россия считала, что Саддам Хусейн должен был уступить. Складывалась перспектива второй войны в Заливе.

24 ноября 2002 года президент Буш посетил Санкт-Петербург, где В. Путин уговаривал его не начинать войны без согласия Совбеза ООН. Позиция России оставалась прежней: искать политическое решение в рамках Совета Безопасности ООН. В Москве понимали, что война неизбежна, но в России не хотели конфронтации с США и Западом.

7 февраля 2003 года СБ ООН голосами трех своих членов отказался принять новую резолюцию, открывающую путь для военного вторжения в Ирак. США и Великобритания открыто готовились к войне и выбирали нужное время.

Незадолго до начала американской войны в Ираке в качестве последней попытки президент России В. Путин направил Е. Примакова для личной встречи с Саддамом Хусейном. «За три недели до начала американской операции против Ирака в 2003 году… я вылетел в Багдад после ночного разговора с президентом В.В. Путиным, который поручил мне незамедлительно и лично передать его личное послание С. Хусейну, — пиcал Е. Примаков. — Смысл послания заключался в призыве уйти с поста президента и обратиться к иракскому парламенту с предложением провести демократические выборы. Опасаясь вероятности того, что уход Саддама может вызвать внутреннюю дестабилизацию в Ираке, Путин поручил сказать Саддаму Хусейну, что тот может, например, сохранить свой пост в партии… Беседа состоялась один на один. После нее Саддам Хусейн пригласил некоторых членов правительства участвовать в беседе, чтобы выслушать суть послания В. Путина и почувствовать их настроение. <…> Саддам молча похлопал меня по плечу и ушел. А вслед уходящему Саддаму Тарик Азиз громко, чтобы тот услышал, произнес: «Через десять лет посмотрим, кто оказался прав. Наш любимый президент или Примаков»{433}.

Полная потеря Саддамом Хусейном чувства реальности была очевидна. Оценивая судьбу и гибель диктатора, Е. Примаков писал: «Еще одной чертой характера Саддама было то, что он не стремился к получению объективной информации. <…> Страшась возможной опалы, окружение информировало его преимущественно о тех событиях, процессах, тенденциях, которые подчеркивали «прозорливость, дальновидность, гениальность вождя» и явно избегало давать негативную, но правдивую информацию»{434}. Его судьба была предрешена.

Война началась 19 марта 2003 года. США удалось сколотить коалицию, куда вошли 49 стран, от Великобритании до Украины и Грузии, от Латвии до Южной Кореи. Важно отметить, что из арабских стран среди членов коалиции был только Кувейт. Большинство «союзников» не послали боевые подразделения в Ирак, а Турция отказалась пропустить американские войска по своей территории. Поэтому операция проводилась с юга и несколько затянулась. Потери американских войск составили всего 140 человек убитыми{435}.

Через три недели после начала войны коалиционные силы подошли к Багдаду, и 9 апреля республиканская гвардия, якобы самые боеспособные части иракской армии, без боя сдала город.

США и их союзники с небольшими потерями захватили контроль над крупнейшими городами страны. Иракская армия разваливалась и не могла противостоять хорошо оснащенным новейшими видами оружия американским и британским войскам. Авиация союзников господствовала в небе. Командование иракских сил либо бежало, либо сдавалось противнику. Считалось, что многие генералы были просто подкуплены. Большая часть личного состава покидала свои позиции при приближении коалиционных сил.

Главнокомандующий оккупационными силами генерал Т. Фрэнкс до мая 2003 года принял на себя управление Ираком. Но в стране уже не было ни армии, ни полиции, ни государственного аппарата. Началось массовое мародерство. Были повреждены, уничтожены или украдены десятки тысяч памятников и предметов искусства древнейших цивилизаций Шумера и Вавилона.

1 мая 2003 года президент США Дж. Буш на палубе авианосца «Авраам Линкольн» в Персидском заливе объявил о военной победе США: «Миссия выполнена». Предстояли еще многие годы разочарований и крови, чтобы триумф фактически обернулся поражением, но пока что военная оккупация Ирака стала фактом.

Война США и Великобритании была воспринята в России в высшей степени отрицательно, но сделать что-либо Россия не могла. Мало того, когда председатель Центрального духовного управления мусульман Толгат Таджуддин выступил с призывом объявить джихад США, он не получил поддержки Кремля, а председатель Совета муфтиев России, председатель Президиума духовного управления мусульман европейской части России Равиль Гайнутдин осудил этот призыв{436}.

Но что же делать? Циничная английская пословица как бы предлагала выход: «Если вы не сможете их побить, присоединяйтесь к ним». Такое поведение было абсолютно чуждо внешнеполитическому курсу России, традициям российской дипломатии и менталитету русских. Но с реалиями Россия вынуждена была считаться.

2 апреля 2003 года Путин заявил, что Россия «не хочет, чтобы США потерпели поражение в Ираке»{437}.

11 апреля 2003 года В. Путин встретился в Санкт-Петербурге с президентом Франции Ж. Шираком и канцлером ФРГ Г. Шредером. Они обсудили послевоенное устройство и реконструкцию Ирака и призвали ООН играть в этом ведущую роль. Их призывы вызвали раздражение в Вашингтоне. Однако после победы президент Буш якобы принял такое решение: «Наказать Францию, игнорировать Германию и простить Россию»{438}. Как бы то ни было, все это были слова, чтобы успокоить руководство и общественное мнение в этих странах. Было ясно полное политическое и экономическое господство в Ираке Соединенных Штатов и их союзников.

В геополитических и экономических терминах удар по российским интересам был очевиден. Но нужно было сохранить лицо, поэтому в Москве утверждали, что разногласия по поводу иракского кризиса не должны мешать действиям международной антитеррористической коалиции{439}.

Буш прилетел на празднование 300-летия основания Петербурга, а во время саммита «восьмерки» в Эвиане в июне 2003 года демонстрировал «теплые отношения» с Путиным.

Антитеррористическая коалиция подразумевалась в виде сотрудничества России и Запада против исламистских экстремистов, которые резко усилили свою активность после вторжения США в Афганистан и второй войны в Заливе. Общие опасения «зеленой угрозы» как бы подталкивали две страны к сближению, но широкого сотрудничества так и не произошло.

В Москве прагматично признали доминирование США в оккупированном Ираке и свои серьезные экономические и политические потери в результате американского триумфа, поэтому построили политический курс с учетом свершившихся фактов.

Россия голосовала в Совете Безопасности за признание временной американской оккупационной администрации, а затем за признание временного иракского правительства. Россия также признала, правда с оговорками, временную конституцию Ирака. Премьер-министр временного иракского правительства Айяд Аллауи даже посетил Москву в декабре 2004 года. Речь на переговорах шла о списании иракских долгов России, которая в обмен настаивала на сохранении соглашений, достигнутых российскими компаниями с прежним режимом по эксплуатации нефтяных месторождений.

Официально декларируемая российская позиция состояла в необходимости участия ООН в иракских делах, сохранении территориальной целостности страны, демократизации общественной жизни, учете интересов национальных и конфессиональных меньшинств и в прекращении американской оккупации. США, со своей стороны, несмотря на свой военный триумф и, казалось бы, полное доминирование в Ираке, нуждались в его легитимизации с помощью ООН и, во всяком случае, в какой-то словесной поддержке со стороны России.

Почти сразу после оккупации в стране развернулась партизанская война. Исключение составляли курдские районы, где сложилась власть, сочувствующая США и надеявшаяся на сотрудничество с ними. Начиная с весны 2004 года шли бои в шиитских городах Центрального и Южного Ирака, а также в «суннитском треугольнике» — особенно в городе Фаллудже, где действовали суннитские экстремисты.

Война медленно разгоралась. Но казалось, что в августе — сентябре 2004 года сопротивление оккупации уменьшилось. Были достигнуты договоренности с шиитскими экстремистами. 30 января 2005 года в Ираке прошли многопартийные парламентские выборы, на которых победу одержал шиитский Объединенный альянс, набравший 48 % голосов. Российская Федерация восстановила дипломатические отношения с новым правительством.

Шииты во власти стали дискриминировать суннитов, что углубило раскол общества.

Весной — осенью 2005 года в Ираке произошел ряд террористических актов и против оккупационных сил, и против местных иракских военных и духовных лидеров.

В 2006 году практически шла гражданская война между суннитами и шиитами. Боевики с обеих сторон взрывали мечети, похищали и убивали мирных жителей, пытали захваченных. Провинцию Аль-Анбар, как и большую часть Багдада, не контролировали ни американцы, ни правительство, здесь резко усилились позиции Аль-Каиды. Стало ясно, что ситуация в Ираке вышла из-под контроля и нужны были какие-то решительные действия.

Ореол победителя вокруг Буша испарился, Республиканская партия потеряла популярность и 7 ноября 2006 года утратила большинство в обеих палатах конгресса. В этих условиях Буш вынужден был отправить в отставку министра обороны Д. Рамсфелда и других неоконсерваторов.

Специальная комиссия Бейкера — Гамилтона, созданная на двухпартийной основе в 2006 году, констатировала критическое состояние дел в Ираке и рекомендовала незамедлительно объявить о сроках сокращения американских вооруженных сил и их выводе. Она также рекомендовала провести переговоры США с Ираном и Сирией, которые оказывали влияние на ситуацию в стране. Президент Буш фактически игнорировал ее рекомендации{440}.

Последним резонансным событием 2006 года в Ираке была казнь Саддама Хусейна, арестованного несколько месяцев назад. На нем было много преступлений, но судебный процесс ускорили. Видимо, американские кураторы суда не хотели, чтобы Хусейн слишком много рассказывал. Он был повешен 30 декабря 2006 года.

Американцы пытались переломить ситуацию и ввели в страну дополнительно 21-тысячную группировку, которая смогла в 2007 году временно установить контроль над суннитским треугольником и значительной частью Багдада. Была куплена лояльность многих шейхов кочевых и оседлых племен, недовольных действиями Аль-Каиды. Казалось бы, ситуация успокоилась. Но раскол в обществе углубился. Вместо Аль-Каиды все большее влияние приобретали крайние экстремисты, которые спустя некоторое время создали свою группировку — «Исламское государство в Ираке и Леванте» (ИГИЛ, или по арабской аббревиатуре — ДАИШ).

Новые выборы в парламент состоялись в 2010 году. Больше всего голосов набрал блок Аль-Иракия, который возглавлял бывший временный премьер-министр Айяд Аллауи. Но пост премьер-министра смог сохранить Нури аль-Малики. Он опирался на блок религиозно настроенных шиитских партий. Раскол и разброд наблюдался как среди шиитов, так и среди суннитов. Все большее влияние в стране приобретал Иран.

Но пока что временное «замирение» в суннитском треугольнике позволило министру обороны США Леону Панетта 15 декабря 2011 года спустить флаг американского контингента в Багдаде и объявить об окончании американской операции в этой стране. Президент Обама заявил, выступая накануне на военной базе в Северной Каролине, что США оставляют Ирак «суверенным, стабильным и самодостаточным» государством.

За годы войны США потеряли 4423 погибшими, 31 942 ранеными, 9 тыс. дезертировали. К ним нужно добавить примерно 650 погибших из частных военизированных охранных служб и 933 контрактника в американской армии без указания их национальностей{441}. Великобритания потеряла 179 убитыми, Италия — 33, Польша — 23, Украина — 18, Грузия — 5, Латвия — 3, Эстония — 2{442}.

Еще десятки военнослужащих США погибли после окончания операции «Иракская свобода».

За почти девять лет американской оккупации суннитско-шиитские противоречия вылились в постоянные кровавые столкновения, фактически в гражданскую войну. В междоусобной борьбе погибли от 250 тыс. до 1 млн иракских граждан. Численность христиан в Ираке сократилась примерно с миллионов до 250 тыс. Около 5 млн человек покинули страну. Центральная власть в Багдаде носила шиитский характер и антагонизировала суннитов в трех центральных и западных провинциях. Ирак фактически оказался расколотым на три части: курдскую, суннитскую и шиитскую. Курды создали практически независимый Курдистан на севере Ирака.

Дебаасизация Ирака развалила государственный аппарат, саму структуру власти, уничтожила армию и полицию. Бывшие политические эмигранты, поставленные во главе страны, не имели своей социально-политической базы, занимались склоками и были вынуждены опираться на шиитские религиозные партии.

Оставшиеся без работы и средств к существованию, обстрелянные и обученные бывшие баасистские офицеры составили военный костяк исламистских террористических организаций, включая ИГИЛ.

Россия стремилась поддерживать рабочие отношения с иракской администрацией, рассчитывая на то, что старые связи и интересы иракцев дадут возможность продолжать в какой-то степени прежнее российско-иракское сотрудничество в экономической и военной областях. Конечно, было ясно, что Багдад должен был действовать все время с оглядкой на Соединенные Штаты, но тем не менее какое-то окно возможностей для России открывалось.

Переговоры о долге длились несколько лет. Наконец, в феврале 2008 года РФ согласилась немедленно списать Ираку долг в объеме 11,1 млрд долларов, еще 900 млн долларов — в течение нескольких лет и реструктурировать еще 900 млн долларов — в течение семнадцати лет. Это открывало возможности для возвращения в Ирак российских нефтяных компаний.

12 декабря 2009 года консорциум в составе ЛУКОЙЛа и норвежского «Статойла», а также иракцев стал победителем тендера на право освоения месторождения «Западная Курна-2»{443}. Это одно из самых крупных в мире еще неосвоенных месторождений.

«Статойл» продал затем свою долю ЛУКОЙЛу, и тот стал обладателем 75 % акций, остальные 25 % принадлежали иракской «Северной нефтяной компании». Американские и другие конкуренты боялись рисков, а ЛУКОЙЛ знал, на что он идет.

Месторождение «Западная Курна-2» было открыто советскими геологами в 1973 году в 65 км северо-западнее иракского города Басра, а в 70-х — 80-х годах — проведена его разведка. Извлекаемые запасы были определены в 13–14 млрд баррелей{444}. Срок действия договора — двадцать лет с правом пролонгации на пять лет. Он был заключен на менее выгодных условиях, чем соглашение во времена Саддама Хусейна.

ЛУКОЙЛ вложил в дело около 5 млрд долларов. Добыча бурно росла, и возмещение затрат в 2015 году уже составило 2,3 млрд долларов. Глава корпорации Вагит Алекперов заявил, что в первом полугодии 2016 года ЛУКОЙЛ полностью вернет инвестиции. Падение цен на нефть, видимо, удлинило эти сроки, но коммерческий успех был очевиден. В планах указывалась цифра годовой добычи 95 млн т в течение тринадцати лет. Эта цифра может быть скорректирована.

Свою долю в Ираке стремились получить компании «Башнефть», «Роснефть», «Газпромнефть». ЛУКОЙЛ Оверсиз вместе с японской «Инпекс корпорейшн» добились права на геологоразведку потенциально богатого нефтяного блока 10, недалеко от «Западной Курны-2».

Проблемы возникали с добычей нефти в Иракском Курдистане. Багдад неоднократно заявлял, что в отношении всех международных компаний, сотрудничающих с Иракским Курдистаном без разрешения федеральной власти, будут применяться санкции, и российские компании не исключение. Но дела как-то улаживались.

Россия сохранила в Ираке весомые экономические позиции. Багдад был заинтересован в каких-то поставках российского оружия. Но ни серьезного политического влияния, ни какой-то социально-политической базы в Ираке у России не было.

События в Ираке развивались по совершенно непредсказуемой траектории. США вынуждены были пожинать плоды своих многочисленных ошибок и в какой-то мере даже восстановить свое военное присутствие в стране, не говоря о вмешательстве в виде практически непрерывных бомбардировок. Но об этом — в другой главе.

Годы и плоды реального прагматизма{445}. Российско-турецкие отношения

В нулевых и первых годах второго десятилетия XXI века отношения России и Турции резко пошли вверх во всех сферах: торгово-экономической, политической, военно-технической, культурной. Противоречия оставались, но они были задвинуты на второй план растущим взаимопониманием даже в некоторых чувствительных политических и военных вопросах. Экономическое сотрудничество поднялось на новый уровень. Турция динамично развивалась, российская экономика вышла из кризиса, в какой-то мере благодаря высоким ценам на нефть и общей стабилизации обстановки. Обе страны нуждались друг в друге. Дружеским связям помогали определенные политические шаги Анкары.

П.В. Стегний{446}. В 2003 году Эрдоган не пустил американцев в Ирак через территорию Турции. У нас в верхах были абсолютно уверены, что турки пустят, а я писал с самого начала, что не пустят. Меня секли, говорили, что ты выглядишь смешно. Но так получилось, что у меня в то время были прочные личные отношения с близким другом Эрдогана. Он, конечно, мне ничего впрямую не говорил, но в контексте неформального общения создавалось впечатление, из которого можно было делать абсолютно определенные выводы. Тогда возникло доверие друг к другу.

Автор. Дальше отношения шли по нарастающей.

П.В. Стегний. Именно. В 2004 году на меня выходит руководитель департамента безопасности (у них такой есть в МИДе) и говорит: «Старикан, а давай-ка подпишем соглашение, чтобы не пускать это распоясавшееся НАТО в наше Черное море». Я говорю ему, а у нас такой шутливый был разговор: «А вы что? Вышли из НАТО? Я не верю». Он мне говорит: «Мы поддерживаем антитеррористические операции, но мы можем это делать и с вами, и с прибрежными государствами, и сами. Зачем здесь разводить зоопарк со всякими военными кораблями неприбрежных стран? Если мы сломаем логику Монтрё[24], тогда мы ее никогда уже не восстановим». Я ему говорю: «Заранее могу тебе сказать, что у нас будет полное понимание такой постановки вопроса. Но ты мне письменно напиши, потому что мне никто не поверит». Он написал. Я все это отправил — ни ответа ни привета. Потом мне пишут: подготовьте соглашение о «черноморской гармонии». Дошло наконец до нас. Поверили туркам. Вот так у нас рывками развивались отношения. Месяца через два-три в принципе мы согласились на сотрудничество в рамках «черноморской гармонии», а в 2006 году и формально подписали соглашение, как бы спаренное с натовскими операциями в Черном море: мониторинги ситуации, обмен информацией о террористической деятельности, о криминальной деятельности и оружии массового уничтожения в акватории Черного моря. На прямой связи с натовской системой мониторинга нам пришлось делать достаточно далекоидущие вещи.

Автор. Там было упоминание о Конвенции Монтрё?

П.В. Стегний. Мы подтвердили, что придерживаемся Конвенции Монтрё. Там же было 8 стран, включая Японию. Скажу больше. Турки во время грузинских событий в 2008 году не пустили крупные американские военные корабли, как бы на них ни давили американцы. Они пустили на ограниченный срок только те военные корабли, которые соответствовали Конвенции Монтрё.

Автор. Для этого были предпосылки.

П.В. Стегний. Одной из главных предпосылок потепления российско-турецких отношений в нулевых годах было то, что с повестки дня был снят вопрос проливов и вопрос Черного моря, бывший мощнейшим раздражителем между двумя нашими странами в течение многих веков. Я говорю о контроле над Черным морем. Наша береговая линия тогда сократилась до символической, сравнимой с другими странами. Румыния и Болгария вступили в НАТО. Ситуация и баланс сил серьезно поменялись, тем более что Турция из НАТО никогда не выходила. Она меняла свою политику внутри НАТО, но всегда была натовской фланговой страной. В декабре 2004 года состоялся визит В. Путина. Это точка, с которой все началось. Сложились личные доверительные отношения с Эрдоганом.

Отметим, что наша беседа состоялась в марте 2015 года. Ни мой собеседник, ни автор не ожидали драматического поворота событий в конце 2015 года. Но к этому мы вернемся.

Президент России В. Путин в декабре 2004 года прибыл с визитом в Турцию и подписал несколько межправительственных соглашений и совместную политическую декларацию об углублении дружбы и многопланового партнерства. В ней, в частности, отмечалось: «Российская Федерация и Турецкая Республика, две дружественные соседние страны, с удовлетворением отмечают дальнейшее развитие и углубление политических, экономических и социальных основ двусторонних отношений и укрепление в них атмосферы взаимного доверия и солидарности… Российская Федерация и Турецкая Республика с удовлетворением отмечают сходство или близость своих принципиальных подходов ко многим международным и региональным проблемам»{447}.

В январе 2005 года в Москву с рабочим визитом приехал премьер-министр Турции Р. Эрдоган. Он повторно нанес визит в Россию в августе 2008 года, встретившись с президентом Д. Медведевым и главой правительства В. Путиным. Российский министр иностранных дел С. Лавров посещал Турцию в июле 2008 года и сентябре того же года, а его турецкий коллега А. Давутоглу побывал в России в июле 2009 года{448}.

Развивались и связи между парламентами двух стран. 3–4 ноября 2008 года в Турцию прибыла российская парламентская делегация, которая провела конструктивные переговоры. В том же году делегации Группы дружбы турецкого парламента и Комиссии по международным делам посетили Москву. Турецкие парламентарии отметили, что они отрицательно относятся к агрессии Грузии в августе 2008 года{449}.

12 мая 2010 года, когда президент Д. Медведев находился в Анкаре, был основан Совет сотрудничества высшего уровня, что позволило говорить о стратегическом партнерстве между РФ и Турцией; тогда же имело место и его первое заседание. Совет состоит из комиссии по экономике, группы по стратегическому планированию под председательством министров иностранных дел и социального форума, ориентированного на культурно-религиозное сотрудничество{450}.

Заметная активизация связей произошла в сферах военной и безопасности. В июне 2007 года командующий ВВС Турции Ф. Джомерт прибыл с визитом в Россию, а со стороны России Турцию посетили главнокомандующий ВМФ В. Высоцкий (июнь 2008 года) и министр обороны А. Сердюков (ноябрь 2008 года). Первый заместитель директора ФСБ В. Проничев нанес визит в Турцию в январе 2009 года{451}.

Российские и турецкие военно-морские силы в Черном море наладили взаимодействие в целях обеспечения безопасности региона. Заметим, что в нулевых годах баланс сил между российскими и турецкими ВМС в Черном море, если не считать российского ракетно-ядерного потенциала, склонялся в пользу Турции.

В январе 2009 года прошли российско-турецкие военно-морские учения. Российские предприятия начали поставлять в Турцию оружие, поскольку она была заинтересована в новых российских военных технологиях, которые не могли или не хотели поставить союзники по НАТО. Российско-турецкое политическое и военное сотрудничество приобрело реальные очертания. Казалось, что оно становится весомым фактором стабильности в регионе{452}.

Потеплению отношений помог осторожный подход России к Рабочей партии Курдистана, считающейся в Турции «террористической организацией». Достаточно сложным моментом в двусторонних отношениях оставалось Закавказье. Турция традиционно поддерживала Азербайджан, а Россия пыталась играть роль равноудаленного партнера от Армении и Азербайджана, заинтересованного в мирном урегулировании конфликта в Карабахе. Турция поддерживала идею вступления в НАТО Грузии, против чего возражала Россия. Однако в ходе грузинского конфликта 2008 года Турция препятствовала доставке помощи США в Грузию, не давая пройти американской эскадре через проливы.

Р. Эрдоган объявил, что его страна солидарна с Россией. Анкара даже предприняла попытку взять на себя миротворческую роль на Кавказе, предложив в августе 2008 года создание «Платформы стабильности и сотрудничества на Кавказе» с участием всех региональных государств. Турции и России даже удалось прийти к общей позиции, считая, что вмешательство внерегиональных держав в дела на Кавказе недопустимо. Обе страны занимали близкие позиции и по ядерной проблеме Ирана, полагая, что ее надо решать исключительно политическими средствами{453}.

Во второй половине нулевых годов Россия вышла на второе место после Германии в турецкой внешней торговле. Главные статьи российского экспорта — газ, нефть, металлоизделия. Из Турции в Россию шли машины и оборудование, текстиль, продовольствие, изделия химической промышленности. В 2008 году торговый оборот вырос до 37,9 млрд долларов. Он резко упал до 22,6 млрд в кризисный 2009 год, но затем стал быстро восстанавливаться — до 33,3 млрд в 2012 году{454}.

Ключевое место в экономическом сотрудничестве занимала энергетика, а в ней — газопровод «Голубой поток», открытый в 2005 году. Часть российского газа Турция получала через Балканы. Газпром, российский поставщик газа, безукоризненно выполнял свои обязательства и поэтому пользовался доверием турецкой стороны{455}. Торговля была несбалансированной: российский экспорт в разы превышал импорт из Турции.

Стратегически важной была договоренность Турции с российским «Атомэнергопроектом» о строительстве атомной электростанции в Аккую стоимостью 20 млрд долларов. В мае 2010 года было подписано 5 межправительственных соглашений по атомной энергетике, включая Соглашение о сотрудничестве в сфере строительства и эксплуатации атомной электростанции. Стороны договорились, что будут сотрудничать в проектировании и строительстве АЭС, разработке и сооружении необходимой инфраструктуры, управлении осуществлением проекта, вводе АЭС в эксплуатацию, научной поддержке для обеспечения ее безопасности и других технических мероприятий, а также в обмене опытом и информацией по работе с атомными электростанциями{456}. Станция должна включить четыре энергоблока мощностью 1200 МВт каждый.

Предполагалось, что это будет первый в мире проект АЭС, реализуемый по модели Би-оу-оу (build-own-operate, строй — владей — эксплуатируй). В 2011 году начались полномасштабные инженерные изыскания на территории строительства АЭС, несмотря на то ли спонтанные, то ли организованные протесты общественности.

Станцией Аккую атомные планы Турции не ограничились — велись переговоры с китайскими, французскими и американскими фирмами о строительстве АЭС на черноморском побережье и в северо-западной части страны.

В 2005 году российская «Альфа-груп» приобрела 49 % акций турецкого предприятия «Чукурова телеком холдинг», владеющего самым большим оператором мобильной связи в Турции «Тюрксель». В 2009 году филиал нефтяной компании ЛУКОЙЛ в Турции купил сеть автозаправочных станций турецкой фирмы «Акпет», на которую приходилось 5 % розничного рынка нефтепродуктов.

Быстро рос российский туризм в Турцию. В 2010 году ее посетили около 3 млн россиян, которые оставили здесь более 3 млрд долларов. Для дальнейшего стимулирования туризма в мае 2010 года стороны подписали соглашение об отмене визового режима{457}.

Существенное развитие получили российско-турецкие культурные связи, включая их религиозный аспект. В 2007 году прошел Год культуры РФ в Турции, а в 2008 году — Год культуры Турции в РФ (в Москве, Санкт-Петербурге, Казани и других крупнейших городах){458}. Активизировалось сотрудничество российских и турецких религиозных деятелей. В ноябре 2008 года на международный форум «Развитие исламского теологического и религиозного образования в России и за рубежом» прибыл начальник Управления по делам религии Турции А. Бардакоглу, который в рамках форума встретился и провел переговоры с председателем Совета муфтиев России Р. Гайнутдином.

Стороны подписали Протокол о сотрудничестве в области религии. Бардакоглу отозвался о России как об «образце» межрелигиозной толерантности, взаимоуважения и отсутствия конфликтов различных вероисповеданий. Он встретился также с представителем Московской патриархии митрополитом Кириллом{459}.

Визит президента Турции А. Гюля в Россию 12–15 февраля 2009 года впервые был назван «государственным». В турецкую делегацию входили министр энергетики и природных ресурсов, министр торговли, а также турецкая бизнес-элита, что свидетельствовало о первостепенной важности для двух стран именно экономических вопросов. В ходе переговоров стороны обсудили проект газопровода «Голубой поток–2». Состоялся визит А. Гюля в Татарстан и его встреча с президентом республики М. Шаймиевым, что отражало традиционное стремление Турции к сотрудничеству именно с тюркоязычными субъектами Российской Федерации.

Итогом визита А. Гюля в Россию стало подписание Совместной декларации об углублении в двусторонних отношениях многопланового партнерства. Президент России Д. Медведев заявил, что декларация представляет собой «новый шаг в развитии не только политических и торгово-экономических связей, но и гуманитарного сотрудничества»{460}.

Активизация взаимовыгодного сотрудничества потребовала совершенствования уже имевшейся договорно-правовой базы.

В 2001 году были подписаны План действий по развитию сотрудничества между Россией и Турцией{461}, в 2002 году — Соглашение о сотрудничестве в военной области и подготовке военных кадров, в 2004 году — Соглашение о сотрудничестве в морском поиске и спасании на Черном море{462} и ряд других документов.

Стороны также обязались бороться с терроризмом, распространением оружия массового уничтожения, организованной преступностью.

В феврале 2009 года президенты России и Турции подписали Совместную декларацию о продвижении к новому этапу отношений между Российской Федерацией и Турецкой Республикой и дальнейшем углублении дружбы и многопланового партнерства. Там, в частности, отмечалось следующее: «Российская Федерация и Турецкая Республика, две дружественные соседние страны, с удовлетворением отмечают значительный прогресс в двусторонних отношениях и сотрудничестве в направлении продвинутого многопланового партнерства в подтверждение целей, зафиксированных в Совместной декларации от 6 декабря 2004 года».

В августе 2009 года были подписаны сразу 5 соглашений и протоколов. В том числе: Соглашение о сотрудничестве в области использования атомной энергии в мирных целях, Соглашение об оперативном оповещении о ядерной аварии и об обмене информацией о ядерных установках, Меморандум между Федеральной таможенной службой (ФТС России) и Таможенным департаментом Турецкой Республики по таможенным процедурам, Протокол о сотрудничестве в нефтяной сфере, Протокол о сотрудничестве в газовой сфере{463}.

Сфера сотрудничества дополнилась Соглашением по морскому транспорту, Соглашением об организации смешанного международного железнодорожно-паромного сообщения через порты Кавказ (Российская Федерация) и Самсун (Турецкая Республика), Соглашением об условиях взаимных поездок граждан Российской Федерации и граждан Турецкой Республики, Соглашением о воздушном сообщении{464}.

Итак, в нулевых годах и в начале второго десятилетия XXI века отношения России и Турции по ключевым направлениям развивались исключительно успешно. Ни с одной страной Ближнего и Среднего Востока, ни с одной натовской страной не был достигнут подобный уровень сотрудничества по объему и разнообразию.

Стороны заключили ряд основополагающих договоров, две совместные декларации, определявшие параметры взаимных интересов. Резко возросли политические, военные, культурные связи. Но полномасштабное участие Турции в НАТО, сложившиеся отношения с США и ведущими европейскими государствами, возрождение неоосманских тенденций во внешней политике Турции — все это делало российско-турецкие отношения заложником сил, направленных против их развития, и даже создавало угрозу отката назад. Но об этом — позднее.

«Добрый сосед, а соседей не выбирают». Российская Федерация и Иран

В нулевых и 90-х годах XXI века российско-иранское сотрудничество знало взлеты и падения. В Тегеране и Москве звучали как позитивные, так и негативные оценки друг друга. Но факторы, действовавшие на сближение сторон, победили.

Президент Ирана Хасан Роухани говорил: «Надеюсь, что исторически сложившиеся связи и сотрудничество между Ираном и Россией будут развиваться. Российская Федерация занимает особое место во внешней политике Ирана, и новое правительство уделит первостепенное внимание этому направлению»{465}. Президент В.В. Путин также высказывался оптимистично: «Мы знаем, как много всего сегодня в мировых делах крутится вокруг иранской ядерной проблемы, но мы в России знаем другое: Иран для нас — добрый сосед, а соседей не выбирают. И у нас очень большой объем сотрудничества был, есть и наверняка будет»{466}.

Разгром талибов в Афганистане и режима Саддама Хусейна в Ираке объективно вывел Иран в начале XXI века на роль сильнейшей региональной державы. Правительство в Багдаде, в котором доминировали шииты, становилось союзником Тегерана. В Иране были одни из самых многочисленных вооруженных сил в регионе — от 540 до 900 тыс. человек, растущая военная промышленность{467}.

Россия и Иран стремились обеспечить стабильность в Закавказье и Центральной Азии, не допустить доминирования здесь какой-либо нерегиональной державы, прежде всего США, поднять на новый уровень торгово-экономическое сотрудничество, совместно бороться с наркобизнесом. В противоположном направлении действовал фактор иранской ядерной программы, политического, экономического, медийного давления США и других стран Запада и Израиля на Россию в связи с Ираном.

Отношение России к иранской ядерной программе было неоднозначным. Безусловно признавая право Ирана на развитие мирного атома в энергетике и других отраслях и участвуя, вопреки давлению Запада, в строительстве атомной электростанции в Бушере, Россия безусловно и энергично отвергала саму возможность создания Ираном ядерного оружия. Эвентуальное появление атомной бомбы у Ирана считалось в Москве неприемлемой угрозой безопасности России, а также стабильности и миру во всем регионе Ближнего и Среднего Востока. Появись это оружие у Ирана, следующие на очереди были бы Саудовская Аравия, Турция, а затем и Египет.

Были или нет у иранского руководства реальные планы создания ядерного оружия? На этот вопрос вряд ли будет дан ответ в ближайшие годы. Автор не исключает того, что после применения саддамовским Ираком отравляющих газов в войне против Ирана, после появления ядерного оружия у Северной Кореи, что по сумме причин осталось безнаказанным, иранское руководство, возможно, приняло решение, которое условно назовем «Без пяти минут двенадцать».

Речь могла идти о создании научно-технического потенциала для производства атомной бомбы, если бы не удалось обеспечить безопасность страны и режима политическими и обычными военными средствами. Замороженные после исламской революции ядерные исследования были возобновлены, у «отца пакистанской бомбы» Абдул Кадыр Хана были приобретены первые центрифуги для обогащения урана и чертежи их производства.

Число центрифуг к 2015 году достигло примерно 19 тыс., то есть выросло стократно, не говоря об увеличении в разы мощности их второго поколения. Были оживлены старые и втайне развернуты новые центры ядерных исследований, из-за границы возвращены многие эмигрировавшие иранские атомщики.

При этом руководство Ирана действовало осторожно, учитывая, что даже сфабрикованные обвинения в наличии у Ирака оружия массового уничтожения (ОМУ) были формальным предлогом для вторжения США и их союзников в эту страну в 2003 году. Учитывалась и медийная, и кибервойна, развернутая Соединенными Штатами, другими странами Запада и Израилем против Ирана.

В целом Иран стремился не выходить из Договора о нераспространении ядерного оружия и не нарушать его положений. Но в ряде случаев его действия не декларировались и вызывали подозрение и вопросы у МАГАТЭ. Сначала оно воздерживалось от передачи иранского досье в Совбез ООН, но затем сочло это возможным, видимо, под давлением Соединенных Штатов и Израиля.

Академик А.Г. Арбатов, крупный специалист по проблемам безопасности в современном мире, считает, что заблаговременное создание крупных обогатительных предприятий не было оправдано мирными нуждами, тем более что «топливо» для новых АЭС по сложившейся практике предполагала поставлять Россия, причем на протяжении всего срока эксплуатации реакторов. Большие подозрения вызывало и то обстоятельство, что строительство иранских обогатительных комплексов велось тайно{468}.

Россия вместе с другими постоянными членами Совбеза четырежды (начиная с 2006 года) голосовала за резолюции по санкциям ООН против Ирана. Кризис вокруг ядерной программы Тегерана нарастал в 2002–2005 годах. На президентских выборах 2005 года в Иране победил Махмуд Ахмадинежад. Политика и антиизраильская и антиамериканская риторика нового иранского президента вызывали растущую негативную реакцию на Западе, что затруднило действия России, направленные на политическое урегулирование проблемы.

«Напряжение вокруг иранской ядерной программы уже несколько раз приближалось к критической черте, за которой был возможен старт военной операции против Ирана со стороны Израиля и США», — считают авторы обозрения в РСМД{469}. В обстановке истерии стали всерьез говорить о возможности израильского или американского военного удара по Ирану. Речь фактически шла о региональной войне.

П.В. Стегний. Обстановка была такая, что израильтяне готовились бомбить Ирак.

Автор. Но от этого их остановили, отговорили американцы, не заинтересованные в новой ближневосточной войне, хотя именно они поставили в Израиль бомбы для глубокого проникновения под землю.

П.В. Стегний. Мы тоже их все время отговаривали.

Автор. Ну, нас-то можно послушать и игнорировать. А американцев не обойдешь.

П.В. Стегний. Нет, они нас очень внимательно слушали. Мы даже прислали в Израиль команду из трех десятков экспертов по иранской ядерной программе. Я не думал, что у нас их столько. Это были специалисты, которые конкретно знали, сколько там миллиграммов есть у иранцев, на какой стадии их разработки. Они откровенно сказали израильтянам: «Нам смешно, когда вы утверждаете, что завтра у иранцев будет бомба. На самом деле всё на очень ранней стадии».

Автор. Но тем не менее американцам не нужен был этот удар по Ирану. Дело не только в ответных действиях Ирана… Он тогда бы действительно сделал национальной задачей создание ядерного оружия. Иранцы не пожалели бы денег, не пожалели усилий, зарылись бы в горы так, чтобы никакая ядерная бомба их не взяла, через три — пять лет они бы что-то сделали.

П.В. Стегний. Война не нужна была той части американского истеблишмента, который представлял Обама. Другие были за войну»{470}.

Другую позицию занимает И.С. Иванов{471}.

Автор. Израиль был готов нанести удар?

И.С. Иванов. Может быть, был бы и готов, но я сомневаюсь.

Автор. У вас есть сомнения?

И.С. Иванов. Да, есть. Я считаю, что как в Израиле эта тема была искусственно раздута, так и в Иране была искусственно раздута антиизраильская риторика с угрозами «стереть с лица земли Израиль». Это были больше пропагандистские позиции для внутреннего потребления. А для Израиля, мне кажется, это была истерия в период избирательной кампании в США. Для них было важно заручиться, чтобы и один и другой кандидаты, независимо от того, кто победит на выборах, заверили бы Израиль, что в любом случае США будут оказывать ему содействие. Как мы видим сейчас, такая кампания в Израиле серьезно спала.

Россия достаточно долго блокировала жесткие санкции США и их союзников в отношении Ирана. Задача была трудной: российская политика вызывала недовольство и в Вашингтоне, и в Тегеране. В то же время Иран вряд ли делал какие-то значимые встречные шаги, чтобы помочь России, которая настаивала на том, чтобы Иран вел конструктивный диалог с международным сообществом. В то время как Россия заверяла своих западных партнеров в отсутствии незаявленных элементов в исследовательской программе Ирана, Тегеран скрытно вел строительство объекта Фордоу на глубине 80 тыс. в скальных породах. Здесь могло быть размещено до 3 тыс. центрифуг.

Иранцы неоднократно срывали уже практически достигнутые договоренности по международному обмену накопленного обогащенного урана. Это ставило РФ в неудобное положение. Возможно, эти обстоятельства и сказались на том, что в 2010 году Россия поддержала очередную резолюцию Совета Безопасности ООН, № 1929, о санкциях против Ирана. На основе этой резолюции президент РФ Д. Медведев ввел запрет на поставки Ирану комплексов ПВО С-300, уже оплаченных Тегераном.

И.С. Иванов. Это вызвало раздражение и гнев иранцев, которые подали на Россию в суд. Правда, этот шаг России, возможно, стал существенным фактором, который подталкивает стороны к компромиссному соглашению между Ираном и «шестеркой».

Автор. Какова ваша оценка того, что мы, учитывая позицию США и Израиля, отказались поставлять Ирану С-300, то есть современные средства ПВО? Последовало иранское недовольство, попытки содрать с нас штраф и т. д., но с нашей стороны это было серьезное политическое решение.

И.С. Иванов. Я думаю, что дело — не в позиции США или Израиля. Скорее всего, учитывалось, насколько эти поставки могут дестабилизировать ситуацию в регионе. Моя точка зрения: если бы мы все-таки поставили С-300, то, скорее всего, переговоры о снятии санкций не обещали бы успеха. Иран имел бы С-300, но продолжал бы оставаться под санкциями, переговоры о ядерной проблеме, которые сейчас (то есть в 2014 г. — А.В.) застопорились бы.

Россия не поддержала международные санкции, введенные в одностороннем порядке вне ООН США, Европейским союзом и рядом других стран, что оказалось просто разрушительным для иранской экономики.

Во всех случаях Россия выступала против подобных действий. В Москве раз за разом подчеркивали право Ирана на мирный атом, что было созвучно мнению рахбара — высшего руководителя Исламской Республики Иран (ИРИ) аятоллы Хаменеи. Он считал, что в ядерной программе воплотились главные идеи революции: борьба за независимость, вызов иностранным государствам в ответ на несправедливое давление, неуклонное стремление к самодостаточности и исламская традиция уважения к науке{472}.

В условиях жестких экономических санкций для практического воплощения этих идей Тегерану крайне важно было стабилизировать экономику и обеспечить ее подъем. Избранный в 2013 году президент Ирана Хасан Роухани рассматривал урегулирование ядерной проблемы в качестве своего внешнеполитического приоритета. Речь шла о достижении компромисса.

Ситуация и для США, и для Ирана выглядела трудной. В каждой из стран были противники соглашения, а в США, кроме агрессивно настроенных республиканцев, активно действовало израильское лобби.

К договору 2015 года шли более десяти лет, с большими трудностями, откатами назад и сменой приоритетов. Позиция РФ, выступавшей за компромисс и решение проблемы мирными средствами, помогла в поисках приемлемого решения. В заключительном соглашении, подписанном в Вене, нашли отражение многие российские предложения. К успеху, в частности, привела «концепция поэтапности и взаимности», предложенная именно российскими дипломатами. Ее смысл состоял в том, что каждый шаг Ирана должен был сопровождаться встречными шагами «шестерки» и ООН по ослаблению санкций.

Можно предположить, что параллельно с изнуряющими переговорами «шестерки» с Ираном шло согласование позиций Вашингтона и Тегерана на секретных, закрытых для публики двусторонних контактах. Однако важен не метод, а результат.

И.С. Иванов{473}. Если сейчас (2014 год. — А.В.) контакты между Ираном и Соединенными Штатами по противодействию исламскому экстремизму подтвердятся, это будет означать, что, как это ни странно, они как минимум идут параллельно с переговорами «5+1» — Иран. Если они получат дальнейшее развитие, это может быть важным фактором в определенной стабилизации ситуации на Ближнем и Среднем Востоке.

Автор. Торговля идет: на что вы, американцы, пойдете в ответ на то, на что мы пойдем?

И.С. Иванов. Совершенно очевидно, что если Иран будет проводить в регионе более сдержанную политику, то это поможет стабилизировать ситуацию в Ливане, в Ираке, в Палестине…

Автор. Но за это он хочет получить…

И.С. Иванов. А за это он хочет получить признание его роли, как минимум, в региональных делах. Я считаю, что такая политика обоснованна. Иран — региональная держава, и если в регионе претендует на особую роль Турция или Египет, то Иран имеет не меньше прав.

Автор. Это тысячелетняя традиция. Но при этом иранцы достаточно жестко (и в этом будет загвоздка) требуют уменьшения американского военного присутствия.

И.С. Иванов. Я думаю, что это запросная позиция.

Автор. Да, требовать много, чтобы согласиться на меньшее.

И.С. Иванов. В конечном счете это дело тех стран, которые предоставляют свои территории для тех или иных военных баз.

Обширное компромиссное соглашение 14 июля 2015 года означало существенные уступки двух сторон.

Иран отказался от любых попыток создания ядерного оружия. Он обязался не обогащать уран свыше 3,67 % в течение пятнадцать лет; иметь не более 300 кг урана, обогащенного до 3,67 %; не производить плутоний на объекте в Араке. Из примерно 19 тыс. всех центрифуг на объекте в Натанзе остаются только 6104 первого поколения. Остальные должны быть выведены, а на объекте в Фардоу оставалось 1044 аппарата. Ряд пунктов соглашения закрывал плутониевый путь к атомной бомбе.

Иран разрешил инспекторам ООН доступ к иранским ядерным объектам, включая военные. МАГАТЭ сможет проводить мониторинг в течение двадцати пяти лет. Это означает, что около полутора сотен представителей агентства будут находиться в Иране еще четверть века. Кроме того, Иран и «шестерка» будут встречаться для мониторинга выполнения соглашения, встречи будут проводиться на министерском уровне не реже чем раз в два года. Взамен с Ирана снимаются все санкции Совета Безопасности ООН, все многосторонние и национальные санкции, в том числе по доступу в сферы торговли, технологий, финансов и энергетики. Соглашение отменяет все ограничительные санкции Европейского союза по банковским операциям, страхованию и платежной системе SWIFT.

Тегеран согласился на возможность того, что через шестьдесят пять дней ООН может восстановить санкции, если он нарушит условия соглашения.

Рассматривая соглашение группы стран «5+1» с Ираном (Совместный всеобъемлющий план действий — СВПД) от 2015 года, академик А.Г. Арбатов пишет: «СВПД от 14 июля 2015 года, несомненно, может стать крупнейшим позитивным прорывом в дипломатическом урегулировании иранской ядерной проблемы и предотвращении новой войны в Заливе с катастрофическими последствиями для региона и всего мира. Он также может явиться историческим вкладом в укрепление ДНЯО и всего режима и механизмов ядерного нераспространения. Все это произойдет при условии неукоснительного соблюдения СВПД всеми сторонами и конструктивного решения спорных вопросов, которые неизбежно возникнут в ходе имплементации»{474}.

И далее: «Оценка документа состоит в том, что, несмотря на ряд спорных положений, он в целом существенно ограничивает, сокращает и перестраивает иранский ядерно-технический комплекс, программу его развития, запасы и качество ядерных материалов, а также запрещает деятельность потенциально военного характера. Особо отмечается беспрецедентный режим транспарентности и система контроля МАГАТЭ. Подчеркивается, что объективно (независимо от субъективных намерений Тегерана) в течение последующих десяти — пятнадцати лет практически исключается создание Ираном ядерного оружия, как и сколько-нибудь значительная тайная деятельность военного характера. Подчеркивается, однако, что гораздо менее ясно будущее влияние соглашения на систему и режимы ядерного нераспространения. Универсализация ограничительных положений и режима транспарентности соглашения в качестве норм укрепления Договора о нераспространении ядерного оружия отвергается рядом государств и в первую очередь Россией. Она твердо придерживается позиции, что Соглашение — это исключительно иранская модель, не применимая к другим государствам, что зафиксировано в СВПД. Высказывается мнение, что данный вопрос станет предметом серьезных противоречий государств в сфере ядерного нераспространения»{475}.

Иранская ядерная программа воздействовала на весь комплекс российско-иранских отношений, которые оставались стратегически важными для обеих сторон.

После визита президента Мохаммада Хатами в Москву в 2001 году он встречался с президентом России В. Путиным на Каспийском саммите в Туркменистане в апреле 2002 года и во время саммита организации Исламская конференция в Малайзии в октябре 2003 года.

Москва и Тегеран сохраняли общность позиций по ряду региональных вопросов. Они поддерживали действие коалиции во главе с США против талибов в Афганистане в 2001 году. Во время российско-грузинского вооруженного конфликта в августе 2008 года. Иран воздержался от обвинений той или иной стороны, что упростило России возможность объяснения своей позиции международному сообществу. В. Путин провел переговоры с президентом Ирана М. Ахмадинежадом в 2007 году на саммите по Каспию в Тегеране, где обе стороны «высказались за сотрудничество с целью создания более демократического мирового порядка, обеспечивающего глобальную и региональную безопасность и создающего условия для всеобщего развития»{476}. Эти декларации демонстрировали общность позиций.

По статусу Каспия позиции России и Ирана в чем-то совпадали, но в то же время расходились. Расхождений получалось больше, чем совпадений. Выработка какого-то общего решения всеми прикаспийскими государствами откладывалась. Главное разногласие состояло в том, что Россия не признавала применительно к Каспию статуса открытого моря, считая его уникальным водоемом.

Четвертый Каспийский саммит состоялся 29 сентября 2014 года в Астрахани с участием глав государств Азербайджана, Ирана, Казахстана, России и Туркменистана. Был подписан ряд документов: соглашения о сотрудничестве в области гидрометеорологии Каспия, в сфере предупреждения и ликвидации чрезвычайных ситуаций в Каспийском море, сохранении и рациональном использовании водных биологических ресурсов Каспийского моря. В совместном заявлении были определены также согласованные сторонами принципы деятельности стран — участниц саммита в акватории Каспийского моря{477}.

К моменту начала саммита была достигнута договоренность, в частности, о недопустимости присутствия на Каспии вооруженных сил нерегиональных держав. На этом настояли и Россия, и Иран, хотя Казахстан, Азербайджан и Туркменистан осуществляли военное сотрудничество с США и НАТО. Был утвержден принцип свободы мореплавания и использования водных ресурсов при соблюдении национального суверенитета каждой страны над прибрежным морским пространством в пределах 15 морских миль и исключительных прав каждой стороны на добычу водных, биологических ресурсов в пределах 10 морских миль, примыкающих к каждой прикаспийской стороне.

Перед этим Россия провела с Азербайджаном и Казахстаном в двустороннем порядке процедуру определения морских границ в Каспийском море{478}. Иран, изначально претендовавший на 50 % акватории Каспия, затем снизил свои требования до 20 %. Но споры продолжались. Было рано говорить о разграничении морского дна между Ираном и сопредельными государствами, учитывая, что спор шел о шельфе, где находятся перспективные месторождения углеводородов.

Спорным остался вопрос транспортировки энергоносителей по подводным трубопроводам. Речь шла о проекте поставки газа из Туркменистана по дну Каспийского моря в Азербайджан и далее в Европу в рамках так называемого «Южного газового коридора». Россия и Иран выступили против этого, обосновывая свою позицию заботой об экологии Каспийского моря. Но было ясно, что обе страны не заинтересованы в появлении конкурента в виде туркменского газа на европейских рынках.

В целом разногласий между прикаспийскими государствами осталось немало. «На IV Каспийском саммите, — пишет российский исследователь А.М. Иванов, — не удалось достичь главного — согласовать и подписать всеми прикаспийскими странами давно ожидаемую всеобщую Конвенцию о распределении прав на акваторию, морское дно и ресурсы Каспийского моря»{479}.

В июле 2005 года Иран получил при поддержке России статус наблюдателя при Шанхайской организации сотрудничества (ШОС). Главной целью Тегерана было полноправное членство в ШОС. Возлагались надежды получить его на саммите организации в Екатеринбурге в июне 2009 года, когда Россия была председателем ШОС. Хотя сюда приехал только что вновь избранный президентом Ахмадинежад, дело отложили.

Учитывая, что на переговорах в Вене стороны шли к компромиссу, в 2012–2014 годах наблюдался подъем двусторонних российско-иранских отношений. Состоялся обмен взаимными визитами министров культуры двух стран, заместителей министров иностранных дел. Впервые за четыре года в Иране побывал глава МИД РФ Сергей Лавров. В феврале 2012 года Россию посетил министр внутренних дел Ирана.

Однако экономические отношения переживали не лучшие времена. Наблюдалось падение ВВП Ирана в 2012–2013 годах{480}. Резко росли потребительские цены, падал обменный курс риала, росла безработица. По неофициальным данным, она достигла 19–20 %, а среди молодежи — до 40 %{481}. Инфляция росла, многие предприятия обанкротились или оказались на грани банкротства.

Объем нефтедобычи сократился, экспорт нефти уменьшился. Из-за нефтяных санкций в ежегодном исчислении Иран терял от 35 млрд долларов до 50 млрд долларов. Кроме того, Иран оказался отрезан от международной банковской сферы (системы SWIFT){482} и страховки морского транспорта, что резко осложнило торговлю.

Если по итогам 2011 года российско-иранский товарооборот составил 3,75 млрд долларов, то в 2012 году этот показатель снизился до 2,33 млрд долларов.

С 2006 года единственными крупными проектами, реализованными Россией в Иране, было завершение строительства АЭС в Бушере и небольшой по стоимости электрификации участок железной дороги Тебриз — Азаршахр.

Отключение Ирана от системы SWIFT в 2012 году привело к серьезным препятствиям в работе российских банков на иранском направлении.

В 2012 году безрезультатно закончились переговоры крупных российских компаний с иранскими властями по целому ряду проектов. После двухлетних переговоров «Газпромнефть» отказалась от разработки нефтяного месторождения «Азар».

Подписанное в Вене соглашение СВПД несло для России как экономические риски, так и возможности. Увеличение поставок иранской нефти на мировые рынки могло оказывать понижающее давление на цены. Но Ирану требовались большие средства и немалое время, чтобы восстановить нефтедобывающую отрасль, которая пришла в упадок. Инфраструктура по добыче и транспортировке газа была в еще более плачевном состоянии. Россия, имея огромный опыт в газовой сфере, смогла бы участвовать в реализации крупных газовых проектов в Иране. Намечалось сотрудничество в космических исследованиях, самолетостроении. РЖД заявили о намерении заняться электрификацией железных дорог Ирана.

Наиболее эффективным и выгодным полем сотрудничества оставалась поставка вооружений и военной техники.

Вместе с тем некоторые препятствия на пути российско-иранского сотрудничества носили объективный характер.

У России были слабые позиции в конкуренции на иранском рынке, все услуги или проекты предоставлялись государством или крупным бизнесом. С российской стороны интерес к Ирану проявляли «Росатом», «Газпром», «Газпромнефть», ЛУКОЙЛ, «Зарубежнефть», «Татнефть», «Стройтрансгаз», РЖД, КамАЗ, ГАЗ. Аналогичная картина была и с иранской стороны — партнерами выступали иранские государственные или крупные частные компании. Средний и малый российский бизнес пока оказался не в состоянии занять заметное место в ирано-российском деловом сотрудничестве.

Большая часть российской промышленной продукции не была востребована на международных рынках, она отставала от западных стандартов, хотя по соотношению цена — качество в отдельных случаях могла быть конкурентоспособной. Существовали и другие барьеры: недостаточная информация друг о друге, сильная бюрократия с двух сторон, крайне низкий уровень гуманитарных связей, незначительный обмен туристами.

Вести бизнес в Иране было достаточно сложно. По данным Всемирного банка за 2013 год, индекс защиты инвесторов в Иране составлял 147. Для сравнения — индекс Новой Зеландии — 1, США — 6, России — 115, Афганистана — 189{483}.

Препятствовала деловым связям и специфика иранского менталитета, которую нужно было учитывать: нравственной основой в бизнесе служил принцип «такийя» («осмотрительность»). Шииты привыкли скрывать свои взгляды в государстве, где господствовали сунниты.

«Большинство негативных факторов, воздействующих на развитие отношений России и Ирана, являются объективными, — считают авторы обозрения в РСМД. — Это государственная, политическая и идеологическая структура ИРИ, исламская внешняя и внутренняя политика, национальная психология, специфика нравов и обычаев. Значит, необходимо развивать знания иранских культурных и религиозных особенностей, чтобы использовать их в деловых переговорах и в отношениях с бизнес-сообществом Ирана»{484}.

Совместные действия в борьбе с исламистскими экстремистами и террористами послужили основой сотрудничества России и Ирана в политическом и военно-техническом сотрудничестве. Но об этом — позднее.

Процитирую, однако, мнение иранского исследователя Кайхана Барзегара:

«…Соглашение по ядерной проблематике между Ираном и группой «пять плюс один», а также возможность сближения Тегерана и Вашингтона спровоцировали суждение о том, что в новых обстоятельствах контакты Ирана с Россией уже не будут такими теплыми и обширными, как прежде. Но разрядка на американском направлении вовсе не обязательно должна произойти за счет отказа от традиционных связей с Москвой. Скорее она обещает им новый потенциал.

…В их (отношениях между Ираном и Россией. — А.В.) основе, прежде всего, стратегическая логика и необходимость отстаивать интересы двух стран в области безопасности, а не экономическая корысть, которая, конечно, является следующим приоритетом. Между тем сближение с США в новых обстоятельствах больше объясняется экономическими, политическими и военными угрозами с их стороны, нежели желанием установить тесные стратегические отношения с этой державой. <…> Россия ценит роль, которую играет Тегеран, и приветствует сильный и уверенный в себе Иран, способный быть якорем стабильности на ее южных рубежах. Россия также верит в необходимость упрочения государственности держав региона»{485}.

Афганистан далекий, но кое в чем близкий

Афганистан, казалось бы, стал далеким для России государством. Между ними лежали тысячекилометровые расстояния и обширные территории Казахстана, Таджикистана, Киргизии. После захвата Афганистана талибами в Москве в 90-х годах о нем постарались забыть. Не удалось. Дело было не только в том, что в российском обществе все еще кровоточили раны той войны. Угрозы, исходящие из Афганистана, могли дестабилизировать бывшие советские среднеазиатские республики и перекинуться на Казахстан и непосредственно на Россию. Поэтому после 11 сентября 2001 года операция США вместе с их натовскими союзниками против талибов была поддержана Москвой.

Вооруженные формирования Северного альянса, прежде всего таджиков и узбеков, снабженные Россией и Ираном, взяли Кабул до прихода американцев. Предоставление транспортных коридоров через Россию для войск НАТО в Афганистане помогало им решать свои логистические проблемы. Шел кое-какой обмен информацией. Но, как уже отмечалось, сотрудничество дальше не пошло. Афганский клубок оказался запутанным и многослойным. Поэтому автор предпочитает передать слово первоклассному знатоку Афганистана, дипломату, востоковеду, бывшему послу России в Кабуле (2002–2004).

М.А. Конаровский[25]{486}. Я неоднократно давал интервью с оценкой ситуации в Афганистане и вокруг него. Поэтому буду повторяться.

Автор. Не важно. У нас — другие читатели.

М.А. Конаровский. Правление талибов характеризовалось жесткой теократической диктатурой. Страна погрузилась в реальное средневековье. Несмотря на это, талибы, может быть, и смогли бы продержаться у власти довольно долго, если бы не Аль-Каида. Бен Ладен главную свою базу решил обустроить в местных горах. Что касается американцев, то мне кажется, они во многом вынужденно вошли в Афганистан. Одно время в Вашингтоне даже склонялись признать режим талибов, пытались убеждать и нас, говорили нам: «Да что вы волнуетесь, ничего в них страшного нет». Я прекрасно это помню, поскольку в тот период работал в нашем посольстве в Вашингтоне, занимаясь в том числе и афганской проблематикой. Талибы же были в значительной степени креатурой Пакистана. Администрация Клинтона пыталась использовать этот фактор в своих интересах. После терактов 11 сентября американцам уже деваться было некуда. Они и попали в капкан. Жизнь заставляла их ввязываться все больше и больше, брать на себя больше обязательств, в том числе и по перестройке «нового Афганистана» по их клише и западным лекалам. К чему это привело, мы видим сегодня — присутствие в стране войск США и НАТО при нерешенности ни одной из ее проблем на фоне сохранения нестабильности, взрывоопасности и потенциальных угроз соседям.

Автор. В начале столетия мы уже не следовали «прозападному» курсу начала 90-х годов…

М.А. Конаровский. Это так. Однако сразу после распада СССР Россия вряд ли могла себя повести по-иному, поскольку тогдашнее высшее политическое руководство страны считало, что нужно было избавиться от всего «советского наследия» как от нечто совершенно ненужного и вредного. Оно не понимало, что геополитические интересы государства не зависят от идеологии. Стремление любым путем «войти в Запад» и упрощенное понимание миропорядка привели к тем ошибкам, которые еще долго и болезненно будут нам отзываться. Поэтому и ошибки исправлять приходилось в нулевых годах, да и сейчас. Ведь посмотрите: российская внешняя политика во многом повторяет то, что делал Советский Союз: улучшение отношений с «третьим миром», с прошлыми союзниками, стремление установить стратегическое партнерство со странами бывшего СССР, восстановить отношения с Пекином. Хотя остается еще много вызовов, а нынешнее обострение отношений России с Западом может стать и, скорее всего, станет новым водоразделом и во всей мировой политике.

Автор. Вы считаете, что отказ от поддержки режима Наджибуллы после распада СССР был ошибкой?

М.А. Конаровский. Трудно сказать. Нам легко судить из дня сегодняшнего. Ни моджахедам, ни Западу Наджибулла ни как политический деятель, ни как личность был не нужен. Как бывшего союзника его потеряла и Россия, что можно интерпретировать и как то, что он был брошен. Такая же картина наблюдалась применительно к бывшим союзникам и в других странах.

Автор. А каково было отношение России к талибам?

М.А. Конаровский. Естественно — отрицательное. Когда пришедшим к власти моджахедам пришлось воевать за выживание уже с талибами, они не постеснялись обратиться за помощью к России. И получили ее, мы им очень помогали… История, вообще, интересная штука, и далеко не всегда легко представить, как она поведет себя в конкретный момент. Нашей задачей была помощь правительству президента Бурхануддина Раббани, опиравшемуся, главным образом, на формирования бывших моджахедов из Северного альянса. Не дать возможности талибам захватить всю страну и выйти к границам бывшего СССР. Мы всячески работали с американцами в направлении того, чтобы они не признавали режима талибов. Скажу без преувеличения, что с российской стороны была проведена колоссальная работа.

Автор. Полагаете, что непризнание Вашингтоном режима талибов — это достижение российской дипломатии?

М.А. Конаровский. Безусловно. Если бы Москва ничего не делала, то все закончилось бы совершенно по-другому. В конце 1996 года в госдепе открыто обсуждали возможность признания. Активную работу на этот счет американцы проводили и с некоторыми соседними с Афганистаном государствами, в том числе центральноазиатскими. План был такой: сначала талибов признают их соседи, что и сделал Пакистан (а также некоторые наиболее одиозные арабские монархии), а потом уже должна была пойти цепная реакция.

В целом же сформулируем так: Вашингтон судит о степени демократичности или недемократичности иностранных государств, исключительно исходя из своих конкретных внешнеполитических интересов, пристрастий и идеологических постулатов. Агрессивное идеологическое мессианство — основа внешней политики США, которое приобрело новые гипертрофированные формы после распада СССР, который был для них «империей зла», и точка.

Обратите внимание: после распада СССР наша внешняя политика деидеологизировалась, а американская, наоборот, стала еще больше строиться на идеях мессианства. При этом в нынешних международных условиях США могут принимать во внимание специфику одних государств и одновременно проявлять открытое имперское пренебрежение к историческим особенностям других.

Все зависит от идеологического, экономического и военно-политического прагматизма Америки. И никаких сантиментов. Но на этом фоне нередко существует и явное отсутствие логики и просто психологическая неприязнь к конкретным лидерам. Казалось бы, одним из главных достоинств режима Асадов — отца, а сейчас сына в его внешнеполитическом аспекте — было то, что Дамаск не доставлял хлопот Израилю — стратегическому союзнику США на Ближнем Востоке, который, между прочим, оккупировал сирийские Голанские высоты. А если исламисты придут к власти, то они могут потребовать все назад, и будет реальная широкомасштабная война между Израилем и арабами. Казалось бы, поддерживать людей, которые тебе априори могут создать массу проблем в будущем, очень недальновидно. Однако так происходит сегодня.

Ждать от американцев понимания наших позиций не стоит, это утопия. Надо просто принимать США такими, какие они есть, и отвечать адекватно в соответствии со своими интересами. Лучше договариваться. Но для этого надо иметь силу, и не только «мягкую». Никакой наивности быть здесь не должно. Именно воинствующая внешнеполитическая наивность советского руководства «последней волны» и либеральных демократов первых лет после распада СССР стоила нам огромных потерь.

Автор. Но вернемся к 2001 году. В какой степени наша позиция была обусловлена искренним желанием дружить, а в какой прагматичными интересами?

М.А. Конаровский. Прежде всего, прагматичными интересами. Ведь терроризм представлял и представляет для России весьма значительную угрозу. Мы повели себя достаточно тонко, не участвуя напрямую в военной операции в Афганистане. Нас Вашингтон ведь зазывал в коалицию, мы тактично отказались. И правильно. А когда пошло навязывание афганцам демократии по американским стандартам, активными проводниками чего стали, как я их называю, «американские афганцы» в правительстве, когда пребывание иностранных войск, которое первоначально было весьма выгодно власти в Кабуле, стало вызывать неприятие местного населения — всё стало стремительно менять картину.

Если подытожить, то решение США войти в Афганистан и уничтожить очаг международного терроризма было выгодным для России, а вот уже их последующие попытки «учить афганцев жизни» стали большой ошибкой. Безусловно, была создана ка кая-то молодая элита, но, по моим наблюдениям за ее некоторыми представителями, говоря словами классика, «страшно далеки они от народа» и от афганской реальности. А это — трагедия Афганистана.

Автор. Американцы учли наш опыт?

М.А. Конаровский. Американцы хотели учесть его. Изучали наш опыт, приглашали к себе отставных советских военных, штудировали книги и воспоминания отечественных «афганцев», весьма активно задействовали сообщество политологов и научных экспертов, кстати, в том числе и российских. Но на практике всё окончилось ничем, несмотря на то, что на некоторых направлениях они действовали по организационно-административным схемам, по которым в свое время в ряде случаев действовал еще Советский Союз. Например, создали так называемые «провинциальные восстановительные команды», включавшие большие блоки с военной, экономической и политической составляющей. С помощью таких «команд» они пытались спаять центральную власть с регионами. Армия тоже пыталась не только воевать, но и заниматься восстановлением. В условиях Афганистана придумать что-то новое было маловероятно.

Афганское общество чрезвычайно трудно реформируемо. Спайка племенной лояльности и консервативного исламизма намертво бетонирует развитие социума.

Автор. Как вы видите будущее Афганистана?

М.А. Конаровский. Честно говоря, я не очень оптимистичен. Чтобы совершить рывок в восточном обществе, надо иметь очень твёрдую власть, а не европеизированную демократию. Иначе страна может опять захлебнуться во взаимных обидах и разборках, в которых попытаются участвовать соседи, некоторые из которых продолжают смотреть на Афганистан как на стратегическую глубину своей региональной политики. При этом политических игроков в самом Афганистане за последнее время стало гораздо больше, чем в конце 80-х. И у всех свои интересы.

Автор. А что делать России в Афганистане?

М.А. Конаровский. Россия в любом случае не сможет стоять в стороне от Афганистана, хотя не имеет там такие же стратегические интересы, как ранее Советский Союз. Мы будем продолжать строить конструктивные отношения с Кабулом. По двум основным соображениям. Во-первых, в интересах противодействия терроризму, а более конкретно — воинствующему исламскому экстремизму. Думаю, что Россия примет любые расклады в Кабуле, кроме самых одиозных, политика которых будет расшатывать ситуацию в южном подбрюшье страны, то есть в Центральной Азии. Во-вторых, есть цель максимально сократить поток афганских наркотиков. Поэтому умиротворение в этой стране, содействие превращению Афганистана в государство, которое не доставляет хлопот своим соседям, и будет нашей ключевой задачей.

Но России не надо стремиться играть в Афганистане лидирующую роль, тем более, что этому будут противодействовать другие. Было бы целесообразней оставаться на втором плане и соблюдать свои интересы, стараясь избегать конкретных обязательств, которые, не исключаю, некоторые наши партнёры по афганским делам могут пытаться нам навязать. Действовать следует вместе с центральноазиатскими соседями и не более того, определив для себя красные линии, которые Афганистану будет нельзя пересекать.

Автор. Как сегодня афганцы относятся к русским?

М.А. Конаровский. Они ничего не забыли, но к русским относятся лояльно. Хотя афганцы тоже разные. Те, кто приехал из Америки и занял правительственные и иные позиции, сохраняют антироссийские настроения. Хотя, не исключаю, что с годами они могут и измениться. В начальный же период деятельности постталибской администрации Кабула многие из них пытались обвинять нас во всех смертных грехах… Афганцы, в целом, очень рациональны. А имея возможность сравнить нас с американцами, они, возможно, вспоминают «русских» с некоторой ностальгией.

Автор. Атмосфера новой, но ограниченной холодной войны влияет на ситуацию в Афганистане?

М.А. Конаровский. Безусловно. Из Афганистана американцы уйдут, как обещает Обама. Правда, видимо, сохранят там военные базы. Новый президент Афганистана Ашраф Гани подписал соглашение о стратегическом военном сотрудничестве с США. Зачем оно им нужно? «На всякий случай», — бросил мне как-то недавно один американский дипломат. В Вашингтоне обсуждают вариант сотрудничества с Китаем по Афганистану, чтобы сбалансировать двустороннее напряжение в Азиатско-Тихоокеанском регионе. Оплачивать покупку наших вертолётов для афганской армии они не будут. Уже свернут и транзит грузов через нашу территорию. А вот что будет дальше, думаю, в Белом доме и сами не знают. Но уверен, что если сотрудничество США с КНР состоится, то с американской стороны оно будет направлено на то, чтобы вбить клин между Москвой и Пекином в Центральной Азии. Поэтому надо быть начеку. А дальше может быть много неожиданностей. Талибы усиливают свое присутствие во многих провинциях. Армия и политика ненадежны. Дезертирство массовое. Этнические и конфессиональные противоречия усиливаются. А тут рядом с талибами начинает активно действовать ДАИШ. Денег на социально-экономические задачи США, Евросоюз дают все меньше. А как иначе поощрять лояльность? В целом — слишком много неизвестных.

Автор. В нынешней атмосфере отказ США от сотрудничества с Россией по афганским делам сохранится?

М.А. Конаровский. Пока да. «Мягкое подбрюшье» России остается уязвимым. Россия не может не укреплять его.

Россия — страны Аравии: кое-какие плоды

В постгорбачевский период Россия, отказавшись и от официального атеизма, и от разделения других стран на «реакционные» и «прогрессивные», стремилась найти в богатых монархиях Персидского залива экономических партнеров. Однако поиск точек соприкосновения был делом нелегким и не быстрым.

В 90-х годах в Россию так и не пришли крупные вложения из стран Залива. Сохранялась настороженность. Арабский капитал боялся делать инвестиции в Россию, не зная ни законов, ни традиций, не будучи уверен в стабильности. Как говорили автору саудовские бизнесмены, «капитал по своей природе труслив, ему нужны гарантии для деятельности, а в России их нет».

В нефтяных делах отношения России и Саудовской Аравии складывались трудно. Две страны в те годы были самыми крупными нефтяными производителями и экспортерами. Но Саудовская Аравия была членом ОПЕК и оказывала огромное воздействие на политику других стран этой организации. Россия часто сталкивалась с конкуренцией ОПЕК в борьбе за рынки и цены. Задача Саудовской Аравии была поддерживать цены на нефть, и она могла позволить себе ограничивать производство и экспорт. В 90-х годах в результате приватизации нефть России попала в руки более 50 частных нефтяных компаний, которые приобрели огромные богатства и политическое влияние в обнищавшей стране{487}. А в Саудовской Аравии АРАМКО была национализирована, став «Сауди АРАМКО» в качестве важнейшего инструмента государственной политики. Россия в 90-х и в нулевых годах наращивала нефтяной экспорт просто потому, что не было другого выбора.

Ю.К. Шафраник[26]. Есть лукавство в утверждении, что, мол, наши нефтяные компании сами наращивали добычу и экспорт. В свое время по моей инициативе был принят закон о том, что все недра в нашей стране принадлежат государству. Именно оно имело право и возможность ограничить и добычу и вывоз нефти. Но в те годы, да еще с учетом высокой конъюнктуры, других возможностей, кроме вывоза нефти, не было. Как решение для наших экономических проблем использовались эти доходы — это уже другой вопрос, скорее политический. Могу отметить, что в годы Косыгина такие доходы нам и не снились, а мы освоили и Самотлор, и всю тюменскую нефть, развивали и космос, и атомный флот…{488}

С осени 2001 года Саудовская Аравия и другие члены ОПЕК пытались добиться от России уменьшения производства нефти, чтобы сохранить высокие цены. Москва отказалась{489}. Высокая нефтяная конъюнктура в нулевых годах отодвинула эти разногласия на третий план.

Помимо экономических трений, были и политические. Саудовская Аравия и другие монархии Залива, во всяком случае местные частные доноры, финансировали исламистские группы на Северном Кавказе. Одним из полевых командиров в Чечне был некий Хаттаб саудовского происхождения. Другой лидер чеченских террористов Шамиль Басаев получал финансовую поддержку и добровольцев из стран Персидского залива.

С 1997 по 1999 год, по заявлению представителя Госдепартамента США, благотворительные организации из стран Залива выделили более 100 млн долларов для поддержки чеченских сепаратистов. Ни в США, ни в странах Залива их никогда не называли «террористами»{490}. Чеченский президент Аслан Масхадов посетил Саудовскую Аравию в 1997 году и встречался с саудовскими и другими мусульманскими лидерами{491}. А на конференции организации Исламская конференция в июне 2000 года в Куала-Лумпуре (Малайзия) саудовский представитель назвал российскую военную операцию «бесчеловечным актом против мусульман Чечни»{492}.

Впрочем, на правительственном уровне Саудовская Аравия, как и другие монархии Залива, демонстрировала сдержанность и декларировала нежелание вмешиваться во внутренние дела России.

Отрицательное воздействие на отношения оказывали крепнущие связи между Россией и Израилем. К американо-израильскому сотрудничеству саудовцы и другие государства Залива уже привыкли и ограничивались лишь его словесным осуждением, но связи между Россией и Израилем действовали в качестве раздражителя.

Воздействие терактов 11 сентября 2001 года на российско-саудовские связи было многосторонним. Американо-саудовское сотрудничество ухудшилось, и в этих условиях стало возможным символическое улучшение саудовско-российских отношений. Чеченский конфликт уходил на задний план. Москва стремилась больше сблизиться с мусульманским миром и даже участвовать в работе организации Исламская конференция. Путь лежал через Эр-Рияд.

В это время Вашингтон требовал от Королевства контролировать и ограничивать частные пожертвования на поддержку исламских террористов. В США утверждали, будто Саудовская Аравия стала «центром зла» на Ближнем Востоке и опасным оппонентом США{493}. Саудовский капитал стал покидать Соединенные Штаты, но перевод огромных саудовских вложений из США (якобы примерно 200 млрд долларов) куда бы то ни было был практически невозможен{494}.

С российской стороны раздавались комплименты в адрес Королевства, отмечался его политический и экономический вес.

Вторжение американцев в Ирак в марте 2003 года способствовало сближению Москвы и Эр-Рияда, так как Россия была против действий США, а голос Королевства, отказавшегося участвовать в антииракской коалиции, Вашингтон не хотел слышать. Одновременно была приглушена саудовская критика политики России на Северном Кавказе.

Наследный принц и фактический правитель Саудовской Аравии Абдалла посетил Москву в сентябре 2003 года, а В. Путин стал гостем встречи на высшем уровне организации Исламская конференция в Малайзии в октябре 2003 года, и Россия получила в ней статус обозревателя. В январе 2004 года Саудовская Аравия приняла с почестями чеченского лидера Ахмата Кадырова в качестве легитимного представителя чеченского народа. Мало того, он удостоился высокой чести: вместе с принцем Абдаллой участвовал в мытье Каабы.

В ходе визита в Москву принца Абдаллы президент В. Путин заверил своего гостя: «Мы всегда считали исламский мир, арабский мир нашим партнером и союзником»{495}. Наследный принц заявил, что российская политика «принципиальна, сбалансирована и разумна»{496}. По его словам, позиции обеих стран по Ближнему Востоку и ситуации в Ираке совпадают{497}.

Были подписаны некоторые соглашения о сотрудничестве в нефтяной и газовой сфере. Разногласия по ряду вопросов между двумя странами сохранялись, но было стремление к сближению. Саудовская Аравия все чаще заявляла о том, что чеченская проблема — внутрироссийская.

В январе 2004 года ЛУКОЙЛ выиграл тендер на развитие нескольких нефтяных и газовых месторождений, расположенных в пустыне Руб эль-Хали{498}. 17 марта 2004 года был подписан соответствующий контракт с Сауди АРАМКО и создана компания ЛУКСАР (ЛУКОЙЛ — 80 %, АРАМКО — 20 %). В рамках саудовской нефтяной промышленности это было небольшое достижение, но оно означало символический шаг к сближению двух стран. Через несколько лет ЛУКСАР нашла хорошие месторождения газового конденсата.

Начались переговоры о возможных поставках российского оружия в Саудовскую Аравию{499}. В декабре 2004 года в качестве жеста солидарности саудовское правительство направило 100 тыс. долларов жертвам теракта в Беслане{500}, который унес 333 жизни, включая 186 детей{501}.

Король Фахд скончался в августе 2005 года, и его место занял Абдалла; прежняя политика продолжалась.

В феврале 2007 года сразу после своей знаменитой мюнхенской речи президент В.В. Путин посетил Саудовскую Аравию. Прямо у трапа самолета его встретил король. В ходе визита Путину была вручена высшая награда государства — орден короля Абдель Азиза, в нужный момент и президент, и монарх исполнили аравийский танец с саблями. В знак уважения к местным традициям сопровождавшие президента российские журналистки надели хиджабы. Лидеры обменялись очень теплыми словами, был подписан десяток соглашений о сотрудничестве в экономике и культуре{502}.

Помощь через частных доноров северокавказским сепаратистам уменьшалась.

Товарооборот между двумя странами вырос в 2004 году до 143 млн долларов{503}. Он достиг 363,8 млн долларов в 2009 году{504}. И по саудовским, и по российским масштабам это — небольшая цифра, но тенденция вызывала надежды на будущее. Что касается саудовских СМИ, тесно связанных с западными, антироссийские и антипутинские материалы в них появлялись регулярно.

В нулевых годах проходили двусторонние политические консультации на уровне заместителей министров иностранных дел и директоров департаментов МИДа. Последний раунд состоялся в Эр-Рияде в феврале 2011 года, в котором российскую делегацию возглавлял специальный представитель президента РФ по Ближнему Востоку, заместитель министра иностранных дел А.В. Салтанов. В ноябре 2007 года Москву посетил тогдашний наследный принц, министр обороны и авиации и генеральный инспектор вооруженных сил Королевства Султан ибн Абдель Азиз.

Одной из наиболее успешных областей сотрудничества стал космос. С сентября 2000 года российскими носителями было выведено на космическую орбиту 14 саудовских спутников связи и дистанционного зондирования земли. С 2008 года Роскосмос и МИД России проводили с саудовской стороной переговоры по формированию соответствующей договорно-правовой базы о сотрудничестве в области исследования и использования космического пространства в мирных целях, о развитии и совместном использовании ГЛОНАСС.

В сфере энергетики осуществлялся обмен визитами на министерском уровне. С октября 2002 года функционировала совместная межправительственная российско-саудовская комиссия по торгово-экономическому и научно-техническому сотрудничеству. Заседания были не слишком частые. Начал функционировать Российско-саудовский деловой совет в рамках Российско-арабского делового совета. Представители крупных российских компаний посещали Саудовскую Аравию, но особого успеха не достигли.

Правительство Королевства решило с 2008 года сократить собственное производство пшеницы, а с 2016 года полностью отказаться от ее производства. Пшеницу в Саудовской Аравии выращивали, но ее себестоимость была примерно в семь раз выше международных цен на это продовольствие. Начались переговоры о создании совместных предприятий в России для производства зерна. Соответствующая компания была создана в надежде производить 4 млн т в год. Представители бизнес-кругов двух стран посещали друг друга, подписывали соответствующие соглашения, но особого продвижения вперед не было.

Были установлены прямые связи между Российской академией наук и крупнейшим саудовским научно-техническим центром Университетом имени короля Абдель Азиза. Наиболее активное научное сотрудничество осуществлялось по линии Института астрономии РАН. В марте 2009 года гостем национального фестиваля культурного наследия Саудовской Аравии «Дженадерийя-2009» была российская делегация во главе с министром культуры России А. Авдеевым.

В мае — сентябре 2011 года в Государственном Эрмитаже прошла саудовская археологическая выставка «Дороги Аравии», на которой были представлены уникальные экспонаты. С саудовской стороны в открытии выставки участвовал председатель по туризму и древностям Саудовской Аравии принц Султан ибн Сальман, первый в истории саудовский космонавт.

В июне 2008 года Королевство посетила делегация Совета муфтиев России во главе с председателем Совета Равилем Гайнутдином для участия в международной конференции «Глобальные вызовы и проблемы современности», проходившей под патронажем короля Саудовской Аравии. В октябре 2008 года в Джидде прошло четвертое заседание Группы стратегического видения «Россия — исламский мир». Российскую делегацию возглавлял президент Татарстана М.Ш. Шаймиев.

Ряд соглашений и меморандумов о взаимодействии двух стран был подписан и в 90-х и в нулевых годах, в том числе о двусторонних консультациях между министерствами иностранных дел, о сотрудничестве в области спорта, об избежании двойного налогообложения, доходов и капитала (2007), о воздушном сообщении (2007).

«Российские железные дороги» в январе 2008 года выиграли тендер на строительство 520-километровой железнодорожной магистрали стоимостью 800 млн долларов. Но спустя четыре месяца Саудовская Аравия отказалась подписать этот контракт. Возможно, под давлением конкурентов России, но не исключено, что были и чисто политические причины. Ведь Эр-Рияд посетил президент США Дж. Буш, что означало потепление отношений между двумя странами{505}.

Успешнее оказалась деятельность «Стройтрансгаза» — одного из крупнейших международных подрядчиков в области нефтегазового строительства. В 2007 году компания выиграла тендер на прокладку нефтепровода «Шейба — Абкейк», в котором заказчиком была «Сауди АРАМКО». Строительство стоимостью примерно 100 млн долларов было завершено в срок. Новых крупных контрактов пока не последовало, хотя «Стройтрансгаз» завоевал хорошую репутацию в регионе.

В Москве к отношениям с Королевством подходили реалистически. Американское влияние в политической и экономической жизни в Саудовской Аравии преобладало. Военное сотрудничество, финансы, подготовка саудовской гражданской и военной элиты в Соединенных Штатах — все это тесно связывало две страны. Но сообщения о сближении с Россией приятно звучали для уха саудовского руководства и раздражающе — для американского.

Страны Залива, в частности ОАЭ, стали важными импортерами российских вооружений и в каких-то небольших размерах — товаров гражданского назначения. В 2007 году обе страны отмечали 15-летие военного сотрудничества.

Первая международная выставка-продажа оружия, состоявшаяся в 1993 году в столице ОАЭ — Абу-Даби, привлекла многие международные компании, производящие оружие, в том числе российские{506}. За последующие десять лет военно-техническое сотрудничество между Россией и Эмиратами превысило 1 млрд долларов{507}. Последовали заявления по ряду общих позиций по международным вопросам.

В 2007 году состоялся первый в истории двусторонних отношений визит президента РФ В.В. Путина в ОАЭ. В 2009 году в России принимали вице-президента и премьер-министра ОАЭ, правителя Дубая М. аль-Мактума. В 2009, 2012, 2013, 2014 годах и дважды в 2015 году Россию посещал наследный принц Абу-Даби М. аль-Нахайян.

Высокопоставленные российские чиновники неоднократно посещали Эмираты. Среди них — первый заместитель председателя правительства И.И. Шувалов, заместитель председателя правительства С.Е. Нарышкин (2008); первый заместитель председателя правительства И.И. Сечин (2009 и 2010). Регулярный характер приняли межмидовские контакты, в том числе на уровне министров. Налажен был обмен и беседы на уровне других министерств и ведомств.

В 2013 году двусторонний товарооборот достиг 2,5 млрд долларов. В следующие два года из-за неблагоприятной финансово-экономической конъюнктуры этот показатель сократился до 1,2 млрд долларов, но затем снова вырос. Регулярно стала действовать учрежденная еще в 1994 году межправительственная Российско-эмиратская комиссия по торговому, экономическому и техническому сотрудничеству. Был подписан ряд соглашений по укреплению договорно-правовой базы отношений. Развивались и межпарламентские связи.

В Эмиратах к середине второго десятилетия проживали 25 тыс. россиян, а русскоязычная колония в целом насчитывала свыше 40 тыс. человек. В 2015 году Эмираты посетили свыше 430 тыс. российских граждан{508}.

В 90-х и нулевых годах ОАЭ стали четвертым самым крупным клиентом по покупкам российского оружия после Китая, Индии и Ирана. Россия и Эмираты всерьез обсуждали возможности совместного военного производства.

В качестве конкурента по поставкам оружия и его обслуживанию выступали Украина и Белоруссия, сбивавшие цены и на товар, и на услуги.

Государства Залива не могли игнорировать болезненную чеченскую проблему и одобрять российские действия против чеченских сепаратистов. Но все государства Залива признавали Чечню в качестве части Российской Федерации и осуждали акты терроризма. Когда чеченский президент Ахмат Кадыров и некоторые лица из его ближайшего окружения были убиты при взрыве стадиона в Грозном 9 мая 2004 года, министр иностранных дел Катара назвал это событие «террористическим актом» и заявил, что его страна осуждает терроризм во всех его проявлениях, откуда бы он ни исходил{509}.

У Катара были неплохие отношения с Москвой. В апреле 1998 года Катар и Россия подписали договор о военном сотрудничестве, который, впрочем, не был реализован, и министр иностранных дел Катара Шейх Хамад ибн Джасим ибн Джабер аль-Тани посетил Россию, он встречался с российским мининдел Евгением Примаковым{510}. Эти переговоры были охарактеризованы как «очень успешные»{511}.

В декабре 2001 года правитель Катара Шейх Хамад посетил Москву и заявил о желании развивать самое широкое сотрудничество{512}. Обсуждались экономические проекты с Газпромом и совместные действия в борьбе с международным терроризмом. Дальше слов дело не пошло.

Отношения двух стран омрачило убийство одного из лидеров чеченских сепаратистов Зелимхана Яндарбиева в Дохе 13 февраля 2004 года. Два российских разведчика были арестованы, их обвинили в этом убийстве, обоим грозила смертная казнь{513}. В декабре 2004 года дипломатические усилия Москвы по защите своих граждан принесли плоды, и Катар выслал двух обвиняемых россиян в Россию{514}.

Укрепление отношений с правительствами стран Залива позволяло Москве добиваться ограничения деятельности частных доноров, финансировавших сепаратистов на Северном Кавказе.

После развала Советского Союза, вернее, даже накануне развала, Йемен был предоставлен своей собственной судьбе. Марксиствующий Южный Йемен был вынужден объединиться с Северным Йеменом 22 мая 1990 года. Появилась Республика Йемен, где господствовали северяне. Военная попытка южан вновь отделиться потерпела неудачу. Страна поддерживала отношения с Россией, но на строго прагматичном базисе.

В мае 2000 года российский министр обороны И. Сергеев посетил Сану и провел переговоры с президентом Али Абдаллой Салехом о расширении двусторонних связей{515}. В 2002 и 2004 годах йеменский президент посещал Москву. Происходил обмен визитами высокопоставленных представителей двух стран.

В нулевых годах Россия восстановила военно-техническое сотрудничество с Йеменом, поставляя танки, истребители-бомбардировщики и другое вооружение{516}. Экономические отношения были ограниченными. По международным вопросам позиции двух сторон совпадали. Обе страны осуждали международный терроризм, хотя в Чечне было обнаружено несколько террористов йеменского происхождения.

Российско-йеменские отношения были дружескими, но преобладающее влияние США в регионе не вызывало сомнений. Президент Салех посетил США четыре раза — в 1990, 2000, 2001, 2004 годах. Традиционные связи с Россией использовались в качестве противобаланса преобладающему влиянию США в регионе.

Партнерство, но не союз (Россия и Египет в нулевых годах)

Сближение России и Египта ускорилось в первом десятилетии ХХI века, хотя были свои ограничения и пределы. Обе страны шли навстречу друг другу, искали и находили понимание по ряду международных вопросов. Это касалось ближневосточного урегулирования, положения в Ираке и ситуации в Сирии, Ливане и вокруг них, создания системы безопасности в регионе. Вряд ли даже их совместные усилия могли бы сыграть решающую роль, скажем, на треке ближневосточного урегулирования. Но они помогали поискам выхода из, казалось бы, безнадежного тупика, чтобы избежать разрастания конфликта.

Египет претендовал на роль региональной державы, был одной из крупнейших стран Африки и одним из лидеров Движения неприсоединения. Его позиция иногда входила в противоречие с безапелляционными мессианскими требованиями США, что было дополнительным стимулом для сближения с Россией. Каир рассчитывал получить в будущем место постоянного члена Совета Безопасности в рамках реформы ООН. Хотя сама реформа затянулась и Россия оказалась перед сложным выбором, так как в Африке на место постоянного члена ООН претендовали также ЮАР и Нигерия, взаимное сближение двух стран продолжалось.

Каир стремился в своих внешнеполитических и деловых связях двигаться «по всем азимутам», прежде всего укрепляя отношения с крупнейшими мировыми державами, включая Россию. Подобным же принципом руководствовалась и Россия, стремясь в какой-то новой форме «вернуться на Ближний Восток». Это позволяло Москве и Каиру обновлять формы и методы взаимодействия, расширять сотрудничество.

Важную роль играл рост взаимного доверия, что позволяло России более тонко почувствовать как отношение египтян и всех арабов к ядерной проблеме Ирана, так и к ситуации в Сирии и Ливане. Отсутствие сталкивающихся интересов помогало поднять российско-египетские отношения на более высокий уровень. Рассматривая многие конфликты в регионе, обе страны убеждались, что их позиции или совпадали, или были близки, или развивались параллельными курсами.

Россия не требовала отказа Египта от его прежних союзов и сотрудничества с Западом и не ставила такой цели. Было очевидно, что в экономической, да и в гуманитарной областях Россия не могла заменить широкие и многосторонние связи и сотрудничество Египта с Западной Европой и США. Российская экономика была не в состоянии конкурировать в ближневосточном регионе со странами Запада. Российская модель централизованной государственной экономики устарела, а формы внешнеэкономических связей были неэффективными. Резко сокращались возможности даже военно-технического сотрудничества.

Но сотрудничество с Россией делало Египет более уверенным на международной арене и в регионе, и в целом в мире, что позволяло ему лучше отстаивать свои позиции, в частности, в Средиземноморском союзе во взаимоотношениях с НАТО. Каир тревожил процесс трансформации и расширения НАТО. Здесь задавали вопрос: не станет ли эта организация глобальным полицейским? Будет ли она опираться на нормы международного права и действовать только на основе резолюций Совета Безопасности ООН? В Каире опасались, что НАТО вдруг начнет играть роль в ближневосточном урегулировании, что низведет Египет на третьестепенные роли. Эти опасения не выплескивались наружу, протокольные контакты между НАТО и Египтом осуществлялись и развивались. Мало того, Египет стремился получить доступ к техническому потенциалу НАТО, к подготовке кадров взаимодействовать с альянсом в противодействии терроризму.

С учетом традиций российско-египетского сотрудничества, в том числе и в ООН, значение согласованных позиций в ближневосточных делах было для Каира одной из приоритетных задач.

В первом десятилетии ХХI века межмидовские консультации, обмен делегациями, встречи и беседы показывали, что египетское руководство и Лига арабских государств были заинтересованы в политической координации с Россией по ключевым региональным вопросам, особенно по ближневосточному урегулированию, включая работу с Израилем, Палестиной и Сирией. В Каире также рассчитывали на взаимопонимание с Москвой по деятельности ближневосточного «квартета».

Эти связи осуществлялись как на двусторонней основе, так и через Лигу арабских государств (ЛАГ). Россия была одним из первопроходцев, установившая с ЛАГ отношения стратегического партнерства. Меморандум взаимопонимания между МИД России и генеральным секретарем ЛАГ был подписан в сентябре 2003 года.

Это сотрудничество было расширено после визита президента В.В. Путина в каирскую штаб-квартиру ЛАГ в 2005 году и принятия решения об аккредитации при ней посла России в Египте, который стал первым из иностранных представителей в ЛАГ{517}. Новые шаги РФ и ЛАГ наметили в новом Меморандуме, подписанном министром иностранных дел России С. Лавровым с генеральным секретарем ЛАГ Амром Мусой в декабре 2009 года в Каире{518}.

В начале 2000-х годов произошел серьезный откат в реализации договоренностей, достигнутых с большим трудом между Израилем и Палестинской национальной автономией в Осло (1993). Результаты длительных и кропотливых переговоров были в значительной степени обесценены. Переговорный процесс оказался в тупике, чему способствовало и возобновление поселенческой деятельности Израиля и теракты палестинских экстремистов против израильского гражданского населения. Арабская мирная инициатива 2002[27] не встретила понимания Израиля. Все это негативно сказалось на ситуации в регионе, создало весьма серьезные проблемы для самого Египта.

Именно поэтому и Россия, и Египет, надеясь оживить ближневосточный переговорный процесс, поддержали международную встречу в Аннаполисе (ноябрь 2007 года), инициатором которой выступил Вашингтон, хотя, как они и ожидали, результат оказался в высшей степени ограниченным.

В Каире после американского вторжения в Ирак в 2003 году преобладал глубокий скепсис по поводу возможности стабилизации в этой стране. Воздействовать на развитие событий ни Москва, ни Каир реально не могли. В 2006 году в Ираке были захвачены четверо российских граждан{519}, и египтяне готовы были оказать помощь в их освобождении. Но все усилия оказались тщетными. Заложники погибли. Египтяне сами пережили трагедию: иракские экстремисты убили египетского посла в Багдаде. Общие позиции нашлись и в очень сложный момент, когда шла пропагандистская война против Сирии после убийства ливанского премьера Рафика Харири. Задача состояла в том, чтобы не допустить дестабилизации обстановки в самой Сирии. В этом позиции Египта и России совпадали.

Российско-египетские стороны регулярно обменивались мнениями по поводу режима нераспространения ядерного оружия и по иранской ядерной программе. Во второй половине нулевых годов опасность нанесения Израилем или США ударов по ядерным и военным объектам Ирана казалась реальной. Египетское руководство прямо говорило о двойных стандартах США в отношении иранской ядерной проблемы с учетом обладания Израилем ядерного оружия. Такой избирательный подход, констатировали египтяне, противоречил принципам международного права и не соответствовал устремлениям арабских стран превратить Ближний Восток в зону, свободную от оружия массового уничтожения. Другое дело, что обладание Ираном военным ядерным потенциалом неизбежно подтолкнуло бы многие страны региона к разработке собственных подобных программ, что в конечном счете внесло бы дополнительное горючее в и без того взрывоопасную обстановку. Такая позиция Каира находила понимание в Москве и учитывалась при выработке российской линии по отношению к иранской ядерной проблеме.

Египтяне обращали внимание на то, что отказ Израиля присоединиться к Договору о нераспространении ядерного оружия определял их позицию в отношении участия в Конвенции по запрещению химического оружия. Египет выступал за создание на Ближнем Востоке зоны свободной от оружия массового уничтожения, в том числе с участием Израиля и Ирана. Но эти предложения пробуксовывали, а США от них просто отмахивались.

В начале нулевых годов в рамках взаимного сотрудничества была создана российско-египетская рабочая группа по борьбе с террористами{520}. Уже в те годы египетская сторона отмечала, что соблюдение государствами правил «узнай своего клиента», касающихся интернет-провайдеров, являются необходимым условием сужения киберпространства для пропаганды террора. По оценкам египтян, Всемирная паутина по сути превратилась в «энциклопедию террора». Россия, со своей стороны, разделяя эту точку зрения, участвовала в выработке глобальной контртеррористической стратегии ООН, документов ОБСЕ, Совета Европы, «группы восьми».

Существовали и расхождения. Египтяне в те годы были не согласны с внесением Россией Ассоциации «Братья-мусульмане» в список «террористических организаций» и отмечали, что она является де-факто политической организацией и имеет своих представителей в египетском парламенте. Но российское судебное решение по этому поводу было вызвано участием боевиков из числа «Братьев-мусульман» в чеченских событиях. Возможно, это решение было поспешным, но осталось на долгие годы неизменным.

Две стороны обсуждали и проблемы противодействия ядерному терроризму. Были кое-какие разногласия по поводу формулировок, связанных с борьбой с терроризмом, но в целом позиции Москвы и Каира совпадали.

Двусторонние отношения поднимались на более высокий уровень. Это выразилось и во взаимных визитах. Посещение президентом Мубараком российской столицы в 2001 году стало серьезным шагом вперед в этом направлении. По итогам переговоров с президентом В. Путиным была подписана Декларация о принципах дружественных отношений и сотрудничества, принята Долгосрочная программа развития торговли, экономического, промышленного и научно-технического сотрудничества между РФ и АРЕ{521}. Открывались перспективы преодоления стагнации в деловых связях двух стран.

В апреле 2005 года президент России В. Путин первый раз посетил Ближний Восток. Он начал свой визит с Египта, а после Каира направился в Иерусалим и Рамаллу.

Визит Путина способствовал преодолению застоя во взаимных инвестициях. Началось налаживание бизнес-партнерства, хотя и в небольших масштабах. Российская сторона участвовала в египетских предприятиях по сборке тракторов, автомобилей, а также в фирмах, специализирующихся на маркетинговых исследованиях. Это были первые заделы, не слишком крупные, но они показывали тенденцию. Египетские предприниматели открывали в России торговые залы, павильоны по продаже мебели, одежды, обуви. Египетская компания во главе с И. Камалем инвестировала 250 млн долларов в производство самолетов Ту-204{522}, хотя этот проект не достиг запланированных объемов. Свои агентства в России открыли авиационная компания «Иджипт эйр» и туристическая «Иджипт трэвл». Обсуждалось создание специальной российской промышленной зоны в Александрии, хотя этот проект затянулся. Начала работу межправительственная комиссия по торговому, экономическому и научно-техническому сотрудничеству.

Получило импульс культурное сотрудничество: организация выставок и фестивалей, гастроли художественных коллективов, экспедиций. Шло взаимодействие в сфере услуг, медицинской, образовательной и др. В 2006 году в Каире был открыт Российско-египетский университет, специализирующийся на подготовке специалистов по самым современным технологиям. Студенты из России получили возможность обучаться в Аль-Азхаре. В Египте к концу нулевых годов сложилась многочисленная российская диаспора — около 15 тыс. человек, представленная семьями на основе смешанных браков и отдельными гражданами России.

Развивалось духовное общение и контакты между религиозными деятелями в рамках возникших еще в конце ХХ века новых межконфессиональных институтов и форумов. Позитивную роль в этих процессах сыграли Патриарх Московский и Всея Руси Алексий II, посетивший Египет в 2010 году, Патриарх Александрийский и Всея Африки Феодор II, а также представитель Российской православной церкви в Египте игумен Леонид (Горбачев). К этим отношениям конструктивно относилось руководство коптской церкви и крупнейшего исламского университета Аль-Азхар. Все они участвовали в подготовке ежегодно проходивших сессий Международного общественного форума «Диалог цивилизаций».

Новые моменты в отношения внес визит в Москву премьер-министра АРЕ А. Назифа в 2008 году. Стороны обсудили возможность военно-технического сотрудничества. Началось создание соответствующих двусторонних органов по его координации. Значительная часть вооружений в египетской армии была еще советского производства и требовала модернизации или ремонта.

Египетская сторона считала перспективным сотрудничество в космической области, причем как военного, так и гражданского. Шло обсуждение широкого круга вопросов, воздушные перевозки, прямое морское сообщение, участие российских компаний в развитии и модернизации египетской шоссейной и железнодорожной инфраструктуры.

Использование атомной энергии в мирных целях относилось к приоритетным направлениям российско-египетского делового партнерства уже в нулевых годах. Руководство Египта приняло тогда политическое решение подписать межправительственное соглашение с Россией о сотрудничестве на этом направлении. Но дело было непростым: нужно было согласовать место будущей атомной электростанции, мощность реакторов, договориться о финансовых и юридических вопросах. В Москве в марте 2008 года было подписано Соглашение между правительством РФ и правительством АРЕ о сотрудничестве в области мирного использования атомной энергии{523}. Но заключение контракта откладывалось, а тем временем нарастала международная конкуренция в области ядерной энергетики.

Между двумя странами облегчался визовый режим, который в конце концов Египтом был отменен, согласовывались документы по линии министерств юстиции.

К началу второго десятилетия ХХI века торгово-экономические связи между Россией и Египтом увеличились с 0,4 млрд долларов в 2000 году до 2,1 млрд долларов. А с учетом услуг, то есть туризма, они выросли к концу десятилетия примерно до 4 млрд долларов. В 2010 году число российских туристов составило порядка 2,5 млн человек.

Основной объем российских поставок в Египет приходился на пиломатериалы, пшеницу, прокат черных металлов, машин и оборудования. Углеводороды практически отсутствовали. Постоянно будировался вопрос об участии российских предпринимателей в специальной промышленной зоне, где они должны были получить налоговые или иные льготы. Однако этот вопрос затягивался, потому что не были ясны привлекательность и содержание проекта, да и возможности российского бизнеса.

Визит Х. Мубарака в Москву в марте 2009 года означал, что контакты на высшем уровне принимали регулярный характер.

23 июня 2009 года президент России Д.А. Медведев посетил Египет и подписал Договор о стратегическом партнерстве между РФ и АРЕ{524}. Хотя этот документ к моменту написания книги не был ратифицирован, на практике он стал основой мирного сотрудничества. Стороны понимали, что нужно было обеспечить условия для совместных инвестиций в инфраструктуру, особенно традиционную энергетику и альтернативные источники энергии, в общественные работы, жилищное строительство, транспорт, коммуникационные технологии, туризм. В договоре отмечалась важность военного и военно-технического сотрудничества «с учетом взаимных интересов и своих международных обязательств».

Одним из наиболее перспективных направлений было определено научно-техническое сотрудничество, в том числе в области высоких технологий, атомной энергетики, коммуникаций, запуске спутников в коммерческих целях, в сфере медицины и фармацевтики. Крупные российские компании, действующие в сфере углеводородов и строительстве, включая банки и страховые компании, транспортные фирмы стали смелее выходить на египетский рынок.

Расширение российско-египетских связей в первом десятилетии ХХI века сопровождалось формированием правовых, финансовых, организационных структур и институтов сотрудничества, в том числе межправительственных соглашений об избежании двойного налогообложения, о предоставлении режима наибольшего благоприятствования.

Однако объем взаимных инвестиций оставался небольшим. В отдельных отраслях он просто отсутствовал. Даже возросший объем взаимной торговли товарами и услугами значительно уступал показателям, которые сложились у Египта с ведущими высокоразвитыми странами. Были и объективные причины — техническая отсталость ряда отраслей российской экономики, отсутствие должного опыта конкурентной борьбы. Все это объективно сдерживало рост взаимного торгового обмена, хотя тенденция в целом была позитивной.

И все же российско-египетские отношения шли по восходящей, даже несмотря на мировой финансовый кризис 2008–2009 годов. Но руководство Египта отказывалось замечать грозные признаки социально-политической бури, которая перевернет страну и весь арабский мир и наложит свой отпечаток на российско-арабские отношения в целом. И в российском дипломатическом ведомстве, и в спецслужбах, и даже в научном сообществе отмечали кризисные явления в Египте и других арабских странах, но в категорической форме отказывались даже намекать на возможное вмешательство во внутриарабские дела.

«Главный российский козырь на Ближнем Востоке»

Этот заголовок Андрей Крейц[28] дал своему исследованию российско-сирийских отношений{525}. Редко когда западный политолог точно «попадает в десятку». Отметим, что до российского военного вмешательства в Сирии в момент публикации статьи оставалось еще пять лет. Автор тактично не определяет, какой «главный козырь». Ясно, что речь идет не о козырной «шестерке», но и не о «тузе» или «короле». Пользуясь терминами карточной игры, можно скорее назвать Сирию «козырным валетом» или «козырной дамой» в российской политике в регионе.

К этой ситуации Россия шла в постгорбачевский период почти двадцать лет. Стоит напомнить, что Сирия была второй после Египта арабской страной, куда были направлены в 80-х годах прошлого века регулярные советские войска — примерно два полка ПВО{526} наряду с военными советниками других родов войск.

Тесное военно-политическое сотрудничество СССР с Сирией сложилось после выхода Египта из конфронтации с Израилем и заключения с ним мира, когда Каир оказался на орбите Вашингтона. Тогда в условиях отсутствия адекватной замены Египту СССР стал тесно сотрудничать с Ираком, Алжиром, Южным Йеменом, Сирией. Отметим лишь, что экономика никогда не была определяющей в отношениях с Сирией. Объем торгово-экономического сотрудничества с Ираком перевешивал эти показатели по всем другим арабским странам.

При М. Горбачеве состоялись три визита сирийского президента Хафеза Асада в Москву. Последний раз, в апреле 1990 года, вместо лидера сверхдержавы он увидел растерянного человека, который не мог сформулировать стратегические направления российской политики в регионе и спрашивал Асада, как тот может управлять страной в такой сложный период.

Потом на какое-то время в Москве о Сирии забыли. В начале 90-х было не до Сирии. Поглощенная внутренними делами, Россия, потерявшая 14 союзных республик, с трудом определяла свою собственную социально-политическую и международную идентичность.

Отношения с Сирией были свернуты. Специалисты уезжали, на Сирии висел огромный долг России. Ни сил, ни средств, ни желания вкладывать новые средства не было. Правда, по инерции продолжалось кое-какое экономическое и культурное сотрудничество. Были подписаны соглашения о торговле, экономическом и научно-техническом сотрудничестве, об избежании двойного налогообложения, об использовании атомной энергии в мирных целях, о разведке нефти и газа, о работах в области ирригации. Было возобновлено предоставление стипендий для обучения в вузах Российской Федерации. В 2001 году товарооборот между двумя странами составил 163 млн долларов.

Относительное оживление политических контактов было связано с деятельностью Е. Примакова в качестве министра иностранных дел, когда он попытался включить сирийско-израильский трек в переговорный процесс ближневосточного урегулирования. Это вызвало в Израиле интерес, но ни к чему конкретному не привело. К этому времени, в 1981 году, Израиль официально аннексировал сирийскую территорию — Голанские высоты — и интенсивно ее осваивал.

Уже больной, президент Хафез Асад все же посетил Москву в июле 1999 года, но не достиг особых результатов. Декларации содержали общие фразы.

В это время Сирия переживала свои собственные проблемы. Встал вопрос о политическом наследии Хафеза Асада. Его брат Рифаат после попытки переворота был отправлен в почетную ссылку за границу. К должности президента готовился старший сын Асада Басиль, но он погиб в автокатастрофе в 1994 году. Тогда Хафез Асад вызвал из Англии своего второго сына — Башара, который совершенствовал там специальность офтальмолога, с тем чтобы вырастить из него военного и политического лидера и постепенно передать бразды правления. Баланс сил в руководстве партии БААС и в военной верхушке был таков, что передача власти от отца к сыну не вызвала особого сопротивления.

Башар Асад стремился вывести страну из изоляции, наладить отношения с Западной Европой, в том числе с Соединенными Штатами, с соседями — особенно с Турцией. Но над всем висели нерешенные проблемы с Израилем. Да, на линии перемирия на Голанских высотах ни при Хафезе Асаде, ни при Башаре Асаде не было военных столкновений, что устраивало обе стороны. Но согласиться с аннексией этой территории никакое правительство в Сирии не могло.

Антиизраильский настрой, сопровождавшийся резкой критикой союзников и покровителей Израиля, а также тесные связи с Ираном усиливали недружественное отношение США и других западных стран к баасистскому режиму в Сирии. Ни Израиль, ни США не хотели согласиться на военное присутствие Сирии в Ливане, куда были введены сирийские войска на основе соглашения 1989 года в Таифе (Саудовская Аравия) с целью прекращения гражданской войны. Сирия сохраняла независимое поведение, и из Дамаска звучала «антиимпериалистическая» (антизападная) риторика.

Поэтому многим казалось, что в 2003 году, после того как Ирак был оккупирован Соединенными Штатами и их союзниками, на очереди стояла Сирия. Соответствующая пропаганда велась в западных СМИ, но предлога найдено не было. У всех на слуху были фальшивые объяснения интервенции в Ираке, где обстановка день ото дня ухудшалась.

Дипломатическая поддержка Сирии со стороны Москвы была постоянной. Вашингтон лишь заговорил о задаче «демократизировать» Ближний Восток, но пока вмешательство своих вооруженных сил где бы то ни было не предусматривал. В тот момент Россия выправляла прозападный крен своей политики и, стремясь сохранить влияние в мировых делах в качестве одной из крупнейших держав, начинала свое возвращение на Ближний Восток, где полностью доминировали США.

Единственным арабским государством, которое в открытую противостояло тогда американской гегемонии, была именно Сирия. Антисирийские резолюции принял конгресс США. Антисирийская риторика западных СМИ нарастала. Ситуация толкала Москву и Дамаск друг к другу.

Почему Сирия была нужна Российской Федерации? Здесь сыграли роль несколько факторов, каждый из которых мог становиться более важным в какой-то период времени, уходить на второй план, но сохраняться в другой период.

На первом месте, пожалуй, стояли стратегические политические задачи: получить в регионе своего де-факто союзника и укрепить его, во всяком случае, не допустить иностранной военной интервенции.

Сближению помогало существование светского режима с традиционными связями с СССР/Россией. Одна лишь Ассоциация выпускников российских вузов в Сирии насчитывала около 35 тыс. человек. Еще десятки тысяч закончили советские/российские военные училища или академии. Армия была вооружена почти исключительно российским оружием. Более полутора десятков тысяч русских женщин состояли в браке с сирийцами, и, соответственно, их дети росли в смешанных семьях.

Учитывался и фактор отсутствия антироссийской исламистской угрозы из Сирии в тот момент, когда на Северный Кавказ шли финансовые вливания и добровольцы из стран Аравии. Чтобы избежать этой исламистской угрозы, Россия укрепляла отношения с арабскими и мусульманскими странами на государственном уровне, независимо от их режимов, будь то Саудовская Аравия или государства Персидского залива, будь то светская Сирия, где поддерживался аккуратный баланс между различными конфессиями, будь то Египет, почти союзник США.

В целом политика России в регионе в эти годы означала в большей степени реагирование на сложившуюся ситуацию или действия других игроков, а инициативы были скорее декларативными. Эта оценка отнюдь не категорична. Политические ошибки Вашингтона, вызывавшие растущий антиамериканизм масс, и прагматичное осознание местными элитами своих интересов — все это позволяло России и ряду стран Ближнего Востока инициативно определять свои задачи и идти навстречу друг другу.

Стратегическое положение Сирии в Восточном Средиземноморье также привлекало Россию. База снабжения в Тартусе в связи с кое-каким возрождением российского военно-морского флота могла быть востребованной, хотя ремонтные цехи и плавучие пирсы в Тартусе пока ржавели. Экономические отношения были незначительными и определяющей роли не играли, но все помнили, что прежние экономические успехи Сирии были связаны с сотрудничеством с СССР. Тогда были построены плотина и ГЭС на Евфрате, создано водохранилище, расширена площадь орошаемых земель.

Заметим, что в целом курс на связи с Сирией не был легок для российского руководства из-за израильского и американского факторов. В оценках Сирии не было единой позиции российской элиты. На сотрудничестве с этой страной, как и с другими арабскими государствами, настаивала левая оппозиция и часть генералитета, у которого были традиционные, почти союзнические отношения с сирийскими военными. Но противников сближения было немало.

«В последние годы при молчаливом согласии Москвы на эту страну (Сирию) американцы навесили ярлык спонсора международного терроризма, — писал член Думы от КПРФ В. Тетёкин. — Сирия упоминается в российских СМИ, как правило, лишь в негативном контексте. Таким образом, в российских СМИ о Сирии — либо ничего, либо ничего хорошего… Визит Асада в Москву (2005 г. — А.В.) прошел не без мощного сопротивления части верхушки РФ, сделавшей ставку на дружбу с Израилем»{527}.

Первый визит президента Башара Асада в Москву состоялся в январе 2005 года и стал толчком к восстановлению исторических связей. Асад встретился с президентом В.В. Путиным, и обе стороны расценили его как «успешный». Москва списала 73 % сирийского долга, достигшего тогда 13,4 млрд долларов{528}. В своих заявлениях В.В. Путин в скрытой форме критиковал США и Израиль и поддерживал сирийскую позицию. Но это отнюдь не означало какого-либо антиизраильского настроя Кремля.

Визит Б. Асада в январе 2005 года действительно стал историческим рубежом, учитывая, что политика Израиля состояла не только в обеспечении своего безусловного военного доминирования в регионе, но и в задаче ослабить Сирию до полной невозможности сохранить у нее какого-то оборонительного потенциала. Сирийское руководство и в советское время безнадежно рассчитывало на военный паритет с Израилем, который США вооружали по лучшим образцам своего ВПК, но СССР на это не шел. Сейчас Сирия надеялась лишь укрепить свои оборонительные возможности, и Россия, аккуратно маневрируя, шла навстречу.

Генерал-полковник в отставке Леонид Ивашов, руководивший в прошлом Главным управлением международного военного сотрудничества Минобороны России, утверждал: «Наше (российское) военно-техническое сотрудничество с ближневосточными странами, с арабским миром и с Ираном находится под контролем Тель-Авива»{529}.

Отнюдь не все затребованное сирийцами оружие Россия согласилась поставлять. «Что касается оперативно-тактических ракет «Искандер-Э», то тут друзья Израиля встали насмерть, — писал В. Тетёкин. — Вот и сейчас, одновременно с приездом Асада (декабрь 2006 г. — А.В.) в Москву примчался генеральный директор МИД Израиля А. Абрамович»{530}.

В августе 2008 года Россия отказала президенту Асаду в поставке ракет «Искандер-Э» — одноступенчатых твердо-топливных систем с дальностью действия 280–400 км, способных доставлять ядерные или обычные боеголовки.

После январского (2005) визита в Москву президента Сирии стало быстро развиваться экономическое сотрудничество. Товарооборот вырос до 560 млн долларов в год, в 2008 году достиг почти 2 млрд долларов{531}. Он снизился в кризисный 2009 год, затем снова стал расти.

В Сирию пошла продукция российского машиностроения, особенно для нефтегазовой отрасли, товары нефтехимии, — запасные части для энергетических установок, тракторы, грузовики, легковые машины. Российские геологи стали вести разведку на нефть и газ в районе Пальмиры. Были заложены два завода по газопереработке.

Естественно, что стало возрождаться военно-техническое сотрудничество. В армии появились десятки российских военных советников, а в академиях военные преподаватели. До 2006 года Россия не поставляла Сирии современных вооружений, хотя помогала модернизировать и ремонтировать военное снаряжение и готовить офицеров. Уже после 2006 года Сирия усилила свою противовоздушную оборону российскими комплексами среднего радиуса действия.

Но в целом военное сотрудничество было ограничено нежеланием России подорвать баланс сил в регионе. Поэтому, несмотря на просьбы сирийского руководства поставить стране ракеты С-300, Россия воздержалась от этого шага, как и от поставок некоторых других ракет.

Тем временем над Сирией нависла новая угроза. В Бейруте в феврале 2005 года в результате теракта погиб премьер-министр Ливана Рафик Харири, который выступал против присутствия Сирии в Ливане. Немедленно западные и часть арабских СМИ обвинили сирийский режим в этом убийстве.

В Ливане физические расправы с политическими деятелями были нередкими. Причинами могли быть и политические, и межклановые, и межконфессиональные, и бизнес-противоречия, и просто личная неприязнь. Возможно, кто-то из сирийцев в этом тоже участвовал. Но сразу все стрелы были направлены на Сирию, конкретно — на ее президента.

Ситуацию усугубляло и то, что семья Харири тесно сотрудничала в бизнесе с королевской семьей в Саудовской Аравии, а сам Харири был личным другом Жака Ширака, президента Франции, которая имела особое влияние в Сирии и Ливане.

Созданная ООН комиссия во главе с немцем Д. Мехлесом под давлением западных противников Сирии и общей кампании западных СМИ заняла позицию, заранее направленную против Дамаска, что вызвало осуждение Москвы. Но для разрядки обстановки Россия вынуждена была согласиться с резолюцией Совбеза ООН № 1636, принятой в ноябре 2005 года, которая требовала вывода сирийских войск из Ливана, что и было затем осуществлено. Благодаря усилиям российской дипломатии в ней отсутствовала угроза антисирийских санкций{532}.

Однако у Сирии в Ливане остался мощный союзник — шиитская группировка и партия «Хезболла», которые наращивали свое влияние в стране и свои вооруженные силы. Их боеспособность продемонстрировала война с Израилем в 2006 году, в ходе которой его армия не смогла продвинуться сколь-либо глубоко в Ливан, хотя авиаудары разрушили страну и нанесли большие потери гражданскому населению. Израильское руководство списало неудачу на то, что российское оружие, поставленное Сирии, якобы оказалось в руках «Хезболлы».

На международном уровне Сирия демонстрировала солидарность с Россией. Она была второй после Белоруссии страной, которая поддержала военные действия России против Грузии, когда войска президента Саакашвили напали на российских миротворцев и пытались заняться этнической чисткой в Южной Осетии. Поражение Грузии привело к объявлению Южной Осетией и Абхазией независимости и вызвало волну резкой критики России со стороны США и стран Запада.

Важной дипломатической и политической поддержкой Дамаска был визит президента Д. Медведева в Сирию в мае 2010 года. Стороны продемонстрировали свои особые отношения. Российский лидер согласился с сирийскими взглядами по ближневосточному урегулированию, что укрепляло позиции сирийского руководства и международный статус страны. Также прозвучал призыв сделать Ближний Восток зоной свободной от ядерного оружия, на что Израиль даже не прореагировал. В Дамаске Медведев встретился с руководителем ХАМАСа Халедом Машалем{533}. Эти связи формально вызывали публичное раздражение и в Израиле, и в США, но на деле служили взаимному обмену информацией.

Не исключено, что объятия с Россией прагматичному сирийскому руководству казались слишком тесными. Башар Асад стремился найти каналы связей с США и странами Запада.

Отвечая на инициативу Вашингтона, Сирия согласилась участвовать в мирной конференции по Ближнему Востоку в американском Аннаполисе в декабре 2007 года. Встреча закончилась ничем, но жест был на Западе понят. В июле 2008 года президент Франции Николя Саркози пригласил Б. Асада принять участие в церемонии в Париже по случаю создания Средиземноморского союза. В сентябре 2008 года сам Саркози посетил Дамаск. Он встретился там с президентом Сирии, премьер-министром Турции Р. Эрдоганом и с эмиром Катара Хамадом ибн Халифа аль-Тани. В мае 2010 года в Дамаске появился американский посол после пяти лет отсутствия. Но даже после восстановления дипломатических отношений между двумя странами американские санкции против Сирии, наложенные в мае 2004 года и усиленные в 2007 году, были возобновлены президентом Обамой{534}.

Возможно, что отношения с Западом и наладились бы. Страны Запада как бы принимали режим баасистов таким, каким он был, с надеждой на его «либерализацию». Но началась «арабская весна», и возможность избавиться от прежних режимов, тем более с их антизападными традициями, была слишком соблазнительной.

Глава 3

Дети пожирают свои революции. Россия не вмешивается

Коренной вопрос всякой революции есть вопрос о власти в государстве. Без уяснения этого вопроса не может быть и речи ни о каком сознательном участии в революции, не говоря уже о руководстве ею. <…> Для революции недостаточно того, чтобы низы не хотели жить как прежде. Для нее требуются еще, чтобы верхи не могли хозяйничать и управлять как прежде.

Владимир Ленин

Все революции кончаются реакциями. Это неотвратимо. Это закон. <…> И чем неистовее и яростнее бывали революции, тем сильнее были реакции. В чередовании революций и реакций есть какой-то магический круг.

Николай Бердяев

«Революции» с лицом «Фейсбука» или просто «фитна»?[29]

17 декабря 2010 года Мухаммед Буазизи — 26-летний тунисец, безработный обладатель степени бакалавра — попытался торговать с тележки овощами и фруктами. Женщина-полицейский отняла у него товар и вдобавок оскорбила. Попытки пожаловаться властям кончились тем, что его вышвырнули из муниципалитета. Униженный, отчаявшийся, лишенный куска хлеба, молодой человек облил себя горючей жидкостью и поджег.

В страшных муках он скончался спустя немногим более двух недель. О его трагической судьбе разнесли сообщение независимые телеканалы и Интернет. Для мусульманина самоубийство — вообще большой грех, а такая страшная смерть взорвала тунисское общество. Тысячи, а затем десятки тысяч человек вышли на улицы, протестуя против бесчеловечного режима, угнетения, безработицы, коррупции, диктатуры президента Туниса Зина аль-Абидина бен Али и его клана.

Несмотря на принятые властями жесткие меры и даже убийство нескольких демонстрантов, полиция отступила перед массами восставших. Армия не вмешалась. Бен Али бежал (его отказалась принять Франция, и убежище предоставила Саудовская Аравия), страна погрузилась в хаос.

До этих событий Тунис считался раем для туристов, стабильным государством, которое даже за независимость боролось исключительно политическими средствами. Со времен первого президента Хабиба Бургибы страна стала официально светской, с высоким уровнем образования, достаточно многочисленным средним классом, гендерным равноправием (многоженство было официально запрещено, 20 % депутатов парламента — женщины). Шариат играл незначительную роль, вся интеллигенция знала французский язык, ей была близка европейская культура. В республике широко использовался Интернет. Были устойчивы связи с Европой и США. Экономика Туниса неплохо развивалась, нацеленная на сотрудничество с Евросоюзом. В Европе находились до миллиона тунисцев. В страну приезжали несколько миллионов туристов в год.

Но вместе с тем за двадцать три года авторитарного правления Бен Али правительству не удалось решить главную проблему — снизить высокий уровень безработицы, особенно среди молодых людей. Она особенно выросла из-за мирового финансово-экономического кризиса 2008–2009 годов, а также из-за ограничений на иммиграцию в странах Европы. Возникло противоречие между завышенными ожиданиями образованной молодежи и отсутствием возможностей для их реализации. Низы не хотели жить по-старому, верхи не могли по-старому управлять. Организаторами протестов стали образованные молодые люди, координировавшие действия с помощью Интернета, социальных сетей «Фейсбук» и «Твиттер».

Политический произвол и ограничение властями свободы СМИ способствовали распространению идей исламского фундаментализма среди не только беднейших слоев, но и части среднего класса. Авторитарно-полицейский режим подавлял оппозицию, запрещал деятельность исламистских партий. Это, в частности, вызывало симпатии к Бен Али со стороны США и Франции, но многие тунисцы видели в исламистах героев, жертв и врагов ненавистного строя.

Существенной причиной массового недовольства стала коррупция власти. Особую ненависть вызывала семья второй жены президента — клан Трабелси, который захватил самые лакомые куски в банковском секторе, сфере недвижимости, в торговле, туристическом бизнесе и в других отраслях.

Достаточно было искры, чтобы гнев общества выплеснулся на улицы. Самоубийство несчастного торговца фруктами стало такой искрой.

Начался период хаоса, безвластия и разгула криминала, что усугубляло экономический кризис. Демонстрации не утихали, население требовало немедленной передачи власти оппозиции до новых президентских выборов. Ситуацию усугублял наплыв десятков тысяч беженцев из Ливии, но об этом — особый разговор.

Успех в целом мирной революции в Тунисе вдохновил на такие же действия египтян. В арабском мире к 2011 году уже сложилось единое интернет— и медиапространство. События в одной стране немедленно становились известными «от океана до Залива» и подталкивали на похожие действия «интернет-молодежь» в других странах, хотя обстановка могла быть разной. 25 января начались массовые антиправительственные выступления в Египте, 27 января — в Йемене, 13 февраля — на Бахрейне, 15 февраля — в Ливии. На очереди была Сирия и другие страны.

В прошлом веке внутренние кризисы в ряде арабских стран разрешались с помощью военных переворотов, втайне готовившихся узкими группами офицеров. Во втором десятилетии ХХI века смена власти стала происходить на гребне волны массовых протестов, организованных с помощью информационных технологий и подпитываемых спутниковыми телеканалами.

На восстание поднялся Египет, самая населенная арабская страна — 85 млн жителей. С 25 января по 11 февраля 2011 года продолжались массовые народные волнения от Александрии до Асьюта и от Мансуры до Синайского полуострова. Численность их участников то сокращалась до ста тысяч человек, то вырастала до миллионов. Центром восстания, его средоточием, символом стала площадь Ат-Тахрир (в переводе — Освобождение) в центре Каира. Здесь шел непрекращающийся митинг, кипели дискуссии, читали стихи и пели песни, пять раз в день люди молились, давали интервью, позировали перед телекамерами важнейших мировых каналов. Здесь же были разбиты палатки, в которых жили люди, поклявшиеся не покидать эту площадь до победы, сюда подносили воду, пищу, медикаменты, одеяла. Среди митингующих ходили коптские (христианские) священники в темных одеждах и улемы-богословы из исламского университета Аль-Азхар в закрученных тюрбанах. Полиция после столкновений с демонстрантами (по всей стране погибло несколько сот человек) разбежалась. Вокруг площади стояли армейские танки и бронетранспортеры, которые не вмешивались в демонстрации. Общим требованием был уход президента Хосни Мубарака, который правил тридцать два года.

После восемнадцати дней массовых народных волнений президент Мубарак 11 февраля ушел в отставку, но остался в стране.

Власть в Египте взял Высший совет вооруженных сил во главе с министром обороны Хусейном Тантави, который распустил парламент, отменил старую конституцию, объявил о проведении новых выборов, назначил комиссию для выработки новой конституции и, соответственно, нового избирательного закона. Фактически рухнула прежняя партия власти — Национально-демократическая (НДП). Были арестованы Мубарак и его сыновья, несколько министров, замешанных в особо крупных актах коррупции.

Победа народного мирного восстания не ограничилась этими видимыми результатами. Может быть, психологический результат восстания был важнее его временных политических итогов. Люди преодолели страх, постоянный страх перед силой репрессивной машины государства, перед власть имущими, их охватило чувство ликования от завоеванной свободы. Восставшие считали, что после долгого периода авторитарного режима, унижений и бессилия они вновь обрели человеческое достоинство.

Перед мощью народных выступлений появился страх у власть имущих, в том числе у генералитета, страх перед силой народного гнева.

А что дальше? Что должно было определить политическую систему Египта, его экономическую структуру, путь развития египетского общества? Какие силы реально действовали в стране и что могло получиться из их взаимодействия или столкновения?

Главной силой в стране после революции осталась армия.

Становым хребтом военного режима в Египте всегда были привилегированное офицерство и генералитет. Они не только пользовались различными социальными благами — высокой зарплатой (на фоне массовой бедности населения), хорошими жилищными условиями, медицинским обслуживанием, клубами, спортивными сооружениями, — но со времен Садата могли заниматься бизнесом. Они руководили военной промышленностью, которая частично стала работать на внутренний рынок гражданской продукции. После выхода в отставку многие офицеры и генералы занимали важные посты в администрации, в правлениях частных компаний и банков. Большинство губернаторов египетских провинций были бывшие генералы.

В ходе народного восстания армия, которая пользовалась популярностью и уважением в стране, в том числе и среди масс населения, занимала нейтральную позицию. Она прошла по тонкому лезвию между преданностью режиму, его главе — Мубараку и сочувствием к народным волнениям. Армейское руководство понимало, что перемены и реформы в стране необходимы. Но как проводить реформы, сохраняя свои прежние привилегированные позиции и политическое влияние?

Армия поддерживала тесные связи с Вашингтоном, получая от США каждый год военную помощь в размере 1,3 млрд долларов, за годы правления Мубарака была перевооружена, в основном американцами; лишь часть оружия советского производства осталась в ее распоряжении. Один из первых декретов нового военного руководства гласил, что прежние международные договоры, в том числе мирный договор между Египтом и Израилем, останутся действующими.

Вторая главная сила, которая стала участвовать в формировании нового политического курса и структуры страны, — «Братья-мусульмане», наиболее сплоченная и массовая социально-политическая организация.

Она была создана еще в 1928 году, всегда опиралась на массы религиозно настроенного населения, для которого были чужды «игры эфенди», то есть прозападных правящих классов, лозунги «демократии», «либерализма», «свободных выборов» и т. д. Эта организация проповедовала возвращение к «истинно исламским ценностям», к следованию законам шариата. Она широко развернула сеть благотворительных учреждений — больниц, школ, приютов.

«Братья» находились в оппозиции к королевской власти. В конце 40-х годов прошлого века тогдашний премьер-министр страны пал жертвой их боевиков, а в ответ власти организовали убийство лидера «Братьев» — Хасана аль-Банны.

После короткого флирта с режимом Гамаля Абдель Насера представители «Братьев-мусульман» организовали неудачное покушение на популярного президента. Организация была запрещена, а ее активисты оказались в концлагерях вместе с коммунистами, проамериканскими либералами и другими оппозиционерами. Многие «Братья-мусульмане» были подвергнуты пыткам, некоторые казнены.

Организация была фактически реабилитирована после прихода к власти президента Анвара Садата в 1971 году. Но, страшась ее силы, и Садат, и сменивший его президент Мубарак держали «Братьев-мусульман» на полулегальном положении.

Руководство «Братьев» стало делать упор на легальную деятельность.

В качестве независимых депутатов или представителей некоторых оппозиционных партий «Братья-мусульмане» стали участвовать в парламентских выборах. На предпоследних (до революции) выборах 2005 года, даже в условиях ограничений, репрессий и фальсификаций, они завоевали 88 мандатов{535} — почти 20 % парламентских мест. Но в ходе последних выборов в ноябре — декабре 2010 года из-за массовой фальсификации, арестов и давления властей «Братья» лишились представительства в парламенте.

Руководство «Братьев-мусульман» решило не участвовать в первые дни в волнениях, но оно позволило своей организации молодежи выйти на улицы вместе со всем народом. Мало того, именно молодые «Братья-мусульмане», как оказалось, действовали наиболее дисциплинированно.

Накануне восстания исламизация жизни в Египте становилась все более массовой и глубокой. Шариат стал основным источником египетского законодательства еще в 1982 году.

«Братья-мусульмане» участвовали в первых переговорах с представителями власти. В комитет юристов по созданию новой конституции был включен и правовед, представлявший эту организацию. Хотя внутри армии деятельность «Братьев-мусульман», как и любых других религиозных организаций, запрещена, среди рядовых и офицеров всегда было и остается немало их сторонников.

Сила, которая организовала восстание, — молодое поколение 20–30-летних достаточно образованных египтян, которые были настроены оппозиционно к режиму, проповедовали демократические принципы — свободные выборы, свободные СМИ, права человека, человеческое достоинство. Это люди отнюдь не из самых бедных семей. Они связывались друг с другом по Интернету. С помощью системы социальных сетей «Фейсбук», «Твиттер», «Ютьюб» они смогли поднять на восстание, организовать и сплотить сначала десятки, а потом сотни тысяч и миллионы людей. Они не были и не являются политической партией. Их политические взгляды разнообразны, порой противоречивы. Они не оформились как единая организация.

Молодые люди установили контакты друг с другом, с тунисскими компьютерщиками и выработали оказавшуюся успешной тактику народного восстания, включая технические детали.

К этим молодым людям примыкали довольно слабые оппозиционные партии, в том числе либерально-демократические, — «Кифая» (что означает «довольно, хватит»), «Аль-Гад» («Завтра»), «Молодежное движение 6 апреля» — группа, объединенная вокруг Мохаммеда эль-Барадея, нобелевского лауреата, бывшего главы МАГАТЭ (Международное агентство по атомной энергии), у которого проявились политические амбиции.

Оставшиеся в тени из-за гражданской войны в Ливии политические страсти в Египте не утихали и в последующие месяцы. Еще и еще раз менялся состав правительства. Многие требовали демонтажа всей структуры безопасности. Шли столкновения между противниками и сторонниками этих мер, были жертвы. В Каире были сожжены штаб-квартира тайной полиции, а еще ранее — здание ЦК бывшей правящей Национально-демократической партии. После того как на площади Ат-Тахрир в ходе антиправительственного восстания обнялись полумесяц и крест, вражда на улице вновь разделила коптов-христиан и мусульман. Произошли кровавые стычки, были сожжены церкви.

Власть в стране взял и пока что сохранял Высший совет вооруженных сил во главе с Тантави. Но лишь единицы знали, что накануне этого решения начальник египетского Генштаба Сами Энан несколько дней сидел в Вашингтоне, в Пентагоне, согласовывая с американцами план действий. Было решено пожертвовать Мубараком, но сохранить власть в руках военных, которые должны были начать реформы.

Народ не знал закулисной истории и ликовал.

Но революции имеют свою логику. Ее составная часть — наращивание требований.

Улица не просто кричала и митинговала. Она добивалась многого. Военный совет отступал шаг за шагом. Была распущена НДП и конфискованы ее фонды и ее имущество. Мубарака и его сыновей отдали под суд. Еще несколько десятков высших коррупционеров оказались за решеткой. Толпа требовала крови. Пока своих робеспьеров, троцких или свердловых не появилось. Но кто знал, что будет дальше… Были смещены все руководители государственных СМИ. Свободная печать воздействовала на политику и кадровые назначения.

Но, как и в любой революции, все было хаотично и противоречиво. Бастовали студенты, требуя повысить отметки, полученные ими на экзаменах. Бастовали ученики старших классов школ, требуя облегчить учебные программы. В социальных сетях молодые активисты распространяли призывы к соотечественникам соблюдать правила дорожного движения и не свинячить на улицах (вспомним: «Граждане! Будьте культурны! Не плюйте на пол, а плюйте в урны!»).

Поступали сообщения о том, что салафиты (крайние исламисты) разрушали надгробья и склепы над могилами святых, почитаемых суфиями, мусульманскими мистиками. Шли столкновения на кладбищах. Из Афганистана, Пакистана, из стран Западной Европы возвращались сотни членов «Аль-Джихад аль-Ислами» и других террористических мусульманских организаций. Они, мол, были борцами с прежним деспотичным режимом Мубарака. Все тревожнее были сообщения о ситуации в экономике. Люди ожидали немедленного улучшения своего положения, а оно ухудшалось. Доходы от туризма резко упали. Удар пришелся по служащим гостиниц, гидам, торговцам, шоферам такси. Золотовалютные резервы страны сократились на несколько миллиардов долларов. Из страны «убежали» многие миллиарды долларов частных вложений.

В Каире автор беседовал с теми, кто через Интернет, «Фейсбук», «Твиттер», «Ютьюб» стал организатором египетской революции. Не важны их имена, они их не скрывали, «пожалуйста, цитируйте нас», но их не знала наша публика. Брендом этой группы стал их приятель У. Гонем (о нем — ниже). Он был занят в день встречи. Раскованные, образованные ребята. Совершенно искренние. Патриоты. Революционеры. Один из них на площади Ат-Тахрир потерял глаз… Умные и, пусть простят они меня, наивные, увлеченные западными лозунгами и ценностями.

Постарался расположить их к себе. Раскрыл свою книгу «Египет и египтяне»{536} и прочитал посвящение и заключение. Им понравилось. Сказал, что приехал учиться, а не учить, изучать обстановку, и потекла откровенная беседа с жаркими спорами{537}.

— Когда вы решили, что настал час Х для революции?

— Мы не планировали революции. Мы не собирались устраивать революцию, хотя знали об успехе наших тунисских братьев. Мы призвали людей на демонстрацию против ненавистной полиции. Хотели испортить праздник полиции 25 января. Рассчитывали, что на демонстрации выйдут тысяч сорок, а вышло больше двухсот тысяч. Были жертвы. А дальше стало ясно: народ не хочет Мубарака. 28 января после пятничной молитвы на улицу вышел миллион протестующих и еще несколько миллионов по всей стране. Ненависть вырвалась наружу. А дальше — дело известное. Полиция после нескольких попыток расправиться с демонстрантами разбежалась, а армия была вместе с народом.

— Каковы ваши задачи?

— Демократия. Возвращение человеческого достоинства. Возвращение величия Египта. Свобода. Свободные выборы.

— Знаете ли вы, что все революции всегда приводили к экономическому упадку? Люди надеялись на немедленное улучшение ситуации, на немедленное улучшение своего личного положения. Но этого не будет.

Один из них сказал:

— Но ведь коррупционеры перевели за границу десятки миллиардов долларов. Мы их вернем.

— Простите, — возразил я, — из Африки за пятьдесят лет независимости был незаконно вывезен почти один триллион долларов. Вы знаете, сколько удалось вернуть за многие годы усилий? Один миллиард — одну тысячную часть награбленного.

Ребята погрустнели. Но потом один из них сказал:

— Но мы же нужны демократическому Западу. Запад нам по может.

…Офис «Братьев» в одном из отдаленных районов Каира. Скромное, непритязательное жилище. Охраны почти не было или ее не было видно. Сновали посетители. Руководители в отутюженных европейских костюмах, с галстуками, бороды аккуратно подстрижены. Речь одного из руководителей «Братьев-мусульман» Саада Хусейни была спокойной и взвешенной. Мы говорили по-арабски, но тут же сидел готовый помочь дипломант московского Менделеевского института, кандидат химических наук, женатый на русской. Мой собеседник — бывший член парламента созыва 2006–2010 годов — был официальным представителем фракции «Братьев-мусульман» в том парламенте. В следующий парламент подручные Мубарака не пропустили «Братьев».

Беседа была дружеской и откровенной. «Братья» по решению нашего суда 90-х годов числились «преступной террористической организацией». Поэтому у нас с ними не было официальных контактов. Президент России Д.А. Медведев только что освободил меня от должности своего представителя по связям с лидерами африканских государств. Поэтому я как свободный ученый мог встречаться с кем угодно{538}.

— Наконец-то вы пришли к нам, в нашу штаб-квартиру. Мы, «Братья», всегда хотели встречаться с русскими и вести открытый диалог, — говорил Саад Хусейни. — Это в интересах России, Египта и всего человечества. Мы помним, как вы помогали Египту и Палестине, мы помним, как вы помогали создавать наши вооруженные силы, строить высотную Асуанскую плотину, возводить заводы, готовить кадры. Мы этого не забудем. После распада СССР в мире образовалась пустота. Раньше был баланс сил в интересах человечества, а значит — и в интересах арабских стран. Сейчас баланс нарушен. Россия — великая держава, и она должна играть большую роль в мире, в том числе в нашем регионе.

— А какова ваша позиция в отношении конкретных событий?

— Напомню, что когда Грузия вела войну в Осетии, а министром обороны Грузии тогда был гражданин Израиля, мы поддерживали Российскую Федерацию, мы поддерживали Россию в войне против Грузии. Мы приветствуем диалог с русскими в любом формате, или на официальном уровне, или в рамках НПО в интересах двух стран. Но препятствия — с вашей стороны. Мы очень сожалеем, что в России все еще числимся в «черном списке» террористов и преступников. Наши постулаты следующие: упадок нравов в мусульманском мире предполагает неприятие и осуждение «других», вызывает волну экстремизма и терроризма. Мы понимаем, почему рождается насилие. Но мы против насилия, против терроризма, хотя мы за право сопротивляться агрессии и оккупации. Мы осудили теракты 11 сентября в США. Именно мы сдерживаем терроризм в мусульманском мире, поэтому некоторые террористы называют нас «неверными». Резюмирую свои слова: мы хотим больше связей с Россией, мы ждем снятия с нас обвинений в терроризме. Вы уже опаздываете, а кто опаздывает, тот теряет позиции.

— Играли ли «Братья» роль в революции?

— Наша молодежь участвовала в переписке по «Фейсбуку», и мы разрешили молодым «Братьям» участвовать в демонстрациях 25 января, причем не только в Каире, но и по всей стране, особенно в индустриальном центре Махалле-эль-Кубре. А 28 января мы решили, что все «Братья» должны участвовать в революции как часть народа, но не выдвигать особые требования. «Свобода! Справедливость! Демократия!», «Мубарака — в отставку!» — это были лозунги всех и в том числе наши лозунги. Вместе с тем мы выступали против насилия, даже против насилия в отношении полиции. Если бы не наше участие, не обошлось бы без еще больших жертв.

— Каковы ваши планы по созданию собственной партии?

— Некоторое время назад была создана партия «Васат» из числа молодых «Братьев». Теперь мы создаем массовую Партию свободы и справедливости, чтобы ее зарегистрировать. Может быть, мы создадим свой телевизионный канал и газету. Мы не против закона, запрещающего образование партий по религиозному принципу. У нас будет светская партия. Мы хотим усилить и активизировать политическую жизнь Египта, не претендуя на монополию власти. 20–30 % мест в парламенте для нас достаточно. Мы знаем, что Египет ждут очень трудные времена, поэтому, в частности, мы не хотим принимать на свои плечи всю ответственность. Экономическое положение ухудшается. Возможна так называемая «революция голодных». Нужно этому помешать путем активной борьбы с коррупцией. У многих есть наивные надежды — вернуть деньги, украденные коррупционерами, переведенные в западные банки, а потом раздать эти деньги. Все это нереально. Нужно создавать условия для гармоничного экономического развития. Мы надеемся, что выборы будут честными, и в парламенте мы сможем отстаивать свои принципы.

— Как вы относитесь к будущим отношениям с Израилем?

Мой собеседник попеременно употреблял термины — то «сионистское образование», то «Израиль».

— Мы уважаем мирные договоры, заключенные Египтом. Но с «сионистским образованием» — дело особое. Есть три варианта.

Первый — полностью отменить мирный договор. Второй вариант — оставить его в неизменном виде. Третий вариант, за который мы выступаем, — предложить народу обсудить содержание договора после выборов. Пусть говорят все. После этого провести референдум или голосование в парламенте. Мы будем выполнять волю большинства народа. Если народ решит изменить договор, будем вести переговоры.

Мы оба понимали, что мой собеседник озвучивал тезисы, предназначенные для передачи российскому руководству. Возможно, что в других обстоятельствах акценты были бы расставлены по-другому.

…Прошло примерно полгода, и мы снова встретились. Я прилетел тогда из Саудовской Аравии сразу после трагических событий у здания телевидения 9 октября 2011 года. В Эр-Рияде все казалось спокойным, а Каир кипел. Копты протестовали против разрушения церкви в районе Асуана. Произошли столкновения с военными. Было убито два с половиной десятка демонстрантов и примерно десять военнослужащих. Египет содрогнулся. Из груди большинства вырвался крик на экраны телевизоров, на страницы газет: «Не допустим раскола страны! Не допустим межконфессиональной розни!» В одной из газет — рисунок: плачущая мать-родина, а у ее колен умирают в крови два ее сына — мусульманин и христианин.

Мы встретились с Саадом Хусейни в городе-спутнике Шестое Октября, в полдвенадцатого ночи. Мой собеседник выглядел усталым, занятый почти круглые сутки на митингах и собраниях, но казался еще более уверенным, чем на прошлой встрече.

— Мы создали объединение «Демократический альянс» во главе с нашей Партией свободы и справедливости. В него входит почти сорок других партий и организаций. Победа на выборах обеспечена.

— А уступят ли военные власть?

— Дело военных — защищать родину и не вмешиваться в политику. Они должны вернуться в казармы. Мы не допустим, чтобы военные отменили или отложили выборы в парламент.

…Встреча с аналитиком и журналистом из другого лагеря — Имадом Гадом произошла в Центре стратегических исследований газеты «Аль-Ахрам». Со времен Мухаммеда Хасанейна Хейкала — друга президента Насера — «Аль-Ахрам» была крепостью египетских интеллектуалов, имеющих западное образование. Сам Гад, копт, демократ, либерал, был как бы неофициальным представителем «Блока Египет», который объединил либералов, светские партии, левых. К ним примыкали представители туристского бизнеса, опасавшиеся за свое будущее, умеренные исламисты, мистики ислама — суфии, противники салафитов, а также значительная часть «интернет-молодежи».

Наш собеседник был настроен решительно против «Братьев-мусульман», надеялся на успех «Блока Египет» на выборах. Но на прощание он с горечью сказал:

— Нужно еще лет пятьдесят, чтобы в Египте установилась на стоящая демократия.

«Да, прав он, — подумал я. — Но решать это самим египтянам. Они должны попробовать власть исламистов».

И была еще одна встреча — с лидером левой партии «Ат-Тагаммуа» Рифатом Саидом. Бывший коммунист, проведший полтора десятка лет в насеровских тюрьмах и концлагерях, где его били и пытали, когда-то рассчитывающий на поворот Египта влево в сотрудничестве с СССР, он остался блестящим аналитиком, но мрачноватым скептиком:

— Сейчас резко растет влияние салафитов, особенно среди неграмотного населения. Их щедро субсидируют Саудовская Аравия и другие монархии Залива. Идеологически они — родные братья. Чтобы не потерять электорат в их пользу, «Братья-мусульмане» вынуждены дрейфовать вправо. Ожидать успеха просвещенных интеллектуалов за пределами Каира и Александрии просто невозможно. Да и здесь они в меньшинстве. В Египте нет или почти нет демократических и светских традиций. Египет — не Турция. У нас даже армия пронизана происламистскими настроениями.

— Но армия обеспечивает безопасность.

— Да, безопасность нужна для нормального функционирования государства. А сейчас в условиях разрушения государственных структур такой безопасности нет, особенно за пределами Каира.

— Уйдет ли армия в казармы?

— Сомневаюсь. Кто же добровольно отдаст власть? Может быть, обстоятельства заставят.

Причины. Движущие силы. Следствия

Цунами революций и движений протеста в Северной Африке и на Ближнем и Среднем Востоке коренным образом изменило геополитические реалии не только этого региона, но воздействовало на международную обстановку в целом. Дело даже не в том, что волнениями были охвачены арабские страны также «к востоку от Суэца». От событий в северной части континента не могут быть иммунизированы как страны, лежащие к югу от Сахары, так и государства северного пояса Ближнего и Среднего Востока и даже Европы. Причина революций, их характер, движущие силы, внешнее воздействие, методы, результаты требуют серьезного и непредвзятого подхода именно для того, чтобы представить себе будущий виток исторического развития отнюдь не только на Ближнем и Среднем Востоке и не только в других развивающихся странах.

Революции и протестные движения в арабском мире воздействовали на мировые энергетические рынки, временно выросли цены на нефть. Правда, наиболее важное значение имела ситуация в Саудовской Аравии и Иране — этих самых крупных экспортеров углеводородов, — а там сохранялась стабильность. Но арабские волнения произошли как раз в момент завершения «сланцевой революции», когда добыча нефти и газа из сланцев и битуминозных песков в США и Канаде обрушила цены на углеводороды, а США стали независимы от их импорта с Ближнего Востока.

Выработка стратегии по отношению к революционным событиям в регионе стояла на повестке дня внешней политики России, США и других стран НАТО, а также Китая. Существенным образом могли измениться геостратегическое положение Израиля и процесс арабо-израильского урегулирования.

Передадим слово человеку, который долгие годы держал руку на пульсе отношений России с арабскими странами и Израилем — заместителю министра иностранных дел РФ Михаилу Леонидовичу Богданову{539}.

Автор. Как вырабатывался наш подход к «арабской весне»?

М.Л. Богданов. Конечно, мы внимательно отслеживали то, что происходило в арабских странах. Что касается российского подхода, то однозначного ответа на этот вопрос нет, потому что ситуация была очень сложная. Наша официальная позиция заключалась в том, что мы не вмешиваемся во внутренние дела суверенных государств. Мы не давали оценок руководству и оппозиции, потому что исходили из того, что накапливались социально-экономические и политические проблемы, а многие руководители засиделись на своих постах, в креслах президентов. Происходило накопление взрывоопасного материала. Некоторые представители левых сил говорили, что надо лучше изучать труды Маркса и Ленина, где есть четкое определение революционной ситуации: когда «верхи» не могут, а «низы» не хотят, накапливается взрывоопасный материал, и в какой-то момент происходят революционные выступления, взрыв социальный, и он приводит к изменению социального строя. В данном случае социальный строй не изменился. Я имею в виду, что в основном эти события происходили в республиках. Некоторые говорили: вот видите — монархии удержались, а республики стали разваливаться. Хотя, если немножко отойти по времени назад, то и в Египте несколько десятилетий назад был монархический режим, и в Ливии, и в Ираке, а потом появились республики. Так что все это относительно, надо смотреть в ретроспективе и в перспективе.

Но хочу еще раз подчеркнуть, что наш официальный подход был такой: мы принципиально не вмешиваемся во внутренние дела. Мы все время говорили, что сами народы должны решать свою судьбу, а мы понимаем чаяния арабских народов на лучшее будущее, на большую демократию, на большие свободы. Во многих странах, конечно, «демократия» была относительная, а режимы опирались на спецслужбы и на силовые структуры. Наша позиция заключалась в том, что все это — дело самих народов, а мы не вмешиваемся.

Автор. У нас был какой-то диалог с арабами по поводу этих событий?

М.Л. Богданов. Мы все время предостерегали арабов, что очень опасно выпускать эти процессы за рамки конституционных механизмов. Мы всегда выступали за то, чтобы соблюдались действующие конституции, а народ давал бы оценку, ту или иную, правящим кругам через выборы. Когда собирается много людей на площади Ат-Тахрир, допустим, или где-то на улицах тунисских городов, или в Сирии, а нам говорят, что это — глас народа, появляются сомнения, потому что демонстрации на площадях отдельных городов — это еще не выражение чаяний всего народа. Мало того, мы всегда исходили из того и говорили об этом нашим арабским и западным партнерам, что вопрос в принципе должен стоять не о свержениях устоявшихся режимов. Главный вопрос, каким будет режим следующий. Он может быть хуже или лучше, поэтому нужно просчитывать ситуацию вперед.

Посмотрим, например, на революцию 1978 года в Иране. Там засиделся у власти шах, его режим сгнил, он вызывал критику и даже отторжение у очень многих общественно-политических сил. И либералы, и исламисты, и левые — все были недовольны режимом. Антишахские настроения объединили всех. А в процессе революционном сразу началась борьба за власть на основе абсолютно разных, диаметрально противоположных, исключающих друг друга социально-экономических программ. После бегства шаха началась настоящая революция, проба сил в новых условиях. И в Египте, и в Тунисе предыдущий режим ушел, и началась борьба за власть между исламистами, либералами, левыми, правыми. Особая роль принадлежит армии. Может ли она стабилизировать обстановку? Захочет ли она стабилизировать обстановку или отойдет в сторону? Это очень важный момент.

Автор. Конечно, была специфика от страны к стране. Но проблема-то шире.

М.Л. Богданов. Естественно. Если народ выходит на улицы, конечно, надо прислушиваться к настроениям в народе. На то она и оппозиция, чтобы власти получили сигнал: идет что-то не так, что-то надо исправить. Тогда возникает вопрос: а зачем конституция? Зачем проводить какие-то выборы и ждать четыре-пять лет, когда в любой момент демонстранты выходят на улицы и говорят: «Народ хочет падения режима!» Я не говорю о воздействии на «народ» своих и прочих «свободных» СМИ. Это по сути одна и та же формула «цветных революций».

Революции охватили страны региона не потому, что там была самая страшная бедность в мире. Глинобитные трущобы Каира утыканы телевизионными антеннами. В домах есть электричество и нередко вода, а дети почти все ходят в школу. Ситуация в Тунисе была еще лучше, а о Ливии и говорить не приходится. Даже в Йемене ситуация не была катастрофической.

Не потому, что они были голодными. В среднем даже египтянин получал калорий выше общепринятой нормы благодаря субсидированным ценам на лепешки, растительное масло, сахар, хотя, конечно, без европейской доли в диете мяса, овощей, фруктов, молока.

За последние двадцать — тридцать лет резко возросла средняя продолжительность жизни во всех арабских странах, что говорило о существенном улучшении положения масс и медицинского обслуживания.

Не потому, что здесь был экономический застой. Наоборот, средние темпы прироста ВВП в Египте в нашем веке — 5–7 % в год (около 4 % даже в кризисный 2009 год) — были выше среднемировых, хотя и ниже китайских или индийских. Достигнутый уровень — примерно 6 тыс. долларов на душу населения в год (по ППС) — выглядел неплохо{540}.

Не потому, что в арабских странах были самые деспотичные и репрессивные режимы на земле. Были и есть режимы много хуже и страшнее. В Египте, Тунисе все же существовала оппозиционная пресса, была развита система адвокатуры. Хотя были и произвольные аресты, и пытки в тюрьмах и концлагерях.

(По общепринятым стандартам, ливийский режим был более репрессивный. Это — одна сторона дела. Но, с другой стороны, он уделял больше внимания решению социальных проблем.)

Не потому, что Египет, Тунис, Ливия, другие страны стали чемпионами по коррупции. В этих странах традиционно была чудовищная коррупция. Но в списке самых коррумпированных стран они находились где-то в середине. Хотя оговоримся, что общепризнанных критериев определения уровня коррупции не существует.

Несомненно, что социальную напряженность усилило всемирное повышение цен на продовольствие. Это было вызвано как плохими погодными условиями в некоторых государствах — основных производителях продовольствия, так и перераспределением части продовольственных культур на производство биотоплива, а также повышением спроса на высококачественное продовольствие в развивающихся гигантах — Китае и Индии.

Но, опять-таки, катастрофической ситуации не было.

И все же и разрыв между богатством и нищетой, и репрессивный характер автократических режимов, и безработица, и коррупция складывались в критическую массу, потенциально готовую к дестабилизации, если не к региональному взрыву. Почему же произошли революции и массовые волнения именно в 2011 году?

Очень существенная составляющая часть кризиса — демографическая. Ученые называют ее «молодежный бугор». В чем его суть? Двадцать — тридцать лет назад благодаря успехам медицины, некоторому улучшению социальных условий резко снизилась детская смертность. Но фертильность женщин — то есть количество рождений на каждую женщину — временно оставалась прежней. Снижение рождаемости происходило, но отставало от снижения смертности. И ко второму десятилетию XXI века в арабских странах до 40–50 % населения составляла молодежь в возрасте 15–30 лет, в том числе 20–29-летние, а это — наиболее пассионарные, нетерпеливые и решительные. Прирост населения почти «съедал» рост душевого дохода{541}.

«Быстрый рост [удельного веса] молодежи может подорвать существующие политические коалиции, порождая нестабильность, — отмечает американский исследователь Дж. Голдстоун. — Большие когорты молодежи зачастую привлекают новые идеи или гетеродоксальные религии, бросающие вызов старым формам власти. К тому же, поскольку большинство молодых людей имеют меньше обязательств в плане семьи и карьеры, они относительно легко мобилизуются для участия в социальных или политических конфликтах. Молодежь играла важнейшую роль в политическом насилии на протяжении всей письменной истории, и наличие «молодежного бугра» (необычно высокой пропорции молодежи… в общем взрослом населении) исторически коррелировало с временами политических кризисов. Большинство крупных революций… — [включая и] большинство революций XX века в развивающихся странах — произошли там, где наблюдались особо значительные молодежные бугры»{542}.

Отметим, что в Латинской Америке наиболее отчетливый «молодежный бугор» приходился на 70–80-е годы прошлого века, что и совпадало с пиком социально-политических волнений. В большинстве арабских стран «молодежный бугор» спадет через пять — семь лет. Критически опасная масса протестов в сочетании с другими обстоятельствами пришлась именно на 2009–2012 годы.

Быстрый рост общей численности молодежи требовал кардинально увеличивать количество новых рабочих мест, что представляет собой очень сложную задачу. Всплеск же молодежной безработицы имел особо мощный дестабилизирующий эффект, создавая армию потенциальных участников для политических, в том числе революционных потрясений.

Масса активной молодежи, в отличие от прежней эпохи, как правило, образованные или полуобразованные люди. Уровень образования падал, а численность выпускников вузов росла. У них велики социальные амбиции, но мало амуниции. Телеканалы на арабском языке «Аль-Джазира», «Аль-Арабийя», исповедовавшие западные ценности в арабской оболочке, действовавшие по западным стандартам, давали свое видение мира. А работы-то не хватало. А зарплаты были низкими, если вообще были. А денег на калым и женитьбу не хватало. Молодежь психологически была готова к протестному взрыву почти во всех арабских странах.

Авторы книги «Революции и нестабильность на Ближнем Востоке» пишут: «Фактор относительно высокого образовательного уровня ударной силы арабских революций (некоторое исключение здесь составляет, пожалуй, лишь Йемен) явился в целом важным обстоятельством, наложившим отпечаток на события «арабской весны». Около половины египетских безработных относились к возрастной группе 20–24 года, многие с высшим образованием. События, может быть, поэтому были и относительно бескровными. В Египте погибло несколько сот человек»{543}.

Само достаточно быстрое развитие экономики в тех или иных странах тогда, как и теперь, не гарантирует стабильности, потому что сопровождается ломкой прежних социальных устоев, переливанием рабочих из одного сектора деятельности в другой, столкновением традиционного или неотрадиционного мышления и поведения с новыми ценностями, которые приходят в основном с Запада. Растущий средний класс и национальная буржуазия недовольны засильем традиционной коррумпированной бюрократии. Простые проценты прироста ВВП отнюдь не означают создание или укрепление социальной стабильности. Экономике, чтобы выдержать конкуренцию современных секторов, требуется развитие новейших технологий, где более высокий уровень квалификации и меньшее количество рабочих рук. Исчерпывается экстенсивный потенциал экономического развития, и он не успевает замениться на интенсивный наукоемкий потенциал.

Мало того, из деревни, где традиционно высока рождаемость, избыточное население, прежде всего молодежь, выдавливается в города. Рост производительности труда в сельском хозяйстве дает дополнительный стимул для выталкивания «излишнего» населения. Напряженность создается именно в крупных городах, где увеличивается безработица, количество недовольных, создается пояс трущоб.

Как правило, политические режимы в своей эволюции запаздывают с изменениями социальных и экономических структур.

Специфика от страны к стране

Если взять арабские страны, охваченные революциями и волнениями, мы обнаружим в каждой из них свои специфические черты.

Наиболее «спокойно» развивалась обстановка в Тунисе. За несколько месяцев политическая напряженность несколько снизилась. Руководство Всеобщего союза трудящихся Туниса было удовлетворено принятием решений о приостановке действия ряда положений конституции и проведении выборов в Национальное учредительное собрание (высший орган законодательной власти). Вернувшись из эмиграции, исламисты резко активизировались.

Силы внутренней безопасности при поддержке подразделений национальных вооруженных сил стали задерживать бежавших из мест заключения преступников и изымать у населения оружие и боеприпасы.

Из революции и последовавшей за ней нестабильности максимум успеха на первом этапе извлекли исламисты. У них была широкая социальная база. Они и победили на выборах 23 октября 2011 года, прошедших в свободной обстановке. Их партия «Ан-Нахда» в союзе с двумя партиями сформировала правительство{544}. Но они не смогли решить социальные проблемы. Росли цены на продовольствие. Безработица не уменьшилась. Десятки тысяч людей хотели бы бежать в Европу, которая закрывала свои границы. Экстремисты стали прибегать к террору.

Экономических и социальных проблем исламисты не решили, но зато начали вводить элементы шариата в правовую систему, форсировать исламизацию общественной жизни, ущемляя гражданские свободы.

Возникли конфликты между исламистами и светскими деятелями внутри самого исламистского движения и внутри светских сил. Партия «Ан-Нахда» мудро решила отказаться от полноты власти, сохранив надежды на будущие успехи. В январе 2014 года было сформировано правительство министров-профессионалов в результате вынужденного диалога и компромисса между исламистами и светской оппозицией, а затем создана коалиция.

О Египте нужно говорить особо. Разрыв между богатством и нищетой существовал в Египте пять тысяч лет. Но современные египтяне знали, КАК люди становились сверхбогатыми: благодаря приватизации наиболее лакомых кусков государственной собственности, получению почти бесплатных земель для будущего развития, привилегированным займам государственных банков, доступу к государственным заказам, появлению совместных предприятий с иностранными корпорациями.

Около 40 % населения жили на 1–2 доллара в день{545}, питались лепешкой с бобами, а «элита» строила для себя виллы с полями для гольфа, со всеми услугами и службами, которые имеют привилегированные классы на Западе, воздвигала дворцы на побережьях Нила, Красного и Средиземного морей. Каждый год на трудовой рынок Египта выбрасывалось 700 тыс. новых рабочих. Большая часть из них работу не получала.

Экономическое положение масс менялось к лучшему, но очень медленно либо стагнировало.

На все накладывалась коррупция сверху донизу. Взятки на высшем уровне исчислялись миллионами и десятками миллионов египетских фунтов. Предприниматели и чиновники делали колоссальные деньги «из воздуха» с помощью финансовых операций. Таким образом «распиливались» огромные государственные средства и делились между «жирными котами» и чиновниками.

Любой протест подавлялся. Более тридцати лет сохранялся режим чрезвычайного положения.

Произведенные аресты и пытки через социальные сети, с помощью информационных технологий становились известными обществу. Грубая фальсификация выборов вызывала отвращение к власти.

Немногочисленные зародышевые либеральные организации не переросли в массовые партии. Но их след в сознании образованной молодежи остался.

С учетом всех этих компонентов очень важен стал психологический настрой наиболее активной, молодой, образованной части населения.

Дело в том, КАК воспринимали египтяне свое положение. Существующий порядок вещей стал невыносимым, хотя десятилетия и столетия главной мудростью египтянина была максима: «Терпение — добро!» Терпи унижения, терпи безработицу, терпи скандальный разрыв между богатыми и бедными, терпи несправедливость и произвол судей, чиновников, полицейских. Терпи невозможность реализовать свои таланты. Не протестуй. Да воздастся тебе в другом мире за твою добродетель и терпение в этом мире.

А охват образованием расширялся, а спутниковые каналы показывали достойную, красивую, свободную жизнь. А Интернет и мобильные телефоны стали доступны миллионам. А люди знали и видели, что «небелые», «неевропейцы» — японцы, корейцы, а затем и китайцы — поднимались все выше, жили все лучше. А арабская нефть и арабский газ куда-то утекали.

Как же так? Мы же — древнейшая цивилизация на земле! Мы — умм ад-дунья — то есть мать мира! У нас же лучшая в мире религия — ислам. На нашем, на арабском, языке ниспослан великим Аллахом на землю Коран!

И внутри, в сердце, в мозгу нарастал крик «Хватит!», который до времени не выплескивался наружу.

Выплеснулось. Люди вышли на улицы и площади. Жертвы от рук полиции раскалили ненависть к режиму. Крик в адрес президента Мубарака «Уходи!!!» стал всеобщим.

Революция свершилась. Или как бы свершилась?

М.Л. Богданов{546}. Линия нашей политики была очень осторожная. Мы не хотели никого обидеть. Более того, так работал не только МИД. Информация, анализ стекались из разных источников, по разным линиям. В том числе мы учитывали оценки наших партнеров — и западных, и арабских. Тем более что со стороны оппозиции были абсолютно разные общественно-политические силы.

Автор. Мы имели контакты с властями?

М.Л. Богданов. Постоянные. Мало того. Накануне ухода Мубарака в Каир прилетела межведомственная делегация во главе с А.В. Салтановым. Он тогда был спецпредставителем президента по Ближнему Востоку (как вы тогда — по Африке) и заместителем министра иностранных дел. С ним четыре генерала из четырех разных ведомств. Целью было — понять обстановку и перспективу, кто будет у власти. На 9 февраля я договорился о визите к президенту. Но он принял только А.В. Салтанова и сказал, что намерен оставаться у власти. Потом, тут же во дворце, мы вдвоем с А.В. Салтановым беседовали с Омаром Сулейманом, бывшим главой Службы общей разведки, которого Мубарак накануне сделал вице-президентом и с министром иностранных дел А. Абуль-Гейтом. О. Сулейман говорил: «Нужно сохранить контроль над страной. У власти могут быть или армия, или «Братья-мусульмане». За спиной Ат-Тахрира стоят именно «Братья». А другие… Я вел с ними переговоры по заданию президента. Приходят человек тридцать: и студенты, и «Братья-мусульмане», и левые, и какие-то либералы и все сразу говорят на разных политических языках. Какая-то какофония. Не могу понять, что они хотят. Сталкивающиеся требования, спорят при мне. В конечном итоге они сошлись только на одном: Мубараку уйти в отставку».

Автор. То есть 9 февраля окончательного решения не было?

М.Л. Богданов. Видимо, нет. Российская делегация улетела в Дамаск. Все казалось подвешенным. Ведь незадолго до этого я по поручению С.В. Лаврова для передачи его призыва не допустить бесконтрольного развития событий и насилия встречался с М. эль-Барадей, в том числе чтобы услышать его личную оценку ситуации. Приехал на его достаточно скромную виллу по Александрийской дороге. Приехал на машине без флага — мол, частный визит. Думал: встречу «вождя революции», увижу «мини-Смольный», охрану, снующих курьеров, заседание штаба. Он был один. Пили чай-кофе. Беседовали минут сорок. Ничего конкретного. Лишь примерно каждые десять — пятнадцать минут звонил телефон, он выходил в соседнюю комнату и говорил по-английски: «Да, Магги… [американский посол Маргарет Скоби]. У меня русский посол». Что-то объяснял. Видимо, получал рекомендации, как с нами строить разговор.

Так вот: наша делегация улетела 9 февраля, а 11 февраля было заявлено об отставке Мубарака и передаче власти Высшему совету вооруженных сил. Президент ушел в отставку по-доброму, никуда не бежал, в отличие от тунисского Бен Али. Остался в Египте. Его арестовали. Хотя ему предлагали политическое убежище те же саудовцы и эмиратовцы.

Взявший власть Высший совет вооруженных сил Египта объявил о проведении парламентских выборов.

Независимо от результатов выборов армейское руководство стремилось оставить за собой функции гаранта устойчивости управления страной и не планировало проведения коренных изменений в вопросах государственного устройства. Но брать на себя всю ответственность было рискованно в условиях нарастающих экономических проблем, роста преступности, требований западных стран провести реформы и демократизацию. Опасность экономического хаоса, ухудшения безопасности, социальных волнений и конфессиональных междоусобиц была вполне реальной.

Давление снизу нарастало: народ хотел быстрее получить хоть какие-то материальные дивиденды от революции, в то время как и финансовые средства, и лимиты для новых популистских мер были исчерпаны.

Реальные доходы населения уменьшались. Хрупкую социальную стабильность поддерживали субсидии на лепешки, растительное масло, сахар.

Революция вернула людям человеческое достоинство и свободу. А как с социальными достижениями? Их пока не было, и они не предвиделись.

В условиях нарастающего хаоса, экономических трудностей, завышенных ожиданий, когда толпа почувствовала свою силу, реформы не приводили к желаемым целям. В обществе чувствовалась тоска по сильной руке, по сильному лидеру для стабилизации обстановки.

Но пока общенационального лидера не было, исламисты усиливали свое влияние.

На выборах в парламент в ноябре 2011 — начале января 2012 года Партия свободы и справедливости («Братья-мусульмане») и ее союзники получили 47 % (почти половину голосов), партия салафитов «Ан-Нур» с союзниками неожиданно вышла на второе место с 24 %, «Новый Вафд» получила 9 %, «Блок Египет» — едва набрал 7 %. Представителей «интернет-молодежи» в Национальном собрании фактически не было{547}.

Таковы были реалии. Военным удалось добиться того, что в июне 2013 года Конституционный суд объявил результаты нелегитимными, и парламент так и не собрался.

Но на выборах президента в июне 2012 года победил представитель «Братьев-мусульман» Мухаммед Мурси. Возможно, главной причиной было протестное голосование против его соперника — Ахмеда Мухаммеда Шафика, бывшего премьер-министра в годы правления Мубарака. Может быть, «Братья» предпочли бы остаться в легальной оппозиции, переложив невыполнимую задачу преодолеть социально-экономические неурядицы на других. Но кто же отказывается от сладости власти, если она сама упала в рот?

«Братья» не имели опыта управления государством и делали один промах за другим. Они стали навязывать нормы шариата в бескомпромиссной форме, сменили руководителей всех официальных СМИ, которые только-только почувствовали себя свободными, в провинциях назначили своих губернаторов, в том числе бывших членов террористических организаций.

Сложилась опасная ситуация завышенных ожиданий, когда уровень жизни отставал от надежд значительной части населения. Именно после революции 25 января ожидания жителей стремительно возрастали, а уровень их удовлетворения стремительно падал.

«Пути демократии и революции в арабских странах рано или поздно должны были разойтись, и они разошлись»{548}.

Получив власть, «Братья-мусульмане» не смогли решить социально-экономические проблемы и укрепить и расширить свою социальную базу внутри Египта. На международной арене они стали получать поддержку Соединенных Штатов, но быстро превратили аравийские монархии (кроме Катара) в своих противников, так как там их осмелевшие ячейки стали поговаривать о возможности смены режимов в результате «демократических» процедур. Чтобы избавиться от «Братьев» во власти, гражданская и военная элиты покончили с былыми разногласиями и сплоченно стали поощрять народные антиправительственные выступления, которые подпитывали несбывшиеся революционные надежды на манну небесную в социально-экономической жизни.

Нараставшие волнения позволили военным провести государственный переворот, «выполняя волю народа». М. Мурси был отстранен от власти 3 июля 2013 года и арестован{549}. Протесты «Братьев» против переворота были подавлены с немалой кровью, их лидеры оказались за решеткой.

Оппозиция оказалась расколотой по многим линиям. «Братья-мусульмане» были в оппозиции, а партия «Ан-Нур», то есть салафиты, поддерживали правительство{550}. Расколотыми оказались и светские силы, в том числе левые и либеральные. Большинство их них оказались столь напуганными годом правления «Братьев-мусульман», что предпочли поддерживать военный режим{551}.

Волна арабских революций докатилась до Ливии и переросла в гражданскую войну между оппозицией и сторонниками режима полковника Муаммара Каддафи, сопровождаемую иностранным военным вмешательством и информационной войной против лидера Джамахирии.

Важно отметить, что среди причин волнений не называют стремление «получить кусок хлеба с маслом». В Ливии не было нищеты, правительство строило кварталы дешевого и вполне приличного жилья, были доступны образование и медицинское обслуживание, пособия по безработице. Пустынную огромную страну с населением 6,5 млн человек покрыли прекрасные дороги. Используя источники подземных вод, построили целую искусственную реку. Имея самые крупные в Африке запасы нефти, Ливия была третьим по размерам производителем на континенте, а ВВП составлял около 12 тыс. долларов на душу (примерно как в России){552}.

В результате быстрого демографического роста молодое поколение Ливии составляло 40–50 % населения. Почти все они жили в городах. По данным официальной ливийской статистики, уровень безработицы среди граждан Ливии в 2009 году составил 20,7 %{553}, то есть оказался формально самым высоким среди всех стран региона. Молодежь получила образование, но с работой были проблемы. Рос накал неудовлетворенных желаний, чаяний, надежд, амбиций. Рабочих мест хватало, но они были непрестижны и низко оплачиваемы. Их занимали иммигранты — около миллиона — полутора миллионов человек из разных стран, в основном египтяне. Они не бунтовали — они приехали на заработки — и не находили общего языка с недовольной ливийской молодежью.

Молодежь — точнее, ее значительная часть — не верила в лозунги режима, была возмущена растущей коррупцией, оскорблена полицейским произволом, информационной закрытостью страны. Поведение Каддафи, его форма правления их не устраивали.

Каддафи и его режим стали объектом яростной информационной войны, были демонизированы каналами «Аль-Джазира» и «Аль-Арабия», а также другими электронными СМИ и Запада, и арабских стран.

Когда Тунис и Египет показали успешные примеры свержения прежних правителей, часть молодежи, объединенная информационными технологиями, вышла на улицы. Знамя восстания подхватили организации исламистов, различные группировки недовольных светскими устремлениями Каддафи. Они захватывали склады оружия. За границей уже действовали ячейки, ставшие ядром вооруженных групп.

К восстанию готовились заранее. Важно отметить, что на первом этапе наибольший успех у восставших был в восточной части страны — Киренаике — оплоте суфийского ордена сенуситов, оппозиционного власти. Ведь свергнутый сорок два года назад ливийский король был главой этого ордена. У восставших появились прежние королевские флаги.

В Бенгази был создан аморфный Переходный национальный совет (ПНС).

Раздавались призывы создать в Киренаике режим халифата.

В Ливии вспыхнула гражданская война.

Каддафи ответил мобилизацией своих сторонников — из армии, полиции, верных племен, наемников, отрядов «своих» ополченцев. Появились первые убитые, затем восставшие захватили оружие на разгромленных полицейских участках и военных базах, вооружились. В столкновениях стали гибнуть десятки и сотни людей.

США и страны НАТО рассчитывали на возможность повторения египетского или тунисского вариантов и в Ливии. На характер оппозиции, то есть на крайних исламистов, просто закрывали глаза, усыпленные их «демократической» риторикой. Но оказалось, что позиции существующего режима были прочнее, чем в Египте и Тунисе. Поэтому, когда встал вопрос о возможной военной победе сил Каддафи над оппозицией в разгоравшейся гражданской войне, США и страны НАТО приняли решение оказать оппозиции вооруженную поддержку авиационными и ракетными ударами. Это было сделано на основе резолюции № 1973 Совета Безопасности ООН от 17 марта 2011 года, которая, впрочем, «исключала иностранные оккупационные силы в любой форме в какой-либо части ливийской территории»{554}. Толкуя расширительно эту резолюцию Совбеза, вооруженные силы НАТО более семи месяцев с помощью авиационных (около 10 тыс. бомбежек!) и ракетных ударов расчищали путь к военной победе повстанцев. Действия авиации НАТО координировали спецподразделения, направленные из Великобритании и Франции{555}.

Участвовать в войне против сил Каддафи согласились ОАЭ и Катар, направив туда несколько своих самолетов. Поддержать ПНС в Бенгази согласились Саудовская Аравия и Египет.

«Охота» на Каддафи завершилась через семь месяцев его убийством. Он был ранен в результате авиаудара НАТО в своем последнем оплоте — городе Сирте и захвачен в плен. 29 октября 2011 года его буквально растерзали под наведенными видеокамерами.

Оппозиционеры, в рядах которых преобладали крайние исламисты, захватили огромные склады оружия.

ПНС стал международно признанным правительством Ливии. Но многие задавали вопрос: а не создан ли с помощью НАТО политический монстр, с которым его западные спонсоры просто не справятся?

Переходный национальный совет под аплодисменты западных спонсоров заявил об «установлении власти закона», «строительстве демократического государства», «политическом плюрализме»{556}. Но в реальности у него не было ни сил, ни желания это осуществить. Страна не имела институтов гражданского общества и реально действующих государственных структур. Создать это десятком декретов было невозможно, да и декреты просто вводили жесткие нормы шариата.

Власть Каддафи базировалась на кооптации племен во власть, и взаимоотношения между племенами в значительной степени определяли будущее страны. Был сложный баланс веса племен во власти, в экономических доходах, в распределении стипендий на учебу и т. д. Ливийские лидеры приходили во власть отнюдь не в результате выборов. Племенные связи играли и будут играть важнейшую роль в условиях, когда не было и нет других институтов.

Страна распалась на враждующие племена и кланы, исламистские и этнические группировки, просто вооруженные банды. Государство перестало существовать.

Если рассматривать вероятность распространения революционных перемен на другие арабские страны, то в первую очередь речь пойдет о Сирии, Алжире и Йемене.

18 марта 2011 года огонь распространился на Сирию и с тех пор не мог быть потушен. Но к Сирии мы вернемся отдельно.

Социальные волнения перекинулись на Алжир. Люди требовали работы, улучшения условий труда и более высокой зарплаты. Была некоторая опасность превращения социального протеста в политический. Элементы демократии существовали и существуют в Алжире. Но ведь в свое время, всего лишь двадцать с небольшим лет назад, когда страна стояла перед реальной угрозой захвата власти исламистами через урны для голосования, произошел военный переворот. В Алжире в 90-х годах прошлого века и в первых годах нынешнего фактически шли военные действия между правительственными войсками и исламистами. За десять— пятнадцать лет ползучей гражданской войны в Алжире, по некоторым данным, были убиты 150–200 тыс. человек{557}. С тех пор в стране действовал режим чрезвычайного положения.

В отличие, например, от Сирии алжирский режим имел больше резервов, в первую очередь финансовых. Президенту Бутефлике удалось придать военной власти фасад демократичности. Армия в Алжире осталась почти монолитной и по-прежнему являлась гарантом стабильности. Светская оппозиция была разобщена.

Алжирские власти быстро отреагировали на вспышки массовых волнений, приняв комплекс социальных и политических мер, призванных сбить протестную волну, вызванную «эффектом домино» из Туниса и Египта. Был отменен действовавший с 1992 года закон о чрезвычайном положении. Расширен доступ к независимым средствам массовой информации. Выполнялись программы по повышению уровня жизни населения, ликвидации безработицы среди молодежи, предотвращению роста цен на продукты первой необходимости.

Одновременно был повышен статус национальных вооруженных сил. На них были возложены задачи по координации действий всех силовых структур в интересах стабилизации обстановки и борьбы с терроризмом.

Все эти меры в сочетании с тяжелыми воспоминаниями о многолетней гражданской войне в 90-х годах препятствовали созданию критической массы недовольства, способной смести режим, как это было в Тунисе и Египте.

Но в долгосрочном плане нельзя было недооценивать опасность негативного влияния на Алжир ситуации в Ливии и укрепления там позиций крайних исламистов.

Специфическая обстановка сложилась в Йемене, где тридцать три года существовал авторитарный режим президента Али Абдаллы Салеха. Это одна из самых бедных и отсталых арабских стран, с мертвящей бюрократией и всеобщей коррупцией. Власть одновременно должна была противодействовать полупартизанским операциям мусульманских экстремистов на севере страны и сепаратистам на юге. Особую роль играли противоречия между племенами и между умеренными шиитскими группировками (зейдитами) и суннитами{558}. В конце концов окончательный исход событий определяли крупные конфедерации йеменских племен, хотя «сомализацию» страны нельзя было исключать. Оппозиция отражала борьбу за власть между различными кланами, прикрываемую словами о «демократии», «правах человека».

О вмешательстве НАТО в Йемене речи не шло — в стране почти не было нефти. США и страны Запада передали ответственность за будущее Йемена членам Совета сотрудничества государств Персидского залива во главе с Саудовской Аравией. Россия ограничивалась призывами к мирному политическому решению йеменских проблем и осуществляла эвакуацию своих (и не только своих) граждан из охваченной войной страны.

Когда 23 ноября 2011 года в Эр-Рияде договорились о как бы прекращении йеменского кризиса, президент страны Али Абдалла Салех, правивший тридцать три года, отказался от своего поста{559}. По соглашению с оппозицией Салех передал власть своему вице-президенту Мансуру Хади в обмен на иммунитет от любых судебных преследований и обещал провести новые выборы в марте 2012 года. В стране появился новый «как бы президент», который остался заместителем в правящей партии «ушедшего» президента. Салех был выходцем из зейдитского (то есть шиитского) племени санхан в составе племенной конфедерации хашид. Страна была расколота. У южан, недовольных своим местом в объединенном Йемене, были сильные сепаратистские настроения. Хади был выходцем с юга. Север страны был разделен по племенному признаку. Накапливался конфликт между кланом президента Салеха и кланом Аль-Ахмаров, которые стояли во главе некоторых «правительственных» вооруженных сил и как бы руководили племенной конфедерацией хашид. Каждая из группировок начала использовать демократическую риторику, столь любезную западным СМИ.

Дальнейшие годы видели продолжение политической борьбы между двумя кланами, хотя менялись союзники и менялись лозунги. Ни одна из проблем, вызвавших восстание 2011 года в Йемене, не была решена.

В этом раскладе наиболее дисциплинированными и дееспособными оказались вооруженные силы шиитов-хуситов, получившие название по имени своего лидера Хусейна Бадр ад-Дина аль-Хуси, убитого в 2004 году. В сентябре 2014 — феврале 2015 года они смогли установить контроль практически над всем Северным и частью Южного Йемена. Хуситы объединились со сторонниками бывшего президента Салеха (хотя ранее он вел против них шесть войн) и нанесли поражение клану Аль-Ахмаров.

Усиление хуситов вызвало неприятие Саудовской Аравии и других государств Залива, которые начали бомбежки их позиций. Ситуацию осложнила активность организации Аль-Каида на Аравийском полуострове, которая возникла в 2009 году{560}. Она завоевывала сторонников в южной части страны.

Мансур Хади лишился власти в январе 2015 года{561}, бежал из страны, но затем смог закрепиться в Адене при помощи саудовских и эмиратских вооруженных сил и попытался начать наступление на север. В стране шла полномасштабная гражданская война, в которую вмешались вооруженные силы Саудовской Аравии и ряда стран Залива.

К августу 2015 года коалиция Хади и государств Залива добилась некоторых успехов, их войска подошли к Таизу. В 2016 году гражданская война при участии вооруженных сил Саудовской Аравии и ОАЭ продолжалась в стране, разделенной примерно по прежней границе между Северным и Южным Йеменом.

Королевские режимы в Марокко и Иордании имели свою специфику. Там правили довольно молодые, хорошо образованные монархи, которые заранее начали сверху проводить кое-какие реформы, расширять представительство масс, вести диалог с мусульманской оппозицией. Обе династии считаются прямыми потомками пророка Мухаммеда и пользуются почитанием среди верующих. Правда, бедность населения, нехватка ресурсов, не позволяющие удовлетворить запросы масс, усиливают социальную напряженность, хотя не вызывают (пока?) антикоролевских движений. Естественно, что здесь оставалось множество неизвестных.

Марокко является конституционной монархией с избираемым парламентом. В ноябре 2011 года в относительно свободной обстановке прошли выборы в новый парламент, на которых победу одержали исламисты.

Можно полагать, что монархические устои в этих двух странах менее уязвимы, они могут сохраниться, пройдя существенную трансформацию.

Что касается аравийских монархий (не считая Бахрейна), то тенденция серьезного противодействия снизу верховной власти в этих странах пока не прослеживалась. Эту пятерку условно можно разделить на две части по характеру политического режима. В Саудовской Аравии установилась, по сути дела, традиционная монархия, с принципами правления, заложенными еще основателем Королевства Абдель Азизом (Ибн Саудом), а позднее королем Фейсалом. В Кувейте, ОАЭ, Катаре, Омане правящие семейства управляли авторитарно, но более мягкими, патерналистскими методами.

Вопрос заключается и в том, был ли в самих аравийских государствах достаточный потенциал для революционных перемен. На этапе «арабской весны», пока не превратившейся в «арабскую осень», видимо, нет. Трансформационные процессы в этой части арабского мира пока могли протекать эволюционно. В Саудовской Аравии — медленно, в других монархиях, возможно, быстрее. Коренное население в своем большинстве не настроено антимонархически. Его либеральная (по местным меркам) часть выступает за ограничение власти короля и введение монархического строя в конституционное русло.

Искусственный перенос анализа социально-политической ситуации Египта или Туниса на такие специфические страны, как аравийские монархии, мог бы просто исказить картину.

В крошечном островном королевстве Бахрейн с миллионом населения по примеру тунисцев и египтян началось массовое народное движение против королевского режима. На Бахрейне находятся база и штаб-квартира 5-го военно-морского флота США, постоянно дислоцированы несколько тысяч американских военных{562}. Режим представлен суннитской правящей династией, в то время как население на 70 % — шииты. Сунниты занимают высшие посты в администрации, ведущие позиции в экономике. Поэтому религиозные протесты сочетались с протестами социальными. Уровень жизни на Бахрейне был высок, даже среди шиитов. Но нежелание шиитов быть людьми второго сорта подталкивало их на восстание. Королевский режим сохранил контроль над армией и полицией, но делал одну уступку за другой. Естественно, что шиитскую оппозицию подогревала иранская пропаганда.

Чувствуя шаткость своей ситуации, правительство Бахрейна пригласило в страну войска из Саудовской Аравии и Объединенных Арабских Эмиратов. Около двух тысяч военнослужащих из этих стран 14 марта 2011 года заняли позиции для защиты государственных зданий и объектов инфраструктуры{563}. Восстание было подавлено малой кровью.

Арабо-иранские и суннитско-шиитские противоречия оставались существенным компонентом общей кризисной ситуации и в зоне Залива, и в целом на Ближнем и Среднем Востоке, принимая во внимание уход вооруженных сил США из Ирака и Афганистана.

Установление политического доминирования шиитов в Ираке и массовые антиправительственные выступления шиитов на Бахрейне вызвали огромную озабоченность в странах Персидского залива. В политических заявлениях и в СМИ делался упор на активную поддержку Ираном бахрейнских шиитов. Конкретных данных о вмешательстве Ирана в дела Бахрейна пока не было, хотя риторика Тегерана отличалась жесткостью и воинственностью.

Аравийские режимы, чувствуя усиление и активизацию шиитов и в какой-то степени ослабление позиции суннитов, призывали Запад усилить давление на Иран. Достаточную активность проявляла Саудовская Аравия, учитывая, что часть населения в этой стране, особенно в Восточной (нефтяной) провинции, — шииты (по некоторым данным, около 10–15 % всего населения Королевства){564}.

Официальная пропаганда Ирана пыталась изобразить арабские революции как продолжение иранской революции 1979 года. Тегеран в начале второго десятилетия активизировал старые свои связи и сотрудничество с «Хезболлой» в Ливане и движением ХАМАС в секторе Газа, но особенно с сирийскими баасистами.

Революция в Египте изменила расклад в суннитско-шиитских отношениях в целом регионе. Главная суннитская страна региона — Египет после революции поставила задачу нормализовать отношения с Ираном, во всяком случае — избежать конфронтации. Прорабатывался вопрос о восстановлении дипломатических отношений.

Ясно, что США активно поддерживали и поддерживают протестное движение в Иране с помощью спецслужб, денег, информационных технологий. Им бросил вызов режим, который усилился и окреп после того, как США одной рукой разгромили и уничтожили власть Саддама Хусейна в Ираке — противника Ирана, а другой — власть талибов в Афганистане, тоже противников Ирана.

В Иране существовало недовольство «властью мулл». Движущие силы протестов похожи на те, которые были в Египте, — городской образованный или полуобразованный средний класс. Но власть имущие в Иране оказались гораздо более мощными и сплоченными, готовыми применить силу против бунтующих.

Соглашение по иранской ядерной программе в 2015 году ослабило противостояние Ирана со странами Запада, но не сняло растущую суннитско-шиитскую напряженность.

Среди сторонников революции по египетскому пути в Саудовской Аравии могут быть какие-то представители городского среднего класса. Но и им надо выбирать между сравнительным материальным благополучием и потенциально опасными последствиями бунта. В Королевстве действует разбросанная по всей гигантской территории королевская семья, точнее — клан из нескольких тысяч человек{565}. За штурвалами военных самолетов сидят в основном члены королевской семьи, они — в аппарате всех ведомств, в армии, полиции, во главе многих провинций. В Саудовской Аравии религиозный истеблишмент имеет глубочайшие корни. Призывы к восстановлению основ ислама в Саудовской Аравии прозвучали бы просто смешно, потому что в стране нет другого права, кроме шариата. Власть опирается не только на сильные полицейские структуры, но и на национальную гвардию, которая формируется из верных династии племен «голубой крови». Что касается рабочих — семи-восьми миллионов иммигрантов из Пакистана, Бангладеш, Индии, Филиппин и некоторых арабских стран, — то они приехали сюда не для того, чтобы остаться и получить саудовские права, а для того, чтобы заработать денег и уехать.

В стране скопились огромные финансовые ресурсы. Они направлялись на диверсификацию экономики, создание новых рабочих мест, на социальные цели, на укрепление вооруженных сил.

У правительства был достаточно широкий выбор средств для того, чтобы ослабить любую оппозицию. Оно могло прибегать к репрессиям, пропаганде, племенным связям, к патронажу. В 2011 году престарелый (87 лет) король Абдалла перед возвращением в страну после лечения объявил о социальной программе в 37 млрд долларов на помощь бедным, отсрочку кредитов, на строительство жилья. Были расширены кое-какие права женщин{566}. Но отметим, что любые шаги к какой-либо «демократизации» в Саудовской Аравии раньше давали преимущества крайним антизападным исламистам, поэтому просто призыв к «свободным» выборам — опасный лозунг даже для скрытых либералов.

Только в Восточной провинции, где есть достаточно многочисленное шиитское население, мог бы вспыхнуть массовый протест. Но религиозные лидеры там очень осторожны. Они боялись обвинений в том, что играют роль «пятой колонны» Ирана. Конечно, пожилые авторитеты могли потерять контроль над улицей.

У большинства саудовцев пока что вряд ли было желание увидеть в стране революцию. Правда, они хотели реформ и меньше коррупции.

Правители были заняты и вопросом престолонаследия, и плохим здоровьем очень пожилых членов королевской семьи.

После кончины короля Абдаллы в январе 2015 года трон занял его сводный брат Сальман ибн Абдель Азиз. Он решительно поменял традицию престолонаследия, назначив в апреле того же года наследным принцем Мухаммеда ибн Найифа (56 лет), занявшего пост министра внутренних дел, а заместителем наследника, а затем прямым наследником — своего 30-летнего сына Мухаммеда ибн Сальмана, который возглавил министерство обороны и экономический блок правительства{567}.

Роль личностей

Существенной причиной слабости авторитарных режимов перед лицом революций и движений протеста стал кризис личной власти лидеров, их возраст и слишком долгое нахождение на вершине пирамиды власти.

Общество, которым они руководили, кардинально менялось, а они сами просто теряли связь со своими народами.

Какие бы заслуги они ни имели в прошлом, подобная ситуация означала, в частности, политический застой, невозможность для правящих элит держать руку на пульсе настроений значительной части населения.

В условиях отсутствия перемен шло формирование замкнутых группировок, и, каковы бы ни были намерения верховной власти, создавались условия для все большей коррупции. Она распространялась и на самих лидеров, и на их семьи. Сосредоточение в руках правящих группировок основных рычагов авторитарной власти и экономических ресурсов затрудняло или делало невозможными реформы. Жесткий контроль за кадровыми передвижениями в госучреждениях и в бизнес-структурах ограничивал «социальный лифт» молодежи.

Отличительной чертой правления Бен Али в Тунисе стал явный и откровенный расцвет коррупции и семейственности. Утратив чувство реальности, с помощью жены он набивал тайники в своих дворцах миллионами евро и долларов, золотом и бриллиантами{568}. Гнев общества нарастал и выплеснулся на улицы.

В своей последней речи президент Мубарак заявил: «Это выступление отца, обращенного к своим сыновьям и дочерям». Возможно, он искренне верил в то, что говорил. Его обращение вызвало издевательский смех собравшихся и вопль из миллиона глоток: «Уходи!!!»

Когда записывали последнее обращение Мубарака к нации, он дважды терял сознание.

За всем этим скрывалась личная трагедия, которая объясняет упрямое непонимание президентом своих «сыновей и дочерей», упрямство, которое поставило Египет на грань разрушения. Президент — в свои 82 года — верил, что он — единственный, кто может спасти страну от сползания в пропасть. Но насколько другими стали ее граждане за тридцать два года его правления!

Встав во главе государства после того, как террористы убили Анвара Садата, Хосни Мубарак освободил из тюрем большинство заключенных. Он постарался восстановить отношения с арабскими странами, порвавшими их с Египтом после того, как тот заключил мир с Израилем. Хотя широко распространялись слухи, что якобы он лично и его семья награбили многие миллиарды долларов, ряд дипломатов в Египте считали это большим преувеличением. Судебные расследования миллиардов не обнаружили.

За годы правления Мубарака развились промышленность и туризм, многие сотни тысяч человек получили университетское образование, миллионы стали пользоваться Интернетом, в каждом доме появились телевизоры. Но Мубарак, окруженный лизоблюдами, не понимал, насколько изменилась страна. Его партнером по семейной трагедии была жена Сюзан, которая хотела вырастить из сыновей смену отцу.

Старший сын, Аля, был бизнесменом, футбольным фанатом и не играл в политику.

Младший, Гамаль, стал как бы необъявленным наследником отца, что вызвало недовольство в обществе и резкое неприятие генералитета. Именно Гамаль со своими друзьями заговорил о династиях политиков Кеннеди, Бушей, Клинтонов в США, не говоря уж о династиях фараонов.

У Гамаля не было данных политического лидера, не было харизмы. А тем временем вокруг него, ставшего неформальным главой Национально-демократической партии, собрались жадные до денег и власти «жирные коты». Элита страны оказалась расколотой на гражданских и военных.

Весной 2010 года звезда Гамаля уже заходила, генералы не хотели видеть в Гамале лидера.

Myбарак опирался на армию, но для того, чтобы сбить волны протестов, генералы уговорили его уйти в отставку. Глубокий старик, морально и физически раздавленный, уступил их требованиям. Говорят, что окружение Мубарака запрещало показывать ему телевизионные сюжеты сцен ликования миллионов людей на улицах Каира, когда было объявлено о его отставке. Под давлением «улицы» Мубарак, его семья, десятки лиц из ближайшего окружения были арестованы и предстали перед судом. Впрочем, появление Мубарака, больного и немощного старика, на носилках в клетке перед судом вызвало симпатии к нему части населения{569}.

Лицом, брендом молодых организаторов восстания стал Уаэль Гонем — 30-летний компьютерщик, глава маркетинговой компании Гугл по Ближнему Востоку. Выпускник Американского университета в Каире, он был успешным менеджером. У него был опыт коммерциализации любого предложения, в том числе демократии, в формах приемлемых для пользователей «Фейсбука»{570}. Это был инструмент в борьбе с египетским полицейским государством.

В июне 2010 года молодой александрийский бизнесмен по имени Халид Саид, который поместил видео полицейских, употребляющих наркотики, был схвачен средь бела дня полицией и избит до смерти. Фотография трупа, покрытого ссадинами и синяками, попала в Интернет. И тогда Гонем организовал новую страничку в «Фейсбуке» под названием «Каждый из нас — Халид Саид». Эта страница стала брендом борьбы против полицейской жестокости в Египте, сюда поступали фотографии, видеозаписи, новости. Благодаря умелому отбору материалов и таланту Гонема эта страничка быстро превратилась в один из самых посещаемых оппозиционных египетских сайтов.

Молодой компьютерщик бросил вызов режиму и целому полицейскому аппарату. Гонем сохранял анонимность и взял псевдоним Аль-Шахид, что значит «жертвующий собой».

Когда 14 января протесты в Тунисе привели к падению диктатора, Гонем объявил, что в Египте можно совершить собственную революцию.

Гонем настаивал, что ни он, ни его товарищи не являются лидерами. Он хотел, чтобы люди почувствовали: они сами могут быть властью. У восстания не было вождей.

Видимо, за ним уже следили, и после 25 января его арестовали. Тогда же распространилось сообщение, что Аль-Шахид — именно Гонем. Восставшие на площади Ат-Тахрир объявили его своим символическим лидером и стали появляться на страничке в «Фейсбуке» под названием «Каждый из нас — Гонем».

Раскрытие имени спасло жизнь Гонему. С ним уже не решились расправиться и освободили на пике восстания{571}.

Гонем знал призывы «Долой!», «Свобода!», «Достоинство!», «Демократия!», программы же у него не было.

Чтобы реально представить себе обстановку тех лет в Ливии, нужно понять, что за личность Каддафи, стоявший во главе страны более сорока лет. Молодой офицер, поклонник Гамаля Абдель Насера, лидера египетской революции 1952 года — антизападной и частично социальной, — Каддафи организовал и успешно осуществил государственный переворот против короля в 1969 году. Затем Каддафи ликвидировал американские и английские военные базы, национализировал иностранные нефтяные компании, банки, собственность королевской семьи, земли итальянских колонистов и попытался строить новую государственность. Как и Г.А. Насер, он установил тесное сотрудничество с СССР и стал закупать (и расплачиваться за закупки) горы советского оружия, но также заводы и технику.

Он был мечтателем. Он мечтал о создании единого арабского государства. Когда проекты провалились, он стал мечтать о создании Соединенных Штатов Африки — дело не пошло дальше деклараций. Он мечтал о создании справедливого общества. Запрещал частную торговлю, что создавало очереди и дефицит товаров в сравнительно богатой стране. Власть формально принадлежала народным комитетам, а на деле — усиливающейся бюрократии, полицейскому аппарату, его ближайшему окружению.

Но Каддафи был опасным, беспощадным мечтателем, диктатором. Чтобы сделать людей «свободными» и «счастливыми», он готов был уничтожать и уничтожал противников и несогласных.

Он оставался бедуинским лидером, убежденным, что он — почти махди, что он несет человечеству «третью мировую теорию». Он вел себя настолько вызывающе и высокомерно, что отталкивал и арабов, и африканцев. Но с помощью ливийской нефти и миллиардных капиталов поддерживал свой авторитет.

США и страны Евросоюза после начала восстания оказались перед дилеммой. После периода антизападной (антиимпериалистической) реальной политики режим Каддафи стал устраивать Запад. Каддафи полупризнал ливийское участие во взрыве американского «боинга», заплатив отступное семьям погибших, по разным оценкам, от 200 млн долларов до 2,5 млрд долларов (до 3 млрд долларов){572}. Он отказался от производства ядерного оружия, выдав пакистанцев, которые поставляли ему ядерные технологии{573}. (Каддафи все же был реалистом и видел, как американцы вторглись в Ирак под предлогом не допустить производства атомной бомбы.) Он вновь пригласил, правда, на выгодных для Ливии условиях, западные нефтяные корпорации в страну. Он заключил выгодные сделки на миллиарды долларов с Италией, Англией, США, Россией, Китаем. Ливийские деньги были вложены в ценные бумаги и недвижимость в странах Запада. Начался процесс приватизации торговли, промышленности, банков, на чем наживалось ближайшее окружение Каддафи и иностранцы.

На его обычную антизападную и антиизраильскую риторику перестали обращать внимание.

В сентябре 2008 года Триполи посетила госсекретарь США Кондолиза Райс. Это был первый визит такого уровня с 1957 года Райс заявила: «Настало время развивать конструктивное сотрудничество между Ливией и США»{574}.

Но после начала восстания страны НАТО сделали ставку на его свержение. Конец Каддафи известен.

С президентом Сирии Башаром Асадом многие связывали возможность реформ. Башар изучал офтальмологию в Лондоне и был непосредственно знаком и с западным образом жизни, и с западной идеологией. Он свободно говорит по-английски и по-французски, его элегантная жена — урожденная англичанка.

С началом рыночных реформ (2006) ведущие позиции в экономике сосредоточились в руках родственников Башара Асада и близких к ним предпринимателей. «Старая гвардия» баасистов и окружение президента не допустили политических реформ. Правящая элита опасалась разрушительных последствий реформ, как это произошло в Советском Союзе (намек на это содержался в выступлениях Б. Асада). Но авторитет президента сохранялся и в армии, и в широких слоях общества.

В Йемене президент Салех показал чудеса выживаемости путем политического маневрирования и гибкой тактики, сохранив преданность части армии и части племен. Шла гражданская война. Салех наконец согласился уйти, но оппозиция была недовольна достигнутыми соглашениями. Он снова всплыл и остался весомой политической фигурой в Йемене, заключив союз с повстанцами — хуситами.

Действовал ли «вашингтонский обком»?

Официальный Вашингтон знал о растущей социально-политической напряженности в арабских странах, он правильно считал, что нужны реформы, но реформы — сверху, постепенно, демократизация в рамках союза с Западом, хотя и с помощью давления снизу, через неправительственные организации либерального толка. Силу исламистов в Вашингтоне не учитывали или надеялись «приручить» их.

Не удались эти планы. То ли закостенели эти самые элиты в своих привилегиях и традиционных методах «тащить и не пущать», то ли перед их глазами стоял пример саморазрушения коммунистических номенклатур, которые попытались принять западные правила игры и рухнули. Но арабские элиты остались недвижимы. Формы и методы «демократизации по-американски» были отвергнуты лидерами арабских государств. А неправительственные организации снизу, выращенные на американские и западноевропейские деньги, оставались маргинальными и одновременно чужими для масс населения.

Протесты в арабском мире подпитывала целенаправленная американская и в целом западная пропаганда, поддерживали арабские телеканалы, которые продвигали западные ценности в арабской упаковке. После успеха некоторых «цветных революций» на постсоветском пространстве под прицелом оказались арабские страны. Взамен прежнего лозунга «Братьев-мусульман»: «Ислам — вот решение», «Коран — наша конституция» были вброшены новые лозунги: «Демократия — вот решение», «Права человека — вот лозунг борьбы», «Свобода — вот цель». Лозунги для образованной или полуобразованной молодежи — пьянящие, радужные, прекрасные. Кого волнует, что при этом игнорируются тысячелетние традиции своих цивилизаций, традиции коллективизма, нормы социальной ответственности? В сторону! Скинуть все эти традиции с корабля современности!

Через американский Национальный фонд развития демократии{575}, с бюджетом в десятки миллионов долларов, через развитую сеть неправительственных организаций, через приглашения на учебу, семинары, конференции на Западе присматривались к потенциальным новым лидерам в арабских странах. Их учили, как действовать в случае, если власть отключает Интернет, как организовывать протесты с помощью мобильных телефонов, как распространять идеи посредством «Фейсбука», как направлять работу сайта «Твиттер», как обновлять поступающую информацию и связывать с собою группы протеста.

Среди учителей были ключевые сотрудники команды Барака Обамы, отвечавшие за социальные сети. Организатором выступила НПО «Альянс за молодежное движение»{576}.

Национальный фонд развития демократии участвовал в подготовке «революции гвоздик» в Грузии, он же помогал египетскому движению «Кифая»{577}. Но оказалось, что, с одной стороны, прозападное либеральное движение не имело социальной поддержки, а с другой — подверглось ударам репрессивного аппарата.

Известный предприниматель Джордж Сорос создал институт «Открытое общество на Среднем Востоке и в Северной Африке»{578}, который обеспечивал финансовую поддержку многочисленным оппозиционным группировкам. Например, спонсировал в Тунисе радиостанцию «Калима», ставшую рупором революционной молодежи.

Шведская газета «Свенска дагбладет Стокхольм»{579} сообщала, что египетская и тунисская молодежь обучалась, а затем руководствовалась методами, разработанными в свое время сербской молодежной группой «Отпор», свалившей в 2000 году режим Слободана Милошевича. Учитывался опыт «ненасильственного сопротивления» Махатмы Ганди, противников апартеида в ЮАР и сторонников Мартина Лютера Кинга. Организаторы массовых протестов в Египте прошли соответствующую подготовку в Сербии.

Стратегия ненасильственного движения для достижения социально-политических целей была систематизирована выпускником Гарвардского университета Джином Шарпом. Его книга «От диктатуры к демократии»{580} неоднократно переиздавалась на десятках языков. В ней перечисляются 198 способов «ненасильственных действий».

Эти факты позволяют некоторым аналитикам защищать «теорию заговора», утверждать, будто все революционные события в арабском мире были срежиссированы Вашингтоном, который якобы стремился создать в регионе «управляемый хаос» с «управляющим» в лице США. При этом не учитываются противоречия в самой структуре внешней политики Соединенных Штатов, отсутствие единого всеопределяющего центра и возможность того, что разные центры и организации могут действовать в противоположных направлениях. («Теория заговора» господствовала в арабских странах и получила распространение в России. К этому мы еще вернемся.)

Как легко кидаться хлесткими эпитетами, если не копать глубже! Как просто объяснять революции и движения протеста заговорами Вашингтона или Тель-Авива («вашингтонского обкома» и «израильского райкома»).

Да, американская внешняя политика была не менее идеологизирована, чем политика СССР. В США всерьез мечтали о том, чтобы «демократизировать по-американски» весь мир, в котором, естественно, должны доминировать США, тратили на эту задачу колоссальные средства, зачастую становясь пленниками собственной идеологии. Но это всегда сочеталось с проведением политики американского доминирования в мире. И прагматика, эгоистические интересы США всегда брали верх. Поэтому не уйти от факта — именно факта: существовал реальный военно-политический союз Вашингтона (вкупе с НАТО) с репрессивными автократическими режимами в арабских странах. «Хотя он сукин сын, но это наш сукин сын», — повторяли и повторяют лидеры Запада. (Сам видел, как на конференции Афросоюза — Евросоюза в Триполи в ноябре 2010 года европейские лидеры заискивали перед Каддафи.) Никуда не уйти от сотрудничества Запада с репрессивными режимами с целью поддержания стабильности в угоду Западу, для сохранения мира с Израилем, обеспечения неограниченного доступа к нефтегазовым ресурсам огромного региона, совместной борьбы с терроризмом и исламским экстремизмом.

Для достижения этих целей обычной была политика двойных стандартов. С одной стороны, Вашингтон сохранял сотрудничество с лидерами режимов, с другой — помогал неправительственным организациям, давал им современные технологии. Не учитывалось то, что у революций была своя, незапланированная логика.

Арабские революции показали, что политическая борьба идет не только на улицах и площадях, но и в информационных и социальных сетях. Правительства находили способы контролировать трафик Интернета, а интернет-провайдеры находили способы обходить эти ограничения.

Просто демонтаж политических структур в регионе не отвечал интересам США. Гораздо более важным приоритетом для Б. Обамы в предвыборный период было обеспечение условий для ухода из Афганистана и Ирака или, по крайней мере, сокращение там американского военного присутствия, а также сохранение стратегического партнерства с Израилем.

И вдруг!.. Тунис! Египет! Ливия! Бахрейн! Йемен! Сирия! Десятки тысяч, сотни тысяч, миллионы демонстрантов.

Столь крупная и практически одномоментная дестабилизация всего региона оказалась неожиданной. США, как и их западноевропейским союзникам, понадобилось какое-то время, чтобы после сомнений и колебаний перейти от поддержки близких к ним арабских авторитарных режимов к декларациям солидарности с протестными движениями. Выбор приходилось делать между относительной предсказуемостью в условиях сохранения статус-кво и полной неопределенностью в результате смены политических сил у власти. Учитывалось и то, что массовые выступления в арабских странах на том этапе содержали мало антиамериканских выпадов, а требования манифестантов соответствовали требованиям «демократизации», которые традиционно предъявлял к арабским режимам Вашингтон независимо от смены администраций.

США в разных странах действовали в зависимости от обстоятельств и значения для них той или иной страны.

В Египте ставка была сделана на вооруженные силы, взявшие под контроль переходный период вплоть до формирования новой инфраструктуры власти. В Тунисе — практически то же самое. В Йемене, где армия раскололась, США отошли как бы на второй план, действуя через механизм Совета сотрудничества государств Персидского залива. В отношении Бахрейна и Сирии реакция США сначала ограничилась формальным осуждением чрезмерного использования силы. По Бахрейну дальше деклараций дело не пошло.

Администрация президента Обамы с началом египетской революции 25 января металась. С одной стороны, она поддерживала своего верного старого союзника Хосни Мубарака, с другой — уговаривала его срочно начать реформы, рекомендовала развивать демократию, не нарушая порядка.

Когда по арабским странам покатилась революционная волна, в Вашингтоне возник некоторый разнобой в действиях и заявлениях Белого дома, Госдепартамента и Пентагона. Наиболее последовательно действовал Пентагон. Опираясь на обширные связи на всех уровнях с египетскими военными, он отслеживал обстановку и оказывал на них определенное воздействие.

В ходе социально-политического кризиса в Египте Соединенные Штаты решили пожертвовать лично президентом Х. Мубараком и его окружением, дав как бы карт-бланш египетской оппозиции при сохранении власти в руках военных.

М.Л. Богданов{581} В Египте, когда западники начали открыто заявлять, что Мубарак должен уйти, мы нашим американским партнерам говорили: зачем вам это нужно? Он ведь ваш союзник, он гарант сохранения мира между Египтом и Израилем, договора, подписанного в Кэмп-Дэвиде еще Садатом. А нам отвечали: нет, Обама сказал, что он должен уйти. Тогда мы спрашивали: а кто должен прийти? Последующие события показали, что либо армия, либо «Братья-мусульмане». И тот и другой вариант далеки от демократии. В ходе развития событий стали просматриваться цели, тактические и стратегические, некоторых внешних сторон. «Арабская весна» во многом нам напоминала, хотя мы не говорили об этом громко, «цветные революции», которые произошли на постсоветском пространстве — в Киргизии, в Грузии, и вот последние события — на Украине.

Все это было похоже. Начинается все как бы с мирной демонстрации на площади Ат-Тахрир в Каире или на Майдане в Киеве, потом стягиваются средства массовой информации, которые внушали: весь народ требует смены режима, смены президента. Давление нарастало, в конечном итоге события приобретали силовой характер. В Египте выступила армия, причем, возможно, ей подсказали в США, как себя вести, чтобы, с одной стороны, выпустить пар, а с другой — сохранить определенную управляемость этих процессов. Другое дело, как мы предполагали, и история это сейчас подтверждает, что социально-политические процессы в таком формате приводили к ослаблению государственных институтов власти. И создавался опасный вакуум власти и управляемости страной. Этот вакуум заполняется хаосом и экстремизмом. А если говорить про Сирию или про Ливию, — терроризмом. Это крайне разрушительное явление…

Автор. Но мы об этих перспективах говорили уже в 2011 году…

М.Л. Богданов. Мы говорили об этом с самого начала. Некоторые не понимали этого, некоторые делали вид, что не понимают. Может быть, как раз и цель-то была дестабилизировать отдельные страны и регион в целом, потому что, когда происходит «управляемый кризис», «управляемый хаос», это дает некоторым нашим западным партнерам возможность или, во всяком случае, надежду на возможность половить рыбку в этой мутной воде.

Автор. То есть с их стороны было подталкивание событий…

М.Л. Богданов. Несомненно, что так было. Есть же реальные факты. Нам рассказывали это люди, которые сами участвовали в демонстрациях. Они выезжали в Америку и проходили специальные курсы — такие, какие проходили в свое время и противники С. Милошевича в Югославии.

Автор. Я писал об этом. Вопрос еще и в том, что, может быть, понимая, что перемены нужны, те же американцы хотели создать давление снизу на эти режимы и номенклатуры, но не превратить все в хаос, не превратить в анархию.

М.Л. Богданов. Возможно, то, что они хотели и что у них получилось — это разные вещи. Трудно сказать, что они на самом деле хотели, на что рассчитывали. Демократия, права человека — эти лозунги не учитывали специфику арабских обществ, их традиции, ментальность. Ведь здесь, когда ослабевает центральная власть, тогда и происходит общее брожение, дестабилизация, хаос и развал государства.

Автор. Но может быть, американцы в этом регионе хотели как лучше и наделали кучу ошибок?

М.Л. Богданов. А кто их просил туда лезть?

Автор. Никто не просил. Но и в 90-х и в нулевых годах они считали себя мировым лидером и гегемоном. По всем показателям: военным, финансовым, экономическим, инновационным, по «мягкой силе» они были первыми, считали себя лидерами.

М.Л. Богданов. А кто их в регионе сделал лидерами? Они сами себя навязывают в качестве лидеров. Никто их не просил. В этом проблема. Проблема в том, что они всех учат и всем навязывают какие-то свои ценности, стандарты, свои представления. А это никому не нравится. Их ценности в регионе не приживаются. Они ведут только к разрухе и к хаосу.

Автор. Я вспоминаю наших «атлантистов», которые говорили: «Вот американцы вторгнутся в Ирак и наведут порядок, как в Германии или Японии, и будет демократическая хорошая страна».

М.Л. Богданов. Они пришли в Японию и навели порядок. Но перед этим сбросили атомные бомбы на мирные города Хиросиму и Нагасаки. Это кому понравится? В одну минуту уничтожили сотни тысяч абсолютно ни в чем не повинных японских граждан. Запугали императора? Или что?

Автор. Это был жест угрозы в адрес СССР, конечно.

М.Л. Богданов. Это другой вопрос. Но зачем мирных японцев убивать?

Автор. Такое же «предупреждение» в наш адрес за три-четыре месяца до атомной бомбардировки они сделали, разбомбив вместе с англичанами Дрезден, где убили почти 100 тысяч человек без атомной бомбы.

М.Л. Богданов. Но с атомной бомбой — это уникальный случай в истории. Больше никто до этого не додумался. Это было принуждение к демократии по-американски?

Автор. США были недовольны смещением Мурси, потому что как бы нарушалась демократия…

М.Л. Богданов. Она нарушалась не первый и не последний раз. Проблема в чем? Те же египтяне говорят: быть избранным демократически — это полдела, надо еще уйти демократически, а «Братья-мусульмане» не хотели. Приходить хотят, а уходить не хотят демократически. Они довели общество до кризиса. От хаоса и гражданской войны Египет спасли военные. Не очень «демократично»? А что было делать?

В Египте многие были против Мубарака, потом — против Мурси. Сейчас исламистская оппозиция против нынешнего президента ас-Сиси. Властям приходится принимать еще более жесткие меры, чем во времена, допустим, Мубарака.

Слышны и такие оценки: в Египте случились две революции: одна — против Мубарака, другая — против Мурси. Сначала режим был военный, военные взяли власть на время после волнений, потом выборы, потом Мурси — ставленник «Братьев-мусульман» победил на выборах, потом опять началось брожение, потом военные опять выступили и удержали страну от тотальной гражданской войны. Это большой успех, и честь-хвала тем, кто удержал страну от гражданской войны. Но при этом, если посмотреть в ретроспективе, что произошло после этих двух революций? Сейчас военные опять у власти, «Братья-мусульмане» опять в тюрьме, Мухаммед эль-Барадей, который был символом либерализма, опять живет в Вене. Но при этом социально-экономическое развитие страны отброшено назад на десятки лет. С точки зрения безопасности ситуация ухудшилась. Все это повлияло на инвестиционный климат и на туризм, в том числе после теракта с уничтожением российского самолета над Синаем. Суэцкий канал дает много меньше, чем мог бы давать в спокойной обстановке. Вот что произошло. Пустая казна. Из-за этого возникает зависимость от тех, кто деньги дает.

После революции 25 января администрация США достаточно быстро решилась согласиться на приход «Братьев-мусульман» к власти, хотя столь же быстро в них разочаровалась.

Президент Б. Обама, несмотря на негативные прогнозы ЦРУ, принял решение о проведении силовой акции, направленной на свержение режима М. Каддафи. Однако общих подходов к оценке сложившейся ситуации в Ливии, единых целей и совпадающего видения последствий военного вмешательства среди США и их союзников не существовало, несмотря на совместные декларации.

Военное командование операцией НАТО в Ливии заверяло о приверженности резолюции 1973 СБ ООН, в которой цель операции определена «как защита гражданского населения». Лидеры США, Франции и Великобритании требовали, чтобы Каддафи безоговорочно ушел в отставку, что не было предусмотрено резолюцией № 1973. К ним присоединился президент России. Разгром сил, верных Каддафи, был предрешен.

Белый дом, втянутый в ливийский конфликт, какое-то время проявлял сдержанность по отношению к ситуации в Сирии. В США понимали, что хаос в Сирии мог распространиться на соседние страны. Позиция Вашингтона затем резко изменилась.

Утрачивалось доверие к себе как гаранту региональной безопасности и стабильности в Персидском заливе, Вашингтон использовал обеспокоенность аравийских монархий угрозой экспансии Ирана{582}.

Даже с учетом арабских революций израильско-палестинское урегулирование оставалось узловым моментом ситуации на Ближнем и Среднем Востоке, но дальше деклараций Вашингтон не пошел.

Встречи автора с американскими коллегами в 2011 году позволили резюмировать позицию США по следующим параметрам.

Размах и сила протестных выступлений в регионе Ближнего и Среднего Востока и Северной Африки, направленных против авторитарных режимов, практически союзников США, были неожиданными для официального Вашингтона. Речь о возвращении стабильности в регионе даже не шла. Результаты революций были также неизвестны.

В Вашингтоне задавали вопросы: что будет дальше? какие в арабских странах будут правительства? как успешны будут реформы или репрессии? устоят ли новые режимы?

Не было ясно, как сложится ситуация в Ираке и в Афганистане после вывода оттуда американских войск.

В США не знали, чем кончатся революции и не будет ли их второй волны или контрреволюций. Поэтому на том этапе задача состояла в том, чтобы найти «правильных» людей, установив с ними контакты.

Существовала принципиальная разница между отношением США к антиправительственным выступлениям в СССР и в странах Восточной Европы и в арабских странах. США были на стороне улицы в СССР и Восточной Европе, спонсировали, направляли и подталкивали улицу. В регионе США сначала были на стороне лидеров Туниса и Египта, с которыми поддерживали прекрасные отношения, а затем их предали.

США не собирались уходить из региона, учитывая его важность, но хотели бы остаться «по-другому». В среднесрочном и долгосрочном планах, возможно, рассчитывали на успешное сотрудничество, если у власти окажутся либеральные силы. Пока же Вашингтон решил искать контакты и с умеренными исламистами.

США пока были заняты в Ираке и Афганистане. Они не хотели вмешиваться в ливийские дела, предпочитая передать главную ответственность за Ливию своим союзникам по НАТО.

Что касается ситуации в бассейне Персидского залива и на Бахрейне, то решение о вводе саудовских войск на Бахрейн, по мнению американских экспертов, якобы было принято без согласования с США. «Мы не можем везде вмешиваться, — считали в Вашингтоне, — пусть решают сами арабы». США якобы просто пытались помочь диалогу. «Но нельзя ожидать от США слишком многого». Взгляды экспертов сопровождались обычной риторикой, что нужно опасаться Ирана, который стоит за выступлениями шиитов на Бахрейне и проводит опасную политику в Сирии, Ираке и Палестине, развивает ракетную технику и, возможно, создает ядерное оружие.

Двадцать лет назад, после крушения СССР, в Вашингтоне считали, что он может делать все, безусловно доминировать в мире. Но в начале второго десятилетия XXI века у США сложились проблемы как внутри страны, так и в различных регионах мира. Росла экономическая и военная мощь Китая. Поэтому Вашингтон искал новых партнеров в деле создания модели нового мира и пытался приспособиться к этому новому миру. «США не смогут все делать за всех». Стояла задача выработать новые принципы партнерства со странами Ближнего и Среднего Востока и Северной Африки при сохранении лидирующей роли США.

США хотели бы, чтобы часть проблем в регионе решали европейские союзники. Но в ЕС были свои серьезные экономические трудности.

В арабских странах шли разговоры о необходимости некоего «плана Маршалла»{583} для подъема экономики ненефтяных арабских государств. В США относились к этим предложениям в высшей степени сдержанно, учитывая, что они уже понесли и продолжали нести колоссальные расходы на Ирак и Афганистан, а внутри США не были преодолены трудности, связанные с финансово-экономическим кризисом. Любое решение о выделении крупной помощи должно было проходить через конгресс, где доминировали республиканцы. Реальную помощь арабским странам, по мнению США, должны были оказывать богатые нефтедобывающие государства Персидского залива и страны ЕС. Но падение цен на нефть перечеркнуло эти надежды.

Обама продемонстрировал, что, защищая интересы политической элиты, которая за ним стоит, он может перешагивать и через интересы своих друзей и партнеров. При этом он учитывал, что антиамериканизм в арабо-мусульманском мире по-прежнему сохранился. Речь шла в первую очередь об усилении исламистского экстремизма и неурегулированности арабо-израильского конфликта. Проблема состояла в том, что внутриполитические процессы в период перехода к новым властным конструкциям выходили из-под контроля внешних игроков и приобретали собственную логику.

Негативным для себя фактором Запад считал возможность прихода к власти экстремистских исламских движений. Тем не менее он был убежден, что впоследствии ему удастся нейтрализовать это «неудобство», попытавшись договориться с исламистами.

Если западные политики хотели бы использовать исламистов в своих интересах, то исламисты — Запад — в своих, рассчитывая на укрепление своих позиций, вплоть до захвата власти. В 50–70-х годах прошлого века у Запада и исламистов были общие противники — коммунизм, Советский Союз, светские антизападные режимы. Сейчас общего врага не было. А отношение к Израилю может оказаться разделительной чертой исламистов и Запада. Ситуация менялась настолько быстро, что вчерашние действия оказывались ошибочными сегодня, а завтра могли быть просто забыты.

В Тель-Авиве восприняли смену режимов, особенно в Египте, весьма настороженно. Существовавшие в течение десятилетий «холодный мир» с Египтом и Иорданией и ситуация «ни мира, ни войны» с Сирией оставляли Израилю свободу рук в отношении палестинцев и давали гарантии стабильности и безопасности. С ростом политической неопределенности в арабском окружении и особенно в связи с легализацией в 2011–2013 годах исламистских партий в Египте, временным сближением египетских властей с ХАМАСОМ и смягчением их отношения к Ирану израильтяне стали серьезно опасаться новых вспышек враждебности со стороны арабов. На фоне протестных выступлений против авторитарных режимов ущемленное положение палестинцев на оккупированных территориях вызывало рост антиизраильских настроений в мире.

На вопрос: «Как может Израиль ответить на резко меняющуюся обстановку вокруг нас?» — у премьер-министра Б. Нетаньяху и его окружения была четкая позиция: увеличить мощь Израиля и продолжать убеждать Запад, что Израиль — «единственная демократия на Ближнем Востоке», островок стабильности в «море дикой враждебности», форпост Запада в «столкновении цивилизаций»{584}. На этих позициях стояло практически все израильское правительство и проправительственный лагерь. Главным врагом Израиля в регионе был объявлен Иран, и на все события смотрели сквозь призму: усиливают они или ослабляют иранское влияние.

А что Россия?

О том, что на Ближнем Востоке и в Северной Африке надвигаются грозные события, в Москве не только знали, но и официально предупреждали. Из года в год об этом говорилось на официальных сайтах МИДа. Оценивая обстановку в регионе, в обзоре внешнеполитической деятельности Российской Федерации за 2009 год МИДа, в частности, отмечалось: «В регионе Ближнего Востока и Северной Африки сохранялась крайне нестабильная ситуация, связанная с серией конфликтов, подогреваемых межконфессиональными противоречиями и ухудшением социально-экономического положения. Для многих стран региона была характерна внутриполитическая напряженность. На этом фоне продолжались международные усилия по выводу Ближнего Востока из стадии хронического кризиса, в которых Россия играла активную роль.

Взаимодействие с государствами региона было нацелено на расширение политического диалога на основе общего видения современного мироустройства, а также на продвижение взаимовыгодных проектов в экономической сфере»{585}.

Россия на какое-то время попыталась самоустраниться от событий в регионе. Но оставаться в такой позиции не удалось. Ситуация в Ливии стала первым для нее испытанием.

Отношение России к арабским революциям сложилось не сразу. Волнений ожидали. Но их размаха, силы, результатов предвидеть не могли. Естественно, что революции в разных арабских странах шли по разным сценариям, кое в чем похожим, но различающимся по уровню насилия и страновой специфике. Поэтому в каждом отдельном случае вырабатывалась своя политика, но в принципе Москва оставалась пассивным зрителем, который не воздействовал на события вплоть до их распространения на Сирию.

Накануне «арабской весны» Россия устанавливала рабочие отношения с существовавшими автократическими режимами, находила достаточно широкое поле сотрудничества. Россия не стремилась и не могла стать главным партнером для большинства арабских стран, она не предлагала образцов политического устройства, но секторы взаимодействия, как правило, расширялись, что соответствовало интересам двух сторон. Новые вызовы и угрозы, нестабильность, неопределенность наносили ущерб и российскому бизнесу, и национальным интересам страны.

Как в научном сообществе, так и в правительственных структурах сформировались две основные точки зрения на арабские революции. Первую из них: внутренние причины, на которые накладывалось внешнее воздействие, автор уже изложил в собственной интерпретации. Добавлю и мнение Е.М. Примакова: «арабская весна» не была организована извне. США и их союзников устраивали режимы, во всяком случае, в Тунисе, Египте, Йемене и на Бахрейне. Эти режимы, в частности, проводили политику, направленную против исламистов-экстремистов, боролись с террористическими организациями, тесно сотрудничали с Соединенными Штатами»{586}.

В высшей степени взвешенную и реалистическую оценку событиям в арабском мире дал С.В. Лавров: «Трансформации в арабском мире вызваны целой серией глубинных факторов — как объективных, так и субъективных. В основном эти причины носят социально-экономический и политический характер. Прежние власти не смогли в полной мере обеспечить насущные потребности населения, оказались не готовы вовремя почувствовать его запрос на перемены. Прежде всего — с точки зрения необходимости модифицирования государственного устройства в сторону большей демократичности и открытости. На это наложились хронические проблемы, связанные с коррупцией, неравенством, безработицей.

Что касается субъективного фактора, то это — вопрос непростой, можно даже сказать — философский. Свою роль, без сомнения, сыграли процессы глобализации, оборотной стороной которых является стремление народов к утверждению своей культурно-цивилизационной идентичности. Проявления этой тенденции мы можем наблюдать в различных регионах мира.

Разумеется, речь идет не о том, что «арабская весна» была задумана авторами концепции «Большого Ближнего Востока». Более того, едва ли они ожидали такого развития событий. Речь идет о другом: попытки «пересадить» на почву других стран собственные модели государственного устройства и развития, экспортировать свои ценности, игнорируя традиции, ценности и культуру других, как правило, успеха не приносят. В России убеждены, что темпы и формы демократических процессов должны определяться внутри самих обществ, вставших на путь реформ, без вмешательства извне.

Наша страна с самого начала потрясений в арабском мире поддержала справедливые чаяния народов. Мы признали итоги выборов в Египте, Тунисе, Ливии, которые в целом прошли в свободной и демократической атмосфере. Заявили о готовности сотрудничать с победившими в этих государствах новыми политическими силами, независимо от их идеологических установок. При этом исходим из того, что преобразования должны осуществляться ненасильственным путем, на основе всеобъемлющего внутреннего диалога, учитывать интересы всех политических и этноконфессиональных групп»{587}.

Но большее распространение получила все-таки «теория заговора», господствовавшая в российских СМИ, и не только в СМИ.

«Под влиянием «цветных революций», прежде всего на постсоветском пространстве (Украина, Грузия, Киргизия), цель которых, как считали многие в России, состояла в том, чтобы вывести эти государства из сферы российского влияния, предельно сузить его даже в регионах ее жизненных интересов и тем самым нанести удар по безопасности РФ, формировались представления о том, что любые антиправительственные выступления так или иначе организуются при поддержке Запада. Какое-то отражение данные взгляды находили на самом верху администрации», — пишет российский исследователь Ближнего Востока И. Звягельская{588}. Она цитирует заявление президента РФ Д.А. Медведева, сделанное в феврале 2011 года во Владикавказе на заседании Национального антитеррористического комитета: «Посмотрите на ситуацию, которая сложилась на Ближнем Востоке и в арабском мире. Она тяжелейшая. Предстоят очень большие трудности. В ряде случаев речь может пойти о дезинтеграции больших, густонаселенных государств, об их распаде на мелкие осколки. А государства эти очень непростые. И вполне вероятно, что произойдут сложные события, включая приход фанатиков к власти. Это будет означать пожары на десятилетия и дальнейшее распространение экстремизма. Надо смотреть правде в глаза. Такой сценарий они и раньше готовили для нас…»{589}

«Буря на Арабском Востоке в 2010–2011 году, — продолжает И. Звягельская, — оживила характерные для части российских политических обозревателей фобии, касающиеся планов внешних сил (США и Запада в целом). Так, многие заговорили о теории «управляемого хаоса», который США реализуют на Ближнем Востоке»{590}.

Последняя фраза Д.А. Медведева многозначительна. Она свидетельствует о том, что даже в администрации президента, хотя бы на пропагандистском уровне, выстраивалась цепочка: США поддерживали «цветные революции» антироссийской направленности, затем по их «сценарию» развертывались события «арабской весны», а дальше такой «сценарий» задуман для ослабления и возможной дезинтеграции России.

Заклеймить слабую и разобщенную либеральную и праволиберальную оппозицию в России в качестве западных марионеток — со ссылкой на арабский хаос и дезинтеграцию — такой метод действовал эффективно. В подобных обвинениях была полуправда. Общественное мнение и так настраивалось антиамерикански в результате того, что США действительно не считались с интересами и безопасностью России. А разрушительные последствия «арабской весны», якобы срежиссированной из Вашингтона, добавляли веса в аргументы сторонников существующей власти и твердой руки: мол, нам нельзя допустить похожих событий внутри России. Слегка измененная лексика холодной войны стала возвращаться в российские СМИ (впрочем, из западных СМИ она и не исчезала).

«Негативный опыт взаимодействия с западными державами оставался частью российского общественного сознания, готового реагировать на тектонические сдвиги на Ближнем Востоке в рамках теории заговора», — справедливо отмечает И. Звягельская{591}. Он был болезненно усилен событиями вокруг Украины, Крыма в 2014 году и информационной войной.

Волнения на Ближнем и Среднем Востоке происходили в условиях, когда США пытались ослабить военный потенциал России, размещая противоракетную оборону на территории своих союзников на западных границах России, рассчитывая втянуть в НАТО Грузию и Украину. США и их союзники через различные фонды тратили большие средства на поддержку и разжигание русофобских настроений в этих государствах. В Москве были убеждены, что поставлена задача убрать российские военные базы из Крыма, заменить их на натовские и продвинуть военную структуру НАТО прямо к российским границам.

Через призму этих событий и воспринималась «арабская весна».

С точки зрения экономических интересов, может быть, кое-кто в Москве рассчитывал на рост цен на нефть в результате нестабильности в регионе, но арабские революции начались в период перелома от максимально высоких цен на нефть до постепенного спада. В «тучные годы» огромных доходов от нефти в России плохо развивалось собственное производство, процветала коррупция, увеличивался разрыв между бедными и сверхбогатыми, энергоресурсы стали важным элементом внешней политики. Колоссальные доходы были в основном проедены, истрачены на социальные нужды, одновременно — на укрепление и восстановление обороноспособности страны или просто разворованы и осели в западных банках, в недвижимости во Флориде или на Лазурном Берегу. На спад нефтяных цен Россия реагировала очень болезненно.

А тем временем надвигалась «сланцевая революция» в США. Находили технические решения и для прибыльной эксплуатации битуминозных песчаников в Канаде, для глубоководной добычи. Ближний и Средний Восток как источник энергоресурсов для нормального функционирования американской экономики терял свое значение. Мало того, США превратились в самого крупного производителя нефти и газа в мире и начали их экспорт, что произошло как раз в то время, когда «арабская весна» уже сменилась на «арабскую осень». Эти объективные тенденции искажали российские политические оценки ситуации в регионе, так как США действительно перестали нуждаться в нефти, экономически не страдали от арабского хаоса, а значит, могли себе позволить политические эксперименты в регионе.

Сложность любых оценок арабских событий заключалась и в том, что «факты», используемые спутниковыми телеканалами, оказывались зачастую сфабрикованными. Главным было эмоциональное воздействие на аудиторию, а когда фальсификация раскрывалась, о них просто «забывали». Информационная война была беспощадной.

10 марта 2011 года Франция первой признала в качестве «законного представителя ливийского народа» базирующийся в Бенгази оппозиционный Переходный национальный совет (ПНС). Он получил поддержку большинства Лиги арабских государств. Но танки частей, сохранивших верность М. Каддафи, уже подошли к Бенгази, готовые подавить центр вооруженной оппозиции режиму.

17 марта Совет Безопасности ООН принял резолюцию № 1973 по Ливии, которая объявила над ливийской территорией режим бесполетной зоны и задачу «защищать гражданское население»{592}. Россия, Германия, Бразилия, Индия и Китай воздержались при голосовании. Руководство НАТО, искажая содержание резолюции, решило, что открыта дорога для вооруженного вмешательства в ливийские события. Каддафи немедленно заявил о принятии требования Совбеза о бесполетной зоне над Ливией. Но лидеры стран НАТО как мантру повторяли, что их задача — «защищать гражданское население», и бомбили страну семь месяцев, расчищая боевикам путь к победе. Главной целью было свержение режима Каддафи.

Автор{593}. Тогда у нас были даже какие-то разногласия в открытую между президентом и премьер-министром. Путин назвал действия НАТО «крестовым походом» в Ливии… Это было просто хлесткое выражение?

М.Л. Богданов. В тот момент у нас было больше чем одно мнение. Но в конечном итоге внешняя политика у нас определяется президентом, который тогда принял решение пропустить эту резолюцию и воздержаться. В.В. Путин, который тогда возглавлял правительство, предупреждал, что это — обман. И он оказался прав. Мы рассчитывали, что резолюция выполняться будет по-другому. А западники сказали: нет, там есть слова «все необходимые меры» для «защиты гражданского населения». Они утверждали, что слова «все необходимые меры» дали им право послать авиацию и все разбомбить.

Автор. Но мы из ливийской ситуации сделали выводы, и китайцы, кстати, тоже.

М.Л. Богданов. Именно поэтому вместе с китайцами мы в Совете Безопасности ООН не раз использовали право вето по Сирии, потому что прекрасно понимали, что наши западные и некоторые региональные партнеры вели дело к тому, чтобы повторить ливийский сценарий, получить легитимизацию своего военного вмешательства, поддержку на Совет Безопасности. Хотя бомбежки Югославии, а потом в Ираке, — все это делалось американцами и без какого-либо решения Совета Безопасности.

23 октября 2011 года ПНС объявил о полном «освобождении» страны{594}. Западные лидеры и СМИ восторгались победой «демократических сил» в Ливии, стараясь первые месяцы игнорировать реалии развала страны на десятки вооруженных группировок, усиление крайних исламистов, введение бескомпромиссного шариата, насилия, массовые убийства.

Для США какое-то протрезвление пришло после убийства их посла и других сотрудников миссии в городе Бенгази 11 сентября 2012 года.

«В России отношение к военному вмешательству в Ливии по мере затягивания военной операции становилось все более негативным и критическим, — пишет И. Звягельская. — Подозрение относительно истинных намерений Запада, нескрываемая поддержка Каддафи были характерны не только для журналистов, но и для некоторых сотрудников МИДа»{595}.

Посол РФ в Ливии В.В. Чамов писал: «Напомню, что ливийский лидер всегда резко негативно выступал против НАТО, критиковал его действия в Сербии, Косове, Афганистане, расширение альянса на восток, включение в его орбиту постсоветских гособразований. Не добавило симпатии в отношения М. Каддафи с «атлантистами» его категорическое неприятие планов на присоединение к НАТО Украины и Грузии, его интересные и острые статьи на эту тему, наконец, его открытая поддержка России, военных действий во имя спасения населения Южной Осетии от грузинского геноцида в августе 2008 года»{596}. Эти его слова И. Звягельская комментирует с явной иронией, а зря. Она называет Каддафи «одиозным» лидером. Какую степень «одиозности» можно будет применять к крайним исламистам через год-два?

В.В. Чамов, как и положено послу, излагал факты. Он был отправлен в отставку накануне голосования по резолюции № 1973 СБ ООН. Расчет на сотрудничество с Западом, несмотря на прежние неудачи, перевешивал отношения с такими сложными партнерами, как Каддафи, и российский посол стал жертвой обстоятельств. РФ стала называть Каддафи «нелегитимным правителем» и призывать к его отставке. (Отметим, что в российском МИДе отношение к «неудобным» послам было мягким, Чамов не был «наказан», а через некоторое время, уже при президенте Путине, его направили послом в Мавританию{597}.)

О неизвестных деталях принятия резолюции 1973 рассказывает М.Л. Богданов{598}.

М.Л Богданов. Мы не раз говорили арабам: чем мы можем вам помочь? Мы сами себя не навязываем, если мы чем-то можем помочь, мы готовы. Потому что у нас традиционные дружеские отношения с арабами. Но в определенные моменты эта наша позиция была использована в таких целях, о которых мы подозревали, но которые абсолютно не приветствовали. Начались ливийские события. Восстание в Бенгази, революция, Каддафи, мол, диктатор, и такой и сякой, началась, по сути дела, война. Я был послом в Каире и представителем при ЛАГ. Меня приглашает Амр Муса (тогда генеральный секретарь ЛАГ. — А.В.) и говорит: «Михаил, если вы друзья арабов, то должны поддержать резолюцию в Совете Безопасности против Каддафи, которая позволяет установить бесполетную зону». Я ему отвечаю: «Вот американцы — за бесполетную зону. Это значит возможность бомбить на земле все военные объекты. Если бы имелось в виду, что не должны летать самолеты Каддафи, то он согласится. Если вы считаете, что Каддафи направил танки на Бенгази, то можно, как предлагал президент ЮАР Джекоб Зума и посредническая миссия Афросоюза, провести переговоры. А вы в ЛАГ говорите: нет, этого не надо. Лига арабских государств хочет, чтобы Совет Безопасности принял это решение. Россия, как постоянный член Совета Безопасности, должна поддержать и не использовать право вето». — «Почему?» — «Потому что вы нам всегда говорили, что вы наши друзья. И все, что хотят арабы, вы будете автоматически поддерживать, потому что вы наши друзья. И мы вас как друзей просим поддержать нашу позицию». Я говорю: «А вы хорошо подумали?» — «Мы хорошо подумали. Это то, что нам нужно». Мы тогда воздержались в Совбезе. И по сути дела, получилось так, что западники нас обманули, интерпретировав резолюцию так, как будто ее выполнение было возможно лишь с помощью НАТО, призванное бомбить Ливию и уничтожать режим Каддафи. Вот что получилось.

Автор. А разве западники не могли просчитать последствия?

М.Л. Богданов. Да вспомним: Саддама в Ираке убрали, и все развалилось, потому что ничего конструктивного не подготовили на место режима Саддама. То же самое произошло и в Ливии. Когда власть рухнула, ничего на этом месте они создать не хотели или не смогли.

И В. Путин, и Д. Медведев сделали выводы из развития событий в Ливии. Настрой изменился не только в Москве, но и в Пекине, который тоже воздержался при голосовании резолюции № 1973. Об этом автору прямо говорили китайские политологи. Речь шла не только об экономических потерях России и Китая. Дело было серьезнее: военное вмешательство под гуманитарными лозунгами могло превратиться в универсальный инструмент борьбы с неугодными режимами. Ливийскую ситуацию попытались спроецировать на Сирию. Об этом в следующей главе.

Особые отношения с Египтом

Социально-экономическая ситуация в Египте после свержения М. Мурси оставалась противоречивой. С одной стороны, наблюдался рост экономики. Частично этому способствовало предоставление Саудовской Аравией, ОАЭ и Кувейтом финансовой помощи стране в размере 12 млрд долларов, что стабилизировало обстановку на переходный период{599}. Помощь впоследствии была уменьшена, хотя сам Египет успел за это краткое время несколько улучшить свои экономические показатели, в частности в рекордно короткий срок был построен второй Суэцкий канал. Чтобы получить 12 млрд долларов от Международного валютного фонда, Каир ввел плавающий курс своей валюты, египетский фунт обрушился, цены выросли, что вызвало дополнительную социальную напряженность.

Экстремистское крыло «Братьев-мусульман» организовывало акции протеста, принимавшие силовой характер. Связанный с ними катарский канал «Аль-Джазира» провоцировал недовольных на все новые антиправительственные выступления. На Синайском полуострове практически шли боевые действия между мусульманскими экстремистами и египетскими войсками. Часть молодежи, разочарованная правлением исламистов, не доверяла и новой власти. Стоял вопрос, сохранится ли тенденция к стабилизации.

«Братья-мусульмане» никуда не исчезли, но оказались за бортом политического процесса. Выборы в парламент, который был назван палатой представителей, прошли в октябре 2015 года. Проправительственные партии вместе с независимыми тех же взглядов составили большинство. Объявленные вне закона «Братья-мусульмане» в парламенте не появились, хотя, возможно, они были среди независимых депутатов. Избранный парламент до некоторой степени легализовал новую власть.

Напряженные отношения сохранялись между Египтом и ливийскими экстремистскими группировками, которые демонстративно казнили 21 копта{600}, что вызвало авиаудары египетской авиации по объектам экстремистов в Ливии.

Отношения Москвы к внутриегипетским событиям после февраля 2011 года демонстрировало господство прагматизма, независимость от политической конъюнктуры. Фундаментальные интересы двух стран и отсутствие принципиальных разногласий обеспечивали их сближение и сотрудничество в нулевых годах. Эти факторы продолжали действовать, несмотря на все зигзаги политической ситуации в Египте. Были намечены конкретные задачи сотрудничества, когда у власти были военные. «Братья-мусульмане» во власти осторожно искали пути сближения с Россией и встречали понимание.

Президент М. Мурси дважды встречался с В. Путиным: в Дурбане (ЮАР) на полях саммита БРИКСа в марте 2013 года и в Сочи в апреле того же года. Естественно, что отсутствие стабильности в Египте и неопытность «Братьев» во внешней политике затрудняли выход на серьезные проекты.

События июня — июля 2013 года и свержение М. Мурси 3 июля военными во главе с Абдель Фаттахом ас-Сиси вызвало раздражение в Вашингтоне и других западных столицах: ведь не сработала столь любезная им «демократия» и рушились надежды на приручение «умеренных исламистов». США приостановили военную помощь Египту, которую оказывали больше трех десятков лет.

Временным президентом стал Адли Мансур, а Абдель Фаттах ас-Сиси — министром обороны и верховным главнокомандующим.

Новая ситуация открыла путь для дальнейшего сближения России и Египта. Это проявилось в переговорах министров обороны и иностранных дел двух стран в формате «два плюс два» (С. Шойгу и С. Лавров — от России и ас-Сиси и Набиль Фахми — от Египта).

Первая встреча в этом формате прошла в Каире в ноябре 2013 года. Накануне российский крейсер «Варяг» пришвартовался в порту Александрии, став первым российским военным кораблем, посетившим Египет за два десятилетия. В феврале 2014 года в Москве министры обороны и иностранных дел провели новую встречу.

Стороны договорились расширить сотрудничество по линии военно-воздушных, военно-морских сил и ПВО. По данным ряда источников, в ходе переговоров были согласованы контракты на поставку истребителей МиГ-29 М (М-2), вертолетов Ми-35М, берегового ракетного комплекса и систем ПВО{601}. Это была демонстрация двух стран и в адрес Вашингтона, который приостановил военные поставки после отстранения от власти президента М. Мурси{602}.

В марте 2014 года С. Шойгу и А.Ф. ас-Сиси от имени своих правительств подписали протокол о военно-техническом сотрудничестве. Это было первое такого рода соглашение после распада СССР между двумя странами.

В области ВТС Каир был заинтересован в приобретении новейших вооружений, а Москва — в продвижении своей военной техники. В Африке главным российским партнером по ВТС был Алжир, однако ресурсы данного рынка были пока что исчерпаны. Учитывая достаточно развитую военную промышленность в самом Египте, намечалось сотрудничество в производстве ряда образцов военной техники на основе лицензий, создание совместных предприятий.

Определенную конкуренцию России в Египте мог составить Китай, который поставлял аналогичные российским образцы вооружения и техники, но по более низким ценам, сравнительно быстро улучшая их качество. Так, Китай стал главным поставщиком оружия в Эфиопию. Но конкурентоспособность России была высока в сфере средств противовоздушной обороны и в авиации.

Абдель Фаттах ас-Сиси стал президентом в июне 2014 года после выборов в мае 2014 года.

Россия стала первой страной за пределами арабского мира, которую Абдель Фаттах ас-Сиси посетил в должности президента в августе 2014 года. Затем он еще дважды наносил визиты в Россию, а также встречался с В. Путиным на полях саммита «двадцатки» в Ханчжоу (Китай) в сентябре 2016 года.

В ходе визита В. Путина в Египет 10 февраля 2015 года были подписаны три соглашения, которые подтверждали новые рубежи сотрудничества. Среди них соглашение о продвижении проекта по строительству АЭС в Египте, меморандум о взаимопонимании в области привлечения инвестиций и участие в строительстве объектов на территории Египта и меморандум о взаимопонимании в деле инвестиционного сотрудничества. Росатом заявил, что готов возвести на севере Египта четыре блока АЭС по новой, «постфукусимской» технологии{603}.

Межправительственная комиссия в феврале 2015 года возобновила свою работу. Началось обсуждение приоритетных инвестиционных проектов — транспортная инфраструктура, машиностроение, химическая промышленность.

Египет оставался перспективным рынком для сбыта российской продукции, в том числе сельскохозяйственной, особенно пшеницы, и товаров с высокой добавленной стоимостью. Россия была крупным импортером различных видов сельскохозяйственной продукции из Египта. Если в 2013 году произошло значительное сокращение товарооборота — с 4,26 млрд долларов до 2,14 млрд долларов, то в 2014 году товарооборот достиг 5,5 млрд, в основном за счет увеличения экспорта фуражной пшеницы{604}. В ближайшие годы ставится задача вывести его на уровень 10 млрд долларов {605}.

Бурно стал расти российский туризм. Но удар по нему был нанесен 31 октября 2015 года, когда над Синаем террористы взорвали самолет Airbus А320 с российскими пассажирами. Погибли 224 человека, включая членов экипажа. Поток российских туристов в Египет был приостановлен по соображениям безопасности. Ущерб для сотрудничества двух стран в этой области был очевиден. Стороны вели переговоры о возобновлении туризма, но обеспечение безопасности стояло во главе угла.

В 2015–2016 годах сотрудничество двух стран во всех других областях, в том числе в военной, шло по восходящей. Прошли даже совместные военные маневры на территории Египта{606}.

Автор. Можно ли считать, что мы были готовы сотрудничать с любым режимом?

М.Л. Богданов{607}. Не стоит говорить так категорически. Выбор режима — суверенное право народа. Если народ взял власть, президент бежал, а у власти оказались нормальные, будем говорить, патриотические силы, хотя с разными социально-экономическими целями, но которые выступают за независимость, защиту суверенитета страны, в таких вопросах мы являемся партнерами, союзниками и готовы всегда помочь. Это строится на базе традиционных дружественных отношений и десятилетий сотрудничества. Мы строим отношения не с партиями, не с какими-то неправительственными организациями, мы строим отношения с государством, в котором существуют международно признанные власти.

Автор. А что для нас было главным при определении позиции по сирийским делам?

М.Л. Богданов. Принцип невмешательства во внутренние дела. Назрели реформы? Конечно, мы с этим согласны. И в этом плане мы работали с Башаром Асадом. Но достижение социально-экономического прогресса и осуществление демократических реформ возможны только в спокойной обстановке, когда обеспечена безопасность, потому что, если идет война, что, собственно, и произошло, ни на демократические реформы, ни на социально-экономическое развитие рассчитывать не приходится.

Мы исходили и из того, что с Сирией и ее народом нас связывают десятилетия дружбы и сотрудничества. Мы очень активно поддерживали сирийцев, когда они только обрели независимость, и до прихода баасистов к власти, и после этого. Мы строим отношения с государством и сирийским народом. А сирийский народ должен определить форму правления в конечном итоге путем понятных и приемлемых для всех демократических процедур, лучше всего всенародных выборов, выбирать руководство. Наша политика не конъюнктурная, она последовательная, она принципиальная.

Вот сейчас была попытка переворота в Турции. К этому моменту у нас были очень натянутые, испорченные отношения с Эрдоганом. Но мы все равно выступили в его поддержку как законного, легитимного президента против антиконституционного переворота, попытки свержения законной власти силовыми методами.

Сирийские дела настолько трагичны и многогранны, их роль в региональной и глобальной политике России настолько велика, что они требуют обстоятельного изложения фактов и их анализа.

Глава 4

Сирийская трагедия. Рождение чудовищ

Сон разума рождает чудовищ.

Испанская пословица, фабула одноименного офорта Франсиско Гойи

Когда Аз-Завахири из Аль-Каиды выступает в поддержку сирийской оппозиции, следует задать себе вопрос, кого мы вооружаем, если принимаем решение о поставках.

Хиллари Клинтон, госсекретарь США (2009–2013), кандидат в президенты США (2016)

Социально-политические и психологические предпосылки протестных взрывов в Тунисе и Египте присутствовали и в Сирии. Подспудно зрели они давно. Коррупция государственного аппарата и «верхов», авторитарный режим, репрессии органов безопасности вызывали отторжение значительной части «низов». Триада баасистской идеологии — единство, свобода, социализм — истерлась и потеряла свою привлекательность. Монополия Партии арабского социалистического возрождения (ПАСВ, или Баас) на власть стала анахронизмом для населения страны, открытой для внешнего мира и с довольно высоким образовательным уровнем.

Особенностью сирийского общества была его конфессиональная и этническая неоднородность. Большинство — 86 % — составляли мусульмане, 10 % — христиане (из них половина — православные), 3 % — друзы, 1 % — другие. Из мусульман 82 % — сунниты, остальные — алавиты, исмаилиты, шииты. Считается, что алавитов — примерно десятая часть населения — насчитывалось 2–2,5 млн человек. Все эти цифры не являются абсолютно точными и показывают примерное соотношение различных конфессий.

Исторически сложилось так, что суннитская торгово-промышленная прослойка доминировала в экономике, а алавиты составили большинство офицерского корпуса, костяк партии Баас, а после нескольких переворотов стали господствующей силой в армии, разведке, органах безопасности, государственном аппарате. Как обычно на Востоке, власть приносит деньги, и торгово-промышленная суннитская буржуазия стала делиться экономическими благами и влиянием с алавитами.

Курды (их общая численность — примерно 30 млн человек, сами курды называют цифру 40 млн) разделены границами четырех государств — Турции, Ирана, Ирака и Сирии. В Сирии их было 10–12 % жителей, то есть более двух миллионов. Сюда переселились и сотни тысяч курдов из Турции. В своем большинстве они сосредоточены на северо-востоке страны, в меньшей степени — в анклаве севернее Алеппо, на границе с Турцией, частично — и в самом Алеппо. В Сирии курды были в оппозиции к националистическому баасистскому режиму. На их настроение воздействовала и вооруженная борьба против Анкары турецких курдов и войны иракских курдов против Багдада, которые привели к возникновению автономного, практически независимого Иракского Курдистана. Иногда происходили столкновения курдов с сирийскими силами правопорядка, но крупных восстаний не было.

В Сирии не было такой крайней бедности, как в Египте, но скандальный разрыв между элитой и массами увеличивался.

С 2006 по 2011 год Сирию постигла небывалая засуха. В некоторых районах погибло до 75 % урожая и 80–85 % скота, что поставило под угрозу жизнь примерно миллиона человек. Начался массовый исход крестьян и кочевников в города. В Алеппо в 2011 году переселились 200 тыс. жителей. А в нулевых годах в Сирию после американского вторжения в Ирак эмигрировали сотни тысяч иракских беженцев{608}. Все это дестабилизировало социальную обстановку.

Экономическое развитие в конце нулевых годов продолжалось, но высокий демографический рост уменьшал доход на душу населения. В Сирии, как и в других арабских странах, образовался «молодежный горб». Увеличивалась безработица, особенно среди молодежи, в том числе среди выпускников университетов.

Молодое поколение было частично деполитизировано. Кровавые войны в Ливане и Ираке, казалось бы, убеждали многих, что стабильность и безопасность — это то, что не стоило разрушать. Проправительственные позиции занимал Союз сирийских студентов. Но настроения молодежи определяли и общеарабские телеканалы.

Президент Б. Асад сравнительно молод. В 2011 году ему было 45 лет. Он подавал себя как антизападного и, конечно, антиизраильского лидера, одновременно открытого реформам. В Сирии многие рассматривали падение египетского президента Мубарака как свидетельство краха проамериканского лидера, ставшего союзником Израиля.

В конце первого десятилетия ХХI века в Сирии были предприняты попытки реформ и демократизации. Из тюрем выпустили некоторых представителей оппозиции, включая даже кое-кого из «Братьев-мусульман». Власти рассчитывали на укрепление отношений с молодой бизнес-элитой и интеллигенцией, в том числе из суннитов.

Планы реформ столкнулись с сопротивлением «старой гвардии» консерваторов, которые боялись, что быстрые перемены дестабилизируют политическую обстановку и подорвут их прежнее влияние и привилегии{609}.

Но все же Устав партии ПАСВ был изменен в 2009 году, в него внесли пункты о демократических реформах, правах человека, плюрализме. Сокращалось влияние партии на государственные учреждения{610}. Внутри Сирии допускался довольно широкий спектр оппозиции, настроенной на демократические преобразования в условиях мирной политической борьбы.

Были сделаны шаги по внедрению рыночных отношений, снижению роли государства в экономике, открыты частные банки и биржа в Дамаске, отменены дотации на хлеб, рис, другие продукты питания, на мазут. Это открывало возможности создания более здоровой экономики, хотя снижало уровень жизни населения, что сказывалось на социальной обстановке.

Режиму удавалось сохранить преданность армии и сил безопасности и лояльность не только алавитов, но и христиан и многих суннитов. «…Алавитско-суннитские противоречия не стоит переоценивать, — считает американский исследователь К. Филлипс. — В то время как сектантское недовольство некоторыми алавитами существовало среди некоторых суннитов, а у некоторых алавитов были такие же чувства по отношению к суннитам. Было бы неаккуратным сказать, что эти чувства были широко распространены и господствовали в обеих общинах. <…> Не все алавиты выступали на стороне режима, не все сунниты выступали вместе с оппозицией, не все сирийцы в действиях были мотивированы конфессиональными заботами»{611}.

Несущие конструкции светского националистического режима пока оставались довольно прочными: органы безопасности, партийная дисциплина баасистов, связка партии и госаппарата, общепризнанная религиозная терпимость в Сирии. Но напряженность нарастала.

Светское государство, которое обеспечивало религиозную толерантность и, несмотря на вспышки насилия три — четыре десятилетия назад, мирное сожительство различных конфессий, было под угрозой. Несмотря на сопротивление консерваторов в руководстве страны и партии, режим не исчерпал возможности реформ и трансформации — но именно в мирных условиях. Не это было главным для его противников. Главной была задача смести неудобный режим.

Порочный круг насилия

Первые антиправительственные выступления в Сирии начались 26 января 2011 года. Они не были многочисленными. Массовые акции вспыхнули 15 марта в провинциальном центре Дераа, лежащем на дороге между Дамаском и Иорданией. Стандартными требованиями были реформы, демократические свободы, отмена чрезвычайного положения. Произошли столкновения с полицией. Оппозиция и внешние информационные ресурсы утверждали, что полиция арестовала и избила подростков за их антиправительственные граффити на стенах. Правительственная сторона утверждала, что сразу были обнаружены склады оружия и первые погибшие были среди сил правопорядка{612}. В рядах оппозиции почти немедленно появились вооруженные провокаторы, снайперы, которые стреляли по своим. Как бы то ни было, протесты стали охватывать все большее число городов, в их подавление вмешалась сирийская армия.

Отметим, что западные и арабские СМИ подали как второстепенную новость ввод 14 марта, то есть за день до начала волнений в Дераа, саудовских и эмиратских танков на Бахрейн, чтобы подавить там протесты.

Некоторые исследователи полагают, что президент Б. Асад опаздывал с реформами. Легко критиковать сирийское руководство спустя годы. Особенность протестных движений такого рода, при их постоянной поддержке из-за рубежа, — нарастание требований: после первых же уступок выдвигаются новые требования. Сирийский президент лично извинился перед семьями погибших. В конце марта Б. Асад сменил правительство, которое существовало с 2003 года, отменил режим чрезвычайного положения. В конце мая были амнистированы многие политзаключенные. Он начал менять губернаторов провинций{613}. Примерно 200 тыс. курдов получили сирийское гражданство. Автор не считает себя вправе называть эти меры «запоздалыми».

В стране создался порочный круг: протесты, насилие, новые протесты, растущие вооруженные столкновения между противниками и сторонниками режима.

Представители «интернет-молодежи», сидящие в Ливане, Иордании или Лондоне, через сеть социальных связей гнули свою линию, призывая к гражданской войне, а когда она началась, раздували пожар.

На сторону оппозиции стали правительства стран Запада, монархии Персидского залива, Турция. Летом 2011 года им было не до Сирии, но в Дамаске западные послы вели себя просто провокационно: они напрямую связывались с оппозицией и подталкивали ее на выступления против режима{614}.

У сирийских волнений была своя логика и своя динамика. Сирийские исламисты не забыли, как в 1982 году в ответ на теракты «Братьев-мусульман» Хафез Асад (отец нынешнего президента) утопил в крови с тысячами жертв их восстание в городе Хама. У наследников того восстания свои счеты и с алавитами, и с семейством Асада, и с его окружением. Они сразу стали вооружаться при поддержке из-за рубежа. Было ясно, что почти бескровные египетский или тунисский варианты в Сирии не пройдут.

Сошлемся на мнение человека вне политики — представителя патриарха Московского при патриархе Антиохийском архимандрита Александра (Елисова), который считал, что причиной конфликта в Сирии были внутренние проблемы, ставшие почвой для разжигания конфликта извне: «Застой политической жизни в Сирии породил много негатива в обществе: коррупция, грубость должностных лиц, бесправие перед госаппаратом и так далее, что не могло не вызвать у среднего класса и малообеспеченных граждан недовольства. Полагаю, что именно это создало благоприятную почву для волнений. Однако огонь к фитилю был поднесен извне. Особую активность военные беспорядки приобрели после окончания активной фазы ливийской кампании»{615}.

Ни лидеров, ни оппозиционных правительству структур в начале волнений не было. Но «огонь к фитилю был поднесен извне». Еще до начала волнений режим Башара Асада стал объектом беспощадной информационной войны, которую вели против баасистского режима телеканалы стран Запада вместе с «Аль-Джазира», «Аль-Арабия» при поддержке почти всех телеканалов в арабских странах и печатных СМИ. Все они подталкивали страну к гражданской войне. С начала волнений эта информационная война только нарастала — в электронных и печатных СМИ стран Запада и Персидского залива, в социальных сетях Интернета.

В Сирии проходили и достаточно массовые проправительственные демонстрации, которые нередко приводили к столкновениям с оппозицией.

Схватки становились все ожесточеннее, со все большим числом жертв.

В январе 2012 года бои шли в пригородах Дамаска, из рук в руки переходил город Растан. Шли бои и в Хомсе с переменным успехом.

В рамках поставленных в книге задач практически невозможно дать подробное описание гражданской семь, которая длилась на момент публикации книги примерно семь лет.

Мы коснемся лишь некоторых ключевых событий, чтобы высветлить основную тему — позицию России по сирийским делам.

Перебежчики из армии и отдельные вооруженные повстанцы, многие из которых принадлежали к «Братьям-мусульманам», объявили в июле 2011 года о создании так называемой Свободной сирийской армии (ССА). Она не имела общего командования, хотя за границей кто-то пытался себя называть таковым, и обосновалась в Турции — в провинции Хатай, недалеко от границы с Сирией. Вооруженные формирования оппозиции внутри страны отказывались подчиняться приказам из-за рубежа и действовали самостоятельно. Армия в целом сохраняла лояльность режиму, хотя большинство военнослужащих были суннитами, а не алавитами.

Положение режима облегчал тот факт, что оппозиция была разрозненной, разношерстной и не имела единого руководства. Повстанцы сформировали около тысячи групп и группочек, которые объединялись вокруг какого-нибудь местного вожака или вокруг общей идеологии. Личные и идеологические противоречия, в особенности о роли ислама и джихадизма, о возможности внешнего вмешательства, усиливали разобщенность оппозиции. В 2013 году Центр Картера определил, что было 1050 групп и 3250 группочек вооруженной оппозиции{616}. Как отмечает К. Филлипс, к концу 2015 года в Сирии было более 30 тыс. иностранных джихадистов{617}.

В начале октября 2011 года по инициативе Парижа и Дохи несколько десятков эмигрантов создали в Стамбуле так называемый Сирийский национальный совет (СНС), якобы светский по своему характеру. Но существенную роль в нем стали играть сирийские «Братья-мусульмане».

Анкара ошибочно преувеличивала их влияние в Сирии и стала активно поддерживать. Внутрисирийская оппозиция, как вооруженная, так и мирная, в своем большинстве просто игнорировала СНС, а его организаторы-диссиденты просто переезжали из одного роскошного отеля в другой, из одной столицы в другую, изображая будущее правительство Сирии, чтобы получить финансовую поддержку. СНС выступал за «ливийский вариант», то есть за иностранное военное вмешательство с целью свержения баасистского режима. Попытки присвоить себе хотя бы политическое руководство Свободной сирийской армии не нашли отклика.

На международной арене противники режима Б. Асада сформировали «Группу друзей Сирии». Инициативу проявили США и Франция, их поддержал секретариат Лиги арабских государств (ЛАГ), в которой растущее влияние приобретал Катар. После создания группы в Тунисе в феврале 2012 года она собиралась в различных столицах государств, поставивших задачу оказать максимальное давление на правительство Сирии и поддержать оппозицию. Число «друзей» оппозиции, а значит «врагов» режима, выросло до 114 стран, но на встрече в мае 2014 года в Лондоне их собралось лишь 11 наиболее «стойких» (от США и Великобритании до Катара и Турции). «Друзья Сирии» публично обсуждали вопрос о поставках оружия оппозиции, хотя за кулисами эти поставки уже шли. Главная загвоздка была: какой организации помогать и поставлять оружие?

К отдельным «друзьям Сирии» мы еще вернемся.

Вся группа действовала вне ООН и нередко пыталась ревизовать и достигнутые договоренности между Россией и США.

На встрече «Группы друзей Сирии» в Стамбуле 1 апреля 2012 года СНС признали «законным представителем» всех сирийцев и «зонтичной» организацией сирийской оппозиции. Подразумевалось, что именно он должен «руководить» борьбой против режима.

Но вскоре на Западе СНС стали доверять все меньше, потому что он оказывал лишь слабое влияние на процессы, происходившие в Сирии.

11 ноября 2012 года в Дохе по инициативе Франции и Катара была создана, опять-таки в основном из эмигрантов, так называемая Национальная коалиция сирийских оппозиционных и революционных сил. Ее главными установками были отказ от диалога с властями, свержение лично Башара Асада{618}, а также политического режима в Сирии в целом. Программа дальнейших действий была расплывчатой. СНС вошел в нее, получив 22 места из 60, но в январе 2014 года вышел из коалиции, когда его проигнорировали на переговорах с сирийским правительством.

Новое объединение во время своей инаугурации объявило о том, что оно отвергает экстремизм, нацелено на предотвращение нарушений прав человека и преступлений со стороны всех оппозиционных группировок.

В самой Национальной коалиции началась борьба за власть. Сначала ее главой стал бывший имам мечети Омейядов в Дамаске А.М. Хатыб. Однако он высказался за возможность диалога с режимом, и его быстро отправили в отставку. Через некоторое время главой стал А. Джарба, проживавший в Саудовской Аравии, его сменил саудовский бизнесмен сирийского происхождения Х. Бахра. В коалиции были размолвки между «прокатарской» и «просаудовской» фракциями. Эр-Рияд и Доха соперничали на арабской арене и, в частности, в Сирии{619}. Главным спонсором нового объединения стала Саудовская Аравия.

Неожиданно для западных держав Национальную коалицию отказались «признавать» многие воевавшие в Сирии оппозиционные группировки. В конце сентября 2013 года 13 крупных повстанческих группировок отвергли верховенство Национальной коалиции и вышли из состава Сирийской свободной армии. Они сформировали собственный военный альянс радикальных джихадистов под названием «Исламская коалиция»{620}. Многие из них в свое время получали военную помощь от США{621}.

Помощь повстанцам шла во все возрастающих масштабах. Еще в декабре 2011 года бывший специалист по контртеррористическим операциям, офицер ЦРУ Филип Джиралди утверждал, что «натовские военные самолеты без опознавательных знаков прибывают на турецкие базы недалеко от сирийской границы, доставляя оружие из арсеналов покойного Муаммара Каддафи, как и добровольцев от Ливийского переходного национального совета. Инструкторы французского и британского спецназа помогают сирийским повстанцам, в то время как ЦРУ и подразделения специальных операций США поставляют оборудование для связи и информации, чтобы помогать делу восставших»{622}. Он отмечал, что аналитики из ЦРУ скептически относятся к данным об убийствах гражданских лиц правительственными силами, потому что эта информация основана на источниках повстанцев и ее невозможно проверить. В 2012 году шли сообщения о том, что США вели тайные операции, помогая вооруженным группировкам против правительства Б. Асада{623}.

Программа США «Обучи и оснасти» привела к тому, что боевики, посылаемые в Сирию, или продавали свое оружие, или присоединялись к ИГИЛ или ан-Нусре{624}.

Лига арабских государств (ЛАГ) во главе с Катаром в своем большинстве заняла позицию враждебную официальному Дамаску. В ноябре 2011 года она ввела экономические санкции против Сирии и запретила въезд в страны — члены ЛАГ ряда сирийских чиновников{625}. В то же время и Евросоюз ввел дополнительные санкции против Сирии.

6 марта 2013 года Лига арабских государств включила зеленый свет для своих членов, призвав вооружать повстанцев в Сирии. 26 марта на своем саммите в Дохе ЛАГ признала Национальную коалицию в качестве легитимного представителя сирийского народа{626}. Но в первый период кризиса она пыталась продемонстрировать «объективность».

Чтобы снизить уровень конфликта в Сирии и открыть двери для переговоров, ЛАГ создала специальную мониторинговую миссию во главе с суданцем, генералом М. ад-Даби. Она начала действовать на основе протокола, подписанного между Лигой и Дамаском в ноябре 2011 года. Через некоторое время миссия ЛАГ подготовила отчет, который достаточно объективно отражал ситуацию в стране. В нем упоминались и факты, неприятные для сирийского правительства. Но «друзьям Сирии» этот документ не понравился, так как объективно показывал, что у сирийского правительства есть и сторонники и противники, отмечал искажение фактов международными СМИ, протоколировал преступления вооруженной оппозиции в Сирии, включая Свободную сирийскую армию, которую Запад выставлял в качестве «борцов за демократию» против «тиранического режима».

Именно поэтому западные члены Совета Безопасности отвергли российское предложение рассмотреть и одобрить доклад миссии ЛАГ в СБ ООН.

Через своих союзников в государствах Персидского залива страны Запада предложили генералу ад-Даби подать в отставку, чтобы заменить его на более подходящую фигуру. Его якобы пытались подкупить. Не удалось. Но как раз в этот момент Судан в надежде на большую помощь переориентировал свое сотрудничество с Ирана на Саудовскую Аравию, и президент страны О. аль-Башир отозвал генерала ад-Даби в Хартум.

В начале 2012 года работа миссии ЛАГ была прекращена. Так закончилась неудачей первая попытка создать механизм честного мониторинга ситуации в Сирии, чтобы снизить накал конфликта{627}.

Ни вооруженной оппозиции, ни ее покровителям не нужны были мирные переговоры. С самого начала вооруженная оппозиция сделала ставку на иностранное военное вмешательство по «ливийскому» сценарию, а ее спонсоры рассчитывали на быстрое падение режима.

Однако попытки найти беспристрастного посредника продолжались. 23 февраля 2012 года Пан Ги Мун назначил своего предшественника, бывшего Генсекретаря ООН Кофи Аннана спецпосланником ООН и Лиги арабских стран в Сирии, что получило поддержку России. Цель была — найти политико-дипломатическое урегулирование конфликта.

21 апреля 2012 года Совбез принял резолюцию о посылке в Сирию 300 невооруженных наблюдателей ООН.

Кофи Аннан предложил мирный план из 6 пунктов, который включал прекращение огня, начало политического диалога, стабилизацию положения в стране под контролем ООН. Перемирие было объявлено 12 апреля 2012 года. Хотя с самого начала оно было хрупким, сирийское правительство на контролируемой им территории провело выборы в парламент на многопартийной основе, на которых победу одержал блок во главе с баасистами.

Начался частичный вывод правительственных войск и тяжелой техники из населенных районов. Уже после объявления перемирия в стране появились представители миссии ООН. Ее руководитель, норвежский генерал Р. Муд попытался занять объективистскую позицию. В ряде районов договорились о локальных перемириях{628}. Однако были вспышки насилия с двух сторон.

«В ходе многочисленных контактов с сирийской оппозицией российские дипломаты призывали противников Б. Асада соблюдать положения плана К. Аннана, — сообщает российский дипломат и исследователь М. Ходынская-Голенищева. — Однако оппозиционеры отвечали, что другие внешние игроки говорят им совершенно противоположные вещи. А именно — «не складывайте оружие», «заграница вам поможет»{629}.

«Различные попытки прекращения огня в ходе осуществления плана ЛАГ и плана Кофи Аннана провалились частично потому, что внешние акторы оказывали мало давления на своих сирийских союзников, чтобы те соблюдали это прекращение огня, и даже активно поддерживали задачу сорвать прекращение огня», — пишет К. Филипс{630}.

Миссия честно докладывала факты срыва перемирия, включая многочисленные преступления боевиков. Это мешало формированию с помощью СМИ виртуальной «реальности» обстановки в Сирии.

Боевики начали нападать на представителей ООН, взрывать их машины. Работа стала практически невозможной. США и их союзники решили свернуть миссию ООН. 29 июля 2012 года Совбез ООН продлил ее работу всего лишь на тридцать дней. Тогда Кофи Аннан 2 августа 2012 года ушел в отставку. Он заявил, что военного решения сирийского кризиса не существует, а выход из тупика могут найти только Россия и США. Пост специального представителя ООН и ЛАГ по Сирии был передан 1 сентября 2012 года алжирскому дипломату Лахдару Брахими, который осуществлял свою миссию до 31 мая 2014 года.

В середине 2012 года западные державы по-прежнему рассчитывали на силовое решение в надежде на быстрое падение Б. Асада.

22 июня 2012 года сирийские ПВО сбили турецкий истребитель F-4 над территориальными водами Сирии. Не желая давать поводы для прямого вмешательства Турции в войну, Башар Асад публично извинился за инцидент. Демонстрируя солидарность с Турцией, НАТО передало ей несколько батарей зенитных ПВО «Пэтриот». Затем такие же системы ПВО США поставили в Иорданию.

Летом 2012 года повстанцы наступали. Бои шли в жилых кварталах столицы{631}. 18 июля 2012 года в результате теракта был убит министр обороны Сирии Дауд Раджиха, а также ряд других высокопоставленных военных, в том числе и глава разведки страны{632}. Это показало, насколько далеко уже зашли столкновения в самой столице. Из центра Дамаска в июле 2012 года повстанцев вытеснили, но на окраинах продолжались бои.

Тем временем внимание переключилось на Алеппо, где бои шли с переменным успехом и правительство смогло удержать контроль лишь над частью города. Повстанцы захватывали контрольные пункты на сирийско-турецкой границе, что обеспечивало беспрепятственную поставку помощи через Турцию.

В конце октября 2012 года новый представитель ООН и Лиги арабских государств Л. Брахими организовал перемирие на время Ид аль-Адха — мусульманского праздника жертвоприношения (Курбан-байрам), но оно быстро развалилось.

В первые месяцы конфликта, пока правительственные войска находились в курдских районах, были столкновения между ними и восставшими курдами. Редкие столкновения происходили и позже. Но ситуация сложилась так, что антирежимные исламистские группировки стали реальными врагами и курдов. После вывода правительственных войск из курдских районов местные повстанцы стали де-факто союзниками Дамаска, особенно когда решающую роль приобрели отряды народной самообороны (численностью до 15 тыс. бойцов){633} — боевое крыло Партии демократического союза (ПДС), фактической власти в курдском анклаве. ПДС тесно сотрудничала с Рабочей партией Курдистана, возглавлявшей вооруженную борьбу турецких курдов против Анкары, что и предопределило резко отрицательное отношение к ней турецкого руководства. Отряды народной самообороны успешно воевали против джихадистов и, как и иракские курды, стали получать военную помощь США. Отношения в четырехугольнике США — Турция — курды — джихадисты запутывались все больше.

Рядом с подразделениями аморфной Свободной сирийской армии появились все более многочисленные отряды исламистов, среди которых набрала силу организация Джабхат ан-Нусра. Ее как бы «стеснялись» поддерживать западные государства просто потому, что она официально объявила себя филиалом Аль-Каиды. Джабхат ан-Нусра распространила свое влияние как в восточной части страны, так и в большей части провинций Идлиб и Алеппо.

С ноября 2012 по апрель 2013 года наблюдались значительные успехи вооруженной оппозиции в различных районах Сирии. Шли бои в самом Дамаске. Боевики захватили жилые кварталы — лагерь палестинских беженцев Ярмук. Алеппо был еще более изолирован от столицы. Подразделения Сирийской свободной армии через Турцию проникли в прибрежную провинцию Латакия.

Когда сложилась угроза транспортным связям между Дамаском и Ливаном, опасаясь потери своего союзника и покровителя — сирийского режима, в феврале 2013 года в дело вмешались вооруженные силы ливанской «Хезболлы» при поддержке Ирака. Они вступили в бои с отрядами Свободной сирийской армии и смогли занять город Эль-Кусейр, что обеспечило правительственный контроль над большей частью сирийско-ливанской границы.

Но на востоке страны ситуация складывалась не в пользу правительства. Оппозиционеры захватили провинциальный центр — город Ракку и большинство нефтяных промыслов.

В апреле — августе 2013 года наблюдались некоторые успехи правительственных войск, включая даже провинцию Идлиб. У повстанцев были отбиты некоторые кварталы столицы. С исламистами вступили в столкновения отряды курдов как на северо-востоке страны, так и в городе Алеппо.

В это время разразился международный кризис, связанный с применением химического оружия в оазисе Гута недалеко от Дамаска. О нем — позднее особый разговор.

8 сентября исламисты ан-Нусры захватили христианский город Маалюля — единственное место, где сохранился арамейский язык, на котором якобы говорил Иисус Христос. Они взяли в заложницы монахинь и разграбили монастыри и церкви. Затем в городе появились боевики Свободной сирийской армии, и лишь через несколько месяцев город был отбит правительственными войсками.

Маятник побед и неудач противоборствующих сторон колебался все последние месяцы 2013 года.

Маленькие и большие монстры

Ожесточение сторон в первый же год гражданской войны зашкаливало. В ходе боев у сирийского города Эль-Кусейр один из командиров повстанцев перед наведенными видеокамерами демонстративно совершил людоедство, сожрав сердце и печень убитого солдата правительственных войск. Он призвал повстанцев беспощадно убивать алавитов и пожирать их сердца. От видеокадров людоедства оторопь охватила даже антисирийски настроенные телеканалы на Западе.

Но все эти жестокости бледнели по сравнению с тем, что совершали растущие силы исламистов-экстремистов. Светская составляющая оппозиции в лице отрядов Свободной сирийской армии и зарубежных интеллектуалов и организаций размывалась. «Братья-мусульмане», которые активно действовали в рядах Свободной сирийской армии, переходили в группировки экстремистов. В рядах оппозиции были сотни групп и группок джихадистов, которые легко переливались из одной организации в другую, особенно туда, где больше платили.

Джабхат ан-Нусра была создана в январе 2012 года. У нее появились и добровольцы — наемники из Саудовской Аравии, Ирака, Пакистана, Ливана, Турции, Франции, Великобритании, России. Ан-Нусра установила контроль над значительной частью густонаселенной провинции Идлиб, а также восточных районов Сирии, части Алеппо, Хомса, некоторых жилых кварталов столицы, части оазиса Гута, прилегающего к Дамаску. Под ее контролем оказалась сирийская часть Голанских высот, где они взяли в заложники миротворцев ООН, но освободили их, сохранив у себя их вооружение{634}.

Лидер Аль-Каиды Айман Завахири в ноябре 2013 года объявил, что единственным «законным» представителем Аль-Каиды в Сирии является Джабхат ан-Нусра{635}. Она была признана террористической организацией ООН, Россией, США и рядом других государств.

Ее ударной силой стали смертники, совершившие десятки тер актов. Временами она действовала (в Алеппо) вместе с боевиками Свободной сирийской армии, временами просто поглощала этих боевиков, но иногда вступала в боевые действия и против ССА.

Всего в отрядах Джабхат ан-Нусры было более шести тысяч боевиков.

В 2015 году Джабхат ан-Нусра и ее союзники взяли под контроль всю провинцию Идлиб, включая ее столицу. Ей присягнули и боевики — выходцы из России и стран Центральной Азии, к ней присоединилась часть боевиков ССА. Авиаудары США по позициям этой группировки в Сирии не нанесли ей особого вреда, но увеличили ее популярность среди исламистов.

В рядах вооруженной сирийской оппозиции в 2013 году появилась еще более мощная, беспощадная, сверхфанатичная группировка «Исламское государство в Ираке и Леванте» (ИГИЛ).

Ее корни и главная база были в Ираке, где три провинции «суннитского треугольника» находились в оппозиции к шиитскому правительству Багдада. Отметим, не уходя глубже в историю, что в 2006 году экстремисты, отпочковавшиеся от Аль-Каиды, создали организацию «Исламское государство в Ираке». После убийства ее основателей ее возглавил «проповедник», назвавший себя Абу Бакр аль-Багдади{636}.

В 2013 году она вмешалась в гражданскую войну в Сирии и в апреле того же года приняла название «Исламское государство в Ираке и Леванте» — ИГИЛ (Ад-дауля аль-исламийя филь-ирак уаш-шам — ДАИШ). Левант — принятый в Европе перевод названия исторической Сирии (аш-Шам), которая охватывает нынешнюю Сирию, Ливан, Палестину — Израиль, часть Иордании). Мы будем использовать именно эту аббревиатуру, чтобы избежать путаницы, так как название организации сменилось на «Исламское государство», а затем на «халифат».

По мнению шейха Равиля Гайнутдина, нужно использовать арабскую аббревиатуру ДАИШ, так как название «Исламское государство» политически некорректно{637}. В некоторых западных, а также турецких, части арабских СМИ название ДАИШ стало распространенным. На русском языке оно используется, но не в России, а в Казахстане. В российских СМИ остался уже принятый термин ИГИЛ.

По некоторым данным, именно ИГИЛ создало Джабхат ан-Нусру в качестве своего филиала в Сирии. Но пути двух организаций быстро разошлись. Сказалось соперничество между их лидерами, борьба за источники финансирования и вооружений, а также при общности идеологии некоторое различие целей: ИГИЛ заявило о своем стремлении создать «всемирный халифат» хотя бы на территориях бывшей Османской империи, а ан-Нусра рассчитывала поставить под свой контроль сначала Сирию. Разногласия вылились в столкновения в январе — феврале 2014 года, в которых погибло с двух сторон примерно 3300 боевиков{638}. Ан-Нусра заявила о своей преданности Аль-Каиде, разорвав отношения с ИГИЛ.

В 2014 году ИГИЛ достигло наибольших успехов в Ираке. 10 июня 2014 года был захвачен второй по населению город страны — Мосул. Иракская армия (более двух дивизий) бежала, бросив все вооружение. В мосульских отделениях иракского Госбанка экстремисты захватили наличность — от 0,5 до 1 млрд долларов{639}. Затем были взяты города Рамади и Фаллуджа, отряды боевиков подошли почти к Багдаду. Как сообщили автору из иракских источников, в этот момент США стали придерживать поставки оружия Багдаду, настаивая на уходе в отставку премьер-министра Нури аль-Малики, связанного с Ираном. Краткосрочная политическая задача затмевала стратегическое видение американцев: ведь в дверь стучалась более серьезная опасность. Активные и быстрые поставки российского оружия иракскому правительству сыграли не последнюю роль в успешной обороне Багдада. 29 июня 2014 года в Мосуле Абу Бакр аль-Багдади провозгласил создание «халифата», а себя назначил «халифом»{640}.

Стремительно развивалось наступление ИГИЛ и в Сирии. Были захвачены восточные районы страны, затем Ракка, ставшая их столицей, Пальмира, части Дамаска, Алеппо, провинции Идлиб. Боевики ИГИЛ появились даже в Ливане. В январе 2014 года они начали бои с отрядами Свободной сирийской армии в городах Идлиб и Алеппо.

Признав ИГИЛ «террористической организацией», США в сентябре 2014 года создали коалицию, которая стала наносить авиаудары по его позициям в Ираке, а затем — без согласия правительства в Дамаске — и в Сирии. Весомых успехов бомбежки не принесли. Американцы стали поставлять оружие Свободной сирийской армии. Боеспособными противниками ИГИЛ оказались курды как в Ираке, так и в Сирии, и они стали получать американскую помощь. В конце 2014 года шли тяжелые бои между ИГИЛ и курдскими ополченцами за город Кобани на границе с Турцией, населенный в основном курдами.

Общая площадь контролируемой ИГИЛ территории в Сирии и Ираке, по состоянию на конец 2014 года, оценивалась в 40–90 тыс. кв. км, где проживало около 8 млн человек{641}. 11 декабря 2015 года министр обороны России Сергей Шойгу сообщил, что ИГИЛ захватило уже около 70 % территории Сирии, главным образом пустыни, а общая численность боевиков составляла 60 тыс. человек{642}.

ИГИЛ поставило сверхзадачу — создать халифат на территориях, принадлежавших когда-то Османской империи{643}. Среди прочих целей — уничтожение группировки ХАМАС, уничтожение Государства Израиль, дестабилизация Центральной Азии{644}.

Костяком военной организации стали бывшие офицеры-баасисты Саддама Хусейна потерявшие в Ираке средства к существованию{645}.

В сентябре 2014 года численность боевиков оценивалась ЦРУ в 20–31,5 тыс. человек{646}. Глава ФСБ Российской Федерации в сентябре 2014 года назвал цифру в 30–50 тыс.{647} По данным американских спецслужб, общее число иностранцев в группировке было не менее 16 тыс.{648} К ИГИЛ присоединились добровольцы из 80 стран мира, в том числе Туниса, Саудовской Аравии, Франции, США, Канады, Марокко, Германии, России, стран Центральной Азии, Китая. По данным МИД РФ, в ноябре 2015 года под знаменем ИГИЛ сражалось более 25 тыс. иностранных боевиков{649}, по данным американских источников — примерно 30 тысяч{650}.

Бюджет организации оценивался по-разному, но главным источником дохода какое-то время была контрабанда нефти с захваченных месторождений в Ираке и Сирии, которую продавали в основном в Турции. Доходы от нефти, по данным министерства финансов США, составляли примерно 40 млн долларов в месяц{651}. Ограбления банков принесли группировке, как указывалось выше, 0,5–1 млрд долларов. Другие источники финансирования — доходы от грабежей, выкупы за заложников, помощь доноров из богатых стран Аравийского полуострова, торговля наркотиками, разграбленными артефактами. Важно отметить, что донорская помощь, хотя и существенная, не была основой финансирования ИГИЛ.

Тысячи женщин и детей общины езидов были обращены в рабство, их продавали как наложниц. Существует изданный в ИГИЛ сборник правил обращения с рабами.

ИГИЛ создало мощную пропагандистскую структуру, передавало новости на нескольких языках, осуществляло вербовку сторонников через Интернет, производило кинофильмы.

В марте 2015 года был опубликован доклад ООН{652}, в котором говорилось: «Группировка «Исламское государство» (то есть ИГИЛ. — А.В.) не пощадила ни одну общину в Ираке. Насилию подверглись езиды, христиане, туркмены, сабии-мандеи, курды, шииты и представители других общин, в том числе и сунниты»{653}. Согласно докладу, «уничтожение езидов можно было квалифицировать как геноцид»{654}. Летом 2015 года боевики ИГИЛ убили 500 мужчин из общины езидов и захватили в рабство около 300 женщин. Происходили массовые казни, этнические чистки, использовали несовершеннолетних в боевых действиях, принудительное обращение иноверцев в ислам. Боевики ИГИЛ склоняли девочек и женщин-иноверцев к занятию проституцией. Официально действовали невольнические рынки. Боевики разрушали исторические памятники, религиозные святыни, совершали нападения на объекты инфраструктуры. По мнению авторов доклада, действия ИГИЛ могут быть квалифицированы как геноцид, военные преступления, преступления против человечности{655}. Доклад был посвящен Ираку, но фактически те же сведения были и по Сирии.

Теракты, организованные ИГИЛ, происходили не только в Сирии и Ираке, но также в Турции, Франции, Тунисе, Кувейте, США, России, Индонезии, Бельгии, Йемене, Бангладеш, Германии.

Они театрализованно расправлялись с сотнями пленных, выставляя видео в Интернет. Убивали женщин, в том числе беременных. В иракском городе Мосул сбросили с крыши здания двух гомосексуалов{656}. Казнили подростков за то, что они смотрели футбол по телевидению. Обезглавливали иностранных журна листов и работников гуманитарных организаций и показывали убийства на видео. В июле 2015 года подростки-боевики расстреляли 25 пленных сирийских военнослужащих в амфитеатре Пальмиры{657}. Людей распинали на крестах, тащили привязанными к джипам, растворяли заживо в емкостях с кислотой, расчленяли живыми, сжигали живыми. Пленных подвергали чудовищным пыткам.

На захваченных территориях ИГИЛ создало квазигосударство со своими органами безопасности, армией, судами, школами, больницами, налоговой системой. При всей химеричности планов, средневековой риторике это была временно действующая реальная структура.

Автор максимально схематично дает ход гражданской войны в Сирии. Возможно, другие исследователи будут делать и делают акценты на других событиях. Сирия в целом напоминала лоскутное одеяло. В отдельных районах, городах, селениях, оазисах власть переходила из рук в руки или наступало безвластие.

Наша тема — российское отношение к событиям, которые в данной главе ограничены датой — 30 сентября 2015 года, — когда по просьбе сирийского правительства Россия открыто вмешалась в конфликт своими воздушно-космическими силами. Российская помощь правительству Сирии — оружием на основе прежних соглашений, некоторых — еще с советских времен — продолжалась, несмотря на происходящие события. Направлялась экономическая, гуманитарная и финансовая помощь. На данный момент официальных цифр нет. Мы же больше сосредоточимся на дипломатической составляющей российской политики в сирийском конфликте.

Речь пойдет о позиции и инициативах РФ в рамках ООН и связанных с ней организациях, о попытках найти точки соприкосновения по Сирии с США, другими западными партнерами, региональными игроками, об ограниченных успехах и провалах этих попыток.

Но оценим сначала других участников сирийской трагедии. Картина будет неполной, если игнорировать региональный и глобальный аспекты гражданской войны в Сирии.

Региональные и глобальные игроки

Понятно, почему сирийские эмигранты, принявшие за идеал западные либеральные ценности и обуреваемые жаждой власти, мечтали о свержении баасистского режима. Понятно, почему Б. Асада считали врагом США их союзники, а также Израиль. По данным «Уолл-стрит джорнал», США установили контакты с силовыми сирийскими структурами и госаппаратом, чтобы попытаться совершить военный переворот в стране и отстранить от власти Б. Асада{658}.

Понятно, почему Саудовская Аравия, опасаясь усиления своего соперника — шиитского Ирана, активно способствовала оппозиции. Но какая пелена упала на глаза лидеров Турции и Катара, которые «дружили семьями» с президентом Сирии? Из их уст странно звучали призывы к «демократическим реформам». Их позиции определяла идеологическая заданность, надежда на приход к власти исламистов, близких к ним, как это на какое-то время произошло в Египте. Как сообщали автору из сирийских источников, и тогдашний премьер-министр Турции Эрдоган, и эмир Катара Тамим бин Хамад аль-Тани уговаривали Б. Асада включить «Братьев-мусульман» в правительство, что и означало бы «реформы и продвижение демократии».

На деле Доха рассчитывала на более весомую роль своей крошечной, но сверхбогатой страны на арабской арене. Катар послал в Ливию 6 боевых самолетов и установил хорошие связи с джихадистами. В результате убийства Каддафи и «победы» оппозиции возвысилось самомнение катарского руководства.

Турецкое руководство обуревали неоосманские мечты, надежды превратить Сирию в некий турецкий протекторат. В тот момент казалось, что «арабская весна» привела к событиям, выгодным для Турции, в частности, наблюдалось усиление «Брать ев-мусульман» в Египте. Как и западные лидеры, Р. Эрдоган ошибался, считая, что сирийский режим вот-вот рухнет. Анкара рассматривала «арабскую весну» как возможность усилить турецкое влияние в новом региональном порядке{659}.

И региональные страны, и западные державы преувеличивали политический вес сирийских «Братьев-мусульман», рассчитывали на быстрое падение режима, не учитывали его реальную устойчивость, надеялись на возможный «ливийский» вариант прямого иностранного вмешательства. США, Великобритания, Франция, Германия и Канада в августе 2011 года совместно потребовали, чтобы Б. Асад ушел в отставку. Они недооценили воздействие этого шага и на сирийское правительство, и на ситуацию в целом. Многие в регионе считали, что следующим шагом будет военная операция, подобная ливийской, против Сирии. На вмешательство западных стран надеялись и местные игроки — Катар, Турция, Саудовская Аравия и оппозиция. Но США не знали и не понимали обстановки в Сирии{660}.

Ошибочная оценка того, что режим вот-вот должен рухнуть, была одной из главных причин, которые подталкивали к наращиванию давления на Дамаск. Западные лидеры стали пленниками собственной риторики и неправильной оценки быстро развивающихся событий «арабской весны», и их призыв к уходу Асада казался им и их региональным союзникам очевидным шагом{661}. Зачем искать компромисс, если режим вскоре падет, а если удержится, его сметет западное вмешательство?

Европейский союз, Лига арабских государств, так же как США, Турция, Канада и Австралия, ввели расширенные экономические санкции против Сирии. ЛАГ заморозила отношения с Центральным банком и правительством Сирии{662}. Эмир Катара первым заявил о том, что повстанцев надо вооружать{663}.

Но в любом случае объединившиеся против сирийского правительства силы поддерживали разрозненную оппозицию дипломатически, политически, деньгами, оружием.

Кто и как помогал оппозиции в Сирии и какой оппозиции — было секретом Полишинеля. Но иногда из уст вице-президента США Джо Байдена звучали откровенные оценки.

«Наша самая большая проблема — это наши союзники, — сказал вице-президент Джо Байден, выступая перед студентами в Гарвардской школе Кеннеди в октябре 2014 года — Турки… саудовцы, Эмираты и другие. Что они делают? Они решительно настроены на то, чтобы свергнуть сирийского президента Асада и… вести суннитско-шиитскую войну через посредников (proxi)… Что же они делали? Они направляли сотни миллионов долларов и десятки, тысячи тонн оружия любому, кто сражался против Асада». «Такая политика приводила к тому, что она помогала боевикам, служащим Аль-Каиде и, в конце концов, ИГИЛ», — заявил он{664}.

Корреспондент Би-би-си пишет: «Суть не в том, что он сказал. Члены администрации Обамы уже не раз делали подобные заявления, но он сделал это публично как раз в то время, когда США стремились получить региональную поддержку для войны против боевиков ИГИЛ. Его комментарий также продемонстрировал очень различные оценки, которые делали США и соседи Сирии по поводу того, кого винить в подъеме ИГИЛ»{665}.

Сами США якобы не помогали оружием оппозиции. Но вскоре вскрылись скандальные факты. Оказалось, что в Турции американцы готовили и вооружали боевиков «умеренной» сирийской оппозиции. 21 сентября 2015 года 75 бойцов, подготовленных американцами, на 12 пикапах с пулеметами и большим количеством военного снаряжения пересекли границу Турции и… присоединились к Джабхат ан-Нусре. Американцы готовили их в том числе к боевым действиям против ИГИЛ. Они хотели за 0,5 млрд долларов подготовить более 5 тыс. боевиков, но, получив такую пощечину, свернули программу{666}.

Это был сентябрь 2015 года. Но тогда, в 2014 году, раскаленный от злости добела ответ со стороны Анкары и возражения со стороны Объединенных Арабских Эмиратов заставили Джо Байдена «объяснить», будто он «не имел в виду, что союзники сознательно помогали росту ИГИЛ и других неистовых экстремистов»{667}.

Его «извинения» сути дела не меняли.

Впрочем, в Анкаре заявили, что извинения Дж. Байдена закрыли проблему, а решение парламента (осень 2014 года) разрешило использование силы в Сирии, что открывало дорогу для более активной роли Турции в коалиции против ИГИЛ.

Не было сомнения в том, что поток оружия, денег для боевиков шел из указанных Байденом стран в Сирию. Американские чиновники и аналитики, специализирующиеся по региональным проблемам, уже долгое время указывали на прямую финансовую поддержку экстремистских групп донорами из государств Залива. На официальном уровне страны Залива во главе с Саудовской Аравией открыто заявили о поддержке вооружения повстанцев на ранней стадии конфликта. Некоторые из них поддерживали исламистские группировки. В мечетях открыто шли проповеди с призывами собирать деньги и отправлять добровольцев воевать в Сирию. Вмешательство Саудовской Аравии в сирийскую гражданскую войну заключалось в поставках оружия и снаряжения различным группам повстанцев{668}. В декабре 2012 года Саудовская Аравия начала поставки оружия югославского производства из Хорватии для сирийской оппозиции{669}. Поставки выросли летом 2013 года. Ими якобы руководил Бандар бен Султан, бывший посол Королевства в США, а затем глава разведслужбы. После неудач оппозиции его сместили с этой должности.

Катар и Турция обеспечивали поддержку сирийских «Братьев-мусульман» и других исламистских вооруженных групп. Министр иностранных дел Катара Халид бин Мухаммед аль-Аттийя пошел настолько далеко, что в 2012 году на форуме Международного института изучения проблем безопасности заявил, что он «категорически против того, чтобы исключить (из борьбы против режима Б. Асада) кого-либо на этой стадии или называть его Аль-Каидой»{670}.

Как утверждали чиновники из администрации президента США, часть того, что они посылали, попадала в руки Джабхат ан-Нусра. Катар часто называли главным источником финансирования группировки ИГИЛ. 22 августа 2014 года немецкий политик Герхард Мюллер прямо обвинил в этом Катар{671}. Власти Катара утверждали, что финансируют только «умеренную» сирийскую оппозицию{672}.

Газета «Файнэншл таймс» сообщала, что Катар выделил оппозиции от 1 до 3 млрд долларов в первые два года гражданской войны{673}. Дезертирам из армии предлагали 50 тыс. долларов на семью. По данным Стокгольмского института международных исследований мира, Катар поставил в Сирию больше оружия, чем любая другая страна. Между апрелем 2012 и мартом 2013 года его перевезли 70 транспортных самолетов{674}.

На территории Катара был создан тренировочный лагерь, в котором вместе с США катарские военные готовят около 1200 боевиков в год на трехнедельных курсах. Катар поддерживает и умеренных повстанцев, и тех, которые известны как «Армия завоевания», в которой участвуют группы, связанные с Аль-Каидой{675}.

Со временем государства Залива, напуганные быстрым продвижением ИГИЛ в Ираке и захватом больших территорий, начинают прикрывать поток финансирования экстремистских групп. Верховный муфтий Саудовской Аравии шейх Абдуль-Азиз ибн Абдалла Аль аш-Шейх заявил, что «идеи экстремизма, жестокости, терроризма не имеют ничего общего с исламом. Более того, они — враги ислама номер один». Он конкретно назвал ИГИЛ и Аль-Каиду{676}.

Между региональными спонсорами вооруженной сирийской оппозиции накапливались свои противоречия. Амбиции Катара сталкивались со стремлением Саудовской Аравии играть ключевую роль в регионе. Саудовцы раньше катарцев стали поддерживать «умеренных» исламистов и Сирийскую свободную армию. Катарцы ответили финансированием ан-Нусры. Телеканал «Аль-Джазира» позволял себе выпады против саудовской правящей семьи. Дело дошло до кризиса в марте 2014 года, когда Саудовская Аравия, ОАЭ и Бахрейн отозвали своих послов из Дохи{677}.

Катарский эмир Тамим заявил в сентябре 2014 года, что «Катар никогда не поддерживал, никогда не будет поддерживать террористические организации»{678}. Но его помощь другим организациям оружием и снаряжением приводила к вооружению ИГИЛ.

Американские официальные лица долго закрывали глаза на процветающий бизнес контрабанды нефти в Турцию. Но постоянный поток боевиков, включая иностранных экстремистов, через турецкую длинную и легко проникаемую границу с Сирией хорошо документирован. Западные журналисты неоднократно сообщали, что сотни людей незаконно пересекают границу. Они встречали иностранных боевиков, в том числе и европейцев, воевавших в Сирии, которые заявляли, что проникли туда через Турцию.

Кристофер Хармер — один из серьезных аналитиков по военно-морским вопросам в Институте изучения войны — заявил Би-би-си, что боевикам ИГИЛ позволено использовать Турцию «как минимум в качестве зоны свободного передвижения», но Анкара обеспечивала и более прямую «логистическую поддержку» боевикам ан-Нусры во время гражданской войны{679}.

В течение десятилетия накануне 2011 года отношения Турции и Сирии были более дружественные, чем за какой-нибудь достаточно долгий период истории. Турки помнили, что в 1999 году отец Асада Хафез Асад не разрешил находиться в Сирии курдскому лидеру Абдалле Оджалану. Отношения между двумя государствами потеплели. Были решены многие пограничные проблемы{680}. Но началась гражданская война, и произошло полное размежевание. На турецкой территории дезертиры из сирийской армии проходили подготовку, здесь было «командование» Свободной сирийской армии, которая находилась под наблюдением турецкой разведки{681}. С октября 2011 года Турция стала создавать тренировочные лагеря на своей территории и вместе с Саудовской Аравией и Катаром обеспечивала повстанцев оружием и другим военным снаряжением{682}.

Турция стала предпринимать шаги, чтобы усилить контроль за границей и уменьшить контрабанду нефти.

Британский аналитик Патрик Кокберн со ссылкой на офицера спецслужб на Ближнем Востоке сообщает, что бойцы ИГИЛ радовались, когда антиасадовской оппозиции поступало оружие, поскольку ИГИЛ всегда могло у них получить его. Кокберн заключает, что именно США, ЕС и их региональные союзники создали условия для подъема ИГИЛ{683}.

Объяснить турецкую политику логикой очень трудно. Официальная Турция и ее лидер Р. Эрдоган, казалось, должны были быть заинтересованы в стабильности автократического режима в Сирии: он обеспечивал спокойствие в стране и на границах с Турцией, не позволял сирийским курдам приходить на помощь курдам турецким через почти 400-километровую плохо защищенную границу, не посылал террористов в Турцию, как и в другие страны. Самая выигрышная позиция для Р. Эрдогана была бы «над схваткой», то есть невмешательство во внутрисирийские дела. Но и неоосманские иллюзии, сформированные сначала министром иностранных дел, а потом премьер-министром Ахметом Давутоглу, с надеждой на некий «протекторат» над Сирией, и формальная идеологическая близость к исламистским группировкам, и надежды на американскую поддержку своей политики — все это подтолкнуло Турцию в другом направлении. Мантра «Башар должен уйти», а для этого все средства были хороши, надолго стала кредом турецкой политики в Сирии.

В мае 2015 года произошел публичный скандал: газета «Джумхуриет» опубликовала фотоматериал о том, как турецкая разведка направляет оружие сирийским исламистам. Главный редактор и более 30 человек, которые участвовали в расследовании этого факта, были обвинены в нарушении антитеррористических законов, выдаче «государственных секретов», попытках свергнуть правительство и шпионаже{684}.

Обвинения в адрес турецких властей звучали не раз. Когда шла осада Кобани, Турция якобы разрешала бойцам ИГИЛ атаковать курдов с турецкой территории, а игиловским снайперам — стрелять оттуда по курдам. Были утверждения, что через Турцию на грузовиках с людьми в турецкой военной форме отправлялось оружие боевикам ИГИЛ, а во время боев ИГИЛ с курдами турецкие автомобили скорой помощи вывозили раненых террористов на турецкую территорию{685}.

Отношения Анкары с курдами — отдельная обширная тема. В марте 2013 года Рабочая партия Курдистана (РПК) и Анкара объявили о перемирии, и РПК обязалась вывести вооруженные отряды в Северный Ирак. Нарушения перемирия с двух сторон были достаточно частыми. В 2014 году Р. Эрдогана избрали президентом. Рассчитывая отменить конституцию Турции, чтобы сделать ее президентской республикой, он стал заигрывать с крайними националистами, настроенными антикурдски. Анкара укрепила связи с Барзани в Северном Ираке и начала покупать курдскую нефть. Барзани запретил помогать турецким курдам со своей территории.

Развитие событий в Сирии привело к созданию практически автономного сирийского Курдистана, связанного с РПК, в северо-восточной части страны. Отряды курдской самообороны заняли город Кобани на самой границе с Турцией. На Кобани наступали отряды ИГИЛ. Их бомбили американцы{686}.

Четырехугольник — США — Турция — курды — джихадисты стал головоломкой: турки воевали против «своих» курдов во главе с РПК, одновременно — против джихадистов ИГИЛ, которым шла помощь через территорию Турции, в которую ИГИЛ направляло контрабандную нефть; американцы, объявив в 1997 году РПК «террористической организацией», в открытую помогали (оружием и отрядами спецназа) ее филиалу — ОНС в Сирии, ставшей де-факто союзником Дамаска, и бомбили позиции ИГИЛ; ИГИЛ воевал с курдами, турками, американцами, «проамериканским» правительством в Багдаде и «антиамериканским» — в Дамаске. Со временем этот клубок запутывался все больше.

Под давлением США и других стран Анкара разрешила оказать помощь курдам в Кобани, и на помощь пришли пешмерга из вооруженных сил Барзани и бойцы из Свободной сирийской армии. В январе 2015 года вооруженные отряды ИГИЛ были отброшены от Кобани. Но перемирие между РПК и Анкарой прекратилось, и снова в курдских районах начались военные действия между восставшими курдами и турецкой армией. США обвинили РПК в том, что они — террористы с 1997 года, но обнаружили, что филиал РПК в Сирии эффективно воюет с ИГИЛ{687}.

Патрик Кокберн писал, что существуют «весомые доказательства сотрудничества» между турецкой службой разведки и ИГИЛ, хотя «точный характер отношений… остается замаскированным»{688}. Не раз западные исследователи и официальные лица Египта поддерживали утверждение о широком сотрудничестве между Турцией и ИГИЛ. Турецкие авиаудары по курдам якобы согласовывались с ИГИЛ. Раненые боевики лечились в турецких госпиталях.

Турок обвиняли в том, что они превратили свою территорию в «ворота в джихад»{689}. Турецкие пограничники за небольшие взятки пропускали кого угодно в Сирию. Данные такого рода приводили и американская телекомпания «Скай ньюс», и английская «Гардиан», и компьютерный сайт «Аль-Монитор», группа исследователей из Колумбийского университета, которая объединила американцев, европейцев и турок.

После террористических атак в 2015 году в Париже администрация США потребовала от Турции закрыть границы для проникновения боевиков ИГИЛ. Высокопоставленный американский чиновник заявил газете «Уолл-стрит джорнел»: «Правила игры изменились. Достаточно. Нужно запечатать границу»{690}.

А вот оценка ситуации премьер-министром РФ Дмитрием Медведевым: «Турецкие действия де-факто защищают «исламское государство» (то есть ИГИЛ). Не стоит удивляться, когда мы получаем информацию о прямых финансовых интересах некоторых турецких чиновников, касающихся поставки нефтепродуктов с нефтеперегонных заводов, которые контролируются ИГИЛ»{691}. Артефакты из разграбленных древностей распродавались контрабандой через Турцию.

Глава турецкой оппозиции Кемаль Кылычдароглу заявил: «Это несправедливо, что вооруженные группы проходят подготовку на турецкой земле. Вы приводите иностранных боевиков в Турцию, кладете деньги в их карманы, винтовки в их руки и вы их просите убивать мусульман Сирии»{692}. 16 февраля 2016 года Кылычдароглу вновь обвинил турецкое правительство в том, что оно посылало оружие группам джихадистов в Сирии и создало лагерь для их подготовки в самой Турции{693}.

В июле 2016 года из германского министерства внутренних дел произошла утечка документа. В нем указывалось, что Турция помогает террористическим исламистским группировкам по всему Среднему Востоку{694}. Американский спецназ захватил документы, которые свидетельствовали о прямых связях турецких чиновников с высшими членами руководства ИГИЛ{695}.

Интересы Турции в Сирии были комплексными. Собственно на территории Сирии на берегу Евфрата находилась гробница Сулеймана-шаха (1178–1236, деда основателя Османской империи Османа I, 1258–1326) под охраной турецких войск. И сооружению, и турецким военным и служащим грозила опасность. Вечером 21 февраля 2015 года турецкие танки и пехота вошли на территорию Сирии через курдский город Афн-эль-Араб для эвакуации турецких военнослужащих и гробницы. Операция была согласована с сирийскими курдами.

Можно с уверенностью сказать, что король Иордании Абдалла II осознавал опасность исламистского экстремизма. Но его бедное королевство зависело от финансовой помощи богатых стран Персидского залива и от политического покровительства США. Поэтому в Иордании действовали лагеря по подготовке боевиков (якобы неисламистов). Через королевство шла помощь оружием оппозиции в южной части Сирии. Так, летом 2013 года через Иорданию переправлялись оппозиции крупные партии оружия и боеприпасов, в частности десятки современных танков{696}.

В нулевых годах Сирия и Иран шли к более тесному сотрудничеству. К этому их подталкивало присутствие американских войск в Ираке. Президент Асад первым из глав иностранных государств посетил Иран после вступления в должность в 2005 году президента Ахмадинежада. У обоих государств была сходная позиция по Ираку, по палестино-израильским отношениям, по ситуации в Ливане. Ни Сирия, ни Иран не были заинтересованы в том, чтобы в Багдаде сложилась враждебная им чисто проамериканская власть. Они также выступали против де-факто независимого курдского государства на севере Ирака. За эти годы развивалось взаимодействие Дамаска и Тегерана в оборонной сфере{697}.

Естественно, что такой курс вызывал раздражение в Вашингтоне и Тель-Авиве. Возможно, именно поэтому США стали сразу поддерживать антиправительственные силы в Сирии, какой бы окраски они ни были.

Накануне сирийского кризиса отношения между Ираном и Сирией складывались в рамках сотрудничества близких, пожалуй, даже стратегических союзников. Были и различия, которые заключались в стремлении Сирии сохранять дружеские отношения с арабскими суннитскими режимами в надежде получать существенную финансовую помощь. Но с начала сирийской гражданской войны расклад симпатий и антипатий определился. Иран оказывал сирийскому правительству логистическую, техническую, финансовую поддержку, участвовал в подготовке сирийской армии{698}. В Сирию якобы шли поставки иранского оружия.

Поддержка Сирии соответствовала стратегическим интересам Ирана. Но конкретных проверенных цифр нет.

Иранские спецслужбы тесно сотрудничали с сирийскими. Иран обеспечивал сирийцев современной техникой, чтобы отслеживать телефонные разговоры, компьютерные социальные сети{699}. Его технологии были одними из самых совершенных в мире.

Некоторые источники утверждали, что к концу 2013 года у Ирана в Сирии уже был как гражданский, так и военный персонал численностью до 10 тыс. человек, в том числе боевые подразделения. Цифры до сих пор различаются — от сотен до 10 тыс. военнослужащих.

Глава Корпуса стражей иранской революции (КСИР) Касем Сулеймани якобы не только разрабатывал военную стратегию сирийского правительства, но и помогал в реорганизации вооруженных сил режима, в подготовке проправительственного ополчения. Сирийская оппозиция утверждала о якобы фантастической финансовой помощи Ирана. Хотя ее цифры просто нереальные, из Ирана в Сирию действительно шла помощь нефтью, горюче-смазочными материалами, продовольствием. Часть ее направлялась напрямую через Ирак, где дружественное Ирану и Сирии шиитское правительство беспрепятственно пропускало иранские самолеты, несмотря на недовольство Вашингтона.

Считалось, что летом 2013 года именно благодаря участию в гражданской войне Ирана и «Хезболлы» правительственная армия добилась значительных успехов.

По неподтвержденным данным, КСИР потерял более 1100 человек в Сирии в 2013 году. 360 из них были именно иранские офицеры, а остальные — наемники, в основном из Афганистана, а некоторые — из Пакистана, которые служили за деньги и в надежде получить иранское гражданство. В 2013 году в боях погибло несколько иранских генералов{700}. В Сирии якобы воевали и бойцы иранского военизированного ополчения Басидж и шиитские ополченцы из Ирака. Некоторые определяют их численность как «тысячи»{701}. Приводятся цифры потерь иранцев в 2015 году: 121 военнослужащий из Корпуса стражей{702}, но эти цифры расходятся с другими.

В апреле 2014 года Хоссейн Амир-Абдолахиан, заместитель министра иностранных дел Ирана, заявил: «Мы не стремимся, чтобы Башар Асад оставался пожизненным президентом. Но мы не согласны с идеей использования экстремистских сил и терроризма для того, чтобы свергнуть Асада и сирийское правительство»{703}. Возможно, в этой фразе концентрированно выражалась иранская политика: Тегеран на Асада лично не делал ставку. Но в беседах с автором этих строк иранцы неоднократно говорили о том, что на данный момент стабильность в государстве, на территориях, контролируемых режимом, обеспечивает Асад, и переходный период невозможно начинать с его отстранения от власти.

Шла координация действий между Москвой и Тегераном, особенно в начале первой половины 2015 года, когда для режима складывалась критическая ситуация{704}.

Отношение израильского правительства к гражданской войне в Сирии сводилось к главному вопросу: что выгодно для безопасности Израиля? Победа джихадистов была бы опасной: на линии перемирия на Голанских высотах появились бы не отдельные отряды, а армия оголтелых фанатичных врагов Израиля. Победа Б. Асада? Казалось бы, за десятки лет правления отца и сына Асадов никаких инцидентов на линии перемирия не было. Но традиционная антиизраильская риторика баасистов, близкие отношения с Ираном, союз с «Хезболлой», которая фактически нанесла поражение израильской армии во время краткой войны в Ливане в 2006 году, — все это не допускало мысли о возможной победе и укреплении режима.

Эта логика вела к заинтересованности израильского руководства в продолжении гражданской войны в Сирии: пусть противники Израиля истребляют друг друга. Антипатия к баасистам перевешивала. Были сообщения о поставках израильского оружия оппозиции, о лечении боевиков ССА в израильских госпиталях. В сентябре 2014 года израильтяне сбили сирийский бомбардировщик Су-24 в контролируемом Израилем воздушном пространстве над Голанскими высотами{705}.

Авиация Израиля нередко била по отрядам «Хезболлы» — союзникам Б. Асада, а заодно по позициям сирийской армии в координации с джихадистами, но никогда — по самим джихадистам. Российский МИД заявил, что неспровоцированные действия Израиля в отношении Сирии «грубо нарушают Устав ООН и являются «неприемлемыми», какими бы мотивами это ни оправдывалось».

А что дальше? Как виделось будущее соседей Израиля — Сирии и Ирака? Выражая мнение значительной части правящей элиты, бывший министр обороны Израиля Моше Яалон заявил 27 февраля 2017 года на заседании дискуссионного Валдайского клуба в Москве: «Сирия и Ирак — искусственные государственные образования, на их месте появятся сирийский Алавистан, сирийский Курдистан, пара суннистанов, в Ираке — Курдистан, Шиитостан и т. д.».

Дальше деклараций дело не шло, отношения России и Израиля оставались ровными. В мае 2013 года премьер-министр Израиля Б. Нетаньяху посетил Москву. Одна из целей визита была вновь убедить российское руководство не поставлять Сирии ракетные комплексы ПВО С-300 и другие ракетные системы.

В ряде государств Европейского союза через два-три года после начала гражданской войны в Сирии стали набирать оборот дискуссии относительно того, «правильную» ли сторону в сирийском конфликте поддерживают европейцы и что делать с сотнями джихадистов, которые едут в Сирию из государств Старого Света.

В Сирии террористическое движение было наиболее структурировано и организовано, а в ЕС проживало 19 млн мусульман. На это накладывались оценки ряда западных аналитиков о том, что ближневосточные светские националистические правительства, традиционно борющиеся с исламистами, для Европы гораздо удобнее, нежели власть джихадистов, априори враждебно настроенных к западной культуре и традициям.

Постепенно европейцы стали понимать, что, учитывая тесную связь радикалов на Ближнем и Среднем Востоке с евроотделением Аль-Каиды (Каида аль-джихад фи уруба), открывалась возможность настроить часть мусульманской молодежи против Запада.

В беседах с автором этих строк британские политологи в 2014 году откровенно говорили, что Запад совершил в Сирии три ошибки. Первое: Башар Асад оказался не растерявшимся интеллектуалом, а сильным лидером. Второе: режим сохранил преданность армии и органов безопасности, не было массового дезертирства. Третье: у режима сохранилась социальная база не только среди алавитов и христиан, но также среди значительной части суннитов. К сожалению, интеллектуальные изыски «высоколобых» исследователей не меняли политического курса стран Запада. Ведь «сверхзадача» состояла не только в свержении баасистского режима («а что будет потом — разберемся»), а в нанесении поражения России и Ирану. Сон разума охватил западные правительства.

Переосмысление странами Персидского залива своей роли в сирийских событиях частично отразилось и на политическом климате в регионе. Симптоматично, что на саммите ЛАГ в Эль-Кувейте в марте 2014 года Саудовская Аравия и ее региональные партнеры вняли голосу Алжира, Египта, Ирака, Ливана и Судана и отказались от идеи предоставить место Сирии в ЛАГ оппозиционной Национальной коалиции. На саммит впервые с начала «арабской весны» в 2011 году были приглашены российские представители. Это стало свидетельством начала осознания разрушительных последствий для всех арабов нарастающего хаоса.

Американцы тоже были вынуждены корректировать линию. По крайней мере, публично признать, что террористы в Сирии являются серьезной силой{706}, и стали, наконец, говорить о необходимости коллективных усилий и в борьбе с джихадизмом. США и страны НАТО то объявляли о своих поставках оппозиции оружия и гуманитарной помощи, то прекращали военную помощь.

Что делать России?

Когда сирийский кризис уже был в разгаре, в январе 2012 года в Сочи собрался Международный дискуссионный клуб «Валдай» для обсуждения ближневосточной ситуации. Именно тогда, оценивая задачи российской политики в Сирии, автор этих строк сформулировал следующие идеи: «1. Прежде всего, необходимо прекратить кровопролитие. 2. Сирийский конфликт должны решать сами сирийцы политическими средствами, не прибегая к насилию. 3. Нельзя допустить иностранного вмешательства в сирийские дела». Такая позиция была поддержана присутствовавшим на встрече заместителем министра иностранных дел Михаилом Богдановым. Если посмотреть на российские предложения по Сирии в течение первых двух лет гражданской войны в этой стране, то они в разных вариантах, с разными оттенками, в разной последовательности сводились именно к этим трем пунктам. Автор совершенно не претендует на оригинальность подхода, на то, что он был «умнее» других, или на то, что его соображения стали основой внешнеполитических позиций РФ. Такой подход диктовался всей логикой действий российской дипломатии, причем не только на Ближнем и Среднем Востоке.

Со временем акценты менялись. К этой триаде добавилось требование о необходимости сохранения территориальной целостности и суверенитета Сирии, а также соблюдения прав национальных и конфессиональных меньшинств.

И еще один пункт, который принципиально изменился в отношении внешнего вмешательства. В Сирии на стороне режима в ответ на появление иностранных джихадистов стали сражаться отряды «Хезболлы», шиитские ополчения из Ирака, появились военнослужащие из Корпуса стражей иранской революции. Наконец, по просьбе сирийского правительства российские воздушно-космические силы начали наносить удары по наиболее одиозным террористическим группировкам. Почему и как это произошло, автор пытается объяснить в этой и следующей главе.

Россия поддерживала режим Асада, одновременно призывая к прекращению насилия и внутрисирийским переговорам. Почему она не осталась в стороне? В Москве сразу поставили вопрос, как говорится, ребром: а какова будет альтернатива баасистскому режиму? Только исламисты в крайних формах или полный хаос. Но именно этого не хотели понимать ее партнеры на Западе. Логика их поведения сводилась к одному: Б. Асад должен уйти, а там видно будет. Они погружались в мир иллюзий, что затягивало и усугубляло сирийскую трагедию.

Дипломатическая борьба России с целью достигнуть какого-либо политического урегулирования в Сирии в ходе первых лет гражданской войны изложена на основе блестящего труда дипломата и исследователя М. Ходынской-Голенищевой «На правильной стороне истории»{707}. Лично участвуя в работе российской дипломатии и внимательно изучая документы, она выверенно и точно определяет российские позиции в Совете Безопасности, в Совете по правам человека, в других органах или агентствах ООН, описывает российские усилия для достижения согласия с США, организации межсирийского диалога.

Автор не всегда согласен с тоном молодого исследователя. У нее еще чувствуется неостывший жар дипломатических схваток, молодое возмущение двойными стандартами западных партнеров. Но эти ее мысли и подача материала отражали настроения российского МИДа и российского руководства, что придает исследованию дополнительную ценность.

Автор этих строк руководствуется своим долгим, более чем полувековым личным опытом изучения международной политики. Как не вспомнить тройственную агрессию Англии, Франции, Израиля против Египта в 1956 году, когда операцию «Мушкетер» демократические правительства Англии и Франции начали по сговору с Израилем под предлогом того, что военные действия в зоне Суэцкого канала препятствуют его работе. Или «тонкинский инцидент» в 1964 году, когда военные корабли могучей морской державы США якобы были атакованы вьетнамскими торпедными катерами, что и стало предлогом многолетних бомбежек Вьетнама. Или бомбежки Сербии в 1999 году. Только что в одной из предыдущих глав мы упоминали о том, как госсекретарь США Колин Пауэлл в Совете Безопасности размахивал какой-то пробиркой якобы со спорами сибирской язвы, утверждая, что Ирак производит оружие массового уничтожения. Так что вряд ли стоит с удивлением воспринимать некоторые особенности поведения или заявления западных дипломатов. Но, цитируя М. Ходынскую-Голенищеву, автор сохраняет и эмоциональную окраску ее текста.

И еще пара замечаний. В ряде случаев М. Ходынская-Голенищева принимает за чистую монету позицию США и других западных держав, направленную на применение к Сирии статьи VII Устава ООН. Она полагает, что они и впрямь хотели получить юридическое добро Совета Безопасности на свое участие в военных действиях в Сирии. Но скорее у этой позиции было двойное дно. Конечно, с одной стороны, Запад был не прочь развязать себе руки для ультиматумов Дамаску, но, с другой стороны, ни США, ни их союзники реально не хотели напрямую своими силами вмешиваться в сирийскую гражданскую войну. Они могли это сделать, как раньше в Сербии или Ираке, и без решения Совета Безопасности. Российско-китайское вето в СБ ООН давало возможность избежать своего прямого вмешательства, но вместе с тем ошельмовать «сторонников кровавого режима» и оправдаться перед своими местными клиентами, которые строили свою политику в надежде на военную интервенцию США в Сирии.

Иногда молодой исследователь сама увлекается «теорией заговора», полагая, что чуть ли не все процессы в регионе были срежиссированы Западом. Впрочем, это ее мнение разделяли многие в Москве.

Но эти замечания не снижают высокой оценки труда М. Ходынской-Голенищевой, который лег в основу второй части данной главы.

Попытки организовать процесс политического урегулирования

Россия многократно предлагала созвать международную конференцию по Сирии. Задача состояла в том, чтобы подтолкнуть стороны к перемирию и поискам политического решения.

США предпочли бы принять план замены существовавшего режима без консультации с Дамаском. Такой механизм смены власти казался повторением ливийских событий.

Россия настаивала на том, что будущее Сирии должны решать сирийцы, не забывая упоминать о необходимости политических реформ. России даже удалось добиться 18 июня 2012 года формального консенсуса по Сирии на встрече в Лос-Кабосе (Мексика) участников «Группы восьми». Они признали, что сирийский народ должен иметь возможность самостоятельно определять свое будущее, а переход к демократической, плюралистической политической системе должен осуществляться самими сирийцами в рамках суверенитета, независимости, единства и территориальной целостности САР{708}.

Конференция состоялась в Женеве в конце июня 2012 года. В ней участвовали делегации России, а также США, Китая, Великобритании, Франции, Турции, Ирака, Катара, Кувейта и Евросоюза. Москва предлагала пригласить Иран и Саудовскую Аравию, но кандидатура Ирана не устраивала США. Поэтому представители этих двух государств отсутствовали.

30 июня 2012 года был принят документ, который подразумевал «международное сопровождение усилий самих сирийцев по выходу из кризиса». Намечалось создание переходного правительства с широкими полномочиями. Коммюнике подчеркивало, что внешние игроки должны использовать свое влияние на сирийские стороны, чтобы привести их за стол переговоров. Все стороны конфликта должны были прекратить вооруженное насилие и принять меры гуманитарного характера. В коммюнике ни слова не было о статье VII Устава ООН, никаких предварительных условий для начала процесса переговоров, ни слова не говорилось о необходимости отставки президента Б. Асада.

«Международному сообществу удалось выработать важнейший документ, призванный стать основой политического процесса, а также договориться о формате взаимодействия по сирийскому урегулированию», — считает М. Ходынская-Голенищева{709}.

Правда, США и другие страны немедленно стали трактовать женевский документ по-своему: мол, стояла задача просто подбора людей на смену Б. Асаду и его окружению. Западные страны полагали, что нужно было «наращивать давление на Асада». Из коммюнике Вашингтон стал выхватывать отдельные положения, которые соответствовали его интересам. США советовали оппозиционерам активно подбирать фигуры, которые могли бы стать заменой Б. Асаду. Откидывалась в сторону формулировка о том, что будущее Сирии должны решать сами сирийцы за столом переговоров.

Сирийское правительство изложило свое видение задач: создание механизма по мониторингу прекращения огня, параметры политического перехода, разработка Национальной хартии, формирование расширенного правительства с участием всех сегментов сирийского общества, разработка новой конституции, проведение выборов. Не исключено, что в тот момент по-настоящему свободные выборы привели бы к сохранению баасистов у власти. Примеры такого рода при всем различии страновой специфики были в Анголе и Мозамбике.

Стояла задача усадить самих сирийцев за стол переговоров.

Но потребовалось много месяцев для того, чтобы США смогли «уговорить» сирийскую оппозицию (а точнее, подготовить подходящие фигуры), чтобы начать диалог с правительством.

Отметим, что уже в 2012 году обстановка в стане оппозиции стремительно менялась. Набирали силу экстремисты-джихадисты, которые отвергали не только переговоры с сирийским правительством, но и вообще все переговоры, любые способы окончания конфликта, кроме силовых, любые нормы поведения, предлагаемые Западом.

Ставка западных стран сначала была сделана на Свободную сирийскую армию, близкую к Национальной коалиции. Однако к середине 2014 года эффективность ССА вызывала все больше сомнений.

Тогда на Западе стали признавать в качестве оппозиционных сил «умеренные» исламистские группировки, в частности «Исламский фронт», спонсируемый Саудовской Аравией, который «подписался» под «кодексом поведения», угодным западным державам. Стояла задача объединить «умеренные исламистские группировки» с прозападными светскими политиками под крышей Национальной коалиции.

Вашингтон, учитывая разногласия между различными оппозиционными группами, не был готов начать массированные поставки оружия сирийским боевикам{710}. По каналам ЦРУ передавалось снаряжение, однако до полномасштабной военной помощи дело не дошло. Оружие, которое все-таки посылали оппозиции, рано или поздно оказывалось в руках джихадистов.

Активно вмешивался в события в Сирии Париж. Глава французского МИДа Л. Фабиус признался 21 августа 2014 года в интервью газете «Ле Монд», что Париж снабжал боевиков оружием «с ведома Европейского союза и США». Что ж, опыт помощи ливийским боевикам, с которыми французам пришлось воевать в Мали, впрок не пошел.

Ядовитые газы

«С завидной способностью предсказывать будущее ведущие западные страны «готовили» общественность к тому, что «химия» обязательно будет использована в ходе сирийского кризиса, — пишет М. Ходынская-Голенищева. — Аргументы выстраивались вокруг тезиса о том, что, если власти, мол, почувствуют, что их загнали в угол и войну они проигрывают, они могут пойти на локальное применение химического оружия»{711}.

20 августа 2012 года президент США Б. Обама заявил о «красной линии» в Сирии, переход которой заставит Запад применить силу{712}. Речь шла о возможном использовании отравляющих веществ. Естественно, что заранее подразумевалось применение химического оружия Дамаском{713}. Президент США свою позицию выдал за мнение «международного сообщества»{714}. Его поддержали премьер-министр Великобритании Д. Кэмерон и президент Франции Ф. Олланд.

Возможно, западные лидеры действительно опасались применения в Сирии химического оружия, как это сделал Саддам Хусейн в войне против курдов. В августе 2012 года им казалось, что режим дышит на ладан и будет готов на это преступление для своего спасения. Но поддерживаемая Западом оппозиция и ее региональные спонсоры ждали и не могли дождаться натовского вмешательства в гражданскую войну, чтобы путь к власти был выбомблен по ливийскому сценарию. А обамовское заявление о «красной линии» прозвучало как провокационный намек, как «помочь Западу» пойти на силовые действия.

19 марта 2013 года в населенном пункте Хан-аль-Асаль (провинция Алеппо) действительно были применены отравляющие вещества{715}. Но как? Кем?

20 марта министр иностранных дел Сирии В. Муаллем направил Генеральному секретарю ООН письмо с просьбой организовать независимое беспристрастное расследование случившегося. Пан Ги Мун решил направить в Сирию экспертов из Организации по запрещению химического оружия (ОЗХО) и Всемирной организации здравоохранения (ВОЗ). Но буквально через двадцать четыре часа он, опять сыграв на стороне Запада, неожиданно заявил о необходимости расследования еще двух случаев применения химического оружия несколько месяцев назад, о чем его только что попросили Франция и Великобритания, которые ранее об этих случаях молчали. С их подачи ООН потребовала неограниченного допуска экспертов куда угодно на территории Сирии. Прецедент Ирака, где добивались права искать лаборатории химического оружия даже под кроватью Саддама Хусейна, повторялся. Расследование в Хан-аль-Асале было практически замотано.

21 июня 2013 года сирийские боевики на несколько дней захватили Хан-аль-Асаль, убили свидетелей химической атаки и местных врачей. После освобождения этого населенного пункта там поработали российские эксперты и доказали, что был применен кустарно изготовленный зарин низкого качества, а также использован самодельный снаряд.

21 августа 2013 года, в день приезда в Сирию экспертов ООН по химическому оружию, оно было вновь применено — уже в пригороде Дамаска (район Восточная Гута){716}. СМИ и западные лидеры немедленно обвинили в преступлении сирийские власти, хотя оказалось, что видеоматериал о химической атаке был помещен в Интернете за девятнадцать часов до ее проведения.

Анализ видеоматериалов экспертами из различных организаций обнаружил множество фальшивок. То один и тот же «мертвый» ребенок появлялся на съемках из различных населенных пунктов, а затем в других сюжетах оказывался живым{717}. То «убитые» дети начинали дышать и двигаться. То какие-то люди укладывали на пол «мертвых». Большинство независимых экспертов пришли к выводу, что съемки были постановочные и сделаны до химической атаки. «Жители Гуты» впоследствии выложили в «Фейсбуке» фото погибших. Но никто так и не узнал в них своих родных, знакомых или просто местных жителей{718}.

Требовалось профессиональное расследование.

Но 26 августа госсекретарь США Дж. Керри заявил, что именно режим Б. Асада совершил «зверское убийство мирных жителей, женщин, детей и случайно оказавшихся на месте невинных граждан»{719}. Никаких проверенных фактов Дж. Керри не привел, сослался на мнение «Врачей без границ», которые, впрочем, отказались его поддержать.

Вашингтон представил собственные «неопровержимые доказательства причастности Б. Асада» к применению ядовитых газов. Это было изложено на четырех страницах текста, где были такие фразы: «в США оценивают с высокой долей уверенности» или «мы предполагаем, что…»{720}. Американские сенаторы запросили разъяснения, но не получили их. Важно отметить, что американский автор К. Филлипс в своей книге «Сражение за Сирию» воздерживается от того, чтобы категорически обвинить режим в использовании отравляющих веществ{721}.

Информационная война в электронных и печатных СМИ нарастала. Б. Обама заявил о «смене стратегии» по Сирии{722}. Западные лидеры говорили о том, что «красная черта» пройдена и медлить нельзя. Авианосцы США подтягивались ближе к Сирии. Короче говоря, вот-вот могли начаться бомбежки.

Специальный представитель по Сирии Л. Брахими предостерегал от нанесения ударов, считая, что они пойдут на руку террористам. На него не обращали внимания.

Если следовать логике информационной войны, то получалось, что во главе Сирии стоит или безумец, или идиот. Почему Дамаск якобы применил ядовитые газы как раз в тот момент, когда в страну прибыла группа экспертов по химоружию? Зачем пересекать пресловутую «красную линию», когда режим отнюдь не был загнан в угол, а правительственные войска и его союзники одерживали определенные успехи в ходе гражданской войны? Зачем обрекать себя на неминуемое поражение?

А вот кто был заинтересован в немедленных бомбежках для расчистки пути в Дамаск, так именно Национальная коалиция и ее региональные покровители{723}.

И вдруг стало известно заявление эксперта, которого никак нельзя было заподозрить в симпатиях к России или режиму Б. Асада, а именно члена Независимой комиссии по расследованию в Сирии Карлы дель Понте, которая в мае 2013 года прямо сказала: именно сирийские боевики первыми применили химическое оружие{724}. Под давлением западных стран глава Независимой комиссии Паулу Пинейру отмежевался от заявления Карлы дель Понте. Он изъял из черновика готовившегося доклада Комиссии по ситуации в Сирии озвученные ею данные{725}.

«Ситуация — и политическая, и информационная — сложилась сходная той, которая предшествовала американскому вторжению в Ирак, — пишет М. Ходынская-Голенищева. — Надуманный предлог, провокация, истерика в СМИ и западных правозащитных НПО, огульное возложение вины на одну из сторон, незаинтересованность в честном и объективном расследовании. И при этом убежденность в том, что «ответ» должен быть именно силовым… Вашингтон готовился к нанесению бомбовых ударов, но большинство американцев были против военной акции. От лица более чем двух десятков бывших американских высокопоставленных военных разведчиков Обаме было направлено письмо, в котором было написано, что Асад не применял химического оружия в Сирии. Это была провокация боевиков. По их мнению, глава ЦРУ Дж. Бреннан «повторяет мошенничество по иракскому образцу», вводя в заблуждение конгресс, СМИ, мировое сообщество и главу государства»{726}.

А кто хотел американского вмешательства? Это сенатор Маккейн{727}. Годы, проведенные во вьетнамском плену, видимо, воздействовали на его психику и превратили в убежденного врага китайцев, вьетнамцев, коммунистов, русских, всех, кто не шагает вместе с Соединенными Штатами. Самая «ястребиная позиция» была, как это ни странно, у французского «социалистического» президента{728}, хотя Франция запуталась в Ливии, потом в Мали, в Алжире. А местные лидеры просто оказались в растерянности: почему после десятилетий демонстрации мускулов американцы в конце концов не вмешались в Сирии?

США и их союзники становились жертвами собственной пропагандистской кампании. Они не хотели напрямую вмешиваться в сирийскую гражданскую войну, но боялись потерять лицо{729}. Британский парламент в конце августа 2013 года принял резолюцию, которая отвергала применение силы против Сирии{730}.

В этот момент президент РФ В.В. Путин по согласованию с Б. Асадом бросил спасательный круг президенту США, предложив вообще уничтожить сирийское химическое оружие.

Было ясно, что такой вариант США устраивал. В еще большей степени он устраивал Израиль. Химическое оружие появилось в Сирии как ответ на создание Израилем ядерного оружия.

Сирийцы 12 сентября 2013 года передали в Секретариат ООН президентский декрет о согласии Сирии на присоединение к Конвенции о запрещении химического оружия, а также о готовности начать ее выполнять незамедлительно.

Уже через два дня — 14 сентября была достигнута российско-американская рамочная договоренность по уничтожению сирийского химического оружия{731}.

Исполнительный совет Организации по запрещению химического оружия (ОЗХО) определил специальную процедуру для быстрой ликвидации сирийского химического оружия и верификации этого процесса. Совет Безопасности ООН принял резолюцию № 2118 (сентябрь 2013 года) в поддержку этого решения.

Операция по вывозу химических веществ из Сирии завершилась 23 июня 2014 года. Всего было вывезено порядка 1,2 тыс. т компонентов и прекурсоров, то есть веществ, которые могут быть использованы для производства химического оружия, в том числе 20 т единственного готового к применению боевого отравляющего вещества иприта. Около 120 т изопропанола было уничтожено сирийцами по согласованию с ОЗХО в местах хранения.

«Достижение договоренностей по уничтожению сирийского химического оружия стало крупной дипломатической победой России, — считает М. Ходынская-Голенищева. — Они не только позволили отвести от Сирии нависшую над ней угрозу военных ударов. Впервые за много лет диктата США в международной политике над логикой давления, одностороннего вмешательства возобладала необходимость искать компромиссы по сложным международным сюжетам, коллективно работать над дипломатическими развязками»{732}.

Однако кризис, связанный с Крымом и Украиной, позволил США остановить на время любое сотрудничество с Россией. Об этом позднее.

Попытка внутрисирийского диалога

«Женевой-2» принято называть Международную конференцию по Сирии, которая дала старт межсирийским переговорам. Потребовалось полтора года с момента принятия Женевского коммюнике от 30 июня 2012 года, чтобы запустить политический процесс.

Главный фактор задержки состоял в том, что оказалось сложно определить, кто будет представлять оппозицию. Для реализации каких-то договоренностей нужна была бы делегация, представляющая широкий спектр оппозиционных политических сил Сирии. 7 мая 2013 года Россия и США (Лавров и Керри) договорились о мерах по подготовке межсирийской конференции{733}. Подразумевалось какое-то «разделение обязанностей». Москва должна была уговорить Дамаск послать на переговоры представительную делегацию, а США поработать с сирийской оппозицией{734}.

Отметим, что в этот момент на первый план еще не выдвинулась исламистская непримиримая оппозиция, и речь шла о различных разрозненных группах (которые, кстати, в большинстве оказались исламистской направленности) для создания единой делегации. В стране действовала рыхлая Свободная сирийская армия, была сформирована Национальная коалиция в Дохе. У Москвы была достаточно выигрышная позиция, потому что она проводила консультации со всеми группами оппозиции, включая Национальную коалицию, в то время как США обрубили возможности контактов, во всяком случае открытых, с сирийским правительством{735}.

Национальная коалиция состояла в основном из эмигрантов, которые не имели социальной базы внутри страны. Ее не признавали за руководителя многие отряды вооруженных боевиков. Таким образом, она не могла обеспечить выполнение принятых решений, будь то временное прекращение огня, доставка гуманитарной помощи, организация борьбы с терроризмом{736}.

По просьбам США конференция переносилась шесть раз. Главное предварительное требование Национальной коалиции состояло в том, чтобы Б. Асад отказался от власти. Таким образом Национальная коалиция хотела бы пересмотреть повестку дня конференции, которую согласовывали, во всяком случае на словах, США и Россия, нацелить ее на «капитуляцию» Дамаска и создание переходного управляющего органа.

США провозгласили «зонтичный характер» Национальной коалиции, то есть ее общее руководство оппозицией. Но для многих групп, особенно внутренней оппозиции, это руководство было неприемлемым. Главные пункты разногласий состояли не только в определении судьбы Б. Асада, а в призывах Национальной коалиции к бомбардировкам Сирии, чтобы решить дело по ливийскому образцу. Кроме того, было известно, что финансирование Национальной коалиции полностью шло из-за рубежа, поэтому она зависела от внешних спонсоров{737}.

Ряд представителей внутренней оппозиции разрабатывали планы политической трансформации режима. Однако американцы никого из них в делегацию на переговоры не включили, объявив их «марионетками режима»{738}.

В ходе кампании по смене режима в Сирии Запад действовал испытанными методами. Его политику определял тезис: «Асад потерял легитимность», помноженный на установку: «Национальная коалиция — законный представитель сирийского народа»{739}.

Хотя спецпредставитель по Сирии Л. Брахими выступал за участие в переговорах широких оппозиционных сил, а сирийские партии требовали от Генерального секретаря ООН предусмотреть их участие в диалоге, США сформировали команду исключительно из представителей Национальной коалиции. Правда, накануне встречи она оказалась расколотой. Так называемая «прокатарская группировка» демонстративно покинула ее ряды, а «блок» Сирийского национального совета под лидерством Дж. Сабры отказался от участия в «Женеве-2»{740}.

Таким образом, репрезентативный характер оппозиционных сил на конференции не был обеспечен. Из переговоров была исключена вся внутренняя оппозиция — Национальный координационный комитет, Партия демократического союза Курдистана, Народный фронт за перемены и освобождение и другие, которые выступали за политическую борьбу мирными средствами в условиях предоставления им достаточно широких демократических прав в качестве официальных оппозиционеров.

Детали проведения конференции согласовывались представителями России, США и ООН.

В конференции участвовали 39 государств и несколько международных организаций. С точки зрения Москвы, логично было пригласить Иран. Генеральный секретарь ООН Пан Ги Мун направил приглашение иранцам, но под нажимом Вашингтона его отозвал{741}. Это выглядело неприлично, наносило оскорбление Ирану и очередной раз демонстрировало зависимость Генерального секретаря ООН от воли США.

Тем не менее 22 января 2014 года в швейцарском городе Монтрё конференция открылась. Выступления сторон носили эмоциональный характер. Министр иностранных дел Сирии В. Муаллем говорил о преступлениях террористов, а глава делегации Национальной коалиции аль-Джарба обвинял в преступлениях и сирийских бедах правящий режим. Часть западных стран и представители стран Персидского залива подогревали непримиримые позиции сирийских участников. Россия выступила за конструктивные шаги, которые бы позволили сирийскому народу самостоятельно определить свое будущее. По мнению российской стороны, внешние игроки должны были поощрять сирийцев к достижению согласия, воздерживаться — и удерживать стороны — от попыток предрешить окончательные договоренности, от других шагов, способных сорвать переговорный процесс{742}.

После открытия конференции в Женеве были проведены межсирийские консультации в два раунда (25–31 января и 10–15 февраля 2014 года). Стороны не достигли договоренностей.

Естественно, что за неудачу переговоров США обвинили официальный Дамаск, а заодно и Москву, а российская дипломатия — США и их союзников.

Однако проглядывали некоторые позитивные стороны — кое-какие договоренности по гуманитарным вопросам, и Россия рассматривала «Женеву-2» как успех своей дипломатии.

При этом отметим еще раз, что эта встреча произошла в тот момент, когда не разгорелись украинский и крымский кризисы, а в рядах сирийской оппозиции пока не получили доминирование исламисты-джихадисты, которые вообще не были способны ни на какие переговоры.

3 июня 2014 года первый раз в истории Сирии прошли президентские выборы на альтернативной основе. В голосовании участвовали более 11,5 млн сирийцев. Явка якобы была более 73 %. Б. Асад выиграл, получив 88,7 % голосов{743}. За выборами наблюдали главы представителей Боливии, Бразилии, Кубы, Эквадора, Индии, Ирана, Ирака, Никарагуа, России, Южной Африки и Венесуэлы. Иранский представитель от имени наблюдателей зачитал заявление, заявив, что выборы были «свободными, честными, открытыми, транспарентными». Совет сотрудничества стран Персидского залива, ЕС и США объявили выборы незаконными и фарсом{744}.

Совет Безопасности ООН: четыре вето и кое-какие совместные решения

Полем дипломатической и информационной войны по сирийскому вопросу стала ООН и ее агентства. Трудность для России, как в свое время для СССР, заключалась в том, что США и их союзники практически всегда имели формальное большинство, которое поддерживало их курс или по убеждениям, или под давлением. Так обстояло дело и на Генеральной Ассамблее, и в Совете по правам человека, и в других органах. Лишь в Совете Безопасности Россия и Китай имели право вето, то есть право не допустить принятия резолюций, которые угрожали бы их интересам или, по их мнению, подрывали международный мир и безопасность и основы международного правопорядка.

Четырежды (речь идет о 2011–2015 годах) Россия и Китай ветировали предложенные Западом резолюции, которые в открытой или замаскированной форме включали положение статьи VII Устава ООН об «угрозе миру и международной безопасности» — естественно со стороны правящего режима, что давало бы юридическое основание для силового вмешательства в Сирии на стороне оппозиции. Лукавство или «двоемыслие» стран Запада состояло в том, что они хотели лишь иметь свободу рук в сирийском кризисе, выбирать время и средства для возможных военных действий против режима Б. Асада, а на самом деле не хотели напрямую вмешиваться в гражданскую войну.

Чем глубже у них на глазах Ливия погружалась в хаос и беспредел, что было прямым следствием вмешательства НАТО и свержения режима Каддафи, чем больший вес в сирийской вооруженной оппозиции приобретали оголтелые фанатики, тем меньше было желания США и их союзников напрямую вмешиваться в новую войну. Поэтому западные политики, в том числе в частных беседах с автором этих строк, выражали удовлетворение тем, что Россия и Китай ветировали их проекты резолюций в Совете Безопасности. С каким облегчением на Западе восприняли российско-американскую договоренность о принятии предложения о химическом разоружении Сирии! В поддержку этого решения Совет Безопасности голосовал единодушно. А вот пропагандистски ошельмовать Россию, которая «поддерживает кровавого диктатора» и игнорирует требования «мирового сообщества», — эту форму борьбы Запад использовал по полной программе каждый раз, когда Россия и Китай ветировали их резолюции.

Вот образцы выступлений западных дипломатов.

Постпред Франции в ООН Ж. Аро: «Нам должно быть стыдно перед историей. Поступив таким образом, эти страны беззастенчиво присоединились к режиму, который убивает свой народ. Они решили, что их присутствие на Ближнем Востоке отныне зависит от судьбы режима Б. Асада. И их присутствие, и этот режим постигнет одна и та же участь»{745}.

Постпред Великобритании при ООН Л. Грант: «Россия и Китай не выполнили свою ответственность в качестве постоянных членов СБ ООН. Они вновь заблокировали попытки большинства членов Совета, которые пользуются поддержкой большей части международного сообщества, применить новые подходы. Целью их действий является защита жестокого режима»{746}.

Напомним, что в ходе дебатов в СБ ООН по Ливии тот же Грант говорил: «Ситуация в Ливии предельно ясна. Жестокий, дискредитировавший себя режим, который полностью утратил свою легитимность, применяет оружие против гражданского населения, развязав против него войну. Режим заявляет о своей решимости продолжать преследовать и убивать тех ливийцев, которые хотят лишь стать хозяевами своей судьбы»{747}.

В сентябре 2016 года, почти через пять лет после свержения Каддафи, двухпартийный комитет по иностранным делам британского парламента опубликовал доклад, основанный на интервью со всеми ключевыми британскими деятелями, принимающими решения, обзоре документов и полевых исследований в Африке. В нем отмечается, что ливийская война была основана на лжи, она разрушила страну и широко распространила терроризм. Угроза гражданским лицам со стороны ливийских правительственных сил была драматически преувеличена. «Режим Каддафи брал города повстанцев без того, чтобы нападать специально на гражданских лиц в начале февраля 2011 года»{748}. Организация Эмнести Интернэшнл, расследовав события в июне 2011 года, не смогла подтвердить массовых нарушений прав человека со стороны войск режима Каддафи. Однако она нашла свидетельства, что повстанцы в Бенгази делали ложные заявления и фабриковали свидетельства.

Доклад также подтвердил, что связанные с Аль-Каидой террористы участвовали в восстании в Бенгази в марте 2011 года.

Любопытно, к каким выводам придет новый комитет по иностранным делам британского парламента по поводу событий в Сирии и что тогда будет говорить Л. Грант?

А пока он же заявил по Сирии: «Сирийский народ мужественно отстаивает свои универсальные права уже на протяжении десяти месяцев, а сирийский режим на протяжении этих же десяти месяцев отвечает на это массовыми репрессиями и убийством своих сограждан»{749}.

Бывший постпред США С. Райс говорила в том же духе: «Здесь не должно быть сомнений: речь идет не о военной интервенции. Дело не в Ливии. Это дешевая уловка тех, кто предпочитает продавать оружие сирийскому режиму, а не поддерживать сирийский народ»{750}.

Подчеркнем, что эта риторика времен холодной войны была ДО событий на Украине и в Крыму.

К методам информационной войны мы еще вернемся.

Несмотря на текстуальные различия, главное содержание резолюций, предложенных западными странами, ветированных Россией и Китаем, заключалось в одностороннем обвинении сирийского правительства во всех грехах, игнорирование ответственности оппозиции, ультиматумы в адрес Дамаска, угроза военных действий по ливийскому образцу.

Как отмечает М. Ходынская-Голенищева, первая резолюция (октябрь 2011 года) была разработана под «шапкой» прав человека. Однако этот документ отказались поддержать не только Россия и Китай, но также Бразилия, Индия, Ливан и ЮАР.

15 декабря 2011 года Россия предложила Совбезу принять резолюцию, которая осуждала бы насилие «всех сторон, включая и непропорциональное использование силы сирийскими властями». Но проект резолюции также затрагивал «нелегальные поставки вооружения» боевикам Сирии. Западные страны отказались поддержать это предложение{751}.

Второй проект (февраль 2012 года) призывал к силовому решению, используя правозащитно-гуманитарные аргументы. Обвиняемым, естественно, было сирийское руководство, а преступления террористов игнорировались. Предполагались «дальнейшие меры» (то есть «применение силы») в случае невыполнения Дамаском резолюции{752}.

Западные дипломаты отказались от российского предложения внести в резолюцию призыв к оппозиции отмежеваться от радикалов и требование к вооруженным группам не нападать на жилые кварталы{753}. Возможно, на Западе рассчитывали, что режим Б. Асада вот-вот падет. Поэтому их устраивало российско-китайское вето.

Как раз в это время Россия активизировала поиски мирного урегулирования. Министр иностранных дел С. Лавров и глава СВР М. Фрадков в начале февраля 2012 года посетили Дамаск и встретились с президентом Б. Асадом. Делегация заявила, что Асад — сторонник реформы конституции и выборного процесса. Но, по мнению Лаврова и Фрадкова, лишь сама Сирия может изменить судьбу своего народа без иностранного вмешательства{754}. Их сообщение западные партнеры игнорировали.

Третий проект (июль 2012 года) был «правозащитно-политическим». Обращение к главе VII Устава ООН было замаскировано в требовании выполнить мирный план спецпосланника ООН/ ЛАГ по Сирии К. Аннана. Дамаск должен был прекратить военные действия и заранее обвинялся в том, что этого не сделал, а об обязательствах вооруженной оппозиции говорилось невнятно. Угроза санкций предполагала исключительно правительство. Подразумевалось, что если за десять дней правительство не выполнит требований резолюции, то автоматически будут применяться силовые меры по главе VII Устава ООН. 19 июля Россия и Китай заветировали проект резолюции. Ее отказались поддержать также Пакистан и ЮАР.

Четвертый раз вето было применено в мае 2014 года. На этот раз французский проект предполагал перенос сирийского досье в Международный уголовный суд. У России были сомнения в беспристрастности этого суда. Ведь в Ливии ни одного ливийского джихадиста, даже если он был в крови с ног до головы, не привлекли к ответственности. Судить сирийских боевиков было делом практически невыполнимым ввиду отсутствия у них единого командования. Под прицелом опять находилось руководство страны.

И все же в работе ООН было немало позитивных моментов. Удалось принять деполитизированные решения по гуманитарным вопросам. На время передачи гуманитарной помощи сирийские власти старались договариваться с боевиками о временном прекращении огня. Такие локальные перемирия Совет Безопасности ООН поддерживал после настойчивых требований российской стороны{755}.

По инициативе России было принято заявление Председателя Совета Безопасности ООН, в котором речь шла о недопустимости сделок по покупке нефти с захваченных джихадистами территорий.

Резолюции СБ ООН № 2170 (август 2014 года), 2178 (сентябрь 2014 года) и 2199 (февраль 2015 года) стали большим достижением деполитизированного сотрудничества государств на антитеррористической платформе и необходимости коллективного противостояния общим угрозам. В документах признается трансграничный характер терроризма, решительно осуждаются действия радикальных группировок в Сирии и Ираке. Важно, что от всех государств требуется принять меры по недопущению разрастания террористической угрозы, включая запрет на финансирование, торговлю нефтью и нефтепродуктами с ИГИЛ и Джабхат ан-Нусрой, идеологические аспекты (борьба с подстрекательством к актам, мотивированным экстремизмом и нетерпимостью), соответствующие шаги на национальном уровне. Резолюции поощряют углубление международного и субрегионального сотрудничества между государствами в контртеррористической сфере, включая обмен информацией об иностранных боевиках-террористах. Все эти решения СБ ООН вырабатывались во многом с подачи России, а некоторые — по ее инициативе.

Правда, в течение трех лет западные партнеры России уходили от обсуждения, а особенно от принятия резолюций по совместной борьбе с террористической угрозой. Когда терроризм из угрозы превращался в действие, иногда достигалось понимание России с западными партнерами. Фатального раскола в СБ не было, хотя на самом деле мир уже скатывался к рецидиву холодной войны в связи с событиями на Украине и в Крыму.

Демонизация Башара Асада. СПЧ и западные СМИ

Совет ООН по правам человека (СПЧ), сформированный в основном из представителей стран Запада и их союзников, действовал в их интересах. От него трудно было ждать объективности. Так было в ходе событий в Ливии, то же проявлялось и в Сирии.

Всегда и во всем виноватым был режим Б. Асада. Неоднократно Совет принимал резолюции, осуждавшие официальные власти в Сирии до расследования преступлений, до выяснения, кто был виновен. Привлекать внимание к преступлениям вооруженной оппозиции было невыгодно для западных стран. Достаточно вспомнить убийства в местечке Аль-Кусейр в июне 2013 года. Тогда западные государства — противники Дамаска, монархии Персидского залива и Турция обвинили режим в этих преступлениях. Но за год расследования выяснилось, что убийства совершили исламисты, и тогда эта тема перестала интересовать и Совет по правам человека, и западные СМИ.

Обычно, упомянув «между прочим» тот факт, что боевики нарушают права человека, давать адекватную характеристику действиям вооруженной оппозиции представители США и их союзников все равно отказывались. Речь шла о зверствах в отношении мирного населения, казни религиозных деятелей, изгнании из домов христиан, курдов, езидов и др., создании рынков рабов, убийствах ооновских гуманитарных работников. Зато режим всегда был обвиняемым.

Дальше дело было налажено. Со ссылкой на заявления верховного комиссара ООН по правам человека (а заявления готовились западными сотрудниками секретариата ООН) выражалась «глубокая озабоченность» «репрессивными действиями сирийского режима». Члены СПЧ, «обеспокоенные ситуацией», требовали принятия срочных мер, чтобы «остановить кровавого диктатора». «Продавив» необходимую резолюцию в Совете ООН по правам человека и «проштамповав» ее на Генассамблее ООН, «друзья Сирии» начинали «штурмовать» Совет Безопасности ООН. А тем временем СМИ стран Запада и их союзников внушали зрителям и читателям, что «Россия и Китай одни заблокировали резолюцию, которую поддерживает «весь мир», мол, «весь мир» — за, Россия и Китай — против.

«Представители России неоднократно подчеркивали контрпродуктивность и даже опасность линии Совета ООН по правам человека на избирательную критику одних государств и игнорирование нарушений прав человека в других, — пишет М. Ходынская-Голенищева. — Однако членами Совета были в том числе и страны, которым на тот момент нужно было превратить орган в политическую «дубину», встроив его действия в усилия по изоляции отдельных правительств. В сирийском контексте речь шла не о борьбе за права человека, а о «правозащитном сопровождении» конкретных политических целей. Ни одно решение Совета не позволило остановить деградацию ситуации в области прав человека в Сирии, ни одна резолюция не была направлена на поддержку межсирийских переговоров или объединение международного сообщества на платформе необходимости остановить бесчинства джихадистов. Рассмотрение сирийского вопроса в СПЧ показало, что Совет превращается из инструмента по защите прав человека в трибуну для шельмования неугодных режимов. А вкупе с истеричной кампанией в СМИ, давлением в СБ, односторонними экономическими санкциями и подпиткой деньгами и оружием повстанцев такая политика, по разумению США и их союзников, способна в конечном итоге привести к желаемому результату — смене режима извне под гуманитарно-правозащитным предлогом»{756}.

Необходимо подчеркнуть, что речь здесь идет о событиях начала сирийского конфликта. Оценка происходивших в Сирии событий верховным комиссаром ООН по правам человека иногда менялась, в том числе с приходом в 2014 году в качестве нового главы СПЧ иорданца З. бен Раад аль-Хусейна, не пожелавшего закрывать глаза на засилье экстремистов в антиправительственных силах в САР.

«Работа СМИ государств, поставивших задачу смены режима в Сирии, проходила по отработанной схеме, — пишет М. Ходынская-Голенищева. — Именно так — однобоко, с налетом истерии и сенсационности, агрессивно и с обвинительным уклоном — подавались сюжеты в ходе событий в Югославии 1999 года, Ираке 2003 года и Ливии 2011 года. Более всего антисирийская информационная кампания напоминала ту, которая велась западными и некоторыми арабскими СМИ по Ливии»{757}.

Логическая цепочка сводилась примерно к следующему: «Народ хочет демократии; кровавый режим убивает народ, который хочет демократии; надо помогать народу добиваться демократии; для этого надо убрать диктаторский режим; убрать тирана цивилизованному мировому сообществу мешает «недемократическая» Россия»{758}.

СМИ были мобилизованы на то, чтобы доказать, будто бы Асад является «нелегитимным» и его нужно как можно скорее сбросить. Мало кто мог позволить себе высказать иную точку зрения, хотя Б. Асад 29 апреля 2014 года был вновь избран президентом впервые на основе альтернативного голосования.

Происходила персонификация конфликта с повторением мантры: «Б. Асад должен уйти». Это должно решить все проблемы. «Пусть «нелегитимный» президент уйдет, и тогда все образуется, кровопролитие кончится, демократия восторжествует». Вразумительного ответа на вопрос, какова будет альтернатива Асаду, никто не давал. Россию, которая отказывалась от «внешнего» «инжиниринга» для изменения ситуации в Сирии, западные СМИ перевели в разряд государств, препятствующих «демократическим устремлениям народов», и назвали чуть ли не виновником всех сирийских бед{759}. Создавалась иллюзия, будто «весь мир», «все мировое сообщество» поддерживает оппозицию и лишь «изолированная Россия» поддерживает «кровавого диктатора».

В медийном пространстве была создана альтернативная реальность или псевдореальность, в которой в лучшем случае одни события игнорировались, а на других делался упор или одни выдуманные «факты» подтверждались новыми фальшивками. Протестуя против «постановочных кадров» канала, некоторые журналисты покинули «Аль-Джазиру».

Против режима Б. Асада СМИ настроили не только массы арабов, но и многих лидеров. Однако вскоре даже в самой Лиге арабских государств произошел раскол. Алжир, Египет, Ирак, Ливан, Судан не были готовы поддерживать линию на публичное шельмование одного из членов Лиги и сохранили место в Лиге за официальным Дамаском{760}.

Тысячи боевиков именовались «мирными жителями, которые вынуждены брать в руки оружие и защищаться от режима». Что же до террористических актов, то их совершают люди, которые «отчаялись и не имеют других способов борьбы с режимом»{761}.

Затем, когда стала ясна сущность многих боевиков-оппозиционеров, западные и аравийские СМИ стали делить боевиков на «хороших» и «плохих». К «хорошим» была отнесена Свободная сирийская армия и Исламский фронт. Ко вторым — Джабхат ан-Нусра (переименованная в ФАТХ аш-Шам) и ИГИЛ{762}.

Западные политики, участвуя в формировании тематики своих СМИ, одновременно оказывались от них в зависимости. Они вынуждены были продолжать прежний курс, даже если реалии кричали о необходимости его пересмотра.

Терроризм. «Экстремисты» и «умеренные»

Когда речь шла о террористических актах против режима, Запад стал использовать такие аргументы: мол, взрывы совершают люди, которые «отчаялись» и не имеют других способов борьбы с режимом. «Двойные стандарты поражали: бывали случаи, когда западные члены СБ ООН соглашались осудить теракты в Ираке, одновременно отказываясь принять такое же заявление по Сирии, где жертвами взрывов оказывались женщины и дети», — пишет Ходынская-Голенищева{763}.

Со временем США стали «делить» боевиков на «хороших» и «плохих», «умеренных» и «экстремистов».

К концу 2013 года обнаружилось, наконец, что Свободная сирийская армия рассыпается и уходит в тень. Ее структура состояла из многочисленных отрядов, преимущественно исламистов. Тогда американцы решили сделать ставку на Исламский фронт, оценивая его как наиболее умеренную организацию исламистской направленности{764}.

Исламский фронт был создан в ноябре 2013 года, как считает большинство экспертов, Эр-Риядом для усиления собственных позиций в Сирии и ослабления прокатарских и протурецких групп{765}. Из Исламского фронта пытались сделать конкурента ИГИЛ. Шли бои между Исламским фронтом и ИГИЛ за контроль за нефтью, за сферами влияния, за получение иностранной помощи. Идеологические основы Джабхат ан-Нусры и Исламского фронта совпадали. Исламский фронт не скрывал своего отрицательного отношения к переговорам с правительством.

«В ходе контактов с американскими коллегами российские дипломаты много раз предупреждали о пагубности логики деления террористов на «плохих» и «хороших», о том, что западному сообществу нужно не бороться с Б. Асадом, а думать о том, как выстраивать эффективное противодействие радикализации ситуации, — пишет М. Ходынская-Голенищева. — Именно по инициативе президента В.В. Путина в итоговый документ саммита «Большой восьмерки» в Лох-Эрне 17–18 июня 2013 года была включена формулировка, которая призвала сирийское правительство и оппозицию объединиться в борьбе с террористами{766}. Благодаря усилиям российских дипломатов со временем удалось добиться включения пассажей с осуждением терроризма в резолюции СБ ООН и других органов ООН, а на более позднем этапе — принять «сильные» резолюции СБ ООН по борьбе с терроризмом…»{767}

Устраиваемые джихадистами массовые казни, в том числе религиозных деятелей, спровоцировали ожесточенное противостояние радикалов и этнических и конфессиональных меньшинств, а также отток из Сирии представителей национальных и религиозных общин. В стране, которой исторически были присущи полиэтничность и многоконфессиональность и где действовала уникальная модель взаимоуважительного сосуществования различных религиозных общин, ситуация сложилась драматическая.

До трагических событий Сирия могла похвастаться чересполосицей народов и религиозным многообразием. В стране жили в мире и согласии православные, яковиты, армяне, григориане, марониты, несториане, мелькиты, сирияки, армянокатолики, халдеи, а также друзы, иудеи, езиды и др. В результате попустительства экстремистским силам, которые пытались использовать в борьбе против режима Б. Асада, этот уклад разрушался{768}.

Вместе с тем между российскими и американскими дипломатами, лично между Лавровым и Керри шли многочасовые и многодневные переговоры, чтобы найти согласие по вопросу: кого из вооруженных группировок оппозиции можно было все-таки отнести к умеренным. После многомесячных дискуссий организацию Ахрар аш-Шам Россия согласилась не считать террористической.

Раковая опухоль и ее метастазы

Сирийская трагедия означала сотни тысяч убитых и раненых, миллионы перемещенных лиц внутри страны и миллионы беженцев в соседних странах. Цифры неточные, но считается, что в Турции оказалось около 3 млн сирийцев (хотя непонятно, включает ли эта цифра сотни тысяч, почти миллион мигрантов, незаконно перебравшихся в Европу). В Иорданию прибыло примерно 1,5 млн, в Ливан — до 1,4 млн{769}. Страна разрушена и разорена. На ее восстановление (если наступит мир!) потребуются многие годы и сотни миллиардов долларов.

Масса беженцев стала невыносимым бременем для всех соседей, особенно для Турции, Иордании и Ливана. Когда в Турции сложилась критическая масса беженцев, людская волна в 2015 году перехлестнула через греческие острова в Эгейском море и устремилась в Европу. Турецкие власти не предприняли усилий, чтобы остановить эту волну, а возможно, специально «вытолкнули» беженцев в Европу и стали торговаться с ЕС, на каких условиях они будут препятствовать нелегальной миграции. Кризис с нелегалами, к которому добавились иммигранты из Африки, прибывающие через Средиземное море, в основном через Ливию, обострил отношения внутри ЕС. Некоторые его члены отказались принимать прибывших. Лишь Германия открыла для них двери, хотя это стало ударом по престижу канцлера Ангелы Меркель. К середине 2016 года в Германии оказалось около 1 млн беженцев, по большей части — сирийцев. Террористы из ИГИЛ и других организаций легко смешивались с тысячами иммигрантов, чтобы создать спящие ячейки по всей Западной Европе, готовые к действиям.

Раковая опухоль экстремизма и терроризма необычайно быстро развилась в Ираке и Сирии и дала метастазы в полутора десятках стран.

На Ближнем и Среднем Востоке и в Африке произошло взрывное расширение влияния Аль-Каиды, ИГИЛ, талибов и других экстремистов. После свержения сильных светских правительств в ряде стран не осталось государственных структур, реально способных стать преградой на пути джихадистов. Лишь восстановление власти военных в Египте вызывало умеренный оптимизм. Ливийские события способствовали распространению экстремизма, разгулу терроризма, резкому увеличению оборота оружия и транзита наркотиков и мигрантов в Сахаро-Сахельском регионе. Новый импульс получили группировки «Боко Харам» в Нигерии, Аль-Каида в Магрибе, сомалийский аш-Шабаб. Филиалы ИГИЛ, соперничая с талибами, укрепились в Афганистане, появились в Юго-Восточной Азии и республиках Центральной Азии, на российском Северном Кавказе.

Ближний Восток, в первую очередь Ирак и Сирия, превратился в 2015 году в военный, идеологический и финансовый магнит, притягивающий джихадистов со всего мира — французов, бельгийцев, британцев, американцев, тунисцев, ливийцев, саудовцев, а также россиян, узбеков, казахов, уйгуров. К. Филлипс называет цифру — 30 тыс. иностранных боевиков-джихадистов в Сирии{770}, примерно совпадающую с российскими оценками.

Столицей «халифата», земли которого джихадисты собирались «расширить», был объявлен сирийский город Ракка, но будущей столицей должна была стать Мекка. Угроза уже дышала в затылок правящему клану Саудовской Аравии.

США, еще год назад собиравшиеся бомбить Б. Асада, сколотили в сентябре 2014 года международную коалицию, чтобы наносить удары по позициям ИГИЛ в Ираке и Сирии. Результат был пока обратный: в ходе бомбардировок гибли также мирные жители, а лидеры террористических группировок приобретали популярность и призывали объединяться против врагов — и Запада, и США, и России, и Китая.

Под ударами были Ливан, Турция, Иордания, Йемен, Мали, ЦАР, Нигерия, Сомали. Террористы стали представлять угрозу не только для региона, но и для Европы, России, США.

Поставив задачу убрать очередной светский режим, Вашингтон и его союзники помогали антиправительственным силам, какой бы идеологии те ни придерживались. Краткосрочные цели совпадали. Отсюда и попытки временно «обелить» боевиков, рассчитывая на их успех, а дальше «приручить» их, хотя опыт Ливии или Афганистана говорил об обратном. Отсюда и стремление подключить международные гуманитарные структуры к направлению помощи именно в районы, занятые боевиками под лозунгом необходимости «спасать мирное население от голода и эпидемий». Интеллектуальная, мыслящая оппозиция, которая действительно могла бы участвовать в выработке путей демократизации той или иной страны, выдавливалась на обочину политического процесса.

«В итоге сложилась ситуация, когда США сами в определенной мере попали под влияние созданной ими же картины происходящего, начав оперировать в этой фальшивой системе координат, — пишет М. Ходынская-Голенищева. — Это проявилось в принятии ошибочных решений, в непродуманной линии. Не нужно быть большим экспертом, чтобы понять: если бы правительство Б. Асада в Сирии пало, то страну ждали бы джихадистский хаос и угроза государственности, как в Ливии и Ираке, и у Дамаска не было бы эффективных структур для того, чтобы бороться с террористами, — ведь разогнаны прежде всего были бы армия и силовые структуры. Однако новая, идеологически заряженная цель ослепляет, «память» о безнаказанности за свои действия в прошлом продолжает толкать на неверный путь, и все это выливается в новые ошибки, в стремление обелить джихадистов, поделить их на «хороших» и «плохих», объяснить их поведение «отчаянием» и «ненавистью» в отношении диктатуры — в общем, изобрести любые предлоги, дабы «прикрыть» тот факт, что им с Западом «ненадолго по пути». Все это лишь ведет к ослаблению потенциала международного сообщества в борьбе с террористической заразой»{771}.

Псевдореальность, созданная западными и аравийскими СМИ и информационными технологиями, воздействовала и на поведение западных и ближневосточных лидеров. Они не хотели воспринимать реальную угрозу: в случае слома государственной структуры и поражения армии режима в Сирии установилась бы такая же власть (безвластие) джихадистов, как и в Ливии, а дальше были бы Ливан и Иордания, а потом и Саудовская Аравия.

«Заангажировавшись в самом начале кризиса произнесенным устами своих лидеров тезисом о том, что «Б. Асад должен уйти», он [Запад], по сути, сам поставил себя в безвыходное положение, — пишет М. Ходынская-Голенищева. — Отступать без потери лица было невозможно. Сдача позиций означала бы демонстрирование всему миру, что западные государства блефовали, что они не способны добиваться поставленных геополитических целей. Джихадисты стали наиболее организованной и хорошо вооруженной силой «на земле»{772}.

29 декабря 2014 года по иску Генеральной прокуратуры Верховный суд РФ признал организацию «Исламское государство Ирака и Леванта» (ИГИЛ) террористической международной организацией и запретил ее деятельность в России{773}.

Оговорюсь, что феномен ИГИЛ — его идеология и структура — требует своего объяснения, анализа и специального исследования, выходящего за рамки избранной автором темы. В предварительном плане автор этих строк считает и ИГИЛ, и Аль-Каиду, и ан-Нусру, и талибов — незаконными, отвратительными детьми глобализации, точнее, глобализации в тех формах, в которых она осуществлялась. Исламистский экстремизм — это крайняя, обреченная на конечную неудачу идеология протеста против политических, социальных, моральных ценностей Запада, навязываемых иногда «мягкой», иногда «жесткой» силой в чуждой им цивилизационной среде.

Пока же действия джихадистов бросили вызов всей мировой цивилизации, в том числе России.

Все это и предопределило российское военное вмешательство в Сирии в надежде вырезать раковую опухоль терроризма в этой стране и не допустить или ограничить распространение ее метастазов, а одновременно — сохранить, пусть и реформированный, светский режим и добиться политического урегулирования.

Глава 5

Аргумент Воздушно-космических сил

И вечный бой! Покой нам только снится.

Сквозь кровь и пыль…

Летит, летит степная кобылица

И мнет ковыль…

И нет конца! Мелькают версты, кручи…

Останови!

Идут, идут испуганные тучи,

Закат в крови!

Александр Блок

30 сентября 2015 года примерно в 13 часов по багдадскому времени — то есть в 14 часов по московскому — в посольстве США в Ираке появился генерал-лейтенант Сергей Кураленко, представитель Генштаба Вооруженных сил России. Он встретился с американским военным атташе по вопросам безопасности полковником Хади Петро и проинформировал его, что через час российская авиация начнет наносить удары по позициям ИГИЛ в Сирии.

В этот момент российские бомбардировщики с полной боевой нагрузкой уже выруливали на взлетные полосы авиабазы Хмеймим в Сирии.

На следующий день, 1 октября 2015 года, официальный представитель российского Министерства обороны сообщил, что Россия разместила свыше 50 летательных аппаратов, включая Су-34 в Сирии[30]{774}.

3 октября начальник Главного оперативного управления Генштаба ВС генерал-полковник Андрей Картаполов сообщил журналистам, что информация о намеченных ударах по позициям ИГИЛ «была доведена нашим зарубежным коллегам не только по линии Минобороны, но и российского МИДа». В ходе контактов российская сторона рекомендовала американцам вывести из этих районов всех инструкторов и советников, а также тех ценных специалистов, «которые готовились на деньги американских налогоплательщиков», и «прекратить полеты летательных аппаратов в районах действий нашей авиации». По его словам, американская сторона уведомила Минобороны РФ о том, что в зоне действия российской авиации «никого, кроме террористов, нет»{775}.

Такого поворота событий ни американское руководство, ни его союзники, ни западные и арабские СМИ не ждали. В первых комментариях сквозила, мягко говоря, растерянность. Как русские посмели? Как реагировать на этот шаг? Одобрить операции против общего врага и начать координацию действий? Но ведь уже шла «малая» холодная война, и все контакты с русскими были прерваны, стояла стратегическая задача «наказать» Россию за Украину и Крым и «изолировать ее» за слишком большую самостоятельность. Осудить? Но удары наносились по тем самым террористам или их последователям, которые взорвали башни Всемирного торгового центра в Нью-Йорке.

Раздались невнятные комментарии и политических лидеров, и СМИ с упором на то, что русские бьют «не по тем террористам», по «умеренной оппозиции», «поливают огонь бензином» и, естественно, «убивают гражданское население». Растерянность по ту сторону океана была очевидной. Но ведь реальной неожиданности не было.

ЦРУ могло не знать, что в июле 2015 года президент Б. Асад направил В. Путину просьбу о военной помощи после ощутимых успехов вооруженной оппозиции и получил согласие. Что 26 августа 2015 года между Россией и Сирией было подписано соглашение о передаче российской стороне на безвозмездной бессрочной основе аэродрома Хмеймим со всей инфраструктурой и прилегающей территорией провинции Латакия для размещения авиационной группы, состав которой устанавливала Россия. Авиационная группа и российские военнослужащие имели статус иммунитета и экстерриториальности, не проходили процедур таможенного и пограничного контроля. Россия могла самостоятельно планировать боевое применение авиагруппы и взаимодействие с сирийскими властями. (Этот договор был ратифицирован российским парламентом в октябре 2016 года.)

Но американцы знали, что с августа на базе Хмеймим день и ночь шла ускоренная работа: удлиняли взлетно-посадочные полосы, сооружали новую башню для управления полетами, ремонтировали и расширяли казармы. Сюда прибывали самолеты вместе с летчиками, вертолеты, военный персонал, танки, артиллерия для защиты базы.

В сентябре 2015 года военные корабли российского Черноморского флота появились в Восточном Средиземноморье. В том же сентябре был создан совместный информационный центр в Багдаде в составе России, Ирака, Ирана и Сирии для координации действий против ИГИЛ. Позднее, в середине октября 2015 года Сергей Лавров сообщил, что перед началом операции в Сирии Россия пригласила США, Англию и Турцию присоединиться к этому центру, но получила, как он выразился, «неконструктивный» ответ{776}.

15 сентября 2015 года в Душанбе на заседании Совета коллективной безопасности ОДКБ В. Путин призвал к объединению международных усилий в Сирии против ИГИЛ. Он также сказал, что сирийский президент Б. Асад «готов включить здоровую часть оппозиции в государственную администрацию»{777}.

21 сентября 2015 года в Москве в рамках экстренного визита израильского премьера Биньямина Нетаньяху состоялась встреча начальников генеральных штабов России и Израиля Валерия Герасимова и Гади Айзенкота. О цели визита и встречи рассказал сам Нетаньяху: «Моей целью было предотвратить случаи непонимания между армией обороны Израиля и российскими войсками». По его словам, они с президентом В. Путиным об этом договорились{778}. Незадолго до начала операции российских ВКС израильское министерство обороны и российские военные создали объединенную рабочую группу, чтобы координировать свои действия по отношению к Сирии в воздушной, военно-морской и электронной и магнитной сферах{779}.

27 сентября президент В. Путин заявил в интервью американскому журналисту Чарли Роузу для телеканалов CBS и PBS: «Более двух тысяч боевиков, выходцев из бывшего Советского Союза, находятся на территории Сирии. Есть угроза, что они к нам вернутся. Так чем ждать, пока они к нам вернутся, лучше помочь Б. Асаду бороться с ними там, на территории Сирии»{780}.

В начале сентября впервые за год состоялся телефонный разговор министра обороны РФ С. Шойгу с его американским коллегой Э. Картером. Автор не знает, что они обсуждали пятьдесят минут, но предполагает, что С. Шойгу говорил о необходимости совместных действий против террористов, о начале политического процесса, а министр обороны США повторял известную позицию: «Башар Асад должен уйти, и тогда все будет в порядке».

Примерно таково было содержание и пятнадцатиминутной беседы В. Путина с президентом Б. Обамой на полях Генассамблеи ООН в Нью-Йорке 28 сентября — тоже первый прямой контакт за год. В своей речи на Генассамблее В. Путин опять призвал создать международную коалицию против ИГИЛ{781}. По крайней мере, часть ответственности за сирийскую гражданскую войну В. Путин возложил на неназванные державы, которые подталкивали страну к гражданской войне.

30 сентября 2015 года Совет Федерации российского парламента разрешил президенту страны использовать вооруженные силы (но не наземные войска) в Сирии{782}. Российское руководство позднее уточнило, что ведутся бомбежки не только позиций ИГИЛ, но также других вооруженных «террористических групп».

Две стороны одной медали

Автор. Вы могли бы сказать, как формировалась наша позиция, которая привела к решению участвовать в сирийской войне российскими воздушно-космическими силами?

М.Л. Богданов{783}: Боевики ИГИЛ в 2014 году наступали и в Ираке, и в Сирии. Против них действовали армии двух легитимных правительств в Ираке и Сирии. И война против экстремистов и укрепление их армий — две стороны одной медали. Ведь США и Саудовская Аравия, недовольные правительством Нури аль-Малики, сократили военную помощь иракской армии, хотя игиловцы уже подходили к Багдаду: мол, пусть сменится правительство аль-Малики, а там разберемся. Мы, не особенно афишируя, поставили тогда немало вооружений Багдаду — пусть и за плату. Игиловцы и их союзники наступали и в Сирии. Они иногда вступали в схватку с ан-Нусрой или Ахрар аш-Шам, но идеологически все они — родные братья. Еще одна боеспособная сила против ИГИЛ — курды, но о них особый разговор.

Автор. 2014–2015 годы — достаточно быстрое сокращение территории, контролируемой правительством Сирии.

М.Л. Богданов. Да, сначала в руках правительства было 60 % территории, потом 30, а в 2015 году — 20 %. Правда, там жила большая часть населения. Военная логика подсказала: на войне без линии фронта невозможно защитить каждое селение или оазис, нужно сосредоточиться на главных центрах и на коммуникациях. Но к середине 2015 года боевики установили полный контроль над населенной провинцией Идлиб на северо-западе, на границе с Турцией, было прервано сообщение между Дамаском и Латакией, Дамаском и той частью Алеппо, которую удерживали правительственные силы. Шло наступление боевиков и с южного направления. Правда, там друзские районы выступили на стороне правительства.

Автор. Но если представить себе, что черный флаг ИГИЛ стал бы развеваться над президентским дворцом в Дамаске, на очереди были бы Ливан и Иордания. Об этом мне говорили в Ливане все собеседники без исключения.

М.Л. Богданов. Это так. Экспансия ИГИЛ могла распространиться и на Саудовскую Аравию. Была угроза и для Израиля, но у него была особая позиция.

Автор. Ситуация драматическая. Всего пять лет назад сирийская армия — 350 тыс. человек — была второй в регионе по численности после турецкой, с хорошим тяжелым вооружением, танками, самолетами, вертолетами. А летом 2015 года стояла как бы на последних рубежах.

М.Л. Богданов. Не совсем. Ведь вооруженные силы в целом сохранили преданность Б. Асаду, сохранили свое вооружение. Было дезертирство, но никакая крупная военная часть не перешла на сторону оппозиции. Конечно, ситуация сложилась опасная. По сути, шла региональная война через посредников. В войне против режима участвовали десятки тысяч иностранных джихадистов. Потери правительственной армии были большие. Сказывалась усталость: ведь не могли же люди воевать двадцать четыре часа в сутки в течение почти пяти лет.

Автор. А давали ли эффект бомбежки позиций ИГИЛ и ан-Нусры коалицией во главе с США?

М.Л. Богданов. По этому поводу начну с самого начала. Сентябрь 2014 года. Нью-Йорк. Подходят к нам американцы и говорят: «Мы собираемся бомбить ИГИЛ и ан-Нусру в Сирии. Передайте в Дамаск, что мы будем бить по террористам, а не по сирийской армии, чтобы они не беспокоились. При этом мы не собираемся координировать действия с режимом Б. Асада, но трогать его войска не будем. При этом вы его предупредите, чтобы в тех районах, где террористы будут уничтожаться, не появлялась сирийская армия. Мы эти районы освобождаем для своих людей». Тогда мы сказали американцам: «Вы сами сирийцам скажите об этом, потому что у вас есть прямые контакты. В Нью-Йорке находится сирийский мининдел В. Муаллем». Сообщили. Приходят к нам сирийцы и говорят: «Американцы будут бомбить ИГИЛ без нашего разрешения. Но если они выгонят откуда-то террористов, то мы не должны занимать эти территории, туда вой дет умеренная оппозиция. А они нам дают гарантии, что нас не тронут. Но мы не верим их гарантиям»…

Автор. И правильно не верили. Через год с небольшим натовская авиация «по ошибке» ударила по сирийским позициям в Дейр-эз-Зоре. Было убито и ранено более ста сирийских солдат.

М.Л. Богданов. «По ошибке» или намеренно, хотели или не хотели, но это действительно произошло, и тут же началась атака игиловцев на сирийские позиции. Но вернемся к сентябрю 2014 года. Вялая американская операция в Сирии привела к тому, что многие «умеренные» оппозиционеры перешли на сторону ИГИЛ или ан-Нусры. Вместе с оружием. Полмиллиарда долларов американцы затратили на их подготовку, а эффект — противоположный.

Автор. Что нас подтолкнуло к окончательному решению о военном вмешательстве в конфликт?

М.Л. Богданов. Ситуация все более осложнялась. Нужно было спасать не только правительство, а страну, государственность, миллионы людей. Во что превратился бы Дамаск с его культурой, древностями, памятниками? Было бы море крови и разрушений. Кроме того, мы давали Западу четкий сигнал: нельзя уничтожать государственные структуры. Если падет правительство, никакого политического урегулирования не будет. Будет полный развал, разгул терроризма и экстремизма. Хаос. Взгляните на Ливию.

Реакция джихадистов и их спонсоров была предсказуемой. Шла война, жестокая и беспощадная. Со стороны джихадистов, как всегда и везде, это была война без правил. Сорок группировок экстремистов, включая Ахрар аш-Шам, Джейш аль-Ислам и другие, заявили, что они будут нападать на русских в ответ на воздушную кампанию Москвы{784}. Ан-Нусра объявила награду в 13 тыс. долларов за любого русского солдата, захваченного в плен{785}. ИГИЛ выпустило в Интернете музыкальный ролик, в котором рефреном звучала песня «Русская кровь будет течь рекой»{786}. Пятьдесят пять саудовских улемов выпустили обращение, призывая «всех здоровых мусульман в Сирии» воевать против русских «наследников советских коммунистов», против «нусайритского» (то есть христианского) режима, против «сафавидов» (то есть иранцев).

За призывами последовали действия. 31 октября 2015 года игиловские агенты заложили взрывное устройство в самолет Airbus A321 с российскими туристами из Шарм аль-Шейха. Самолет взорвался над Синаем, 224 пассажира и члена экипажа погибли. Президент Владимир Путин тогда заявил, что террористы, устроившие взрыв на борту самолета с российскими гражданами, будут найдены. «Мы будем искать их везде, где бы они ни прятались. Мы их найдем в любой точке планеты и покараем», — сказал В. Путин на заседании Совета безопасности РФ{787}.

Готовились теракты в самой России и за ее пределами. 19 декабря 2016 года террорист выстрелами в спину убил российского посла в Турции Андрея Карлова.

Спустя многие месяцы после начала операции российских ВКС эта война продолжалась. За примерно полтора года после 30 сентября 2015 года Россия потеряла в самой Сирии, по официальным данным, 30 человек: военнослужащие, медсестры, гражданские лица, но по неофициальным данным — больше.

Пропагандистская реакция США и других стран Запада была ожидаемой: требовалось найти предлоги, чтобы «осудить» действия ВКС России, обвинить их в ударах по умеренной оппозиции, убийствах гражданского населения и т. п. 2 октября президент Б. Обама на пресс-конференции заявил, что российские действия «загоняют в подполье» умеренную оппозицию, и это «усиливает ИГИЛ»{788}. Ему вторил премьер-министр Великобритании Дэвид Кэмерон: «Они [русские] поддерживают мясника Асада и помогают ему»{789}.

НАТО «осудило российские бомбардировки в Сирии» и призвало Россию «прекратить поддержку режима Асада». Коалиция США и их союзников призвала РФ «немедленно прекратить нападения на сирийскую оппозицию и гражданских лиц» и сосредоточить свои усилия на том, чтобы «воевать против ИГИЛ»{790}.

Не отстала и Саудовская Аравия. Ее представитель в ООН потребовал, чтобы Россия «прекратила свое вмешательство», повторив утверждение, будто Россия наносит удары по неназванной умеренной антиправительственной оппозиции, а не по ИГИЛ{791}. Но голос Эр-Рияда прозвучал отнюдь не в унисон с оценками ситуации, сделанными другими арабскими государствами. 3 октября 2015 года министр иностранных дел Египта Самех Шукри заявил, что российское вмешательство в войну в Сирии «дало эффект и привело к ограничению терроризма в Сирии с целью его уничтожения»{792}.

Ирак поддержал российское вмешательство и разрешил российским самолетам пролет через свою территорию. ОАЭ сначала не комментировали российское вмешательство, но затем выразили ему поддержку{793}. 23 октября 2015 года Иордания согласилась создать специальный рабочий механизм в Аммане, чтобы координировать военные действия с Россией в Сирии{794}. Руководители сирийских курдов поддержали российские авиационные удары против ИГИЛ, ан-Нусры и Ахрар аш-Шам. По их мнению, все эти организации — террористы, они не отличаются от ИГИЛ{795}.

9 октября 2015 года администрация Обамы прекратила попытки готовить и вооружать вне Сирии новые повстанческие отряды, чтобы сражаться с ИГИЛ, признав провалом программу, стоившую полмиллиарда долларов: подготовленные боевики присоединялись к джихадистам или передавали им оружие, поставленное американцами{796}. Администрация США заявила, что она будет использовать эти средства, чтобы поставлять снаряжение и кое-какое оружие группам, которые уже действуют внутри Сирии. Президент Б. Обама приказал начать новые поставки для войны против ИГИЛ 25 тыс. сирийских курдов и пятитысячным отрядам вооруженной сирийской оппозиции, подчеркивая, что США будут продолжать эту поддержку, раз Россия присоединилась к конфликту{797}.

На войне как на войне

Удары российских аэрокосмических сил на момент написания книги продолжались более полутора лет. Иногда интенсивность резко возрастала. Изредка были паузы по гуманитарным или политическим соображениям. Большая часть боевых вылетов происходила с авиабазы Хмеймим. По согласованию с правительством Ирана и Ирака использовались крылатые ракеты с кораблей Каспийской военной флотилии и стратегические бомбардировщики дальнего действия. Наносились ракетные удары с российских военных кораблей в Восточном Средиземноморье, в том числе с подлодки в погруженном состоянии. В октябре 2016 года из Североморска сюда был направлен авианосец «Адмирал Кузнецов» с группой сопровождения, и в операциях стала участвовать его палубная авиация. В августе 2016 года дальние бомбардировщики Ту-22M3 и Су-35 использовали иранскую авиабазу Хамадан. Иранское руководство согласилось на это лишь на краткий промежуток времени.

Когда после терактов в Париже в конце ноября 2015 года в Восточном Средиземноморье появился авианосец «Шарль де Голль» с военно-морской группой, В. Путин приказал тогдашнему флагману российских кораблей крейсеру «Москва» сотрудничать с ними, «как с союзниками»{798}. В какие формы вылилось это сотрудничество, сказать трудно.

Ударам подверглись позиции вооруженных повстанцев в районах Хамы, Хомса, Ракки, Алеппо, Идлиба, Дейр-эз-Зора, а также в Южной Сирии — иногда совместно с сирийской авиацией. Целями были командные пункты джихадистов, пути снабжения, тренировочные лагеря, склады с боеприпасами, заводы или цеха по производству и ремонту оружия, контролируемые ими места нефтедобычи. Были разрушены более двухсот нефтяных вышек и примерно две тысячи автоцистерн.

Россия заблаговременно согласовала с партнерами (то есть с Ираном и Ираком) удары крылатыми ракетами «Калибр» по объектам террористов в Сирии, нанесенные из юго-западной части Каспийского моря, заявил начальник Главного оперативного управления российского Генштаба Андрей Картаполов. «Все объекты для поражения нами тщательно изучаются, при этом используются данные космической и радиоэлектронной разведки, съемки с беспилотных летательных аппаратов, информация, полученная по данным радиоперехватов. Мы также используем данные сирийской, иранской и иракской разведок, в том числе из агентурных источников. Перед ударом на каждый объект поражения готовится специальный формуляр. После анализа всей имеющейся информации проводится компьютерное моделирование предстоящих ударов, и только после этого принимаются окончательные решения на поражение той или иной цели. Определение целей для авиации осуществляется точно по такому же алгоритму», — добавил А. Картаполов. При этом он подчеркнул, что в Сирии применяются современные высокоточные боеприпасы. «Максимальное отклонение от цели не превышает 5 метров», — заявил А. Картаполов. Он также обратил внимание на то, что Россия неоднократно отменяла спланированные удары по боевикам «по той лишь причине, что террористы покидали свои базы и лагеря и, как правило, укрывались в населенных пунктах вблизи религиозных учреждений. «Хочу со всей ответственностью заявить, что нами не рассматриваются в качестве целей объекты, которые находятся в населенных пунктах», — добавил А. Картаполов{799}.

Впервые в постсоветской истории Россия развернула на удаленном театре военных действий межвидовую группировку, включающую смешанное авиационное соединение, подразделения сил специальных операций, морской пехоты, ВДВ, сухопутных войск, силы и средства противовоздушной обороны (морского и наземного базирования), боевые бронированные машины, артиллерию, комплексы связи и управления, радиоэлектронной борьбы, подразделения разведки, материально-технического обеспечения (МТО). Это была демонстрация возможности страны подкреплять в случае необходимости свои политические акции силовыми методами.

Автор не считает себя военным специалистом, но полагает, что одновременно происходила проверка боеготовности техники и личного состава в условиях боевых или близких к боевым, отрабатывались возможности новых видов оружия, выявлялись недостатки, пути совершенствования вооруженных сил. Соответствующие выводы были сделаны после потери по техническим причинам двух самолетов с авианосца «Адмирал Кузнецов». Естественно, что Россия несла и военные расходы на операции, но они, по официальным заявлениям, оставались в пределах военного бюджета. Мало того, улучшение репутации российской военной техники и оружия служило увеличению объемов экспорта вооружений РФ.

Забегая хронологически немного вперед, отметим, что 15 июля 2016 года в Минобороны России прошла военно-научная конференция по обобщению опыта действий российской группировки в Сирии. Министр обороны России С. Шойгу заявил, что, как показывает анализ развития обстановки в мире, в ближайшей перспективе вероятность возникновения военных конфликтов сохранится. «Такие кризисные ситуации, как в Сирии, могут быть спровоцированы в любой стране, в том числе в постсоветских государствах Центральной Азии и Закавказья. В этих условиях Россия будет вынуждена адекватно реагировать на потенциальную угрозу». Изучение опыта военных действий в Сирии «позволит выработать предложения по дальнейшему строительству вооруженных сил, повышения их боевых возможностей и создания… оружия нового поколения». Министр констатировал, что при активной поддержке авиации и артиллерии российской группировки сирийские войска освободили 586 населенных пунктов… и более 12 тыс. кв. км территории{800}.

К моменту начала операции российских ВКС в Сирии уже действовала авиация США и их союзников. Сразу же были приняты меры, чтобы предотвратить какие-либо инциденты, были установлены прямые линии связи с американским командованием коалиционной группировки в Ираке, с турецким министерством обороны, с Генеральным штабом Израиля{801}.

Уже 20 октября 2015 года Министерство обороны России и министерство обороны США подписали «Меморандум о предотвращении инцидентов и обеспечении полетов авиации в ходе операций в Сирии»{802}. В нем регламентировались действия пилотируемых и беспилотных летательных аппаратов в воздушном пространстве над Сирией с целью предотвратить возникновение нежелательных инцидентов между авиацией России и США. Были организованы каналы для круглосуточной оперативной связи между соответствующими органами военного управления России и США, определен механизм взаимодействия, включая оказание взаимной помощи при возникновении кризисных ситуаций. Американцы обязались довести согласованные правила до всех участников возглавляемой ими коалиции. Между российскими и американскими военными проводились видеоконференции. Главным пунктом разногласий был все тот же вопрос: кого считать «террористом»? кого США считали «другом» и кого — «врагом»?

Возможно, что действия ВКС в Сирии не ставили задачи «принудить США» к сотрудничеству, если использовать терминологию «принудить к миру». Но фактически это произошло — слишком велик был риск ненамеренного столкновения российских и американских военных. Поэтому сразу обозначились контуры какого-то диалога и сотрудничества двух стран на военно-тактическом уровне, но не по совместным действиям.

М.Л. Богданов{803}. Фактически сразу начались контакты российских и американских военных, чтобы договориться о правилах игры. Но дело шло с трудом. В частных беседах госсекретарь Керри говорил, что надо взаимодействовать, но публично не мог этого заявить. А Пентагон и ЦРУ говорили, что мы с русскими не будем устанавливать контакты, не будем ни о чем договариваться. Такая была двойственная картина, идеологизированный, непрактичный и, на наш взгляд, абсолютно неразумный подход. Это продолжалось долго. Но в конце концов все-таки решили: нужно работать вместе. И сразу возник принципиальный вопрос: а кого считать террористами? Нам говорили: вы не по тем бьете, не по террористам, а по нашим друзьям.

Автор. Но ведь мы действительно употребляли выражение «ИГИЛ и другие террористические организации».

М.Л. Богданов. Извините. Мы говорили американцам: если вы знаете, по кому не нужно бить, покажите, где ваши друзья. Если не хотите определить, где ваши друзья, покажите, где, по вашему мнению и по вашей информации, наши общие враги. Давайте бить вместе.

Автор. Удалось убедить американцев?

М.Л. Богданов. Нам говорят: трудно определить, где находятся только враги, потому что там и друзья. Мы предлагали: надо их разделить; вы скажите своим друзьям, чтобы они отошли в сторону. Американцы уходили от ответа; мол, там у них семьи, они местные. А потом признались, что их друзья их не слушают, потому что получают и деньги и оружие в основном не от американцев, а от турок, катарцев, саудовцев.

Автор. А какие-либо контакты с ЦРУ были по этому по воду?

М.Л. Богданов. Были. В феврале 2016 года в Россию приезжал директор ЦРУ: американцы стали думать, им нужно было что-то делать.

17 ноября 2015 года можно считать началом второго этапа операции ВКС РФ в Сирии. Он характеризуется наращиванием интенсивности ударов авиации, крылатых ракет воздушного и морского базирования, применением самолетов дальней авиации с территории России, расширением «номенклатуры целей за счет объектов инфраструктуры и транспортных средств, обеспечивающих добычу и контрабандную поставку нефти в интересах ИГИЛ».

17 ноября министр обороны генерал армии Сергей Шойгу на совещании в Национальном центре управления обороной Российской Федерации с участием Верховного главнокомандующего Владимира Путина доложил: «Количество вылетов ВКС РФ увеличено в два раза, что позволяет наносить мощные, точные удары по боевикам ИГИЛ на всю глубину территории Сирии»{804}. Состав авиационной группировки был увеличен[31].

Газета «Нью-Йорк таймс» отмечала, что российские самолеты «по крайней мере на текущий момент ежедневно наносят почти столько же ударов по повстанцам, противостоящим силам президента Башара Асада, сколько американская коалиция, воюющая против террористической организации «Исламское государство», наносит ежемесячно на протяжении последнего года»{805}.

22 января 2016 года начальник Генерального штаба первый заместитель министра обороны РФ генерал армии Валерий Герасимов заявил: «Сирийская армия четыре года отступала. Буквально через две недели после начала операции российских ВКС в Сирии появилась тенденция перехода в наступление правительственных сил на отдельных направлениях. Сейчас эта тенденция носит общий характер. Из 15 направлений, на которых ведутся боевые действия в Сирии, на 10 ведутся боевые действия наступательного характера, на трех осуществляется подготовка наступления, на двух — ведется оборона. <…> Характеризуя динамику боевых действий, я бы сказал, что в целом стратегическая инициатива и инициатива на большинстве направлений сейчас в руках правительственных войск. Сирийская армия за последние месяцы стала другой. Появилось желание наступать, появилась уверенность в своих силах»{806}.

В.В. Наумкин[32]{807}. Наши ВКС наносили удары непосредственно по запрещенным в России террористическим группировкам ДАИШ (ИГИЛ), Джабхат ан-Нусра, а также по тем, кто в тактических целях объединился с ними и воюет в составе их отрядов или же координирует свои действия, помогая этим террористам. Поскольку я выступаю сейчас в своем личном качестве независимого эксперта, могу сказать, что нам не нужно, как это иногда делают некоторые обозреватели, себя обманывать и говорить, будто мы воюем исключительно с ИГИЛ. Мы воюем в Сирии со всеми террористами и их пособниками. Террористы — это те, кто сегодня ставит задачу свержения законных режимов, создания страшных государств с досредневековыми правилами жизни, убийствами, пытками, массовыми казнями людей…

Автор. А что в качестве независимого эксперта вы можете сказать о внешней поддержке режима?

В.В. Наумкин. Это и отряды ливанского движения «Хезболла», и отряды шиитских добровольцев из других стран, прежде всего из Ирака, Афганистана, Пакистана. Сегодня много говорят о расширении иранского контингента, который в Сирии воюет. Мы не имеем полной информации на этот счет. Кто-то говорит, что их стало меньше, кто-то — больше. Но без помощи Ирана Сирии пришлось бы плохо.

Победа? Нет. Переговоры

Военное вмешательство России, безусловно, изменило и баланс сил, и всю военно-политическую обстановку в Сирии. Были укреплены позиции правительства, улучшено моральное состояние армии, ослабели позиции джихадистов и стала сужаться зона их контроля. Правительственные войска и их союзники наступали, джихадисты были ослаблены и отступали. Все это не означало «победу» или «путь к победе» баасистского режима, но открывало возможности для конструктивных переговоров.

Президент Б. Асад мог заявлять о намерении очистить всю территорию страны от джихадистов «до последнего дюйма», но в Москве такую позицию понимали как предварительную точку отсчета, с которой можно было начинать политический торг с оппозицией.

20 октября 2015 года, через три недели после начала российской военной кампании в Сирии, президент В. Путин принял сирийского президента Б. Асада в Москве, чтобы обсудить совместные военные действия против террористов, а также работу по достижении «долговременного урегулирования, основанного на политическом процессе». В. Путин заявил, что решение кризиса возможно «на основе политического процесса при участии всех политических сил, этнических и религиозных групп»{808}.

Ни США, ни их западные союзники, ни региональные спонсоры оппозиции не собирались напрямую вмешиваться в сирийскую гражданскую войну. Требовались переговоры. США вынуждены были согласиться на возобновление мирного процесса с тем, чтобы в нем участвовала сирийская оппозиция. 23 октября 2015 года состоялась встреча Керри и Лаврова в Вене. К ним 30 октября присоединились министры иностранных дел Турции, Саудовской Аравии и — по настоянию России — Ирана{809}.

В тот же день международная группа поддержки Сирии (МГПС) под сопредседательством России и США в составе этих двух стран, а также Германии, Египта, Иордании, Ирака, Ирана, Италии, Катара, Китая, Ливана, ОАЭ, Омана, ООН, Саудовской Аравии, Великобритании, Турции, Франции сделала заявление по ситуации в Сирии. Она выступила за единство страны, ее независимость, территориальную целостность и светский характер. Эти принципы, по мнению группы, являются «фундаментальными основами урегулирования». Стояла задача сохранить сирийские государственные институты, прекратить войну, начать политический процесс между самими сирийцами и ведомый самими сирийцами{810}. Международная группа поддержки Сирии выразила согласие с Женевским коммюнике 2012 года, чтобы обеспечить прекращение огня в Сирии.

14 ноября эта группа сделала в Вене новое заявление о наличии тесной связи между прекращением огня и параллельно развивающимся политическим процессом в соответствии с положениями Женевского коммюнике 2012 года{811}.

18 декабря 2015 года Совет Безопасности ООН единогласно принял резолюцию № 2254, которая поддержала «венские заявления» от 30 октября и 14 ноября. Это означало, что позиция МГПС превращалась в часть международного права. Была поставлена задача — начать мирные переговоры через месяц, а через шесть месяцев сформировать переходное правительство. Резолюция призвала выработать новую конституцию Сирии и провести демократические выборы до июля 2017 года под наблюдением ООН, включив избирателей из представителей диаспоры. Но как ИГИЛ, так и ан-Нусра должны были быть исключены из любых переговоров и переходного процесса. Резолюция специально не указывала на то, будет ли Б. Асад вовлечен в переходный процесс через шесть месяцев или сможет ли он выдвинуть свою кандидатуру на выборах в 2017 году.

После пяти лет войны в Сирии было признано, что конфликт требует консенсуса всех заинтересованных международных акторов, чтобы быть решенным. Даже Великобритания согласилась на то, чтобы временно, на срок три месяца, Асад оставался президентом{812}. Это означало, что западные партнеры России перестали требовать немедленной отставки Асада.

В Эр-Рияде 10–12 декабря 2015 года был с большим трудом сформирован Высший комитет по переговорам (ВКП) с целью объединить различные группы «умеренных» как вооруженной, так и гражданской оппозиции. В него вошли 34 члена: представители Национальной коалиции, сирийских «Братьев-мусульман», перебежавший на сторону оппозиции бывший премьер-министр Рияд Хиджаб, группа из внутренней сирийской оппозиции — Национальный координационный комитет за демократические перемены, сформированный в Дамаске еще в 2011 году. Среди членов ВКП были независимые, бывший лидер Национальной коалиции Ахмед аль-Джарба, представители вооруженных оппозиционных групп, включая представителей Джейш аль-Ислам, Аль-Ахрар. Не было представителей курдской Партии демократического союза, которую турки «записали» в террористы, и, естественно, ан-Нусры и ИГИЛ.

1 февраля 2016 года начались переговоры в Женеве после борьбы за то, кто будет представлять оппозиционеров. Переговоры вел специальный представитель Генсекретаря ООН Стаффан де Мистура.

Выступая после начала Женевской мирной конференции 1 февраля 2016 года под эгидой ООН, российский министр иностранных дел Лавров заявил, что Россия не будет прекращать своих воздушных ударов, пока не нанесет поражение «таким террористическим организациям, как Джабхат ан-Нусра и ИГИЛ»{813}.

В феврале 2016 года интенсивные воздушные удары российской авиации помогли сирийской армии и ее союзникам провести наступление в северо-западной части Алеппо, что прервало линию снабжения боевиков из Турции{814}.

Представители Высшего комитета по переговорам отказывались вести переговоры, пока в Алеппо не будет восстановлена прежняя ситуация. Представители Дамаска, в свою очередь, обвиняли ВКП, что он выполняет указания Саудовской Аравии, Катара и Турции, чтобы сорвать встречу и покинуть Женеву. Де Мистура пытался сгладить противоречия. Переговорный процесс был спасен, когда Россия и США договорились выполнить вторую цель «венских заявлений» — общее прекращение огня. 22 февраля президенты В. Путин и Б. Обама согласовали условия прекращения огня в Сирии. 26 февраля 2016 года Совбез ООН единогласно принял резолюцию № 2268, которая потребовала от всех сторон выполнения соглашений между США и Россией о прекращении военных действий{815}.

Соглашение охватывало только некоторые регионы. Вне его остались зоны, контролируемые ИГИЛ и ан-Нусрой.

Проблема состояла в том, что ан-Нусра действовала в тесной связке с другими повстанческими группировками, особенно в провинции Идлиб и Алеппо.

Прекращение военных действий вступило в силу. Оно отнюдь не было совершенным. Но как бы то ни было, оно продолжалось достаточно долго. Несмотря на нарушения, было заметное снижение потерь всех сторон{816}. Во время этого хрупкого перемирия ООН направила несколько сотен грузовиков с гуманитарной помощью, которую получили примерно 240 тыс. гражданских лиц, хотя не везде был обеспечен доступ к получателям помощи.

Стороны решили возобновить свою встречу в Женеве 14 марта 2014 года. В тот же день В. Путин заявил, что главные военные цели операции ВКС достигнуты, и он приказал выводить «главную часть» российских вооруженных сил из Сирийской Арабской Республики, «начиная с завтрашнего дня»{817}. Это могло означать подталкивание Б. Асада к поискам компромисса и демонстрацию американцам, что Россия серьезно настроена на мирный процесс.

Основанием для решения В. Путина послужили результаты боевой работы ВКС РФ в Сирии в период с 30 сентября 2015 года по 14 марта 2016 года, доложенные министром обороны РФ Сергеем Шойгу: «Всего за это время совершено более 9 тысяч вылетов, впервые были осуществлены массированные удары рассредоточенным оружием на дальности более полутора тысяч километров ракетами как воздушного, так и морского базирования. Всего при поддержке нашей авиации сирийские войска освободили 400 населенных пунктов и более 10 тысяч квадратных километров территории. Достигнут существенный перелом в борьбе с терроризмом»{818}.

Приказ о выводе затронул значительную часть сил и средств: Сирию покинули все штурмовики Су-25СМ и Су-25УБ, бомбардировщики Су-34, часть бомбардировщиков Су-24М. Самолеты с авиабазы Хмеймим выполнили перелеты в пункты постоянной дислокации на территории России воздушными эшелонами в сопровождении самолетов военно-транспортной авиации. Перебазирование армейской авиации и подразделений обеспечения было осуществлено самолетами военно-транспортной авиации и морским транспортом.

В полном объеме сохранилась группировка сил и средств противовоздушной обороны, включая ЗРС С-400 и ЗРПК «Панцирь-С1». Как отметил В. Путин, «у нас создан и эффективно действует механизм предупреждения инцидентов в воздухе с американской стороной, но все партнеры предупреждены и знают: наши системы ПВО будут применяться по любым целям, которые мы сочтем угрозой для российских военнослужащих. Хочу подчеркнуть: по любым целям»{819}.

На текущем этапе операции ВС РФ в Сирии одной из важнейших задач был контроль за соблюдением перемирия и создание условий для политического межсирийского диалога. Для этого были дополнительно развернуты средства разведки, том числе группировка российских беспилотных летательных аппаратов увеличена примерно до 70 единиц.

В круглосуточном режиме продолжал работу Центр по примирению враждующих сторон на авиабазе Хмеймим. Было налажено конструктивное взаимодействие с представителями уполномоченного органа США в Иордании и оперативным центром по прекращению огня Международной группы поддержки Сирии в Женеве. Минимум два раза в сутки между ними осуществлялся обмен информацией.

Подводить окончательные итоги операции ВС РФ в Сирии было преждевременно. Она продолжалась, пусть и в меньших объемах. Основные усилия были сосредоточены на оказании помощи сирийскому правительству, его вооруженным силам и их союзникам. Президент Путин заявил 17 марта 2017 года: «Это финансовая помощь, поставки техники и вооружений, содействие в обучении, организации и слаживании сирийских вооруженных сил, это разведывательная поддержка, штабная помощь в планировании операций. И наконец, это непосредственная, прямая поддержка. Имею в виду использование космической группировки, ударной и истребительной авиации. Тех российских сил, которые остаются в Сирии, достаточно для решения поставленных задач»{820}.

Российское военное вмешательство переломило военно-политическую обстановку в Сирии. Правительственная армия перешла в наступление на нескольких фронтах, включая север, запад, центр и юг страны. Был восстановлен контроль над шоссе, ведущим в Алеппо и Латакию. Автор в Дамаске сам видел автобусы, отправляющиеся в эти города. В конце марта 2016 года был достигнут важный психологический эффект — освобождена от джихадистов ИГИЛ Пальмира. Для демонстрации успеха в древнем амфитеатре города, где джихадисты устраивали массовые казни пленных, дал концерт российский оркестр под управлением маэстро Гергиева.

Специальное подразделение российских вооруженных сил работало по разминированию города и его окрестностей. Чтобы защитить их, были поставлены специальные силы ПВО.

Но до политического урегулирования дело не доходило. 29 марта Высший комитет по переговорам обвинил Дамаск в нарушении режима прекращения огня, в нежелании обсуждать вопрос об отставке президента Б. Асада и приостановил свое участие в переговорном процессе. Бои в районе Алеппо фактически возобновились. Режим прекращения огня стал разваливаться.

28 апреля спецпредставитель Генсекретаря ООН С. де Мистура призвал президентов России и США принять меры по сохранению «еле живого режима» прекращения огня в Сирии, который формально сохранялся {821}.

Автор. Жесткие позиции Высшего комитета по переговорам, их зацикленность на судьбе Б. Асада отражали надежду на втягивание США и других стран Запада в войну?

М.Л. Богданов{822}. Вообще-то проблема гораздо шире. Многое в оценках ситуации в Сирии было построено на идеологических расхождениях, стереотипах. Один и тот же вопрос задавали и израильтяне, и саудовцы: иранцы, мол, используют экспорт революции, шиизм, шиитскую организацию «Хезболла». А в Сирии власть Башара Асада — это режим алавитов, они тоже близки к шиитам. (Хотя я долго могу рассказывать о расхождениях между алавитами и шиитами.) Иранцы, по словам саудовцев, израильтян, занимаются экспансией, они хотят укрепить свои позиции, что очень опасно. <…> Мы на это отвечали: конечно, можно рассуждать о чем угодно, пытаясь прочитать чьи-то мысли. Мы же оперируем официальными позициями, документами, согласованными международным сообществом. Резолюция СБ ООН № 2254 родилась в рамках взаимопонимания Международной группы поддержки Сирии, на базе так называемых «венских деклараций». И в этом мы были все вместе — Россия вместе с Америкой, турками, арабами, иранцами.

Автор. Речь, в частности, шла о том, что Сирия будет единым, светским, демократическим государством.

М.Л. Богданов. Именно так. В самой резолюции речь шла о «неконфессиональном» светском режиме. Значит, во главе государства должны стоять не алавиты, не шииты, не сунниты, а те политики, кого народ изберет, потому что в светском государстве должны осуществляться выборы на основе демократических процедур. Но некоторые акторы зациклились на Башаре Асаде. В конце 2015 года на встрече состоялся примечательный разговор с участием катарцев, саудовцев, иранцев. Министр иностранных дел Катара Халед аль-Атыйя (сейчас он министр обороны) говорит: «Я уверен, что 80 % сирийцев готовы умереть, лишь бы не было у власти Башара Асада». Ему отвечает Джавад Зариф, министр иностранных дел Ирана: «Халед, ты говоришь какие-то странные вещи. Зачем умирать? Пусть эти 80 % идут на избирательные участки и проголосуют против Башара Асада. И все, вопрос будет решен». А катарец возражает: «Какие выборы? Война идет». Все стали спорить. И признали, что война в Ираке была, в Афганистане была, но везде прошли выборы. Де Мистура вмешался в разговор: «Я от имени ООН отвечаю за свои слова. ООН организует выборы, честные, транспарентные, с участием беженцев. Никакие мухабарат (сирийские органы безопасности. — А.В.) вмешиваться не будут. ООН проследит за выборами как внутри страны, так и за ее пределами. Беженцы — их миллионы — будут иметь возможность голосовать».

Автор. Но такова же была и наша позиция?

М.Л. Богданов. Именно так. Все эти идеи были положены в основу и «венских договоренностей» и закреплены в резолюции № 2254. Мы говорили о том, что конституция и режим должны быть демократическими, плюралистическими, выборы на всех уровнях должны быть на многопартийной основе с соблюдением прав женщин и всех конфессий или этносов. Если считать, что подавляющее большинство населения — это сунниты, то они и не изберут алавита. Но ведь вопрос не в конфессиональной принадлежности, главное — это гражданство страны и политические убеждения. Вот и ключ к решению проблемы. Повторяю: все это и вошло в основу «венских договоренностей» и было закреплено в резолюции № 2254 СБ ООН.

Автор. Но оппозиция и ее спонсоры, видимо, боялись: а вдруг Б. Асад победит на выборах. Они уже связали себя определенными заявлениями, и действовали в рамках совершенно запутавшихся СМИ, и стали жертвами собственных СМИ.

М.Л. Богданов. О том и речь. Когда некоторые арабы утверждали, что Б. Асад — «нелегитимен», что в Сирии нет легитимной власти, это было очень опасно. Если легитимной власти в Сирии, с точки зрения арабов, нет, тогда, с точки зрения, например, израильтян, — делай с этой страной все, что хочешь: Голанские высоты наши, и никто это не имеет права оспаривать. С точки зрения турок, опять же при отсутствии легитимной власти, можно было, не спрашивая Дамаск, переходить границу, действовать внутри Сирии. Наша позиция заключалась в следующем: наверное, Б. Асад допустил немало ошибок. Но дальше что? Если нет легитимной власти, нет правительства, нет президента, то какая есть альтернатива? Какая замена? Вы что хотите? Если происходит развал государства, то вы получаете гораздо худшее, чем то, что есть, потому что сразу создается правовой вакуум, который заполняется террористами, экстремистами, хаосом. Все это и подвигнуло на принятие резолюции № 2254.

Министр обороны РФ Сергей Шойгу в июне 2016 года совершил рабочую поездку в Сирию и провел переговоры с президентом Башаром Асадом. Он проинспектировал боевую службу на авиабазе Хмеймим. В ходе поездки С. Шойгу дал указание Российскому центру примирения враждующих сторон наращивать переговоры с главами администраций и командирами военизированных формирований о присоединении к процессу национального примирения и режима прекращения боевых действий. Определенные успехи в этом деле были. Сотни населенных пунктов прекратили свое участие в боях и получили гуманитарную помощь{823}.

Но в начале июля 2016 года военные действия по всей стране возобновились. В конце июля столкновения между правительственными войсками и их союзниками и исламистскими повстанцами в самом Алеппо и вокруг него стали более интенсивными. Правительственные войска окружили Восточное Алеппо.

Россия — Турция — курды

Особенностью многослойной ситуации в Сирии было то, что и внешние и внутренние акторы проводили свою собственную политику и зачастую вели свою собственную войну. Один из ярчайших примеров этого — политика Турции в связи с военными действиями в курдских районах Сирии.

12 августа 2016 года Сирийские демократические силы (то есть фактически курды и их союзники) освободили от ИГИЛ город Манбидж. Их поддерживали и вооружали США. Несмотря на посреднические усилия России, произошли столкновения между курдскими силами и сирийскими правительственными войсками, которые не переросли в крупный военный конфликт{824}.

На ситуацию воздействовали и российско-турецкие отношения, которые знали очень резкие повороты в 2015–2016 годах.

Да, Россия и Турция стояли по разные стороны баррикад в сирийском кризисе. Да, по российским (и не только российским) данным, джихадистским группировкам шла помощь из Турции и через Турцию. Да, контрабанда в Турцию нефти ИГИЛ существенно подпитывала его финансовые возможности. Но не первый раз Москва и Анкара предпочитали договариваться и действовать в рамках очень широких общих интересов и отодвигать на второй план разногласия, даже серьезные.

В турецкой элите и в целом в турецком обществе шла внутренняя борьба между светской и религиозной тенденциями, между сторонниками умеренной исламистской Партии справедливости и развития и полумасонской и прозападной группировкой Фетхуллаха Гюлена, жившего в эмиграции в США. Россия предпочитала бы мирное, политическое решение курдского вопроса в Турции (и не только в Турции). Летом 2015 года возобновились бои между правительственными войсками Турции и местными (турецкими) курдами, возглавляемыми Рабочей партией Курдистана. Но никогда не было даже тени российского вмешательства во внутритурецкие дела. Президент Р. Эрдоган стал личным гостем В. Путина 23 сентября 2015 года на торжествах по случаю открытия новой соборной мечети в Москве.

И вдруг 24 ноября 2015 года турецкий истребитель F-15 сбил ракетой российский бомбардировщик Су-24М, выполнявший в Сирии боевую миссию. Самолет упал на сирийскую территорию в 4 км от границы. Летчика, спускавшегося на парашюте, расстреляли туркоманские ополченцы, подчинявшиеся Турции. Второго пилота спасли сирийские спецназовцы, хотя в ходе операции по спасению погиб российский морской пехотинец и несколько сирийцев. Был потерян сирийский боевой вертолет.

В. Путин в тот же день публично охарактеризовал турецкие действия как «удар в спину»{825}. В Москве ждали немедленных извинений от президента Р. Эрдогана за инцидент. Но то ли турецко-османская фанаберия, то ли давление своих военных не позволили ему сделать это. Вместо извинений турки обратились в штаб-квартиру НАТО, чтобы заручиться поддержкой альянса. Соответствующее «протурецкое» заявление сделал и президент США Б. Обама.

В Москве указывали, что самолет был сбит над сирийской территорией. В Анкаре утверждали, что он 17 секунд находился в воздушном пространстве Турции и его якобы (это за 17 секунд!) трижды об этом предупреждали. Даже если принять турецкую версию, за 17 секунд в воздушном пространстве страны российский самолет, возвращавшийся на базу Хмеймим, ничем не мог угрожать безопасности Турции.

Ответ России был жестким: запретить туризм в Турцию, ввести эмбарго на ввоз некоторых турецких товаров, отменить авиарейсы в Турцию, ввести визы на въезд в Россию турецких граждан, ограничить деятельность турецких строительных компаний в России. За год Турция понесла убытки примерно на 10 млрд долларов. Непосредственный сильный удар пришелся на прежде процветающую индустрию туризма. Российский запрет совпал с рядом терактов против иностранных туристов, и потоки отдыхающих из Европы также резко сократились. Российские СМИ охватила антитурецкая кампания, а турецкие — антироссийская.

Россия резко усилила свою ПВО в Сирии, поставив сюда самые современные зенитно-ракетные комплексы С-400.

Но обе стороны проявили разумную сдержанность: торговля газом и нефтью не была затронута, проект строительства атомной станции не был свернут, статус проливов продолжал оставаться в рамках Конвенции Монтрё.

Наконец, 27 июня 2016 года президент Эрдоган в послании В. Путину отметил, что Россия является для Турции другом и стратегическим партнером, с которым турецкие власти не хотели бы портить отношения. Он выразил глубокое сожаление по поводу произошедшего и подчеркнул готовность делать все возможное для восстановления традиционно дружественных отношений между Турцией и Россией, а также совместно реагировать на кризисные события в регионе, бороться с терроризмом. «У нас никогда не было желания и заведомого намерения сбить самолет, принадлежащий Российской Федерации». Обращаясь к семье погибшего пилота, Эрдоган написал: «Говорю: извините. Всем сердцем разделяю боль. Семью российского пилота мы воспринимаем как турецкую семью»{826}. Турецкая сторона предложила семье погибшего русского летчика пенсию и дом на побережье Средиземного моря, но получила отказ.

Россия во время попытки военного переворота в Турции заняла твердую позицию поддержки легитимного правительства Эрдогана. После неудавшегося переворота российско-турецкие отношения вновь пошли в гору. Анкара объявила Ф. Гюлена организатором попытки переворота. Москва эту сторону событий не комментировала. Москва приветствовала турецкие удары по ИГИЛ и предпочитала не протестовать по поводу турецких ударов по курдам. В Сирии и Ираке турецкая авиация бомбила и ИГИЛ, и курдов, но больше — курдов.

Курдская Партия демократического союза выступала как «зонтичная» организация для отрядов народной самообороны и некоторых групп сирийского ополчения или ополчения из меньшинств, которые все вместе называли себя Сирийские демократические силы. Они и установили контроль над курдскими территориями на северо-востоке Сирии. Курды активно воевали против ИГИЛ, что позволило США напрямую им помогать, утверждая, что они не связаны с Рабочей партией Курдистана. Но на мирных переговорах один из основных игроков, а именно курды, по настоянию турок, отсутствовали.

Чтобы не допустить территориального соединения курдского анклава к северу от Алеппо с более крупной территорией, контролируемой Партией демократического союза, на северо-востоке страны, турки ввели 24 августа 2016 года в зону между двумя курдскими районами свои войска, начав операцию «Щит Евфрата», заняли город Джараблюс, который был в руках ИГИЛ. После нескольких месяцев боев турки и отряды оппозиции, формально входящие в Свободную сирийскую армию, заняли город Эль-Баб.

Анкара заявила, что эта операция якобы направлена как против ИГИЛ, так и против курдов. Сирийское правительство осудило это вторжение. В тот же самый день, выступая в Анкаре, вице-президент США Байден косвенно поддержал турецкое вторжение. Он заявил, что США ясно сказали сирийским курдским отрядам самообороны, что они должны быть выведены в районы восточнее Евфрата и не пытаться объединиться с курдским анклавом севернее Алеппо или они потеряют поддержку США{827}. Свои усилия курды должны были направить против «столицы» ИГИЛ — город Ракка. Одновременно США предупредили турок, чтобы они не проводили наступательных операций на территории курдов и не продвигались дальше на юг, к городу Манбидж{828}.

В.В. Наумкин{829}. Наши турецкие коллеги говорили, что сейчас сложилась новая шкала угроз для национальной безопасности страны. На первом месте — организация «Хизмет» Фетхуллаха Гюлена, на втором месте стоят курды, в том числе Рабочая партия Курдистана, а также Партия демократического союза (PYD) сирийских курдов и связанные с ней Отряды народной самообороны (YPG), которых они считают террористическими организациями. В том, что касается PYD и YPG, мы не согласны с турецкой стороной, поскольку не считаем эти организации сирийских курдов террористическими. Лишь на третьем месте для турецких коллег, как они говорят, сейчас стоит ИГИЛ, но я думаю, что ситуация скоро изменится. И на четвертом — Башар Асад. Только недавно турки вроде решили бороться также и с ан-Нусрой, которая постоянно придумывает себе новые названия, перекрашивается, но от этого не перестает быть террористической группировкой, являющейся, по сути, филиалом Аль-Каиды. Она также подлежит уничтожению. Если бы Турция изменила свое отношение к Асаду, рассматривая его как силу, которая ведет борьбу с общим для нас всех врагом, это открыло бы дорогу для еще более тесного взаимодействия с нами.

Турция в принципе выступала против создания курдской автономии на севере Сирии, что совпадало с позицией сирийского правительства в Дамаске. Баасисты считали, что Сирия — не просто единое, но и «арабское государство». Для курдов это было совершенно неприемлемо. Они были готовы считаться гражданами Сирии, но требовали автономии в рамках децентрализации.

Общее понимание, что компромиссное политическое решение сирийского конфликта будет в интересах всех, подтолкнуло к сближению Москву, Анкару и Тегеран, что открывало путь к встрече в Астане в январе 2017 года. Об этом — немного позднее.

Алеппо

В июле 2016 года «перемирие» было сорвано. С учетом противостояния правительство — ИГИЛ и ан-Нусра, курды — ИГИЛ и т. д., с учетом продолжения ударов по террористам ВКС России, бомбежек коалиции во главе с США, «перемирия» в целом в стране не было.

Недели и месяцы «прекращения боевых действий» каждая из сторон пыталась использовать в своих интересах, что было «нормой» в любых гражданских войнах. Правительственные войска и их союзники поставили и в конечном счете выполнили важную стратегическую задачу: они окружили восточную часть города Алеппо и через несколько недель боев вытеснили отсюда боевиков.

Чувствуя, что чаша весов склоняется в Алеппо и в некоторых других районах в пользу правительственных сил, джихадисты различной окраски продолжили бои самостоятельно и подталкивали своих союзников — вооруженных оппозиционеров к нарушению режима прекращения боевых действий.

9 сентября 2016 года в Швейцарии министр иностранных дел России С. Лавров и госсекретарь США Дж. Керри достигли соглашения о многоступенчатом плане урегулирования по Сирии. Он, в частности, включал в себя введение режима прекращения огня сроком на семь дней, размежевание оппозиции и террористических группировок, создание демилитаризованной зоны в районе дороги Кастелло для обеспечения беспрепятственного гуманитарного доступа в Алеппо. С 12 сентября был объявлен режим прекращения боевых действий (РПБД). Его действительно хватило на неделю.

19 сентября вооруженные силы Сирии заявили о выходе из режима прекращения огня: «…Отряды террористов не придерживались ни одного из пунктов соглашения по прекращению огня, число нарушений с их стороны превысило 300»{830}. Сирийская разведка ожидала наступления отрядов ан-Нусры и ее союзников на юго-западной окраине Алеппо.

«Учитывая, что условия режима прекращения боевых действий боевиками не выполняются, считаем его соблюдение в одностороннем порядке сирийскими правительственными войсками бессмысленным, — заявил начальник Главного оперативного управления Генштаба ВС РФ генерал-лейтенант С.Ф. Рудской. — Соединенные Штаты и контролируемые ими группировки так называемой здоровой оппозиции не выполнили ни одного из обязательств, взятых на себя в рамках женевских договоренностей. Главное, не произошло разделения умеренной оппозиции и Джабхат ан-Нусры. Более того, мы наблюдаем не разъединение, а слияние отрядов умеренной оппозиции и Джабхат ан-Нусры и подготовку их к совместным наступательным действиям»{831}.

Хотя никаких официальных материалов по этому поводу не опубликовано, можно с большой долей уверенности говорить, что общая стратегия боев за Алеппо вырабатывалась российскими военными советниками совместно с сирийцами и их союзниками.

Шло успешное наступление правительственных сил и их союзников на восточный Алеппо. Его взятие означало бы крупнейшую победу режима в гражданской войне, что перечеркивало надежды и Запада, и его региональных союзников, и вооруженной оппозиции на военное устранение сирийского правительства. Поэтому после срыва перемирия 19 сентября развернулась сильнейшая антироссийская кампания. Западные СМИ сосредоточились на «страданиях гражданского населения» в восточном Алеппо, на уничтожении 19 сентября гуманитарного конвоя, который оказался на территории, контролируемой боевиками, и был взорван. Не было доказано ни кто, ни каким способом его уничтожил, но, как обычно, во всем были виноваты русские, которые вдобавок бомбили больницы и школы. США пригрозили прервать все контакты с Россией.

В наземных операциях сирийской армии якобы ведущую роль играли иранцы. Появились сообщения о появлении бойцов из Корпуса стражей иранской революции, которые якобы высаживались в Тартусе и Латакии. На постах якобы дежурили российские морские пехотинцы и бойцы КСИРа{832}.

В антироссийских обвинениях упражнялись и западные СМИ, и политические деятели. Газета «Нью-Йорк таймс» утверждала, что шла война через посредников (proxy war) между США и Россией{833}. Ведь, по ее словам, русские бомбили оппозиционные силы, которым американцы поставляли оружие. Российские СМИ подавали события с накалом. Звучала тема «Гром победы раздавайся». Но среди российских политологов шли нервные рассуждения о том, что Сирия, конечно, не стоит большой войны, хотя события могут развиваться непредсказуемо. Ведь Первую мировую войну никто не желал (может быть, кроме президента Франции Пуанкаре), но она началась как бы «сама собой», не только из-за убийства эрцгерцога Фердинанда, но в результате цепи непродуманных действий.

В этот момент кто-то подсказал и сирийцам, и их союзникам, а также спонсорам оппозиционеров верную мысль: выпустить из осажденного восточного Алеппо не только мирных жителей, если они этого захотят, но и боевиков с оружием — пусть уходят в контролируемую ими провинцию Идлиб. Это, кстати, соответствовало арабским традициям.

В Министерстве обороны России под руководством генерала армии Сергея Шойгу 28 июля 2016 года состоялось совещание, посвященное ситуации в Сирии{834}.

Сергей Шойгу заявил: «С учетом того, что американские партнеры не предоставили нам данные о разделении Джабхат ан-Нусры и отрядов Сирийской свободной армии, решено создать на севере Алеппо в направлении трассы Кастелло четвертый коридор для безопасного вывода боевиков с оружием. Хочу подчеркнуть, что этот факт был сделан исключительно в целях обеспечения безопасности жителей Алеппо… Была поставлена задача организовать для мирных жителей, блокированных боевиками, десантирование с воздуха продовольствия, медикаментов и предметов первой необходимости. В соответствии с поручением президента России В. Путина, по личной просьбе госсекретаря США г-на Керри, в Женеву направляется заместитель начальника Главного оперативного управления генерал Станислав Гаджимагомедов с группой экспертов для выработки совместных мер по стабилизации обстановки в районе Алеппо»{835}.

18 октября 2016 года Сергей Шойгу заявил о прекращении воздушных ударов в районе Алеппо, что было необходимо для введения «гуманитарной паузы» 20 октября. Он отметил, что это позволит гарантировать безопасность выхода по шести коридорам мирных жителей, подготовить к эвакуации больных и раненых из восточной части Алеппо. Глава российского военного ведомства также сообщил, что одновременно к началу «гуманитарной паузы» сирийские войска будут отведены на дистанцию, позволяющую боевикам беспрепятственно покинуть восточный Алеппо{836}.

Сражение за Алеппо было выиграно правительством Сирии и его союзниками. 22 декабря восточный Алеппо был полностью освобожден от боевиков. Это была важная победа, хотя ее омрачило новое наступление ИГИЛ на Пальмиру, которая временно вновь оказалась в его руках. Ее освободили только в начале марта 2017 года. Но в Москве рассматривали победу в Алеппо как дополнительный стимул не для продолжения войны, а для переговорного процесса. Ситуация осложнилась тем, что американцы представляли уходящую администрацию, а Высший комитет по переговорам (ВКП) стремился как раз затянуть переговоры, рассчитывая на успех Х. Клинтон на президентских выборах и ужесточение позиций США. ВКП не раз срывал переговоры, выставляя в качестве предварительного условия немедленный уход Башара Асада. В этих условиях наметилось невозможное ранее сотрудничество России, Турции и Ирана.

В.В. Наумкин{837}. По соглашению от 9 сентября 2016 года американцы обязались отделить поддерживаемые ими и их союзниками так называемые умеренные группировки от террористических. От тех, кого таковыми признает мировое сообщество в лице СБ ООН. Россия во имя установления мира, прекращения кровопролития пошла на серьезную уступку партнерам. Мы сели за стол переговоров с представителями таких вооруженных группировок, которые, по нашему мнению, мало чем отличаются от террористических. Это, к примеру, Джейш аль-Ислам. Американцы ранее не хотели передавать нашей стороне координаты поддерживаемых ими умеренных группировок с тем, чтобы по ним не наносились удары. Вроде бы теперь были сделаны первые шаги в этом направлении. Однако это происходило еще до бомбардировки американской авиацией позиций сирийской армии в Дейр-эз-Зоре в начале декабря 2016 года и провокации с ударами по гуманитарному конвою под Алеппо 19 сентября. После этого ситуация обострилась. Добиться имплементации российско-американских договоренностей было не просто, так как в американском истеблишменте не было единой позиции по этому вопросу. Кстати, ЦРУ традиционно поддерживало исламистские группировки, а Пентагон — группировки светского характера. Но, несмотря на то что одни группировки — светские, а другие — исламистские, между ними происходило постоянное «перетекание боевиков» из одних группировок в другие. <…>

В поддержку антиасадовских сил вкладывались огромные финансовые средства, шло их вооружение и велась боевая подготовка. Этим занимались и Саудовская Аравия, и Турция, и Катар, и, конечно, Соединенные Штаты, а также некоторые европейские государства, в первую очередь Франция. Эти средства и оружие в конечном счете благодаря каналам взаимодействия и перетеканию боевиков оседали в карманах и на складах нусровцев и даже игиловцев.

Высший комитет по переговорам, или так называемая «эрриядская платформа», обозначил свои позиции в отношении переговоров предельно ясно: затянуть процесс, не допустить возобновления переговоров и дождаться прихода к власти в США Клинтон. Следует также понимать, что «ястребы» были и внутри правительственных сил в Сирии, которые рассчитывали на «войну до победного конца».

Автор. Но Россия не собиралась и не собирается «воевать до победного конца». У нас другие приоритеты.

В.В. Наумкин. Альтернативы политическому процессу нет. Страна так сильно разрушена, что дальше ее просто некуда разрушать. Обе стороны несут огромные потери. Российская позиция заключается в том, что военная победа в Сирии невозможна, поэтому переговорный процесс в любом случае должен продолжаться.

Автор. В последние месяцы 2016 года тесного взаимодействия России с США не получилось, несмотря на некоторые договоренности в сентябре. А сотрудничество России с Турцией и Ираном обозначается все четче.

В.В. Наумкин. Действительно, появилась разочарованность в российско-американском треке в результате постоянных недоговоренностей по вине США, в том числе по размежеванию отрядов умеренной оппозиции и отрядов террористов, по соблюдению режима прекращения огня, по обеспечению доступа гуманитарной помощи. Тогда и наступил период определенного потепления в отношениях и конструктивного взаимодействия по Сирии между Россией и Турцией. Это помогло временно перенести центр тяжести в урегулировании на российско-турецко-иранский трек… Не следует думать, что он заменил переговорную площадку ООН в Женеве и необходимость российско-американского сотрудничества. Астана — площадка для решения вопросов военного характера и вопросов безопасности. И если Россия и Турция о чем-то договаривались, конечно при участии Ирана, это решало определенные задачи. Мы это видели на примере эвакуации мирного населения из Алеппо. Это целиком заслуга российско-турецкого сотрудничества. Ведь Турция контролирует большую часть вооруженных группировок в северной части страны. Она согласилась присоединиться к активной борьбе с ИГИЛ и ан-Нусрой. Это позволяет не выдвигать в адрес Анкары раздававшихся ранее обвинений, что она поддерживает Джабхат ан-Нусры (позднее Джабхат ФАТХ аш-Шам и Хай’ат Тахрир аш-Шам, это — новые названия ан-Нусры).

Автор. А какое место в российско-турецком сотрудничестве занимали сирийские курды?

В.В. Наумкин. Важный вопрос — это судьба провозглашенного курдами автономного района — так называемого Союза Рожавы и Северной Сирии. Его не признает правительство Асада, жестко отстаивающее унитарный характер сирийского государства. А для Турции вообще неприемлемо объединение трех кантонов сирийских курдов в один протяженный пояс, лежащий у ее границ от Африна до Джазиры. Она любой ценой не допустит ни этого объединения, ни создания какого бы то ни было автономного образования, что, по представлению турецкого руководства, может взорвать ситуацию внутри самой Сирии, учитывая тесные связи сирийских и турецких курдов.

Автор. Какова роль в новых условиях Высшего комитета по переговорам?

В.В. Наумкин. Хотя в ВКП действительно представлены многие весьма влиятельные группировки, имеющие серьезную базу поддержки внутри страны, сам ВКП все же не пользуется абсолютным доверием со стороны всех вооруженных группировок и политической оппозиции. Доверие к ВКП среди оппозиционно настроенного сегмента населения никогда не было стопроцентным, особенно среди светски ориентированных слоев населения. В силу этого, а также ввиду того, что в стране существуют и другие группы оппозиции, в том числе те, кто отказывается от вооруженных методов борьбы, его претензии на монопольное представительство всех оппозиционных сил не имеют никаких оснований. Но ВКП щедро помогают государства Персидского залива, прежде всего Саудовская Аравия и Катар.

Сегодня лишь ВКП требует немедленного отстранения от власти президента Асада с началом процесса урегулирования, хотя требование об уходе сирийского президента Башара Асада не зафиксировано ни в одном официально принятом международным сообществом документе.

Если бы выборы состоялись сегодня, не исключено, что сирийцы предпочли бы снова видеть на посту президента Асада. А решать только им. Основная задача внешних игроков сегодня — обеспечить прекращение кровопролития и создать благоприятные условия для свободного волеизъявления сирийцев, в том числе и находящихся за рубежами страны. А для всего этого надо помочь Сирии разгромить террористов.

29 декабря 2016 года президент РФ Владимир Путин на встрече с главами МИД и Минобороны сообщил, что достигнуты договоренности по прекращению огня в Сирии и готовности начать переговоры{838}. Командование вооруженных сил Сирии объявило 30 декабря о прекращении военных действий на всей территории Сирии с 30 декабря, начиная с 0 часов по местному времени.

В.В. Наумкин{839}: Соблюдение режима прекращения боевых действий реально, потому что подавляющая часть оппозиционных группировок контролируется именно Турцией. Поскольку Анкара выступает партнером Москвы по обеспечению режима прекращения боевых действий, возможно, это удастся сделать. Но Турция не контролирует все вооруженные группировки в стране. Следующим этапом должна быть стадия мирных переговоров в Женеве, но для успеха этого процесса нужно помочь создать единую делегацию оппозиции, что пока сделать крайне трудно, а также попытаться перевести переговоры в русло прямого диалога между правительством и оппозицией, что сделать еще труднее.

Договоренности, которые базировались бы на общих интересах России, Ирана и Турции, а также на способности этих акторов сочетать обеспечение своих интересов с такими уступками, которые не влекут за собой риски для них, как я думаю, вполне достижимы. Конечно, ни одна из сторон не будет отказываться от своих ключевых интересов в том виде, в каком она их себе представляет, и процесс сирийского урегулирования не отменяет глубоких противоречий, разделяющих не только Турцию и Иран, но и Россию и Турцию.

Автор. Попытки вбить клин между нашими странами были и будут.

В.В. Наумкин. Да, попытки подорвать сотрудничество трех стран могут быть и будут обязательно со стороны разного рода радикальных группировок и главное — внешних игроков, в том числе в регионе. Как бы подключить к процессу конструктивного взаимодействия Саудовскую Аравию, которая контролирует небольшую часть вооруженных групп, но которая оказывает огромное воздействие на ряд вооруженных группировок! Многие из них готовы присоединиться к перемирию, сложить оружие и перейти к мирной жизни. Но как им существовать? Ведь им платят за то, что они воюют, на это живут их семьи.

Автор. Что удалось и что не удалось России сделать в Сирии на начало 2017 года?

В.В. Наумкин. Были военные победы. Но в деле урегулирования многое не удалось. Но мы все равно медленными шагами двигались к мирному процессу. Мы сегодня показали, что не только заинтересованы, но и способны продвигать это урегулирование с участием Турции и Ирана, даже временно лишившись возможности взаимодействовать с США. Позиция РФ о том, что военного решения в Сирии быть не может, еще раз получила подтверждение. <…> Отмечу, что российские военные помимо своей основной деятельности — помогать правительству бороться с террористами военными средствами — выполняют в Сирии еще две задачи: во-первых, доставлять гуманитарную помощь населению и защищать гуманитарные коридоры и, во-вторых, договариваться о локальных примирениях и обеспечивать их защиту.

Временные рамки будущего политического урегулирования не мог определить никто. Сроки, обозначенные резолюцией № 2254, были нарушены. Пока неясно, как будет действовать новая администрация США. Она сняла требование немедленной отставки Б. Асада и вновь вернулась к нему после провокации с химоружием в провинции Идлиб в апреле 2017 года. Встречи в Астане с участием «трех гарантов» — России — Турции — Ирана — помогли сохранить хрупкое перемирие, но политические переговоры в Женеве пробуксовывали.

Правда, были достигнуты соглашения о создании в Сирии зон «деэскалации» конфликта, то есть перемирия под соответствующие гарантии. В Ираке ИГИЛ в военном плане был разгромлен, освобожден Мосул. В Сирии курды и их союзники при поддержке американского спецназа фактически изгнали ИГИЛ из его «столицы» Ракки. Сирийские правительственные войска при поддержке российских ВКС успешно продвигались на востоке и северо-востоке страны. Однако густонаселенная провинция Идлиб оставалась под контролем ан-Нусры, несколько раз сменившей свое название.

Поэтому любое оптимистическое высказывание по поводу ситуации в Сирии означало бы принимать желаемое за действительное.

Заключение

Когда завершилась эта книга, сирийский кризис продолжался седьмой год. В него оказались вовлеченными действующие лица регионального и общемирового калибра.

Какие цели ставила Россия, вмешиваясь в сирийские события? Главной была двуединая задача — ослабить экстремистские, террористические организации ИГИЛ, ан-Нусра и их союзников и усилить, а фактически спасти законное сирийское правительство. Одновременно была поставлена цель опробовать и продемонстрировать, хотя и в ограниченных масштабах, возрожденную военную мощь страны. Третья задача, может быть, необъявленная, подразумевала в конкретных сирийских условиях «принудить» США и их союзников сотрудничать с Россией, для начала в военно-тактической области. Наконец, хотя открыто это никогда не высказывалось, найти точки более широкого сотрудничества с Западом и доказать, что оно необходимо всем не только на Ближнем и Среднем Востоке, но и в Европе, и во всем мире.

Опасности для России, сопряженные с ее военным вмешательством, были очевидны. Одна из них — все более глубокое втягивание в военные действия, что могло привести и привело к гибели российских граждан, пусть в ограниченном числе.

Следующая опасность — подъем антироссийского терроризма, начиная со взорванного пассажирского самолета над Синаем и кончая попыткой организовать или осуществить террористические акты в самой России. Возможно, что этот аспект не был напрямую связан именно с действиями российских ВКС в Сирии; теракты происходили и продолжали бы происходить вне зависимости от прямого участия России в сирийских событиях. Не опубликованы официальные данные о размерах финансового и экономического бремени, которое Россия приняла на себя в связи с Сирийской кампанией. Но было бы логичным предположить, что в условиях экономического кризиса оно было тяжелым.

Наконец, нелишне учитывать мощное влияние антироссийски настроенных западных СМИ, которые получили дополнительный повод создать альтернативную, виртуальную реальность, в которой России отводилась роль «деспота», помогающего «кровавому режиму» «уничтожать» собственный народ. Россия была персонифицирована в образе ее президента, что облегчало воздействие на массовую аудиторию. Впрочем, в информационной войне в киберпространстве Россия наносила и существенные контрудары.

В целом российская военная кампания в Сирии означала на начало 2017 года крупный военно-политический успех. Нельзя употреблять слово «победа», потому что она подразумевает набор других критериев: что считать «победой» или «поражением» в той зыбкой ситуации, которая сложилась в целом в мире и в особенности на Ближнем и Среднем Востоке? Силовые действия против экстремистских, террористических организаций и их разгром, одновременно запуск политического процесса между правительством и «здоровой» оппозицией, формирование переходного правительства, выработка конституции, выборы в стране — вот это и означало бы победу российской политики. Парадоксально, но это была бы и победа западной политики, если ее понимать с точки зрения реалий, национальных интересов, а не задачи унизить, ошельмовать Россию и привести к власти кого угодно, только не друзей России, а дальше — хоть трава не расти.

«Россия выступает за политическое урегулирование ситуации в Сирийской Арабской Республике и определение будущего страны сирийским народом на основе положений Женевского коммюнике от 30 июня 2012 года, заявлений Международной группы поддержки Сирии и соответствующих резолюций Совета Безопасности ООН. Россия поддерживает единство, независимость и территориальную целостность Сирийской Арабской Республики как светского, демократического, плюралистического государства, представители всех этноконфессиональных групп которого будут жить в мире и безопасности и пользоваться равными правами и возможностями», — говорится в концепции внешней политики России 2016 года{840}.

Стратегия выхода из ситуации остается сложной задачей. Россия смогла сыграть в Сирии, но только в Сирии, решающую роль. Если быть реалистами, стоит заранее признать, что в целом на Ближнем и Среднем Востоке она в силу прежде всего экономических обстоятельств не может играть первую скрипку, тем более быть дирижером. У стран региона по-прежнему главные направления экономического сотрудничества направлены на США, Западную Европу, Китай и поднимающуюся Индию. Россия в экономической области останется в регионе на вторых-третьих ролях. Поэтому стремление к нахождению общих позиций с Западом остается существенным вектором ее политики.

Действия ВКС в Сирии вызывали в целом положительную реакцию российского населения, униженного долгими годами небрежения со стороны Запада. Произошел взлет популярности президента В.В. Путина в годы, когда страна попала в полосу экономического кризиса, а уровень жизни большинства несколько упал. Конечно, главной причиной этого феномена была его твердая позиция по Крыму. Действия в Сирии («мы своих друзей не бросаем») добавляли популярности президенту РФ. Это отвечало специфике внутренней ситуации. Но одновременно создавалась опасность, что кто-нибудь из политической элиты будет увлечен именно таким способом укрепить существующую структуру власти.

На политику по отношению к Сирии воздействовал и другой фактор, которого в Москве и не скрывали. Речь идет о симпатиях части экстремистски настроенного мусульманского населения как в самой России, так и в бывших советских республиках к ИГИЛ, ан-Нусре и другим террористическим организациям.

Когда начались действия воздушно-космических сил в Сирии, в рядах джихадистов численность выходцев из России и Средней Азии определялась в 2 тыс. человек. Через полтора года военных действий называлась уже цифра 7 тыс. человек{841}. Это означало, что, несмотря на определенные потери, какая-то часть обстрелянных и фанатизированных боевиков будет возвращаться в Россию и создавать или спящие, или действующие ячейки джихадистов, готовые к терактам. Задача внутренней безопасности, межконфессионального сотрудничества, укрепление традиционной российской толерантности по-прежнему стояла на повестке дня. Нужно было пройти по узкой тропинке применения силы в отношении джихадистов и соблюдения уважения к исламу и мусульманам.

Кто из региональных и внерегиональных акторов выиграл и кто проиграл в Сирии? О США мы будем говорить особо.

Турция, заняв изначально позицию поддержки оппозиции, в том числе исламистской, неожиданно столкнулась с внутренней дестабилизацией по комплексным причинам. А появление на ее границах еще одного автономного курдского района (Рожава) создало дополнительную тыловую базу для боевых отрядов Курдской рабочей партии, которая ведет вооруженную борьбу против Анкары. Временное обострение отношений с Россией стоило ей серьезных экономических потерь и ослабления геополитических позиций. В целом вмешательство в Сирии под флагом неоосманских иллюзий перечеркнуло надежды Турции на роль лидера Ближнего и Среднего Востока.

А что Иран? Видимо, он выиграл, оказав вместе с ливанской «Хезболлой» военную поддержку режиму Б. Асада. В Ираке он действовал вместе с США, поощряя иракских шиитов на войну с ИГИЛ. Пойдя на компромисс в своей ядерной программе, Иран добился отмены направленных против него санкций и развязал себе руки для активных действий в регионе. Но он стал участником нарастающего шиитско-суннитского противостояния. Для «арабской улицы» он из антизападной, а значит, популярной державы стал первым лицом в шиитской оси, якобы враждебной суннитскому мусульманскому большинству.

И Турция, и Иран увеличили свой геополитический вес, выступив вместе с Россией в Сирии в качестве коспонсоров прекращения огня и активизации политического процесса.

В числе проигравших был Катар, по престижу которого ударила неудачная ставка на исламистов в сирийской гражданской войне. Оказалось, что деньги играют важную, но отнюдь не решающую роль в серьезной политике и в Сирии, и в целом в регионе.

Саудовская Аравия отказалась от роли закулисного игрока, которую она успешно освоила при короле Фейсале в 60–70-х годах прошлого столетия, и ввязалась в безвыигрышные войны. Она прямо участвует в йеменской войне и косвенно — в Сирии. И в том и в другом случае это было проявление антииранской стратегии, которая изматывала страну экономически и не приносила политических дивидендов. Правда, в Египте Эр-Рияд сыграл успешную партию, сделав ставку на падение «Братьев-мусульман», но в Сирии антиасадовская риторика и антишиитский настрой мешали Саудовской Аравии присоединиться к России, Ирану и Турции, чтобы выступить в качестве одного из миротворцев. Неудачи в региональной политике накладывались на внутренние проблемы: дефицит бюджета в десятки миллиардов долларов из-за падения цен на нефть и военных расходов и разногласия в правящей семье Саудидов.

Для США неудача главной провозглашенной задачи — свалить баасистский режим и лично Б. Асада — была лишь очередным звеном в цепи ошибок и провалов на Ближнем и Среднем Востоке.

Четверть века назад казалось, будто неведомая сила вдруг выдернула из устоявшегося ближне— и средневосточного порядка одну из его составляющих — советскую политику. Советский Союз был один из факторов ближне— и средневосточного баланса сил и в ряде случаев стабилизировал обстановку. Казалось, что было расчищено поле для безраздельного доминирования США.

Картина на первый взгляд изменилась до неузнаваемости, ибо не было уже ни «коммунистической угрозы», ни советско-американской конфронтации, ни подхода к арабо-израильскому конфликту как производному от нее, ни идеологически близких «друзей» СССР. Мало того, некоторые прежние составные части СССР, его южные республики, ныне независимые государства, быстро становились участниками региональной драмы и в качестве объектов, и в качестве субъектов.

В новой ситуации в 90-х годах прошлого века и в первых десятилетиях нашего в регионе изменился стратегический баланс сил. Если альянс США и Израиля оставался действенным, то соглашения о дружбе и сотрудничестве между рядом арабских стран и СССР, имевшие характер полусоюзнических связей, превратились в прах.

Возник колоссальный стратегический дисбаланс в пользу Израиля и США. Не имея сил и средств для его устранения, общество мусульманских стран отвечало на это унижение, разочарование и бессилие новым взрывом фундаментализма и мусульманского экстремизма. Гегемония США на Ближнем и Среднем Востоке казалась абсолютной. Но ей бросил вызов Иран, особые позиции были у Сирии и Ливии. Конечно, все три хотели бы установить отношения партнерства с Соединенными Штатами, но Вашингтон не был к этому готов.

Что же, ближневосточная политика Москвы канула в Лету как исторический казус? Но ситуация развивалась отнюдь не по линейной траектории.

В тот период, в 90-х годах XX века и нулевых ХХI века, Россия не могла вмешиваться в действия Вашингтона, хотя достаточно тактично указывала на ненужные ошибки его политики в регионе, не вступая в конфронтацию, а, наоборот, желая найти способы сотрудничества.

Самым ярким примером этого была помощь России действиям США и других стран НАТО в Афганистане: сам Кабул был взят войсками не США, а Северного альянса, вооруженного Россией и Ираном, впоследствии Соединенным Штатам была предоставлена логистика для переброски в Афганистан и из Афганистана персонала и грузов воздушным и наземным путем, шло кое-какое сотрудничество спецслужб.

Россия пыталась доказать необходимость новой политики: враг моего врага совсем не обязательно мой друг, он может быть общим врагом, и победа над ним будет означать выигрыш для всех. Но именно эта позиция отвергалась Соединенными Штатами, которые тогда были гегемоном в регионе.

У России после периода упадка и колебаний сложились как глобальные, так и региональные интересы. Благодаря своему потенциалу, ядерному, демографическому, территориальному, научному, она оставалась в верхнем эшелоне мирового сообщества. Именно с этим не хотели мириться страны Запада, что и вызывало сначала легкие элементы напряженности, превратившиеся в некую новую, пусть и ограниченную холодную войну.

Оценивать политику в регионе стран Запада и России в отрыве от Европы, мировой ситуации, от событий на Украине и в Крыму было бы контрпродуктивно. Когда холодная война завершилась поражением и распадом Советского Союза, краткое время в Москве господствовали надежды на новые, равные, взаимовыгодные отношения с Западом.

Но, как оказалось, его лидеры, упоенные результатом холодной войны, которую СССР проиграл в экономической, социальной, информационной областях, хотя не в военной области, пошли на ряд действий, которые иначе, как враждебными России, назвать нельзя. После соответствующей идеологической обработки бывшие страны Варшавского договора и республики Прибалтики были втянуты в НАТО, что приблизило блок вплотную к России. Мало того, в восточноевропейских странах стали размещать системы противоракетной обороны в надежде уменьшить или ликвидировать потенциал ответного удара российских стратегических сил. С интересами России в области безопасности, с другими национальными интересами просто не считались. Надежда была на дальнейший развал самой России. Уже поговаривали о том, что Сибирь — это не российское, а «всемирное достояние».

Москва на практике признала бывшие административные границы, существовавшие в Советском Союзе между входившими в него республиками. Автору этих строк известно из собственных источников, что уже шли переговоры с Украиной, чтобы определить, кому в Керченском проливе принадлежали те или иные крошечные острова и отмели. Но при этом российская политика по отношению к Украине строилась на трех принципах, которые в Москве считали самоочевидными.

Во-первых, Украина должна была остаться дружественным и «постоянно нейтральным государством, которое не будет принимать участие в военных блоках» (как провозглашала Декларация о государственном суверенитете Украины 1990 года{842}), с территории которого никакая угроза национальной безопасности России не могла исходить.

Во-вторых, российские военные базы в Крыму, обеспечивавшие безопасность страны с южного направления, должны были остаться в руках России.

И в-третьих, русский язык, на котором, как на родном, говорила примерно половина населения Украины, должен был остаться или государственным, или языком межнационального общения.

И все? Все остальное могло решаться путем переговоров, пусть трудных и долгих, в интересах двух братских народов. Как говорил А.А. Громыко, «лучше десять лет переговоров, чем один день войны».

Но на Украине все больше тон задавали оголтелые националисты, объявившие своими героями организаторов Волынской резни — геноцида поляков — или просто служивших в рядах дивизии СС «Галичина» гитлеровской Германии. Русофобские настроения поддерживали многочисленные западные фонды. Вопреки прежним обещаниям, принимались меры, чтобы втянуть Украину в НАТО, по этому поводу руководство блока делало официальные заявления, а они воспринимались украинскими националистами как руководство к действию. Искусственно затруднялось нормальное функционирование российских баз в Крыму. Мало того, на полуострове стали проводить совместные учения сил НАТО и украинских вооруженных сил, несмотря на протесты местного населения.

Россия не могла на это не реагировать. Элементы холодной войны возродились ДО событий в Сирии, ДО украинского «майдана», ДО референдума в Крыму, ДО кровопролития на Донбассе. Ущерб и для России, и для Украины очевиден.

Любые призывы России найти с Западом общие точки соприкосновения, общую сферу интересов, найти способы мирного решения конфликтов, в частности на Ближнем и Среднем Востоке, — все эти предложения искажались, заматывались, отвергались. Было ли разумным такое поведение и лидеров, и СМИ Запада? Отвечало ли оно их национальным интересам и даже эгоистическим интересам западных элит?

Оказалось, что Россия в лице Советского Союза была для них противником не только идеологическим, не только потому, что пыталась создать альтернативную социально-политическую систему, отрицающую западные ценности, основанные на частной собственности и индивидуализме. Просто Россия «должна была» подчиняться, «быть ведомой» по тому пути, который определял сам Запад. А если это не происходило, она становилась противником.

Однако в Москве задавали вопрос: насколько правильно вел себя Запад в целом в мире и в регионе Ближнего и Среднего Востока, насколько эффективной была его политика и не приводила ли она к отрицательным результатам для всех? Разве не об этом говорили последствия военной интервенции в Ирак, а позднее — в Ливию? Мир реально становился более сложным и полицентричным, но это не укладывалось в мышление и стратегию Вашингтона.

Что нужно России в регионе? Стабильность и предсказуемость. Торгово-экономические, культурные, туристические связи, безопасность воздушных и морских коммуникаций. Это — декларированные задачи. Они общие для России, Запада, Китая, Индии. Правда, сейчас уже никто не может гарантировать стабильность и предсказуемость, даже в евроатлантической зоне, даже во взаимоотношениях между США и Китаем, не говоря о Ближнем и Среднем Востоке. В мире обостряются противоречия, связанные с неравномерностью развития, с соперничеством ценностных ориентиров, появляется угроза хаотизации всей мировой системы.

При этом Россия не может быть по основным экономическим показателям главным актором и полицентричного мира, и конкретно в этом регионе, какова бы ни была велика ее роль в Сирии. Однако сотрудничество и с местными акторами, и с мировыми державами может охватывать широкий спектр: нераспространение ядерного и другого оружия массового уничтожения, предотвращение неконтролируемого трафика оружия, нелегальной миграции, торговли людьми, незаконного оборота наркотических и психотропных средств. Местные проблемы экономической безопасности, изменение климата, доступа к воде могут решаться только совместными усилиями.

На первом месте стоит терроризм, вернее, исламистский экстремизм. «Россия рассматривает борьбу с международным терроризмом в качестве важнейшей государственной задачи и ключевого приоритета в сфере международной безопасности», — говорится в Концепции внешней политики Российской Федерации{843}.

Военный разгром ИГИЛ, ан-Нусры возможен, как недавно произошел военный разгром талибов и Аль-Каиды. Но эти экстремистские организации появляются в новом обличье. Идеология экстремизма дает простые ответы (точнее, псевдоответы) на сложные вопросы современности.

Полная «победа» над ними возможна совместными усилиями при коренной замене социально-политических, экономических, психологических условий во всемирном масштабе, установлении отношений равенства, взаимоуважения. Проекты «Исламского государства», всемирного или местного халифата, сами по себе средневековые и фактически обреченные на провал. Но идеи могут возрождаться и привлекать к себе новых сторонников. Неравноправие большинства мусульманских стран по отношению к евроатлантическому региону порождает протесты, в том числе в безобразной, то есть террористической форме. Терроризм был, есть и — увы! — будет. Вопрос масштаба.

Ближний и Средний Восток будут меняться, но куда и как? Исламская система шиитской «демократии» оказалась эффективной в Иране. Надолго ли? Использование рамок, похожих на западную демократию, оказалось эффективным для укрепления исламистских умеренных сил в Турции. Надолго ли? Как будет обеспечена трансформация автократического режима в Египте и монархий Аравийского полуострова? Вопросов больше, чем ответов.

Россия не вмешивается в эти процессы, не выступает в роли «учителя», тем более что-то навязывая. Она была нейтрально доброжелательной по отношению к «арабской весне» и «арабской зиме». Выбор пути развития — за странами региона. Лишь позиции исламистского экстремизма и терроризма остаются абсолютно неприемлемыми.

У России остался капитал сотрудничества со своими непосредственными южными соседями, сложившийся за столетия, с арабским миром — за десятилетия. Россия действительно стала более прагматичной, ее политика избавилась от приставки про-, она стала не «проарабской» и не «произраильской» и в принципе пытается служить своим собственным интересам. После попыток отождествления своей политики на Ближнем и Среднем Востоке с курсом Вашингтона стало ясно, что интересы и США, и России в регионе хотя и не конфронтационные, но разные, а принимать в общую игру Россию Запад как здесь, так и в Европе не собирается. Односторонние уступки России воспринимались как должное, и в виде «вознаграждения» в лучшем случае использовался какой-то декорум.

Отказ от великодержавности, от конфронтации и мессианских идей заставил Россию пересмотреть отношение к конфликтам в регионе. Если раньше главный вопрос заключался в том, чьи союзники («друзья»), «клиенты» участвуют в конфликте и «враг моего врага» становился «другом», то в настоящее время превращение Ближнего и Среднего Востока в зону мира и стабильности соответствовало бы и краткосрочным, и долгосрочным интересам и России, и США, и Запада. Повторим: «Враг моего врага» мог становиться общим врагом.

Россия сделала в политике упор на двусторонние отношения. Их экономический компонент стал главным и увеличился вместе с выходом страны из кризиса, с улучшением внешнеэкономических связей, хотя еще далеко не совершенных. Строительство атомных электростанций и запуск спутников показывают, что Россия может быть партнером и в области высоких технологий. Географическая близость и взаимодополняемость экономик на основе создания совместных предприятий и взаимного инвестирования капиталов может позволить России найти свои ниши.

Значительный рост экономического обмена между Россией и странами Ближнего и Среднего Востока — дело будущего, пока же экспорт российского оружия остается важной частью ее экономической экспансии. Россия участвует во всех мерах по устранению в регионе ядерного, биологического, химического оружия. Это — зона потенциального взаимопонимания с Западом. Но законные оборонные интересы ряда стран встречают в Москве положительный отклик. Расплата за оружие предпочтительна для России в ограниченные сроки. Старых военных долгов полностью никто не выплачивал. Никто не будет платить за уже сделанный выстрел, особенно за пулю или снаряд, выпущенные мимо цели.

Брожение в регионе с терактами, взрывами и даже войнами будет продолжаться на уровне или нынешнего, или более умеренного хаоса. Политические течения, выступающие за различные варианты развития, будут искать свои модели. Либерально-демократические, исламские, исламистские, какие-то свои собственные. Россия продемонстрировала, что она с одинаковым доброжелательством и нейтралитетом относится к любым социально-политическим экспериментам, которые здесь проходят, за исключением крайнего экстремизма и терроризма, ставшего уже всемирной угрозой.

Во внешней политике будет учитываться российское общественное мнение, симпатии или антипатии к тем или иным общественно-политическим или религиозным течениям и к тем или иным странам или режимам. Через избирательные урны или средства массовой информации, через киберпространство общественное мнение будет воздействовать и на руководство страны и на ее внешнеполитический курс. Поэтому и поведение Израиля, и судьба мусульманских и христианских святынь в Иерусалиме, и возможные конфликты между мусульманскими странами и Западом, и судьба христианского населения в регионе становятся в России вопросами как внешней, так и внутренней политики.

На сочетании общих интересов и стремлении сузить или игнорировать противоречия будут строиться отношения России с Турцией с учетом появления здесь и в Сирии негосударственных акторов, в частности курдов. Не жертвуя принципами, Москва стремится сохранить нормальные отношения с правительствами тех стран, где они проживают. Но курдская проблема, которая затрагивает Ирак, Турцию, Иран и Сирию, — самый крепкий орешек. В курдском вопросе Россия по-прежнему «сидит на заборе». Позиция некомфортабельная, но лучшей пока нет.

Россия проводит линию на всестороннее развитие сотрудничества с Исламской Республикой Иран, а также добивается последовательной реализации всеобъемлющей договоренности по урегулированию ситуации вокруг иранской ядерной программы на основе соответствующей резолюции Совета Безопасности ООН, решений Совета управляющих МАГАТЭ и оказывает этому процессу всестороннее содействие.

С Египтом Россию связывают особые отношения. Казалось бы, обе страны бесконечно различны своей историей, культурой, религией, масштабом, образом жизни, географически довольно далеки друг от друга. Менялись режимы, идеология, политика. Но оказалось, что их высшие государственные интересы никогда не сталкивались, но дополняли друг друга. На этой основе будет строиться их общее будущее.

Превращение Ближнего и Среднего Востока в подлинную зону мира и стабильности, в том числе урегулирование «матери всех конфликтов» — арабо-израильского, соответствовало бы и краткосрочным и долгосрочным интересам России.

Москва продолжает приветствовать формулу ближневосточного урегулирования «мир в обмен на землю». Но она вряд ли будет гарантом какого-либо соглашения, если не будут соблюдены определенные принципы. Даже официально декларированная советская политика в деле ближневосточного урегулирования выглядела железобетонной, застывшей, малоподвижной, потому что она была принципиальной. Она не менялась даже от смены режима к режиму, от советского к постсоветскому периоду. Урегулирование в рамках резолюций СБ ООН № 242 (1967) и № 338 (1973){844}, может быть даже оставленных за скобки ссылок на ООН, была и остается базой российской политики.

Объем суверенитета, границы будущего Палестинского государства, характер его руководства, особенности его нейтралитета, демилитаризации, его отношения с Иорданией и Израилем, сложнейший вопрос о статусе Иерусалима, о судьбе беженцев — все это могло бы быть предметом переговоров и компромиссов.

Но признание других основ урегулирования по израильской схеме означало бы двойную потерю для России. Во-первых, отход от принципов решительно подорвал бы кредит доверия к Москве в арабском и мусульманском мире. Во-вторых, беспринципное «урегулирование» означало бы диктат более сильной стороны — Израиля и его «стратегического союзника» США и бросило бы в землю семена более глубокого и более разрушительного конфликта в не столь отдаленном будущем.

Позиция автора по отношению к ближневосточному урегулированию сводится примерно к следующему. Конфликт в нынешнем виде будет продолжаться достаточно долго. Израиль будет продолжать отхватывать кусочек за кусочком палестинской территории, строить новые поселения, хотя проблема увеличения численности еврейского населения в самом Израиле стоит под вопросом. Здесь сейчас живет более трети всех евреев мира. Новой волны иммиграции в данных условиях ждать не приходится, хотя резкое и непредсказуемое изменение ситуации в мире может привести к росту желающих уехать «на историческую родину».

Если перейти с языка деклараций к альтернативам развития событий, можно предположить несколько вариантов.

Первый — это тот, о котором только что шла речь.

Второй вариант — «решение» по принципу этнической чистки палестинцев, то есть изгнание максимального их числа за линии перемирия, которые контролирует Израиль. Это был бы шаг крайне правой части истеблишмента, бросающий вызов не только арабам и всем мусульманам, но и мировому сообществу. В каких-то чрезвычайных обстоятельствах, возможно, это сошло бы с рук. Этот вариант экстремистский, он труден, потому что мир охвачен информационными технологиями, и просто делать что-то, чтобы поставить человечество перед свершившимся фактом, опасно. Мало того. В истории часто действовал принцип бумеранга: зло, причиненное другим, возвращалось на его совершивших.

Третий вариант — чисто теоретический, наивный, идеальный и вряд ли осуществимый. Он заключается в создании единого арабо-еврейского государства с подлинным равноправием его граждан. Подразумевается как участие арабов наравне с евреями в политической, военной, деловой, образовательной и другой деятельности, так и в возможности приобрести землю и другую собственность. Такого рода государство, если бы оно было создано, стало бы экономическим, финансовым, инновационным, научно-техническим центром Ближнего Востока с положительным воздействием на ситуацию как в самом Израиле — Палестине, так и во всем регионе. Исчез бы прецедент антиизраильской риторики экстремистов. Открылись бы широчайшие возможности использования талантов и евреев, и палестинцев и процветания и тех и других.

Можно предполагать, что этот вариант отвергнет абсолютное большинство евреев и значительный процент арабов хотя бы потому, что взаимная ненависть и недоверие за годы, прошедшие после образования Израиля и арабо-израильских войн, — реальный фактор политики и психологии. Выросло поколение палестинцев, особенно молодежи, которые ненавидят не только Израиль, но и любого еврея. Они готовы, если в их руки не попадет автомат, заточить пластмассовую школьную линейку, превратить ее в примитивный нож, чтобы пырнуть любого еврея. А солдат-еврей считает себя вправе сначала стрелять в подозрительного араба, а потом думать.

Изменить эту психологию трудно. Как показала практика, также трудно добиться территориального отделения друг от друга. Отказ от израильской оккупации сектора Газа привел к созданию не какого-то процветающего Гонконга, а огромного вооруженного, озлобленного гетто, которое не собирается признавать необходимость сосуществования с Израилем, хотя фактически сосуществует.

Разговоры о создании Палестинского государства останутся частью политического дискурса, в том числе российского, но не более. Ведь главный вопрос, что понимать под термином «государство». Если «государство» значит знамя, гимн, «мерседесы» для высших чиновников, почетный караул и т. д., то в этом смысле Палестинское «государство» может появиться.

Но фактически оно, как сейчас Палестинская автономия, будет играть роль муниципалитета, заниматься водой, канализацией, школами, больницами и т. д. А как насчет суверенитета и территории? Суверенитет под оккупацией невозможен, а населенные палестинцами территории представляют собой разрозненную сеть мини-бантустанов, которые в подлинное государство просто не могут превратиться без эвакуации значительной части еврейских поселений, что вообще не представляется реальным.

В этих условиях Россия будет поддерживать дружественные политические и торгово-экономические отношения с Израилем, изредка находить точки политического соприкосновения, делать совместные заявления по поводу борьбы с терроризмом и, может быть, даже обмениваться опытом в этой борьбе. Россия будет продолжать говорить о признании прав палестинцев, оказывать им кое-какую помощь, поддерживать связи с различными палестинскими фракциями. Что еще? Конечно, будут развиваться культурные и семейные связи, российский туризм в Израиль. Но реальный стратегический партнер, союзник и защитник Израиля — США, и ни на какую Россию этого друга Израиль не променяет. Да и России такой слишком близкий друг не нужен.

Пока что мало внимания уделяется фактору, который может оказаться решающим для определения политики России, США, других стран в регионе. Мировая экономика на ближайшие двадцать-тридцать лет по углеводородам может оказаться ресурсоизбыточной. Может еще больше сократиться нефтяная и газовая рента стран региона, богатых этими ресурсами, что будет влиять и на общую экономическую ситуацию.

Причина — именно в «сланцевой революции», которую переживают США. Толчок к ней дали сверхвысокие цены на нефть, когда многим казалось, что ее запасы вот-вот истощатся, поэтому цены взлетели и будут расти. Но именно благодаря высоким ценам на нефть США начали энергично осваивать ее добычу из горючих сланцев. И если пять — семь лет назад себестоимость барреля из горючих сланцев была около 100 долларов, то сейчас в пределах 20–50 долларов, хотя пока что ближе к 50. Быстрое и успешное развитие технологий добычи в сочетании с мерами по защите окружающей среды вызвало бум в производстве сланцевой нефти. Это означает, что рынок, в котором сейчас пока что господствуют цены в районе 50 долларов за баррель, может оказаться перенасыщенным, все большую его долю будет захватывать сланцевая нефть.

Конечно, по-прежнему себестоимость нефти в районе Персидского залива будет меньше 10 долларов. Производители смогут сохранить за собой значительную долю рынка. Но катастрофическое падение доходов принципиально изменит общую финансовую, экономическую и социальную ситуацию в регионе, впрочем, как и в России.

Одновременно идет быстрое увеличение производства энергии из нетрадиционных, возобновляемых источников, особенно за счет солнца и ветра. Все это уменьшает значение ресурсов Ближнего и Среднего Востока для США и Европы, хотя и не для Китая, Индии, Японии.

В России данные по ценам на себестоимость добычи в высшей степени разбросанные: то утверждают, что средняя цена — 2 доллара за баррель, то приводятся таблицы, в которых на старых месторождениях средняя цена — 6 долларов, на новых — 20 долларов. В любом случае добыча нефти в России будет двигаться в район Ледовитого океана и становиться все дороже. Богатейшие месторождения горючих сланцев требуют новых технологий, которыми Россия пока не обладает. Трудное сотрудничество в энергетике со странами ОПЕК, в частности со странами Ближнего и Среднего Востока, остается одним из приоритетов российской политики.

Геостратегическое положение России уникально. В глобальном плане она — единственная страна Севера, граничащая на протяжении тысяч километров с новыми мусульманскими государствами или находящаяся от них сравнительно недалеко. Вопрос в том, будет ли эта пограничная полоса зоной нарастающих и разрушительных конфликтов или Россия и соседние страны сохранят и разовьют новые формы сожительства и сосуществования. Это одно из принципиальных и в значительной степени успешных направлений политики России в ближнем зарубежье.

При оценке любой внешней политики возникают традиционные, но сакраментальные вопросы о критериях ее успеха или неудачи. Если говорить о месте внешней политики в отношениях между различными частями рода человеческого, между цивилизациями, то волей-неволей приходится мыслить не годами, не десятилетиями, а веками. И в их задымленной песчаными бурями дали вообще теряется понятие «успех» или «неудача», «победа» или «поражение» того или иного актора исторической драмы. И российская, и американская, и европейская, и китайская политика на Ближнем и Среднем Востоке — лишь ограниченные по времени и пространству фрагменты отношений между миром ислама и мирами других цивилизаций, через боль и испытания, через пробы и ошибки ведущими к гармоничному сожительству друг с другом. Гармоничному? Да, потому что иного не дано, иное означает Апокалипсис.

Вызовы, с которыми человечество сталкивается в ХХI веке, угрозы ядерной, химической и биологической войны, уже идущей кибервойны, неизвестные последствия распространения ИТ, экологической катастрофы, миграции миллионов, взрыв террористической организованной активности — эти вызовы таковы, что с ними можно справиться, лишь объединив усилия всех.

Еще вчера страны евроатлантической цивилизации благодаря своему уровню технологий и производительности труда, интеллектуальной деятельности, общественным и политическим структурам и ценностям, развитию новых средств коммуникаций, лидерству в использовании Интернета считали свою модель мира самой совершенной. Сегодня прежние иллюзии умирают. Новая всемирная цивилизация должна быть основана на отношениях равных. И в этом новом мире равных каждая его составляющая будет вносить свой, особый вклад во всемирную цивилизацию не только технологическим прогрессом, но и обогащением всех трансформированными достижениями своих собственных цивилизаций.

Опыт Японии, четырех «маленьких драконов», Малайзии, а затем и великого Китая показывает, что возможности для развития по своему пути с реальными достижениями есть и у мусульманских стран. Когда и как это произойдет, сказать трудно.

Сама советская социально-политическая и экономическая модель была попыткой применить на практике крайние, радикальные общественные теории, родившиеся в буржуазном обществе Западной Европы в ХIХ веке. Человечество извлекло уроки из позитивного и из негативного опыта социалистических стран. Без этого опыта и Запад, и все человечество были бы другими. Правда, для русского народа плата за его вклад во всемирный опыт была чудовищно велика.

Нынешнее стремление России повторить некоторые формы развития Запада очевидны. Но просто копирование невозможно и обречено на неудачу. Вся история гигантской России, ее особой структуры, психологии русских и других народов, ее населяющих, система ценностей, которую они разделяют, говорит о том, что, заимствуя от Запада, приближаясь к Западу, она остается сама собой. Подъем Востока и желание оставлять не только окно, но и дверь открытой для сотрудничества со странами Востока позволяет России быть собой и одновременно впитывать достижения других народов.

В обновленной России могут выработаться элементы синтеза различных частей всемирной цивилизации. Россия нужна мусульманскому миру, как и мусульманский мир нужен России. России нужны и США и Китай, и она нужна этим двум колоссам. Хотелось бы на ноте оптимизма завершить книгу. Но — увы! — слишком много тревожных признаков того, что ни России, ни ее соседям, ближним и дальним, ни ее партнерам, и более экономически развитым, чем она, и менее развитым, не избежать тяжких испытаний.

Примечания

1

В арабских странах Персидский залив именуется Арабским.

2

Д о г о в о р С а й к с — П и к о — секретное соглашение о разделе азиатских владений Османской империи. Заключен в Лондоне в мае 1916 г. в форме обмена нотами между Францией и Англией. Назван по имени дипломатов, подготовивших его проект, — англичанина П. Сайкса и француза Ф. Жорж-Пико. Текст договора был опубликован правительством Советской России в ноябре 1917 г.

3

Конкретные данные по этому вопросу взяты автором из западных источников. Несчастье любого российского исследователя состоит в том, что до сих пор он не может пользоваться официальными советскими/российскими публикациями по данным вопросам.

4

К о н с т а н т и н о п о л ь с к а я к о н в е н ц и я 1 8 8 8 г о д а — международная конвенция об обеспечении свободного плавания по Суэцкому каналу. Заключена Австро-Венгрией, Великобританией, Германией, Испанией, Италией, Нидерландами, Россией, Турцией и Францией. Впоследствии к ней присоединились и другие государства.

5

Х а ш и м и т с к и е д и н а с т и и — династии мусульманских правителей, основанные Хашимитами — представителями рода, к которому принадлежал пророк Мухаммед. Правили Хиджазом (1908–1925), Сирией (1918–1920), Ираком (1921–1958). Находятся у власти в Иорданском Хашимитском Королевстве (с 1921 г.).

6

Б а а с — Партия арабского социалистического возрождения — основана в 1947 г. Мишелем Афляком и Салахом Битаром в Сирии, объявила себя общеарабской партией. Ее организации имеются в Сирии, Ираке, Ливане, Иордании и других арабских странах.

7

Отметим, что эти выступления отражали искреннее убеждение Н.С. Хрущева. Подтверждением этому стал опубликованный в «Азии и Африке сегодня» отрывок из отдиктованных им «Воспоминаний» (Беляков В.В. СССР — Египет: этапы сближения. (Из Воспоминаний Н.С. Хрущева) // Азия и Африка сегодня. 2016. № 4. С. 58–64), который по каким-то причинам не вошел в его книгу, появившуюся на Западе в 1997 году (Хрущев Никита. Воспоминания: В 4 кн. М., 1997).

8

А л а в и т ы — члены мусульманской общины, образовавшейся в X в. в среде шиитов северной Сирии. Вероучение алавитов включает в себя некоторые элементы христианства и дохристианских культов.

9

Между Израилем и арабскими странами не было общепризнанных границ.

10

Этот договор стал образцом для похожих договоров СССР с 12 другими странами Азии и Африки: Индией (1971), Ираком (1972), Сомали (1974, разорван в 1977), Анголой (1976), Мозамбиком (1977), Эфиопией (1978), Вьетнамом (1978), Афганистаном (1978), НДРЙ (1979), Сирией (1980), Конго (1981), ЙАР (1984).

11

СССР тоже выиграл от прыжка цен на нефть, а их падение усилило экономический кризис в годы, когда у власти оказался М. Горбачев, и это стало одной из причин развала страны.

12

Хотя бы в этом вопросе времена за последние четверть века изменились к лучшему.

13

Я убедился в этом и сам, присутствуя дважды на их беседах, последний раз в 1980 г. Во время похорон Луиджи Лонго. (Примеч. А.К. Брутенца.)

14

Большая часть высказываний, обобщенных в главе на основе бесед с анонимными представителями МИДа, принадлежит тогдашнему заместителю начальника Управления стран Ближнего Востока и Африки П.В. Стегнию.

15

Переводчик Сергей Николаевич Букин успешно поднимался по дипломатической лестнице, был послом в Ливии и Ливане и завершил карьеру заместителем директора Департамента Ближнего Востока и Северной Африки МИД РФ.

16

Л. З а м я т и н — генеральный директор ТАСС (1970–1978).

17

Л и н и я Д ю р а н д а — граница между Афганистаном и Британской Индией, установленная англо-афганским договором 1893 г. Она была названа по имени секретаря по иностранным делам британской колониальной администрации в Индии М. Дюранда, заключившего в Кабуле этот договор с афганским эмиром Абдуррахман-ханом. (Примеч. ред.)

18

Вспомним, что многие русские писатели вышли из «Шинели» Гоголя.

19

И в а н о в И г о р ь С е р г е е в и ч (род. 23.09.1945) — российский государственный деятель, дипломат. Президент Российского совета по международным делам с 2011 года. Министр иностранных дел России (1998–2004); секретарь Совета безопасности России (2004–2007). Герой России (1999), чрезвычайный и полномочный посол (1989). Член-корреспондент РАН.

20

С т е г н и й П е т р В л а д и м и р о в и ч (род. 14.01.1945) — советский, российский дипломат, историк, писатель. Чрезвычайный и полномочный посол России в Кувейте, директор Историко-документального департамента МИД России, чрезвычайный и полномочный посол России в Турции, чрезвычайный и полномочный посол России в Израиле.

21

А в д е е в А л е к с а н д р А л е к с е е в и ч (род. 08.09.1946) — 1987–1990 гг. — посол СССР в Люксембурге, 1991–1992 гг. — замминистра внешних сношений СССР, 1992–1996 — посол России в Болгарии, с 1996 г. заместитель, с октября 1998 г. по 2002 г. — первый заместитель министра иностранных дел России. 2002–2008 гг. — посол во Франции. 2008–2012 гг. — министр культуры Российской Федерации. 2013 г. — чрезвычайный и полномочный посол в Ватикане.

22

Г а й н у т д и н о в Р а в и л ь И с м а г и л о в и ч (шейх Гайнутдин) (род. 25.08.1959) — председатель президиума Духовного управления мусульман европейской части России, председатель Совета муфтиев России, один из инициаторов расширения исторической Московской Соборной мечети. Член Общественной палаты. Действительный член Всемирной ассамблеи по сближению исламских мазхабов. Профессор Московского исламского университета, Международной славянской академии, Совета по взаимодействию с религиозными объединениями при Президенте Российской Федерации.

23

Б о в и н А л е к с а н д р Е в г е н ь е в и ч (1930–2004) — советский и российский журналист, публицист, политолог, дипломат. С 1972 по 1991 г. — политический обозреватель газеты «Известия», член Центральной ревизионной комиссии КПСС (1981–1986), посол РФ в Израиле (1991–1997).

24

К о н в е н ц и я М о н т р ё — конвенция, восстановившая суверенитет Турции над проливами Босфор и Дарданеллы из Черного в Средиземное море. Принята на Конференции о режиме черноморских проливов, проходившей 22 июня — 21 июля 1936 г. в г. Монтрё (Швейцария). Ограничивался тоннаж, количество и время пребывания в Черном море военных кораблей нечерноморских стран.

25

К о н а р о в с к и й М. А. — востоковед, опытный дипломат, почти сорок лет, с 1970 по 2009 г., служил в разных должностях в системе МИДа, пройдя все ступени дипломатической службы — от переводчика до чрезвычайного и полномочного посла. Возглавлял российские дипломатические представительства в Шри-Ланке и на Мальдивах (2001–2002), в Хорватии (2004–2009).

26

Ш а ф р а н и к Ю. К. — глава администрации Тюменской области (1991–1993), министр топлива и энергетики (1993–1996). С 2002 г. председатель Союза нефтегазопромышленников России. В 2004 г. избран председателем Комитета ТПП РФ по энергетической стратегии и развитию ТЭК.

27

А р а б с к а я м и р н а я и н и ц и а т и в а (2002) — официальная инициатива арабских стран, принятая Лигой арабских государств в Бейруте 28 марта 2002 г. и направленная на достижение всеобъемлющего мира с Израилем и окончание арабо-израильского конфликта при главном условии отступления Израиля с оккупированных им в 1967 г. территорий и признания им Государства Палестина на Западном берегу реки Иордан и в секторе Газа со столицей в Восточном Иерусалиме.

28

Андрей Крейц получил образование в области международного права и истории Европы в Ягеллонском университете Кракова (Польша), в области сравнительной политики и международных отношений — в университете Торонто (Канада), где ему была присвоена степень доктора наук. Автор монографий — Vatican Policy on the Palestinian-Israeli Conflict: The Struggle for the Holy Land (New York, Greenwood, 1990); Russia in the Middle East: Friend or Foe (Westport, Praeger Security International, 2007). До 2010 г. преподавал политологию и политическую историю в университете и колледже Маунт-Роял в Калгари.

29

Ф и т н а — арабское слово, означающее хаос, смуту. (Примеч. авт.)

30

К 30 сентября 2015 года состав российской авиационной группировки в Сирии (авиационной бригады особого назначения) включал:

— истребители Су-3 °CМ — 4 ед.;

— фронтовые бомбардировщики Су-34 — 4 ед.;

— штурмовики Су-25СМ — 12 ед.;

— фронтовые бомбардировщики Су-24М — 12 ед.;

— вертолеты Ми-24 — 12 ед.;

— вертолеты Ми-8 — 4 ед.

31

К исходу 2015 года российская группировка включала:

— истребители Су-3 °CМ — 16 ед.;

— истребители Су-27СМ3 — 4 ед.;

— фронтовые бомбардировщики Су-34 — 12 ед.;

— штурмовики Су-25СМ — 12 ед.;

— фронтовые бомбардировщики Су-24М — 12 ед.;

— вертолеты Ми-24 — 12 ед.;

— вертолеты Ми-8 — 12 ед.

32

Н а у м к и н В. В. — академик РАН, научный руководитель Института востоковедения РАН, в 2016–2017 гг. — старший политический советник специального посланника Генерального секретаря ООН по Сирии Стаффана де Мистуры.

Комментарии

1

Документы внешней политики СССР. Т. 1. М., 1957. С. 15.

2

Там же. С. 35.

3

Аш-Шафии Ш.А. Развитие национально-освободительного движения в Египте (1882–1956 гг.). М., 1961. С. 56.

4

Ленин В.И. О карикатуре на марксизм и об «экономическом империализме» // Полн. собр. соч.: В 55 т. Издание пятое. М., 1967–1975 (далее — ПСС). Т. 30. С. 84.

5

Он же. Декларация прав трудящегося и эксплуатируемого народа // ПСС. Т. 35. С. 222.

6

Он же. Тезисы ко II конгрессу Коммунистического Интернационала. Условия приема в Коммунистический Интернационал // ПСС. Т. 41. С. 207–208.

7

Он же. Доклад на II Всероссийском съезде коммунистических организаций народов Востока 22 ноября 1919 г. // ПСС. Т. 39. С. 327.

8

Он же. О праве наций на самоопределение // ПСС. Т. 25. С. 275–276.

9

Он же. О карикатуре на марксизм и об «экономическом империализме» // ПСС. Т. 30. С. 120.

10

Он же. II конгресс Коммунистического Интернационала 19 июля — 7 августа 1920 г. Доклад о международном положении и основных задачах Коммунистического Интернационала 19 июля // ПСС. Т. 41. С. 233.

11

Он же. Тезисы ко II конгрессу Коммунистического Интернационала. 1. Первоначальный набросок тезисов по национальному и колониальному вопросам // ПСС. Т. 41. С. 163.

12

Народы Востока. 1920. № 1. С. 60–61.

13

Ленин В.И. Речь на совещании председателей уездных, волостных и сельских исполнительных комитетов Московской губернии 15 октября 1920 г. // ПСС. Т. 41. С. 357.

14

Троцкий Л. Моя жизнь. Т. 2. Берлин, 1930. С. 99.

15

Документы внешней политики СССР. Т. 3. М., 1959.

16

Там же. С. 551–553.

17

Красная новь. 1920. Кн. 6. С. 144.

18

СССР и арабские страны. 1917–1960 гг. Документы и материалы. М., 1961. С. 69–70 (далее — СССР и арабские страны).

19

Рассчитано по: Международная торговля и внешняя торговля СССР. М., 1941. С. 214.

20

История внешней политики СССР в 20-х годах. Т. 1. М., 1982. С. 356.

21

VII конгресс Коминтерна. Вып. 5. М.; Л., 1935. С. 9.

22

Правда. 26.08.1941.

23

Milliyet. 14.09.1967.

24

Вопросы экономики. 1949. № 5. С. 27.

25

Материалы XIX съезда КПСС. Т. 1. М., 1952. С. 26.

26

СССР и страны Африки. 1946–1962 гг. Документы и материалы. Т. 1. М., 1963. С. 94–97.

27

Центральный государственный архив Октябрьской революции, высших органов государственной власти и органов государственного управления СССР. Ф. 4459. Оп. 27/1. Ед. хр. 12848. Л. 103 (далее — ЦГАОР).

28

Аль-Мысри. 26.10.1951.

29

ЦГАОР. Ф. 4459. Оп. 27/1. Ед. хр. 12846. Л. 20.

30

XX съезд КПСС. Стенографический отчет. Т. 1. М., 1956. С. 25.

31

Там же. С. 25, 411.

32

Материалы внеочередного XXI съезда КПСС. М., 1959. С. 120.

33

Материалы XXII съезда КПСС. М., 1962. С. 26.

34

Беседа с Ан. А. Громыко, май 1990 г.

35

СССР и арабские страны.

36

Там же. С. 120.

37

Там же. С. 255.

38

Там же. С. 259.

39

См: Public Records Office, DF-5, Chiefs of Staff Committe. 1956. № 72. С. 49–53.

40

Беседа с У. Ростоу, 17 сентября 1990 г.

41

Беседа с Д.Т. Шепиловым, май 1990 г.

42

См.: Kyle Keyth. Suez. Britain’s End of Empire in the Middle East. I.B. Tauris Publishers, London, New York, 2003. Р. 456–460.

43

Ibid. P. 467–476.

44

СССР и арабские страны. С. 266.

45

Там же. С. 212.

46

Там же. С. 288–289, 291.

47

Там же. С. 307–308.

48

Там же. С. 361.

49

Там же. С. 394–406.

50

Там же. С. 528–556; Объединенные нации. Доклад Совета Безопасности ГА ООН за период с 16 июня 1958 г. по 15 июля 1959 г. ГА ООН. Официальные отчеты. XIV сессия. Дополнение № 2 (А/4190). Нью-Йорк, 1959. С. 44.

51

Материалы внеочередного XXI съезда КПСС. С. 69.

52

См: Правда. 22.01.1961.

53

Там же. 29.05.1961.

54

Там же. 31.05.1961.

55

Известия. 16.06.1963.

56

См.: Правда. 20.06.1963.

57

См.: Документы внешней политики СССР. Т. 8. М., 1965. С. 73.

58

Беседа с Ан. А. Громыко, май 1990 г.

59

Правда. 11.05.1964.

60

Аль-Ахрам. 12.05.1964.

61

Там же.

62

Там же. 14.05.1964.

63

Там же.

64

Беседа с О.В. Ковтуновичем, сентябрь 1979 г.

65

Внешняя политика СССР. Сборник документов. 1953. М., 1954. С. 134.

66

Heikal М. Cairo Documents. N.Y., 1973. С. 158.

67

См.: Smith G.A. Soviet Foreign Trade: Organization, Operations and Policy 1918–1971. N.Y., 1973. С. 41.

68

Цит. no: Laqueur W. The Road to War 1967. L., 1968. С. 75.

69

Ibid. P. 82.

70

См.: Правда. 24.05.1967.

71

См.: Примаков Е. Конфиденциально… С. 120–122.

72

См.: Красная звезда. 27.05.1967.

73

Внешняя политика СССР и международные отношения: Сб. док-тов. 1966. М., 1967. С. 147–148.

74

Примаков Е. Конфиденциально… С. 122.

75

Добрынин А.Ф. Сугубо доверительно: посол в Вашингтоне при шести президентах США (1962–1986). М.: Автор, 1977. С. 146.

76

Там же. С. 148–149.

77

Объединенные нации. Доклад Совета Безопасности ГА ООН за период с 16 июня 1966 г. по 15 июля 1967 г. ГА ООН. Официальные отчеты. XXII сессия. Дополнение № 2 (А/6702). Нью-Йорк, 1967. С. 70.

78

Внешняя политика СССР. С. 155–156.

79

Развивающиеся страны в мировой политике. М., 1970. С. 14.

80

См.: Johnson Lyndon Baines. The Vantage Point. Perspectives оf the Presidency. 1963–1969. New York etc. 1971.

81

См.: Примаков Е. Конфиденциально… С. 118.

82

Johnson Lyndon Baines. Op. cit. P. 303.

83

Ibid. P. 287–288.

84

Известия. 10.06.1967.

85

См.: Правда. 16.06.1967.

86

См.: Известия. 03.07.1967.

87

Правда. 22.06.1967.

88

Там же.

89

Беседа с Е.Д. Пырлиным, май 1990 г.

90

См.: Косыгин А.Н. Избранные речи и статьи. М., 1974. С. 402.

91

Беседа с Ю.Н. Черняковым, март 1990 г.

92

См.: Правда. 14.12.1968.

93

Там же. 27.01.1970.

94

См.: История внешней политики СССР. Т. 2. М., 1971. С. 432.

95

Материалы XXIV съезда КПСС. М., 1971. С. 18.

96

Беседа с В.М. Виноградовым, июнь 1990 г.

97

Брежнев Л.И. Ленинским курсом. Т. 5. М., 1974. С. 36.

98

Беседа с Б.Н. Пономаревым, июль 1990 г.

99

См.: Аль-Ахрам. 24.04.1970.

100

Там же. 12.04.1970.

101

См.: Heikal М. The Road to Ramadan. L., 1975. С. 88.

102

См.: Moore C.J. The Soviet Navy Today. L., 1975. С. 105–106; Morris E. The Russian Navy: Myth and Reality. L., 1977. С. 32, 573; Macgwire M. The Structure of the Soviet Navy. Soviet Naval Development. L., 1975. С. 151–162.

103

См.: Горшков С.Г. Морская мощь государства. М., 1976. С. 226.

104

Коммунист Вооруженных Сил. 1963. № 7. С. 8.

105

Горшков С.Г. Указ. соч. С. 101.

106

См.: El Hussini M.M. Soviet-Egyptian Relations, 1945–1985. N. Y., 1987. С. 137.

107

The Times. 10.11.1968.

108

Ibid. 11.07.1969.

109

См.: El Hussini M.M. Op. cit. Soviet-Egyptian Relations. С. 186.

110

Ibid. С. 191.

111

Rubinstein A. Moscow’s Third World Strategy. N.Y., 1988. С. 30–31.

112

См: Правда. 25.04.1967.

113

Документы внешней политики СССР. Т. 12. М., 1969. С. 109.

114

См.: Millyet. 03.02.1968.

115

См.: Washington Post. 05.09.1970.

116

См.: Правда. 20.09.1970.

117

Там же.

118

Там же. 03.10.1970.

119

Громыко А.А. Памятное. Кн. 2. М., 1988. С. 190.

120

Беседа с Е.Д. Пырлиным, май 1990 г.

121

Laqueur W. Struggle for the Middle East. L., 1969. С. 181.

122

Shamir Sh., Confino M. (eds.). The USSR and the Middle East. N. Y., 1973. С. 68.

123

Аль-Ахрам. 11.06.1971.

124

Там же.

125

См.: Правда. 06.07.1972.

126

См.: El-Sadat Anwar. In Search of Identity: an Autobiography. N. Y., 1978. С. 156.

127

Беседа с B.M. Виноградовым, июнь 1990 г.

128

Беседа с Б.Н. Пономаревым, июль 1990 г.

129

См.: Fahmi I. Negotiating for Peace on the Middle East. London, Canberra, 1983. С. 127.

130

См.: Washington Post. 29.11.1973.

131

The Memoirs of Richard Nixon. С. 920.

132

См.: Isaakson Walter. Kissinger. A Biography. Simon&Schuster, New York et al., 1992. С. 517.

133

The Memoirs of Richard Nixon. С. 927.

134

Ibid.

135

Такого же мнения придерживался и тогдашний министр иностранных дел Египта Исмаил Фахми. См.: Fahmi I. Op. cit. С. 33.

136

См.: Middle East Journal. 1979. № 1. С. 38.

137

Примаков Е. Конфиденциально… С. 415.

138

Правда. 24.10.1973.

139

Цит. no: Heikal M. The Road to Ramadan. С. 95.

140

См.: Isaakson Walter. Kissinger. A Biography. Simon & Shuster, New York et al., 1992. С. 528–532.

141

Добрынин А.Ф. Сугубо доверительно…

142

Беседа с Е.Д. Пырлиным, май 1990 г.

143

Беседа с В.М. Виноградовым, июнь 1990 г.

144

Беседа с Е.Д. Пырлиным, май 1990 г.

145

См.: Нosтеr Т., Wolfe Th. W. Soviet Policy and Practice toward Third World Conflicts. Lexington, 1983. С. 18, 24.

146

См.: Pajak K.F. Soviet Arms Transfers as an Instrument of Influence. Survival. 1981. № 4. С. 166; Brzosha M., Ohlson T. Arms Transfer to the Third World 1971–1985. N.Y., 1987; Ofter G. Soviet Military Aid to the Middle East — an Economic Balance Sheet in Soviet Economy in a New Perspective. — U.S. Congress. Joint Economic Committee, 94th Congress, 2d session. С. 216–239.

147

Советские данные по этому вопросу отсутствуют. См.: U.S. Arms Control and Disarmament Agency, World Military Expenditures and Arms Transfers. 1986. Wash., 1987. С. 151–153.

148

См.: Dawisha A. and K. The Soviet Union on the Middle East: Policies and Perspectives. N.Y., 1982. P. 156–159.

149

Беседа с Ю.Н. Черняковым, март 1990 г.

150

См.: Правда. 21.01.1974.

151

См.: Fahmi I. Op. cit. С. 145–149.

152

О личном характере ненависти А. Садата к СССР см.: Ibid. P. 135.

153

Ibid. С. 178.

154

Ibid. С. 183.

155

Оценки этого заявления см.: Ibid. С. 234–238.

156

Громыко А.А. Памятное. С. 191–192.

157

Известия. 18.11.1975.

158

См.: Новое время. 1977. № 10. С. 9.

159

История международных отношений и внешней политики СССР. Т. 3. М., 1988. С. 328.

160

Millyet. 30.09.1967.

161

См.: Дипломатический словарь. Т. 3. М., 1986. С. 315–316.

162

Громыко А.А. Памятное. С. 194.

163

См.: Jerusalem Post. 28.06.1982.

164

Rubinstein A. Op. cit. P. 50.

165

CM.: Reuter. 24.02.1983; The New York Times. 16.03.1983.

166

Radio Liberty. RL 145/85. 1985/ May.

167

Известия. 23.09.1989.

168

Беседа с А.С. Куликом, октябрь 2014 года.

169

Беседа с Мустафой Барзани 17 июля 1970 г.

170

См.: Известия. 10.07.1963.

171

Правда. 16.09.1982.

172

Громыко А.А. Памятное. С. 314–315.

173

Беседа с Ю.Н. Черняковым, март 1990 г.

174

Fahmi I. Op. cit. P. 124.

175

Беседа с В.М. Виноградовым, июнь 1990 г.

176

Heikal M. The Road to Ramadan. С. 176–179.

177

Беседа с Е.Д. Пырлиным, май 1990 г.

178

Беседа с А.Ф. Смирновым, ноябрь 1990 г.

179

Беседа с А.С. Куликом, октябрь 2014 г.

180

Цит. по: Котлов Л.Н. Подъем национально-освободительного движения в Ираке в 1818–1924 гг. Великий Октябрь и народы Востока. М., 1957. С. 315.

181

Ленин В.И. Беседа с делегацией Монгольской Народной Республики 5 ноября 1921 г. ПСС. Т. 44. С. 233.

182

См.: VI конгресс Коминтерна. Вып. 4. М.; Л., 1929. С. 52.

183

См.: Материалы XXVII съезда КПСС. М., 1986. С. 8—10.

184

См.: Тягуненко В.Л. Проблемы современных национально-освободительных революций. М., 1966. С. 193.

185

Laqueur W. Communism and Nationalism in the Middle East. L., 195ft. С. 6.

186

Брутенц К.Н. Тридцать лет на Старой площади. М., 1998. С. 133–134.

187

Там же. С. 145.

188

См.: Там же. С. 191.

189

Беседа с А.С. Куликом, октябрь 2014 г.

190

См.: Вопросы истории КПСС. 1981. № 10. С. 98.

191

Там же. С. 99.

192

Беседа с P.A. Ульяновским, декабрь 1989 г.

193

Аль-Ахрам. 13.09.1979.

194

См.: Аль-Маю. 26.08.1985.

195

Аш-Шааб. 30.04.1987.

196

Примаков Евгений. Ближний Восток на сцене и за кулисами (вторая половина ХХ — начало XXI века). М.: Российская газета. 2006. С. 85, 89, 90.

197

V cъезд Сирийской коммунистической партии. Документы и материалы. М., 1982. С. 23.

198

Беседа с Б.Н. Пономаревым, июль 1990 г.

199

Беседа с P.A. Ульяновским, декабрь 1989 г.

200

Государство Израиль: Справочник. М., 1986. С. 151.

201

Там же. С. 152.

202

Там же. С. 153.

203

Беседа с K.M. Труевцевым, ноябрь 1990 г.

204

Беседа с П.A. Сеславиным, ноябрь 1991 г.

205

Беседа с K.M. Труевцевым, ноябрь 1990 г.

206

Брутенц К.Н. Указ. соч. С. 423, 432–433.

207

Беседа с P.A. Ульяновским, декабрь 1989 г.

208

Беседа с О.Г. Пересыпкиным, февраль 1990 г.

209

Беседа с В.П. Поляковым, июль 1990 г.

210

Беседа с K.M. Труевцевым, ноябрь 1990 г.

211

Беседа с Н.Г. Егорычевым, январь 1990 г.

212

Брутенц К.Н. Указ. соч. С. 164–165.

213

Там же. С. 166.

214

Dawisha К. Soviet Foreign Policy. С. 148.

215

Брутенц К.Н. Указ. соч. С. 167.

216

Там же. С. 172, 174.

217

Беседа с Б.Н. Пономаревым, июль 1990 г.

218

Беседа с Ю.Н. Черняковым, март 1990 г.

219

Беседа с Ан. А. Громыко, май 1990 г.

220

Русаков Е.М. — бывший сотрудник ПГУ КГБ СССР.

221

Беседа с K.M. Труевцевым, ноябрь 1990 г.

222

Беседа с Е.Д. Пырлиным, май 1990 г.

223

Громыко А.А. Памятное. С. 192.

224

Беседа с А.Е. Бовиным, апрель 1992 г.

225

Беседа с Н.Г. Егорычевым, май 1990 г.

226

Беседа с Э.А. Шеварднадзе, август 1991 г.

227

Беседа с Ю.Н. Черняковым, март 1990 г.

228

Беседа с Е.Д. Пырлиным, май 1990 г.

229

Беседа с В.П. Поляковым, июль 1990 г.

230

Беседа с Ю.Н. Черняковым, март 1990 г.

231

Беседа с Е.Д. Пырлиным, май 1990 г.

232

Примаков Евгений. Конфиденциально: Ближний Восток за сценой и за кулисами (вторая половина XX — начало XXI века). М., 2012. С. 143, 145.

233

Брутенц К.Н. Указ. соч. С. 453.

234

Там же. С. 451.

235

Беседа с Ю.В.Ганковским, январь 1990 г.

236

Брутенц К.Н. Указ. соч. С. 453.

237

Гриневский О. Тайны советской дипломатии. М., 2000. С. 114.

238

Корниенко Г. Холодная война. Свидетельство ее участника. М., 2001. С. 372–373.

239

Правда. 25.12.1989.

240

Брутенц К.Н. Указ. соч. С. 464.

241

Гриневский О. Указ. соч. С. 146.

242

Там же. С. 247.

243

Там же. С. 466–467.

244

Там же. С. 273.

245

Выписка из протокола № 172 заседания политбюро ЦК КПСС от 31 октября 1979 года — http://www.coldwar.ru/conflicts/ afgan/sovposol.php

246

Гриневский О. Указ. соч. С. 314.

247

Там же. С. 315.

248

Корниенко Г. Указ. соч. С. 381–382.

249

Там же. С. 330–331.

250

Кирпиченко В. Разведка: лица и личности. М., 1998. С. 349.

251

Гриневский О. Указ. соч. С. 328.

252

Кирпиченко В. Указ. соч. С. 358.

253

The Times. 02.01.1980.

254

Беседа с Ю.В. Ганковским, январь 1990 г.

255

Корниенко Г. Указ. соч. С. 388.

256

Богданов Л. Афганская тетрадь. М., 2008. С. 218.

257

См.: Комсомольская правда. 27.12.1990.

258

Чазов Е. Здоровье и власть. Воспоминания кремлевского врача. М., 1992. С. 153.

259

Беседа с Ю.Н. Черняковым, март 1990 г.

260

Беседа с Е.Д. Пырлиным, май 1990 г.

261

Беседа с Ан. А. Громыко, май 1990 г.

262

Беседа с Е.М. Русаковым, декабрь 2013 г.

263

Беседа с Б.Н. Пономаревым, июль 1990 г.

264

Беседа с Е.М. Русаковым, декабрь 2013 г.

265

Беседа с Н.Г. Егорычевым, январь 1990 г.

266

Беседа с Ю.В. Ганковским, январь 1990 г.

267

Беседа с Н.Г. Егорычевым, январь 1990 г.

268

Урнов А.Ю. Внешняя политика СССР в годы «холодной войны» и «нового мышления». М., 2014. С. 407–408.

269

Беседа с Ю.В. Ганковским, январь 1990 г.

270

Кирпиченко В. Указ. соч. С. 348–349.

271

Чазов Е. Указ. соч. С. 154.

272

Корниенко Г. Указ. соч. С. 392–393.

273

Материалы XXVII съезда КПСС. С. 69.

274

См.: Визит генерального секретаря ЦК КПСС М.С. Горбачева в Индию 25–28 ноября 1986. С. 71–74.

275

См.: Внешняя политика СССР и международные отношения:

Сб. док-тов. 1986. М., 1987. С. 302.

276

См.: Визит в Советский Союз премьер-министра Республики Зимбабве Р.Г. Мугабе. 2–4 декабря 1985 г. М., 1986. С. 19.

277

См. Горбачев М.С. Избранные речи и статьи. Т. 4. М., 1987.

С. 256.

278

См.: Шведов А.А., Подзоров А.Б. Советско-алжирские отношения. М., 1986. С. 7.

279

См.: Правда. 02.01.1988.

280

Там же. 02.09.1988.

281

Беседа с И.Н. Якушиным, март 1990 г.

282

См.: Известия. 15.04.1988.

283

Беседа с Н.Г. Егорычевым, май 1990 г.

284

См.: Островенко Е.Д. 30 лет с Афганистаном и Ираном. М., 2011. С. 101–104.

285

Каирpi M., Nation R. (eds). The Soviet Union and the Middle East in the 1980s. Lexington, 1983. С. 103.

286

Турдиев P. Советско-американские отношения на Ближнем Востоке в современной американской историографии // Арабские страны. История и современность. М., 1961. С. 168.

287

Правда. 10.01.1986.

288

Там же. 03.11.1987.

289

Rubinstein A. Op. cit. P. 162, 168.

290

См.: Международная жизнь. 1991. № 3. С. 94.

291

Беседа с В.П. Поляковым, июль 1990 г.

292

См.: Golan G. The Soviet Union and National Liberation Movements in the Third World, Unwin and Human. L., 1988. С. 278.

293

Правда. 22.05.1988.

294

См.: Golan G. The Soviet Union and National Liberation Movements. С. 279.

295

Ibid.

296

Беседа с О.Г. Пересыпкиным, февраль 1990 г.

297

Беседа с И.Н. Якушиным, март 1990 г.

298

Известия. 26.04.1990.

299

Беседа с Э.А. Шеварднадзе, август 1991 г.

300

См.: Golan G. Yom Kippur and After: Soviet Union and the Middle East Crisis. New York, Cambridge, 1977. С. 47.

301

См.: Труд. 18.04.1987.

302

Беседа с A.E. Бовиным, апрель 1992 г.

303

См.: Golan G. Soviet Policies in the Middle East. Cambridge, New York, 1990.

304

См.: Правда. 14.03.1992; Известия. 06.11.1989, 27.01.1991 и 20.01.1992.

305

См.: Большая Советская Энциклопедия. Т. 9. М., 1972. С. 16.

306

Laqueur W. A History of Zionism. L., 1972. С. 241.

307

См.: Les Juives Sovietiques depuis 1917. Sous la direction de Leonel Kochan. P., 1971. С. 118.

308

См.: Ленин В.И. ПСС. T. 12. С. 347.

309

Там же. С. 351.

310

См.: Люблинский Л.И., Полянский Н.Н. Уголовно-процессуальный кодекс РСФСР. М., 1928. С. 124.

311

Alleg H. L’URSS et les juifs. P., 1989. С. 168.

312

CM.: Les Juives Sovietiques… S. 150.

313

См.: Национальная политика ВКП(б) в цифрах. М., 1929. С. 89. См.: Rabinovich S. Les Juifs en Union Sovietique. М., 1982. С. 26.

314

См.: Rabinovich S. Les Juifs en Union Sovietique. М., 1982. С. 26.

315

См.: Robin R. L’Amour du Yiddish. P., 1984.

316

Ibid. S. 112.

317

Rabinovich S. Op. cit. S. 27.

318

См.: Alleg H. Op. cit. S. 191.

319

См.: Советские евреи: мифы и действительность. М., 1972. С. 20.

320

Правда. 30.11.1947.

321

Громыко A.A. Борьба СССР в ООН за мир, безопасность, сотрудничество. М., 1986. С. 5051.

322

Звягельская, часть 4, сн. 1, 2.

323

Звягельская, часть 4, сн. 1, 2.

324

Цит. по: Alleg H. Op. cit. S. 246–247.

325

См.: Rabin I. The Rabin Memoirs. L., 1979. S. 74–75.

326

Цит. no: Alleg H. Op. cit. S. 247.

327

Вопросы истории. 1991. № 1. С. 54.

328

Alleg H. Op. cit. S. 258.

329

Беседа с A.C. Дзасоховым, апрель 1992 г.

330

Там же.

331

Там же.

332

См.: Golan G. Gorbachev’s Middle East Strategy. Foreign Affairs. 1987. № 1. С. 41–49.

333

Беседа с А.С. Дзасоховым, апрель 1992 r.

334

Правда. 08.03.1984.

335

Международная жизнь. 1987. № 3. С. 83.

336

См.: Внешняя политика СССР и международные отношения: Сб. док-тов. 1981. М., 1982. С. 108.

337

Известия. 29.08.1987.

338

Политика и экономика: Международный ежегодник. М., 1990. С. 191.

339

Chubin Sh. U.S. Security Interest in the Persian Gulf in 1980’s. — Dedallus. 1980, Fall. С. 52.

340

Ibid.

341

Washington Post. 12.12.1980.

342

См.: Правда. 16.01.1980.

343

См.: Journal of the Royal United Services Institute for Defence Studies. 1981. № 2. С. 23.

344

Washington Post. 15.08.1980.

345

См.: Prospects for the Soviet Oil Production. C.I.A. Development and Analysis Center, July 1977. — Foreign Affairs, America and the World. [Б.м.] 1979. С. 558.

346

См.: Васильев A.M. Путешествие в «Арабиа Феликс». М., 1974; Воробьев H.H. Программа и деятельность НФОО // Вестник МГУ. Сер. 13 «Востоковедение». 1980. № 3. С. 13–22; Он же. Роль племен в социально-политической жизни Омана (1950–1980 гг.): государственная власть и общественно-политические структуры в арабских странах. История и современность. М., 1984. С. 172–187; Мелихов И.А. Оманское патриотическое движение (60-е — середина 70-х годов). Арабские страны. История и современность (социальные, экономические и политические проблемы). М., 1981. С. 194–202.

347

The Time. 22.09.1980. С. 8.

348

См.: Аль-Мустакбаль. 1981. Июнь.

349

Известия. 04.08.1990.

350

Красная звезда. 17.08.1990.

351

Там же. 25.08.1990.

352

Там же. 31.01.1991.

353

Известия. 14.08.1990.

354

Правда. 04.12.1990.

355

Беседа с Э.А. Шеварднадзе, август 1991.

356

Известия. 12.12.1990.

357

Беседа с Э.А. Шеварднадзе, август 1991.

358

Правда. 08.03.1991.

359

Там же.

360

Там же.

361

Там же.

362

Там же. 30.01.1991.

363

Там же. 01.02.1991.

364

Там же.

365

Там же.

366

Там же. 18.01.1991.

367

Известия. 15.01.1991.

368

Там же.

369

Там же.

370

Там же.

371

Правда. 23.09.1990.

372

Там же.

373

Там же. 12.02.1991.

374

Там же. 12.03.1991.

375

Известия. 15.03.1991.

376

Там же. 15.11.1991.

377

Там же.

378

Беседа с Е.М. Примаковым, январь 2014 г.

379

Цит. по: Иванов И. Новая российская дипломатия. Десять лет внешней политики страны. М.: ОЛМА-ПРЕСС, 2001. С. 4.

380

Интервью с И.С. Ивановым, сентябрь 2014 г.

381

Беседа с П.В. Стегнием, сентябрь 2014 г.

382

Alain Gresh. Russia’s Return to the Middle East. Journal of Palestine Studies. Vol. 28, № 1 (Autumn, 1998). P. 70.

383

Ibid. P. 76.

384

Интервью с председателем Совета муфтиев России Равилем Гайнутдином, июнь 2013 г.

385

Alain Gresh. Op. cit. P. 68.

386

См. подробнее: Звягельская И. Ближневосточный клинч. Конфликты на Ближнем Востоке и политика России. М.: ЗАО Издательство «Аспект Пресс», 2014. С. 176–177.

387

Там же. С. 177.

388

Интервью с П.В. Стегнием, сентябрь 2014 г.

389

Интервью с Е.М. Примаковым, январь 2014 г.

390

Интервью с П.В. Стегнием, сентябрь 2014 г.

391

Интервью с А.Е. Бовиным, апрель 1992 г.

392

Интервью с Е.М. Примаковым, январь 2014 г.

393

Аргументы недели. 04.09.2008 г.

394

Интервью с П.В. Стегнием, сентябрь 2014 г.

395

Там же.

396

Цит. по: Олимпиев А.Ю., Хазанов А.М. Международные проблемы Ближнего Востока, 1960-е — 2013. М.: ЮНИТИ-ДАНА, 2013. С. 104.

397

Там же. С. 151–152.

398

Там же. С. 152.

399

Там же. С. 153.

400

Примаков Е.М. Конфиденциально: Ближний Восток на сцене и за кулисами (вторая половина ХХ — начало XXI века). 2-е изд., доп. и перераб. М.: Российская газета, 2012. С. 326.

401

В главе использованы материалы, собранные А.С. Ходуновым.

402

Интервью с П.В. Стегнием, март 2015 г.

403

Там же.

404

The Middle East, Russia and the New States, a monthly report, June 1998, European Press Agency, Brussels.

405

Материал для главы собран Н.А. Филиным, Л.М. РавандиФадаи, А.С. Ходуновым.

406

См.: Дунаева Е.В. Новые повороты каспийской дипломатии

(об измении позиций каспийских государств по вопросу правового статуса Каспийского моря). Ближний Восток и современность: Сб. статей. Вып. 11. М., 2000. С. 87.

407

Alain Gresh. Op. cit. P. 72.

408

Договор об основах взаимоотношений и принципах сотрудничества между Российской Федерацией и Исламской Республикой Иран. 12.03.2001. Действует//http://www.mid.ru/bdomp/spd_md.nsf/0/ A3B11AE8762B343257E75004897F4.

409

International Herald Tribune 15.05.1998.

410

Главка сделана на основе рукописи М.Л. Богданова «Трансформация отношений между Россией и Египтом (1991–2011)», диссертация на соискание ученой степени кандидата исторических наук.

411

Россия на Ближнем Востоке и в Северной Африке в эпоху глобализации. М., 2011. ПМЛ ИАфРАН. С. 74.

412

Российско-египетские отношения. Экономика // Африка. Энциклопедия. М.: ООО Издательство «Энциклопедия». 2011. С. 814–818.

413

См.: Пульс планеты. 20.11.1996 г.

414

ИТАР-ТАСС. 31.10.1996 г.

415

Пульс планеты. 12.09.1996 г.

416

ИТАР-ТАСС. 16.09.1996 г.

417

Пульс планеты. 03.08.2000 г.

418

Там же. 24.09.1997; The Jamestown Foundation. September 11, 1997. Egyptian President to visit Moscow; www.egypt.mid.ru/arab/ hist/Index.html.

419

Российско-африканские отношения. История // Африка. Энциклопедия. М.: ООО Издательство «Энциклопедия». 2011. С. 125–127.

420

www.mid.ru/bdomp/dip-vest.nsf/99b2ddc4f717c733c325678700 42ee43/b954a8e/; ИТАР-ТАСС. 31 мая 2001 г.

421

Примаков Е.М. Конфиденциально… С. 332.

422

www.newsru.co.il. 6.05.2006.

423

https://ru.wikipedia.org/wiki/Мюнхенская_речь_Владимира_ Путина

424

Дипломатический вестник. 2009. № 10. С. 57.

425

Politiken (on-line). Copenhagen. July 18. 2002.

426

Iraq Report // RFE/RL. Vol. 4. № 40 (December 7. 2001).

427

См.: Peterson Scott. Russia rethinks its longtime support for Iraq // Christian Science Monitor. March 13. 2002.

428

RFE/RL Newsline. Vol. 6. № 132 (July 17. 2002).

429

Интерфакс. 17.07.2002.

430

https://ru.wikipedia.org/wiki/Иракская_война

431

Там же.

432

www.svoboda.org/content/article/27551236.html

433

Примаков Е.М. Конфиденциально… С. 328–329.

434

Там же. С. 329.

435

https://ru.wikipedia.оrg/wiki/Международные_коалиционные_силы_ в_Ираке

436

http:/www.ural.ru/business/press/783.html

437

Hong Kong Te Kung Pao (Internet Version) // FBIS-SOV-20030407.

438

Иванов Павел. Саммит в Эвиане: будущее России и G-8 // Национальный интерес. 28.05.2003.

439

Интерфакс. 24.04.2003.

440

www.golos-ameriki/content/a-33-2006-12-07…/637716.html

441

https://ru.wikipedia.org/wiki/Человеческие_жертвы_в_Иракской_войне

442

Там же; http://ru.wikipedia.org/wiki/Иракская_война

443

См.: Касаев Э.О. Российский нефтяной бизнес в Ираке // Азия и Африка сегодня. 2013. № 5. С. 37.

444

http://www.lukoil-overseas.ru/press-centre/3999.php

445

Автор использовал в этом разделе фактологический материал, собранный А.С. Ходуновым (ИВ РАН).

446

Беседа с П.В. Стегнием, март 2015 г.

447

http://www.mid.ru/maps/tr/-/asset_publisher/Fn23Klb76LY2/ content/id/432284/pop_up?_101_INSTANCE_Fn23Klb76LY2_ viewMode=tv&_101_INSTANCE_Fn23Klb76LY2_qrIndex=0

448

См.: История российско-турецких отношений. Справка // РИА Новости. 13.01.2010 — http://ria.ru/politics/20100113/204301523.html

449

См.: Гурьев А.А. Ситуация в Турции: ноябрь 2008 // Институт Ближнего Востока. 14.12.2008 — http://www.iimes.ru/rus/stat/2008/14– 12-08b.htm

450

См.: Кудряшова Ю.С. Активизация российско-турецких отношений: сущность и перспективы // Вестник МГИМО-Университета. 2012. № 5. С. 38.

451

См.: История российско-турецких отношений. Справка // РИА Новости…

452

См.: Пылев А.И. Новые горизонты российско-турецкого взаимодействия (начало ХXI в.) // Ближний Восток и современность: Сб. ст. Вып. 40. М.: ИВ РАН, Институт Ближнего Востока. 2009. С. 214–216.

453

См.: Кудряшова Ю.С. Указ. соч. С. 39–40.

454

См.: Шангарев Р.Н. Взаимодействие России и Турции в сфере энергетики // Турция: новые реалии во внутренней политике и участие в региональных геополитических процессах (материалы международной конференции. Москва. 2 апреля 2014 г.). М.: МГИМО-Университет. 2014. С. 246.

455

См.: Калашников А.М. «Голубой поток» как важный фактор развития российско-турецких отношений // Власть. 2013. № 2. С. 100–101.

456

См.: Соглашение между правительством Российской Федерации и правительством Турецкой Республики о сотрудничестве в сфере строительства и эксплуатации атомной электростанции на площадке Аккую в Турецкой Республике. 12.05.2010 — http:// archive.mid.ru/bdomp/spd_md. nsf/0/698FD49D7286689B43257F5F 00206FC1

457

См.: Кудряшова Ю.С. Указ. соч. С. 43.

458

См.: Пылев А.И. Указ. соч. С. 218.

459

См.: Гурьев А.А. Указ. соч.

460

Пылев А.И. Указ. соч. С. 209, 221.

461

Turkeyґs Political Relations with Russian Federation // Republic of Turkey. Мinistry of Foreign Affairs — http://www.mfa.gov.tr/turkey_ s-political-relations-with-russian-federation.en.mfa

462

Эти и другие документы см. на сайте МИД РФ — http:// archive.mid.ru

463

Там же.

464

Там же.

465

Хамшахри. 25.06.2013 (на перс. яз.).

466

REGNUM. 13.09.2013 — http://www.regnum.ru/ntws/polit/ 1707429.html

467

См.: Сажин В.И. Ракетно-ядерный потенциал Исламской Республики Иран. М.: МГУ. 2011. С. 33–34.

468

См.: Арбатов А. Ядерное соглашение с Ираном: феномен или прецедент? // Мировая экономика и международные отношения. 2016. № 3. С. 6.

469

Современные российско-иранские отношения: вызовы и возможности. Рабочая тетрадь // Российский совет по международным делам (РСМД). М.: Спецкнига. 2014. № XIV. С. 12.

470

Беседа с П.В. Стегнием, сентябрь 2014 г.

471

Беседа с И.С. Ивановым, сентябрь 2014 г.

472

Современные российско-иранские отношения… С. 12.

473

Интервью с И.С. Ивановым, сентябрь 2014 г.

474

Арбатов А. Указ. соч. С. 10.

475

Там же.

476

Ютяев В.И. Особенности и реализация внешней политики Исламской Республики Иран (1979–2010 гг.). М.: РУДН. 2012. С. 244.

477

См. сайт Президента России — http://www.kremlin.ru/news/ 46686

478

См.: Соглашение от 6 июля 1998 г. между Российской Федерацией и Республикой Казахстан о разграничении дна северной части Каспийского моря в целях осуществления суверенных прав на недропользование и Протокол к соглашению, фиксирующий прохождение модифицированной срединной линии, подписанный Президентом РФ 13 мая 2002 г.; подписанное 23.09.2002 Соглашение между Российской Федерацией и Азербайджанской Республикой о разграничении сопредельных участков дна Каспийского моря; Соглашение между Российской Федерацией, Азербайджанской Республикой и Республикой Казахстан о точке стыка линии разграничения сопредельных участков дна Каспийского моря» от 14.05.2003.

479

Иванов А.М. Четвертый Каспийский саммит // Запад — Восток — Россия 2014. Ежегодник. М.: ИМЭМО РАН. 2015. С. 105.

480

IMF. World Economic Outlook. October 2013. P. 75 — http:// www.imf.org/external/pubs/ft/weo/2013/02/pdf/text.pdf

481

См.: Касаев Э.О. Иран: экономическая ситуация и торговые отношения с Россией // Институт Ближнего Востока (сайт). 24.06.2013 — http://www.iimes.ru/?p=17765

482

Там же.

483

Современные российско-иранские отношения… С. 33.

484

Там же. С. 36.

485

Барзегар Кайхан. Стратегическая необходимость. Отношения Ирана и России после ядерной договоренности в Женеве // Россия в глобальной политике. № 1. Январь-февраль 2014.

486

Беседа с М.А. Конаровским, 14.03.2016.

487

Rubinstein Alvin A. Red Star on the Nile: The Soviet-Egyptian Influence Relationship since the June War. Princeton, NJ: Princeton University Press.1977. P. 147.

488

Интервью с Ю.К. Шафраником, март 2015 г.

489

См.: Dawisha Karen. Soviet Foreign Policy towards Egypt. London, Macmillan. 1979. P. 68.

490

Юрченко В.П. Египет: проблемы национальной безопасности. М.: Институт изучения Израиля и Ближнего Востока. 2003. С. 65.

491

Там же. С. 69.

492

Dawisha Karen. Op. cit. P. 68.

493

См.: Добрынин А.Ф. Сугубо доверительно. Посол в Вашингтоне при шести президентах США (1962–1986). М.: Автор, 1996. С. 434.

494

Freedman Robert O. Moscow and Middle East: Soviet Policy since the Invasion of Afghanistan. Cambridge: Cambridge University Press. 1991. P. 129.

495

Hinnebusch Raymond. The Foreign Policy of Egypt // The Foreign Policies of Middle East States / R. Hinnebusch and A Ehteshami, eds. Boulder, CO: Lynne Reinner. 2002. P. 109.

496

Юрченко В.П. Указ. соч. С. 97–98.

497

См.: Freedman Robert O. Op. cit. P. 331.

498

См.: Коммерсант. 11.12.1997. С. 4.

499

См.: Интерфакс. 17.10.2005.

500

См.: Salama A.Salama. Russia Re-visited // Al Ahram Weekly (on-line). № 693. June 3–4, 2004.

501

https://ru.wikipedia.org/wiki/Террористический_акт_в_Беслане

502

http://ria.ru/trend/visit_Putin_Saudi_Arabia_110206/

503

См.: Касаев Э.О. Россия и Саудовская Аравия: динамика энергетического партнерства и создание нормативной базы — http://www.iimes.ru/rus/stat/2010/07-09-10a.htm

504

http://www.riyadh.mid.ru/torgov_econ.html

505

http://izvestia.ru/news/416315

506

См.: Katz Mark N. Will Russia and America be allies in Iraq? // Eurasia Insight. 02.11.2004.

507

См.: Агентство военных новостей. 17.02.2005.

508

Материал представлен посольством России в ОАЭ.

509

ИТАР-ТАСС. 10.05.2004.

510

Arabic News (on-line). 20.04.1998.

511

Ibid.

512

ИТАР-ТАСС. 24.12.2001.

513

Там же. 26.02.2004.

514

Интерфакс. 23.12.2004.

515

www.stratfor.com. 24.05.2000.

516

The Current Digest of the Post Soviet Press. Vol. 56. № 21 (23.06.2004).

517

www.egypt.mid.ru/rerlations/index.html

518

Там же.

519

http:/rg.ru/sujet/2574

520

www.mid.ru/maps/eg/-/asset_publisher/g1lePFf60c7F…/402950

521

www.iimes.ru/rus/stat/2006/13-11-06f.htm

522

www.aviaport.ru

523

http://ria.ru/atomic/20150210/1046924336/html

524

http://docs.cntdl.ru/document/420218888

525

См.: Крейц А. Сирия: главный российский козырь на Ближнем Востоке. Russie.Nei.Visions. № 55. Ноябрь 2010 (IFRI, Центр Россия/ ННГ).

526

gruzdov.ru/wiki/советско-сирийское_военное_сотрудничество#

527

Тетёкин В.Н. Почему Сирия объект давления со стороны Запада? // Советская Россия. 19.12.2006.

528

Москва списывает 73 % долга Сирии // Интерфакс. 25.01.2005.

529

Интерфакс. 07.09.2010.

530

Тетёкин В.Н. Указ. соч.

531

Интервью министра иностранных дел России С.В. Лаврова сирийскому информационному агентству САНА. МИД РФ. 4.06.2009.

532

См.: Сергеев В. Резолюция 1636 «устроила всех, кроме Сирии» // Gazeta.ru. 01.11.2015.

533

См.: Medvedev. Hamas’ Mishaal discuss latest Palestinian state of аffairs // KUNA online. 11.05.2010.

534

Obama renouvelle les sanctions amèricaines centre le règime syrien // France 24. 05.04.2010.

535

http://ru.danielpipes.org/10440/falsifitsirovannye-vybory-v-egipte

536

Васильев А.М. Египет и египтяне. 3-е изд., перераб. и доп. М., 2008.

537

См.: Васильев А.М. Цунами революций не спадает // Азия и Африка сегодня. 2011. № 6. С. 4.

538

Там же. С. 5–6.

539

Беседа с М.Л. Богдановым, сентябрь 2016 г.

540

http://www.tradingeconomics.com/syria/gni-per-capita-ppp-us— dollar-wb-data.html

541

См.: Гринин Л.Е., Исаев Л.М., Коротаев А.В. Революции и нестабильность на Ближнем Востоке. М.: Московская редакция издательства «Учитель», 2015. С. 25.

542

Goldstone J. Population and Security: How Demographic Change Can Lead to Violent Conflict // Journal of International Affairs. 2002, 56/1. P. 11–12.

543

Гринин Л.Е., Исаев Л.М., Коротаев А.В. Указ. соч. С. 42.

544

http://www.iimes.ru/?p=13601

545

См.: Коротаев А.В., Зинькина Ю.В. Египетская революция 2011 года. Структурно-демографический анализ // Азия и Африка сегодня. 2011. № 6. С. 14.

546

Беседа с М.Л. Богдановым, сентябрь 2016 г.

547

https://ru.wikipedia.org/wiki/Парламентские_выборы_в_ Египте_(2011–2012)

548

Гринин Л.Е., Исаев Л.М., Коротаев А.В. Указ. соч. С. 69.

549

http://www.svoboda.org/a/25035847.html

550

См.: Гринин Л.Е., Исаев Л.М., Коротаев А.В. Указ. соч. С. 79.

551

Там же. С. 80.

552

https://ru.wikipedia.org/wiki/ Список_стран_по_ВВП_ (ППС)_на_душу_населения

553

www.tradingeconomics.com/libya/unemployment-rate

554

www.un.org/ru/documents/ods.asp?m=S/RES/1973(2011)

555

https://lenta.ru/news/2016/09/14/cameron/

556

www.dailykos.com/…/-Libyan-Opposition-s-Transitional-Nat…

557

http://dic.academic.ru/dic.nsf/ruwiki/631415

558

Подробнее см.: Костелянец С.В. Африканский фактор в йеменском конфликте // Азия и Африка сегодня. 2016. № 5.

559

https://lenta.ru/lib/14208941/

560

https://lenta.ru/news/2015/06/16/aqap/

561

https://lenta.ru/articles/2015/01/29/desert/

562

http://russian.irib.ir/tematicheskie-programi/palitika/ американские… — за-пределами-сша/item/252508-американскиебазы-в-бахрейне

563

https://en.wikipedia.org/wiki/Bahraini_protests_of_2011; http:// www.presstv.ir/detail/204568.html

564

https://ru.wikipedia.org/wiki/%D0%A8%D0%B8%D0%B8%D1%82%D1%8B

565

http://english.aljazeera.net/NR/exeres/FB4F0EBF-6EED-41C2– 8BEE-B45147E25A69.htm

566

https://lenta.ru/lib/14182483/

567

http://english.alarabiya.net/en/News/middle-east/2015/01/23/ Saudi-Prince-Mohammad-bin-Salman-appointed-defense-minister-head-of-Royal-Court.html; Simeon Kerr. Saudi king stamps his authority with staff shake-up and handouts // Financial Times. 30 January 2015.

568

См., например: http://www.rbc.ru/politics/30/03/2014/57041a 4e9a794761c0ce86e3

569

https://books.google.ru/books?isbn=1317077431

570

См.: Васильев А.М. Цунами революций // Азия и Африка сегодня. 2011. № 3. С. 6–7.

571

Там же. С. 8–9.

572

http://sputnikipogrom.com/war/16613/lockerbie/#.WBebeo— LQps

573

См., например: http://newsru.co.il/press/01nov2011/times8222. html

574

http://www.infrance.su/forum/showthread.php?t=45047

575

http://www.ned.org/apply-for-grant/ru/

576

Об этом НПО см.: www.wow.com/Alliance+For+Youth+ Movements

577

Овчинский В. Мистерии арабских взрывов… — http://zavtra.ru/blogs/2011-03-1541

578

Подробнее см.: https:// books.google.ru/books?id=6W3_ AgAAQBAJ&pg=PA72&dq=George+Soros+-+a+founder+of+Open+ Society+for+Middle+East+and+North+Africa&hl=ru&sa=X&ved=0 ahUKEwjIhYPthZnQAhUHiiwKHYPMALsQ6AEIHjAA#v=onepage &q=George%20Soros%20-%20a%20founder%20of%20Open%20 Society%20for%20Middle%20East%20and%20North%20 Africa&f=false

579

russian-bazaar.com/ru/content/19071.htm

580

https://www.nonviolent-conflict.org/wp-content/uploads/ 2016/ 03/FDTD_Russian.pdf

581

Беседа с М.Л. Богдановым.

582

См., например: http://www.vz.ru/world/2015/5/13/745005. print.html

583

http://www.inopressa.ru/article/27May2011/corriere/marshall. html

584

Нетаньяху Биньямин. Место под солнцем. Борьба еврейского народа за обретение независимости, безопасное существование и установление мира. Иерусалим: Ассоциация «Алия Эрец Исраэль», 1996. С. 382.

585

Официальный сайт МИД РФ. Обзор внешнеполитической деятельности Российской Федерации в 2009 году. С. 125; Обзор внешнеполитической деятельности Российской Федерации в 2010 году. С. 119; www.mid.ru/activity/review

586

Примаков Е.М. Конфиденциально. Ближний Восток на сцене и за кулисами. М.: Центрполиграф, 2016. С. 380.

587

Лавров С. О трансформациях в арабском мире // Иносми. 09.11.2012. Режим доступа: http://inosmi.ru/world/20121109/ 201973659.html.

588

Звягельская И. Ближневосточный клинч. Конфликты на Ближнем Востоке и политика России. М.: МГИМО (У) МИД России, ИВ РАН. Аспект-Пресс. 2014. С. 75.

589

kremlin.ru/events/president/news/10408

590

Звягельская И. Указ. соч. С. 77.

591

Там же. С. 83.

592

www.un.org/ru/documents/ods.asp?m=S/RES/1973(2011)

593

Беседа с М.Л. Богдановым…

594

cyclowiki.org/wiki/Война_в_Ливии_после_23_октября_2011_ года

595

Звягельская И. Указ. соч. С. 91.

596

Чамов В.В. Ливийская драма; видение российского дипломата // Ближний Восток, «арабское пробуждение» и Россия: что дальше?: Сб. ст. / Отв. ред.: В.В. Наумкин, В.В. Попов, В.А. Кузнецов. М.: ИВ РАН, 2012. С. 574.

597

Указ Президента Российской Федерации от 11.11.2014 г. № 715.

598

Беседа с М.Л. Богдановым.

599

http://webground.su/topic/2013/07/10/t82

600

www.vz.ru/news/2015/2/15/729768.html

601

Ведомости. 5.09.2014.

602

www.rbc.ru/rbcfreenews/20130820142436.shtml

603

www.seogan.ru

604

https://ria.ru/interview/20151116/1321889721.html

605

http://www.ved.gov.ru/exportcountries/eg_ry_relations/eg_ru_ trade/

606

См.: Ситдиков Д.Р. Защитники дружбы-2016 // Азия и Африка сегодня. 2017. № 1. С. 64–65.

607

Беседа с М.Л. Богдановым.

608

https://ru.wikipedia.org/wiki/Гражданская_война_в_Сирии

609

См.: Юрченко В.П. Сирия: проблемы национальной безопасности (военная политика и военное строительство в период правления ПАСВ 1963–2004 гг.). М.: Институт изучения Израиля и Ближнего Востока. 2004. С. 166.

610

См.: Аль-Хаят. 17.01.15.

611

Phillips Christopher. The Battle for Syria. International Rivalry in the New Middle East. Yale University Press. 2016. P. 48.

612

Demonstrations erupt across Syria as unrest sweeps on // The Scotsman. 18 March 2011.

613

Правительство Сирии ушло в отставку // РБК. 29.03.2011; В Сирии отменен режим чрезвычайного положения // Новая политика. 20.04.2011; https://ru.wikipedia.org/wiki/Гражданская_ война_в_Сирии

614

Phillips Christopher. Op. cit. P. 65.

615

Интервью представителя патриарха Московского при патриархе Антиохийском архимандрита Александра (Елисова) порталу «Интерфакс-Религия» — www.patriarchia.ru/. 29.02.2012.

616

См.: Phillips Christopher. Op. cit. P. 127.

617

Ibid. P. 130.

618

Дохийское соглашение о формировании Национальной коалиции сирийских оппозиционных и революционных сил. 11 ноября 2012 г. (на араб. яз.).

619

См.: Ходынская-Голенищева М. На правильной стороне истории. Сирийский кризис в контексте становления многополярного мироустройства. М.: ОЛМА Медиа Групп. 2015. С. 50.

620

https://ru.wikipedia.org/wiki/Гражданская_война_в_Сирии

621

9tv.co.il/ntws/2013/09/25/159457.html

622

Giraldi Philip. NATO vs. Syria // The American Conservative. 19 December 2011.

623

U.S. has secretly provided arms training Syria rebels since 2012 // Los Angeles Times. June 21, 2013.

624

См.: Phillips Christopher. Op. cit. P. 208–209.

625

www.rbc.ru./politics/27/11/2011/5703ef6b9a79477633d3a774

626

http//arabic.rt.com/news. 26.03.2013.

627

См.: Ходынская-Голенищева М. Указ. соч. С. 236–240.

628

Selon le Général Mood. Seuls les syrien ont la clé d’une issue pacifique // Le Mond. 2012, 28 Mai.

629

Ходынская-Голенищева М. Указ. соч. С. 248.

630

Phillips Christopher. Op. cit. P. 229.

631

См.: Sherlock Ruth, Blomfield Adrian. Syrian rebels launch campaign to ‘liberate’ Damascus // The Daily Telegraph. 17 July 2012.

632

Damien McElroy. Assad’s brother-in-law and top Syrian officials killed in Damascus suicide bomb // The Daily Telegraph. 18 July 2012.

633

https://ru.wikipedia.org/wiki/Отряды_народной_самообороны_(Сирия)

634

http://newsru.co.il/arch/mideast/28aug2014/syria_115.html; https://ru.wikipedia.org/wiki/Фронт_ан-Нусра

635

www.vestifinance.ru/articles/77123

636

См.: Шкаровский А. Все грани «Исламского государства». История о том, как и при чьей помощи террористическая организация стала такой большой силой // Независимое военное обозрение. 15.05.2015.

637

islamreview.ru/video/fByAXSpl5r8/

638

См.: Phillips Christopher. Op. cit. P. 197.

639

См.: Хвостик Евг. «Исламское государство» наращивает выручку // Коммерсантъ. 26.11.2014. С. 8.

640

ISIL renames itself ‘Islamic State’ and declares Caliphate in captured territory // Euronews. 30 June, 2014.

641

См.: Тарасов Ст. Ближний Восток: диагностика будущего года // Regnum. 27.12.2014.

642

Шойгу: зона влияния «Исламского государства» растет, захвачено 70 % территории Сирии // ТАСС. 11.12.2015; Шойгу оценил количество боевиков ИГ в 60 тыс. человек // РБК. 11.12.2015.

643

www.bbc.com/russian/international/2016/03/160311_is_full_story

644

ИГ пообещало уничтожить Израиль и объявило войну боевикам ХАМАС // Вести. ру. 01.07.2015; Панфилова В. ИГИЛ намерен открыть второй фронт в Центральной Азии // Независимая газета. 21.01.2015.

645

inosmi.ru/military/20151227/234929028.html

646

ЦРУ: численность ИГИЛ — 31,5 тысячи человек // Портал ISRAland — израильские новости. 12.09.2014.

647

Патрушев оценил численность «Исламского государства» в 30–50 тысяч человек // Интерфакс. 26.09.2014.

648

Там же.

649

СМИ: ЦРУ недооценило число боевиков «Исламского государства» // РИА Новости. 16.11.2014.

650

См.: Phillips Christopher. Op. cit. P. 130.

651

www.rbc.ru/rbcfreenews/55b19f769a7947fb93423ab4

652

См.: http://asiarussia.ru/news/6554/

653

Там же.

654

Там же.

655

Там же.

656

www.gay.ru/news/rainbow/2015/01/17-30568.htm

657

www.interfax.ru/world/451640

658

https://russian.rt.com/article/138527

659

См.: Phillips Christopher. Op. cit. P. 74.

660

Ibid. P. 76.

661

Ibid. P. 78.

662

См.: Lesch David W. Syria: The Fall of the House of Assad. London, Yale University Press. 2013. P. 188.

663

https://regnum.ru/news/165/8834.html

664

Usher Barbara Plett. Joe Biden apologised over IS remarks, but was he right? 7 October 2014 — http://www.bbc.com/news/world-us-canada-29528482

665

Ibid.

666

Daily Telegraph. 22.09.2015; Associated Press. 23.09.2015.

667

Usher Barbara Plett. Op. cit.

668

https://en.wikipedia.org/wiki/Saudi_Arabian_support_to_Syrian_Opposition_in_the_Syrian_Civil_War

669

lb.ua/world/2013/02/26/190716_saudovskaya_araviya_priobrela.html

670

Usher Barbara Plett. Op. cit.

671

www.reuters.com/…/us-iraq-security-germany-qatar-idUSKB

672

www.dailymail.co.uk/…/Cameron-uses-Downing-Street-talks…

673

См.: Roula Khalaf and Abigail Fielding Smith. Qatar bankrolls Syrian revolt with cash and arms // Financial Times, 16 May 2013.

674

Iidem. How Qatar seized control of the Syrian revolution // Financial Times. 17 May 2013.

675

См.: Porter Gareth. Gulf allies and ‘Army of Conquest // AlAhram Weekly. 28 May 2015.

676

https://vk.com/topic-50879056_30306182

677

См.: Phillips Christopher. Op. cit. P. 194.

678

Blanchard Christopher M. Qatar: Background and US Relations // Congressional Research Service paper. 4.11.14 — http://www.fas.org/ sgp/crs/mideast/RL31718.pdf

679

См.: Usher Barbara Plett. Op. cit.

680

https://en.wikipedia.org/…/Turkish_involvement_in_the_ Syrian_Civil_War

681

См.: Manna Haytham. Syria’s opposition has been led astray by violence // The Guardian. 22 June 2012.

682

https://en.wikipedia.org/…/Turkish_involvement…

683

Подробнее см.: kropfpolisci.com/isis.cockburn.pdf

684

https://en.wikipedia.org/…/2014_National_Intelligence_Orga…

685

Turkey resolute to clear Syria’s Manbij of PYD/PKK // Anadolu Agency. 25 October 2016.

686

См.: Phillips Christopher. Op. cit. P. 210.

687

Ibid. P. 211.

688

Cockburn Patrick. Whose side is Turkey on? // London Review of Books. Vol. 36. № 21: 8—10. 6 November 2014.

689

http://themillenniumreport.com/2015/11/columbia-u-research— paper-is-turkey-collaborating-with-the-islamic-state-isis/

690

U.S. Urges Turkey to Seal Border // The Wall Street Journal. 27 November 2015 — https://yandex.ru/yandsearch?text=US%20 Urges%20Turkey%20to%20Seal%20Border%20&lr=213&clid= 2186617

691

https://russian.rt.com/article/132488

692

CHP leader accuses gov’t of ‘protecting’ ISIL, laying ground for Ankara massacre // Hurriyet. 20 October 2015.

693

CHP head again accuses Turkish gov’t of sending arms to jihadists // Hurriyet. 16 February 2016.

694

См.: Hunter Isabel. Turkey IS supporting terrorists and Islamist groups in Syria according to leaked German government report // MailOnLine. 16 August 2016.

695

https://en.wikipedia.org/wiki/Turkish_involvement_in_the_ Syrian_Civil_War#Related_criticism_of_Turkey

696

https://news2.ru/story/385831/

697

https://en.wikipedia.org/wiki/Iranian_involvement_in_the_Syrian_Civil_War

698

How Iran Keeps Assad in Power in Syria // Inside Iran. 5 September 2011.

699

Iran boosts support to Syria // Telegraph. 21 February 2014.

700

Iran buries Guards commander ‘killed in Syria // BBC News. 5 November 2013; Saeed Kamali Dehghan. Elite Iranian general assassinated near Syria-Lebanon border // The Guardian. 14 February 2013.

701

Iran boosts military support in Syria to bolster Assad // Reuters. 21 February 2014.

702

https://en.wikipedia.org/…/Iranian_involvement_in_the_Syrian_ Civil_War

703

Iran does not seek indefinite power for Assad, senior diplomat says // The Daily Star (Lebanon). April 4, 2014.

704

How Iranian general plotted out Syrian assault in Moscow // Reuters. 6 October 2015; Jay Solomon, Sam Dagher. Russia, Iran Seen Coordinating on Defense of Assad Regime in Syria // The Wall Street Journal. 21 September 2015; Israeli official: Iran mastermind went to Russia // Business Insider. 10 September 2015.

705

www.bbc.com/russian/international/2014/09/140923_israel_downs_syrian_fighter

706

См.: Hubbard B. Al Qaeda Thrives in Syria’s Chaos // International Herald Tribune. October 3, 2013.

707

Ходынская-Голенищева М. Указ. соч.

708

Совместное заявление Президента Российской Федерации В.В. Путина и Президента Соединенных Штатов Америки Б. Обамы (Лос-Кабос). 18 июня 2012 года — http://news.kremlin.ru/ref_ notes/1244

709

Ходынская-Голенищева М. Указ. соч. С. 259.

710

См.: Hubbard B. US Faces Dilemma in Support for Syria Rebels // International Herald Tribune. 29 April, 2013.

711

Ходынская-Голенищева М. Указ. соч. С. 285.

712

Remarks by the President to the White House Press Corps. The White House. Office of the Press Secretary. 20 August 2012 — www. whitehouse.gov

713

См.: Finaud M. Syria’s Chemical Weapons: Force of Law or Law of Force? // GSCP Police Paper 2012/10.

714

Kessler G. President Obama and the ‘red line’ on Syria’s chemical weapon // Washington Post. 6 September 2013.

715

tass.ru/mezhdunarodnaya-panorama/669066

716

Une attaque au gaz aurait tué 1300 syriens // Tribune de Genève. 22 août 2013.

717

Mother Agnes Mariam of the Cross. The Chemical Attack on East Ghouta to Justify Military Right to Protect Intervention in Syria // International Institute of Peace, Justice and Human Rights. 2013 P. 23, 30.

718

Ibid. P. 27.

719

Remarks. John Kerry. Secretary of State Press Briefing Room. Washington DC. August 26 2013 — www.state.gov

720

Government Assessment of the Syrian Government’s Use of Chemical Weapons on August 21, 2013. The White House Office of the Press Secretary. August 30, 2013 — http://www.whitehouse.gov/the-press-office/2013/08/30/ government-assessment-syrian-government-s-use-chemical-weaponsaugust-21

721

Phillips Christopher. Op. cit. P. 175–179.

722

McGregor R. Obama Signals shift in strategy // Financial Times. 27 August 2013.

723

См.: Ходынская-Голенищева М. Указ. соч. С. 298; Phillips Christopher. Op. cit. P. 179.

724

См.: Allemand A. Les rebels syriens ont utilize du gaz sarin // Tribune de Genève/ 7 mai 2013.

725

Press Release from the Commission of Inquiry on Syria (chemical weapons). 6 May 2013 — http://orchr.org/EN/NewsEvents/Pages/ DisplayNews.aspx?NewsID=13298&LangID=E

726

Wroughton L. As Syria war escalates, Americans cool to U.S. intervention // Reuters/Ispos poll. 24 August 2014 — http:// www. reuters.com/article/ 2013/08/25/us-syria-crisis-usa-pollidUSBRE97000E201130825

727

См.: Phillips Christopher. Op. cit. P. 170.

728

Ibid. P. 171.

729

Ibid.

730

См.: Ходынская-Голенищева М. Указ. соч. С. 316.

731

Российско-американская рамочная договоренность по уничтожению сирийского химического оружия. Женева, 14 сентября 2013 г. — www.mid.ru

732

Ходынская-Голенищева М. Указ. соч. С. 326.

733

О договоренности министра иностранных дел России С.В. Лаврова и госсекретаря США Дж. Керри по преодолению кризиса в Сирии. 7 мая 2013 г. — www.mid.ru

734

См.: Ходынская-Голенищева М. Указ. соч. С. 263.

735

Там же. С. 69.

736

Там же. С. 264.

737

Там же. С. 266.

738

Там же. С. 65.

739

Там же. С. 71.

740

См.: Perrin J.-P. L’opposition syrienne se choisit un nouveau chef // Le Temps. 8 juillet 2013.

741

tass.ru/mezhdunarodnaya-panorama/1721384

742

Вступительное слово министра иностранных дел России С.В. Лаврова на открытии международной конференции по Сирии, Монтрё (Швейцария), 22 января 2014 г. — www.mid.ru

743

www.rbc.ru/politics/04/06/2014/57041dea9a794761c0cea5f7

744

https://ru.wikipedia.org/wiki/Президентские_выборы_в_Сирии_(2014)

745

Совет Безопасности. Шестьдесят седьмой год. 6711-е заседание. 4 февраля 2012 г. Нью-Йорк. Документ ООН S/PV.6711.

746

Совет Безопасности. Шестьдесят седьмой год. 6810-е заседание. 19 июля 2012 г. Нью-Йорк. Документ ООН S/PV.6810.

747

Совет Безопасности. Шестьдесят шестой год. 6498-е заседание. 17 марта 2011 г. Нью-Йорк. Документ ООН S/PV.6498.

748

См. полный текст доклада — http://www.parliament.uk/ business/committees/committees-a-z/commons-select/foreign-affairscommittee/news-parliament-2015/libya-report-published-16-17/

749

Совет Безопасности. Шестьдесят седьмой год. 6711-е заседание. 4 февраля 2012 г. Нью-Йорк. Документ ООН S/PV.6711.

750

Explanation of Vote by Ambassador Susan E. Rice, U.S. Permanent Representative to the United Nations, at a Security Council Adoption on the Situation in the Middle East (Syria). New York, 2011, October 4 — http://usun.state.gov/briefing/statements/2011/175027. htm

751

www.vedomosti.ru/…/10/…/660135-sovet-bezopasnosti-oon— otklonil-rossiiskii-proekt

752

Security Council draft resolution. 4 February 2012. UN Document S/2012/77.

753

Совет Безопасности. Шестьдесят седьмой год. 6711-е заседание… Документ ООН S/PV.6711.

754

https://ru.wikipedia.org/wiki/Роль_России_в_гражданской_ войне_в_Сирии

755

См.: Ходынская-Голенищева М. Указ. соч. С. 149.

756

Там же. С. 173.

757

Там же. С. 335.

758

Там же. С. 336.

759

Там же. С. 346.

760

Там же. С. 352.

761

Там же. С. 353.

762

Там же. С. 354.

763

Там же. С. 86.

764

Там же. С. 94.

765

Там же. С. 92.

766

tass.ru/amp/659895

767

Ходынская-Голенищева М. Указ. соч. С. 98.

768

Выступление министра иностранных дел России С.В. Лаврова в ходе мероприятия высокого уровня по проблематике защиты христиан. Женева, 2 марта 2015 г. — www.mid.ru

769

inosmi.ru/politic/20160328/235881120.html

770

См.: Phillips Christopher. Op. cit. P. 130.

771

Ходынская-Голенищева М. Указ. соч. С. 78–79.

772

Там же. С. 84.

773

Верховный суд признал ИГ и Джабхат ан-Нусру террористическими организациями // ТАСС. 23.12.2015.

774

В Минобороны рассказали о численности авиагруппы ВВС РФ в Сирии — tvzvezda.ru/news/vstrane_i_mire/content/2015100114597wyu.htm

775

В Минобороны рассказали о контактах с США перед началом бомбардировок Сирии — http://www.interfax.ru/world/471024

776

Выступление и ответы на вопросы министра иностранных дел России С.В. Лаврова в рамках «правительственного часа» в Государственной думе Федерального собрания Российской Федерации, Москва, 14 октября 2015 года — www.mid.ru/foreign_policy/news/-/asset_publisher/cKNonkJE02Bw/…/1852611

777

Саммит ОДКБ — kremlin.ru/events/president/news/50291

778

Сирийский гамбит // Национальная оборона. 2017. № 2 — www.nationaldefense.ru/includes/periodics/maintheme/2016/0328/…/ detail.shtml

779

Russia gave Israel advance notice of its airstrikes in Syria // The Jerusalem Post. 30.09.2015 // JPost.com

780

special.kremlin.ru/events/president/news/50380

781

Владимир Путин провел ряд встреч на полях сессии Генассамблеи ООН — kremlin.ru/events/president/news/50390

782

tass.ru/politika/2302922

783

Беседа с М.Л. Богдановым, февраль 2017 г.

784

Syrian insurgent groups vow to attack Russian force // US News & World Report. 5 October 2015.

785

Al-Qaeda Affiliate Issues Bounty for Capture of Russian Soldiers in Syria // Newsweek. 2 October 2015.

786

Syria’s Russian Jihadists Vow To Slaughter Putin’s Invading Army — vocativ.com

787

Путин: мы найдем взорвавших А321 в любой точке планеты и покараем — www.vesti.ru/doc.html?id=2687675

788

Syrian crisis: Russia air strikes ‘strengthen IS’ // BBC. 2 October 2015 — http://www.bbc.com/news/world-middle-east-34431027

789

www.bbc.com/russian/uk/2015/10/151004_cameron_uk_drone_ fleet_is_fight

790

US, allies demand Russia to halt Syria airstrikes outside ISIS

areas // Reuters. 02.10.2015.

791

Saudi Arabia demands Russia end Syria raids, criticizes Iran // Reuters. 1 October 2015.

792

Egypt says Russia’s intervention in Syria will counter terrorism // Reuters. 3 October 2015.

793

UAE Says Ready to Commit Troops to Fight Syria Jihadists // Defense News. 30 November 2015.

794

Russia, Jordan agree on military coordination on Syria // Reuters. 10 October 2015.

795

См.: Gutman Roy. US Kurdish allies welcome Russian airstrikes in Syria — www.mcclatchydc.com/news/nation…/article37394991.html

796

Cooper Michael D. Shear, Cooper Helene, Schmitt Eric. Obama Administration Ends Effort to Train Syrians to Combat ISIS // The New York Times. 9.10.2015 — https://www.nytimes.com/2015/10/10/world/middleeast/pentagon-program-islamic-state-syria.html

797

Obama authorizes resupply of Syrian opposition. 05.10.2015 — www.cnn.com/2015/10/…/russia-ground-campaign-syria-isis….

798

tass.ru/armiya-i-opk/2462963. 23.11.2015.

799

Начальник Главного оперативного управления Генштаба РФ Андрей Картополов рассказал о результатах применения крылатых ракет по боевикам в Сирии — function.mil.ru/news_page/country/more.htm?id= 12060062@egNews

800

В Минобороны России прошла военно-научная конференция по обобщению опыта применения российской группировки в Сирии — function.mil.ru/news_page/person/more.htm?id= 12089864@egNews

801

Сирийский гамбит…

802

Russian and US Defence Ministries signed Memorandum of Understanding on Prevention of Flight Safety Incidents in the course of operations in the Syrian Arab Republic — Syria.mil.ru/news/more.htm?id=12061345@ egNews

803

Беседа с М.Л. Богдановым.

804

Совещание о действиях Вооруженных сил России в Сирии. 17.11.2015 — kremlin.ru/events/president/news/50714

805

Там же.

806

Там же.

807

Беседа с В.В. Наумкиным, апрель 2017 г.

808

Встреча с президентом Сирии Башаром Асадом — kremlin. ru/events/president/news/50533

809

Rozen Laura. On eve of Syria peace talks // Al-Monitor, 28.10.2015 — http://www.al-monitor.com/pulse/originals/2015/10/us— welcome-iran-syria-peace-talks-html#

810

Final declaration on the results of the Syria Talks in Vienna as agreed by participants — http://eeas.europa.eu/statements-eeas/2015/ 151030_06.htm

811

Заявление международной группы поддержки Сирии, Вена, 14 ноября 2015 года — www.mid.ru/foreign_policy/news/-/asset_ publisher/cKNonkJE02Bw/…/1941109

812

Loveluck Louisa. Assad can stay in power «three months or longer», says Hammond // Telegraph, 2.10.2015.

813

Лавров назвал условия прекращения операции РФ в Сирии // NEWSru, 3.02.2016.

814

Backed By Russian Jets, Syrian Army Closes In On Aleppo // Reuters. 4 February 2016.

815

Резолюция СБ ООН № 2268. Полный текст — https://cont. ws/post/211701

816

AFP, 27.03.2016 — http://news.yahoo.com/civilian-deaths— drop-four-low-syria-truce-monitor-182900708.html

817

Путин приказал начать вывод воинской группировки России из Сирии — www.interfax.ru/world/498433

818

Сирийский гамбит.

819

Встреча с военнослужащими Вооруженных сил России — special.kremlin.ru/events/president/news/51526

820

Там же.

821

Де Мистура призвал Россию и США восстановить перемирие в Сирии — https://vz.ru/news/2016/4/28/807822.html. 28.04.2016.

822

Беседа с М.Л. Богдановым.

823

syria.mil.ru/news/more.htm?id=12087685@egNews

824

См.: Курды отвоевали Манбидж у ИГИЛ // ИА REGNUM — https://regnum.ru/news/polit/2166517.html

825

tass.ru/politika/2467403

826

Там же. 3407975

827

www.golos-ameriki.ru/a/3478828.html. 24.08.2016.

828

См.: Jones Dorian. Tensions flare between Turkey, Kurds over Syria’s Manbij. 13.09.2016 — www.voanews.com/a/turkey-kurds-ypg-manbij/3505519.html

829

Беседа с В.В. Наумкиным.

830

Сирийская армия заявила о выходе из режима прекращения огня — www.vz.ru/news/2016/9/19/833433.print.html

831

tass.ru/politika/3634222/. 19.09/2016.

832

Iranian troops prepare to aid Russia with Syrian ground assault, officials say // Fox News. 4.10.2015.

833

Barnard Anne and Shoumali Karam. U.S. Weaponry is turning Syria into Proxy War with Russia — www.nytimes.com/2015/10/13/ world/middleeast/Syria-russia-airstrikes.html?_r=o

834

Министр обороны России объявил о начале масштабной гуманитарной операции по оказанию помощи мирному населению сирийского города Алеппо — function.mil.ru/news_page/ person/more.htm?id=12091022@egNews

835

https://rns.online/…/SHoigu-rasporyadilsya-napravit-vZHenevu-na-peregovori-po-Si..

836

Шойгу объявил о прекращении ударов в районе Алеппо — www.rbcru/politics/18/10/2016/5805cb099a7947cf30346433

837

Беседа с В.В. Наумкиным.

838

Путин заявил о подписании документов о прекращении огня в Сирии — www.interfax.ru/world/543625

839

Беседа с В.В. Наумкиным.

840

См.: Концепция внешней политики России (утверждена Президентом Российской Федерации В.В. Путиным 30 ноября 2016 г.) — ww.mid.ru/foreign_policy/news/-/asset_publisher/ cKNonkJE02Bw/…/ 2542248

841

Путин: в ИГ воюют от 5 до 7 тысяч выходцев из СНГ — www.bbc.com/russian/news/2015/10/151016_putin_cis_isis

842

Декларация о государственном суверенитете Украины (1990) — https://ria.ru/spravka/20150716/1127839049.html

843

Концепция внешней политики России…

844

Резолюции Организации Объединенных Наций № 242 и 338 — jhistory.nfurman.com/teacher/06_166.htm

Content

Алексей Васильев
От Ленина до Путина. Россия на Ближнем и Среднем Востоке

Введение

Часть первая От мессианства к прагматизму

Глава 1 Истоки

Глава 2 Взлеты и падения Хрущева

Глава 3 Вверх по лестнице, ведущей вниз

Время Леонида Брежнева

Поражение, обернувшееся успехом

Ближний Восток в советской военной стратегии

Полупобеда, ставшая поражением

Скольжение по наклонной плоскости

Упущенные возможности

Человеческое измерение

Глава 4 «Пламенные революционеры, верные друзья». СССР и коммунистическое движение

Глава 5 Экзотический аравийский цветок

Глава 6 Зазеркалье, или Процесс принятия решений

Четырехугольник: МИД — международный отдел ЦК КПСС — разведка (КГБ) — Министерство обороны

Личности в большой политике

Дипломаты. Их плюсы, минусы, возможности

Глава 7 Афган: незаживающие раны России

«Не потерять Афганистан»

«Молчит история»

Логика рокового решения

В поисках выхода

Глава 8 Закат мессианства. Время Михаила Горбачева

Глава 9 Политика внешняя, политика внутренняя. СССР — Израиль — палестинцы

Глава 10 Бури в чужих пустынях. Последнее танго Горбачева

Часть вторая Пределы прагматизма

Глава 1 Окаянные девяностые

Игнорировать нельзя вмешиваться…

Мадридский процесс и дальнейшая судьба «матери всех конфликтов»

Россия — Израиль. «Дружба» с оговорками

Минные поля Ирака

Турция стала привилегированным торговым партнером

Нелегкое движение навстречу друг другу

Желанный партнер

Глава 2 Возвращаться. Но как?

Попытки сохранить Ирак в качестве партнера

Годы и плоды реального прагматизма. Российско-турецкие отношения

«Добрый сосед, а соседей не выбирают». Российская Федерация и Иран

Афганистан далекий, но кое в чем близкий

Россия — страны Аравии: кое-какие плоды

Партнерство, но не союз (Россия и Египет в нулевых годах)

«Главный российский козырь на Ближнем Востоке»

Глава 3 Дети пожирают свои революции. Россия не вмешивается

«Революции» с лицом «Фейсбука» или просто «фитна»?

Причины. Движущие силы. Следствия

Специфика от страны к стране

Роль личностей

Действовал ли «вашингтонский обком»?

А что Россия?

Особые отношения с Египтом

Глава 4 Сирийская трагедия. Рождение чудовищ

Порочный круг насилия

Маленькие и большие монстры

Региональные и глобальные игроки

Что делать России?

Попытки организовать процесс политического урегулирования

Ядовитые газы

Попытка внутрисирийского диалога

Совет Безопасности ООН: четыре вето и кое-какие совместные решения

Демонизация Башара Асада. СПЧ и западные СМИ

Терроризм. «Экстремисты» и «умеренные»

Раковая опухоль и ее метастазы

Глава 5 Аргумент Воздушно-космических сил

Две стороны одной медали

На войне как на войне

Победа? Нет. Переговоры

Россия — Турция — курды

Алеппо

Заключение

Примечания

Комментарии