Елена Селестин

Тициан. Любовь небесная – земная

© Селестин Е., 2017

© ООО «Издательство «Э», 2017

Венера

«Что до меня, то я хотел бы, чтобы после моей смерти Господь превратил меня в гондолу или в навес к ней (felce), a если это слишком, то хоть в весло, в уключину или даже ковш, которым вычерпывается вода из гондолы».

Пьетро Аретино (1492–1556)

«Венецианцы, глупцы, все с морем брачуются,

А турки давно в любовниках ходят»

Иоахим дю Белле (1522–1560)

– Тициан, под ноги смотри, шлепнешься в канал!

– Хоть сегодня не цепляйся ко мне, рыжий.

Тем утром майские небеса были ярко-синими, как в горах, в родном селении братьев Вечеллио.

В день Вознесения Господня праздновалось обручение Венеции с морем – Ла Сенса. «Серениссима»[1] – так называли венецианцы свой город – сияла всеми оттенками, какие можно представить. Колокола церквей ликовали, прославляя Ла Сенсу то по очереди, то все разом. Фасады дворцов с арочными окнами, с вкраплениями античных колонн и розетками складывались в орнамент, похожий на пестрое покрывало. Гондолы и барки, украшенные живыми цветами, напоминали плавучие сады. Какая яркая толпа заполнила улицы, набережные! Можно было увидеть самые удивительные одежды, меха и шляпы, нигде в Средиземноморье не собиралось такой разноязыкой и цветастой, невероятно нарядной публики.

Тициану Вечеллио в этой толпе было приятно считать себя венецианцем, частью общности, которую Петрарка назвал «нацией моряков, всадников и красавиц», впрочем, поэт строго осудил жителей республики за «исковерканный язык и непомерную вольность поведения». Тициан за пять лет, проведенные в Венеции, – кроме сырых и холодных месяцев, когда им с братом Франческо приходилось уезжать в родительский дом в Альпах, – хорошо узнал Серениссиму и надеялся, что город принял его. Разве не научились они с братом под присмотром мастера Дзуккато, ставшего их первым наставником, класть мозаику в Сан-Марко? Благодаря этой работе они прикасались к сердцу Венеции, каждый день видели ее святыни, свезенные со всего света, были причастны к ним. Разве не был он, Тициан Вечеллио, затем принят в лучшую мастерскую города, к Джованни Беллини? А тонкий свиток, который Тициан со вчерашнего дня носил на груди, доказывал, что он теперь не просто безвестный молодой художник, делающий первые не слишком удачные шаги в ремесле живописца. Он особенный, его заметили!

Солнце с самого утра будто светило не всему миру, а лишь Серениссиме. «Мы просим тебя, Боже, даровать нам это море, просим ниспослать всем, кто плавает по нему, мир и спокойствие» – так молились венецианцы, так завершил епископ торжественную мессу. Затем епископ перешел на церемониальную барку дожа – позолоченный буцентавр, задрапированный пурпурным шелком. Он преподнес ему очищенные каштаны, освященное красное вино, букет роз в серебряной вазе и благословил приготовленный перстень. Дож Республики Леонардо Лоредан, старик с лицом умного верблюда, – в золотом одеянии, в однорогой шапочке, – поднявшись со своего трона, бросил перстень в море, произнеся традиционное: «Мы обручаемся с тобой, о море, в знак истинного и вечного владычества светлейшей Республики Венеции». Толпа наблюдала за церемонией с берега, зрители обсуждали каждый жест, каждый шаг дожа; всем, кроме новых иностранных гостей, были известны тонкости древней ежегодной церемонии. «Благодарение Богу, а также тебе, о прославленный дож Венеции, Далмации и Кроации, – спасение, честь, жизнь и победа, и помоги тебе Святой Марк!» – скандировала толпа. Леонардо Лоредан пригласил на буцентавр и обнял по очереди каждого нобиля из числа тех, с кем он ссорился в этом году. Одновременно капитан галерного флота Венеции парадным строем провел корабли, украшенные цветами и лентами, по Гранд-каналу.

У моста Риальто на площади можно было купить, рассмотреть или продать все что угодно. Здесь хохотали и толкались, глазея на балаганы и «живые пирамиды», наблюдали за кулачными боями. Уличный пир устраивал каждый цех ремесленников, угощали щедро. Запивая вином кусок жареного мяса, можно было посмотреть, как вслед за флотом республики по Гранд-каналу проплывали разноцветные суда жителей острова Мурано: на их мачтах хлопали особенно яркие флаги, на борту кукарекали петухи редких пород. Потом началась «женская регата», барками управляли крепкие простолюдинки, жительницы Лидо. Короткие юбки, фартуки, волосы молодых девушек, красиво развевающиеся на ветру, – что может быть приятнее мужскому глазу?

Братья Вечеллио и братья Дзуккато протиснулись на Пьяццу: по ней колоннами шли ремесленники, каждый цех отличался и одеждой, и штандартами. Кузнецы несли цветы и свои знамена, гудели в трубы. За кузнецами шли меховщики в соболях, за ними прядильщики, после парада музыкантов перед Дворцом дожей появились капитаны парусных судов в белой одежде с нашитыми красными звездами. Процессия ткачей была разделена: отдельно шли мастера по льну, отдельно – шерстянщики, за ними мастера-одеяльщики, и все в венках из позолоченного бисера. Знамена и одеяния всех цветов, музыка, шум!

Из-за толчеи Франческо и Тициан потеряли из виду братьев Дзуккато. К полудню Тициану стало трудно выносить многоцветье, слившееся в звучащую радугу. Он решил все же посмотреть на выход стеклодувов, они выступали в одеяниях алого цвета, отделанных мехом, бережно несли хрупкие сосуды удивительных форм и оттенков. Где еще увидишь такие изящные изделия, которые вскоре будут проданы по всему свету?

– Фонарщики! Фонарщики идут! – Франческо потащил младшего брата туда, где мастера несли разноцветные фонари с птицами внутри. Поравнявшись с палаццо Дукале, фонарщики выпустили голубей. Толпа ахнула, мальчишки засвистели – и снежное облако вспорхнуло над крышами. Рядом с Тицианом кто-то поскользнулся и упал в канал, обрызгав праздничные юбки женщин, другой нарочно прыгнул вслед, еще одного столкнули. Хохоча и громко переругиваясь, мокрых шутников стали вытаскивать из воды.

За фонарщиками пошли цирюльники, следом мастера по гребням, потом менялы, еще прошел цех сапожников, за ними – торговцы шелком и бархатом. Замужние матроны, а также и куртизанки спешили увидеть выход золотых дел мастеров. Ювелиры несли на бархатных подушках ожерелья, венки и браслеты из изумрудов и бриллиантов, на шеях у них висели цепи хитроумных плетений. Вокруг ценительниц украшений толклись любители поглазеть на очаровательных женщин, сегодня можно было подойти близко к красавицам, заглянуть им в лицо. Слуги, сопровождающие патрицианок и дорогих куртизанок, пытались расчистить место вокруг них, но толпа напирала. Тициан стал выбираться из толчеи, как вдруг заметил женщину, подобную которой не видел прежде.

Франческо восхищенно присвистнул, а Тициан почувствовал странную дрожь: ему казалось, что красавица смотрит ему прямо в переносицу – пристально, не мигая. Она парила над толпой, как грозный корабль над людским морем. Хотя было ясно, что просто ее дзокколи (туфли на высокой подошве, которые венецианцы называли попросту «копыта») выше, чем у других дам, тоже господствовавших над толпой. Незнакомка была явно нездешней. Тициан застыл, как перед мощным явлением природы, ему чудилось, что он чувствует ее аромат, напоминающий о сказочных женщинах из гарема султана. Дама была яркой брюнеткой с белой кожей и светлыми глазами, смотрела со странным выражением то ли высокомерия, то ли страдания.

Красавица обернулась и что-то произнесла, при этом ее лицо осталось бесстрастным. Она опиралась на головы грумов, двух темнокожих подростков, одетых в белые одежды. Те стали хихикать, гримасничать по-обезьяньи и показывать длинными пальцами, как почудилось Тициану, именно на него. Тициан был самым высоким мужчиной в толпе, хотя удивительная дама на своих дзокколи была еще выше.

Через мгновение он поспешил в сторону рынка на Риальто, на прощание крикнув брату, чтобы тот остался на Пьяцце. Убегая, Тициан оглянулся: брюнетка с помощью слуг передвинулась в толпе, развернувшись неуклюже, как тяжеловесная галера, но ему удалось увидеть ее плащ изумрудного цвета и каскад полупрозрачных покрывал на плечах.

Тициану хотелось попасть на Риальто без брата, чтобы выбрать себе новую одежду и при этом не выслушивать ворчание бережливого Франческо. На полпути он остановился, чтобы перевести дух, потрогать свиток на груди под курткой и кошелек со сбережениями у пояса; сокровища были на месте. Однако старший Вечеллио вскоре нагнал брата, и они пошли по ярмарке вместе, пока не оказались около прилавка с нарядной одеждой. Тициан под пристальным взглядом смуглого торговца-египтянина взял в руки короткий плащ из синего бархата с тонкой меховой оторочкой.

– Как тебе? – Тициан забросил полу плаща на плечо.

– Ты похож на нобиля из Золотой книги, – добродушно рассмеялся Франческо и двинулся дальше вдоль ярмарочных рядов.

– Я возьму этот плащ! – крикнул Тициан торговцу, и тот стремительно кинулся к покупателю, раскинув руки.

– Спятил ты, что ли? Какой из тебя нобиль, дубина? – Брат в два прыжка вернулся, сорвал с него плащ и бросил в египтянина; бархат облепил лысую голову торговца, и тот начал приплясывать, как бык на арене, пытаясь освободиться. – Вот напишу отцу, что ты транжиришь деньги!

– Я беру, – повторил Тициан, притянув плащ к себе. Лицо торговца появилось из-под бархата, черные глаза смеялись, хоть он и состроил испуганную мину.

Франческо попытался схватить Тициана за руку:

– Он просит три дуката, опомнись!

Когда-то в Сан-Марко им платили четверть дуката в месяц на двоих.

– Отцепись, – отмахнулся Тициан и протянул деньги египтянину.

– Ох, принесет этот расчудесный плащ тебе тако-ое счастье, парень, – затянул торговец. – Сказочную удачу!

– А ну отдай деньги, ты! Мой брат пошутил! – Франческо угрожающе надвинулся на египтянина, тот проворно забежал за прилавок, словно умная крыса, и спрятался. – Я тебе покажу, как морочить голову людям, сейчас переверну здесь все и выброшу в канал твои паршивые тряпки! – пригрозил старший Вечеллио торговцу.

– Пойдем! Мне нужен как раз такой, – Тициан ухватил брата за руку.

Вокруг смеялись, глядя, как препираются друг с другом и тянут в разные стороны дорогую материю крепкие высокие парни, явно из деревенских, очень похожие друг на друга. Тот, что ругался, был более коренастым, с рыжими кудрями, а второй – более стройным и темноволосым.

– Может, перстней прикупишь? Глянь, у нас лучшие золотые перстни! – крикнули из соседней лавки.

– Хочешь понравиться красотке из Кастеллетто – лучше купи перчатки, она не заметит твои ручищи! – закричали с другой стороны. Тициан, зажав плащ под мышкой, торопливо пошел вдоль торговых рядов, натыкаясь на горожан. Франческо бежал за ним, выкрикивая:

– Вернись! Вернись, кому сказал!

Тициан быстро завернул за угол на Калле Россе.

Дома разгорелась такая ссора, что кухарка Рина, опасаясь драки между братьями, сбежала на улицу. Тициану пришлось объясниться с братом: он достал свиток и под взглядом Франческо, которого трясло от негодования, аккуратно развязал тонкий алый шнурок.

– Посмотри, вот взгляни, что здесь написано, – Тициан старался говорить спокойно, но голос его ликовал. – Меня пригласила к себе сама Катерина Венета!

– Когда пригласила?! – остолбенел Франческо.

– Завтра – Катерина Венета…

– Это Катерина Корнаро, что ли, сама королева Кипра?

– Да! – счастливо рассмеялся Тициан. – Она устраивает пир в своем палаццо на Гранд-канале. И меня пригласила на свой праздник! Вчера у Джамбеллино мне передали письмо, вот почитай: молодому Вечеллио Тициану, художнику из Кадора, мы предлагаем почтить нас присутствием. Смотри, какая подпись, здесь ее печать. – Тициан приплясывал от радости и был готов расцеловать душистую бумагу.

– А меня… там сказано про меня тоже?! – Брат взял свиток.

Наступил момент, которого боялся Тициан.

– Нет.

– Ясно, – Франческо в раздражении отбросил приглашение, Тициан еле успел поймать, – значит, ты даже не сказал этим людям, что у тебя есть брат? Родной брат?! Как ты можешь так поступать со мной! – Он в бешенстве выплеснул на пол вино из кружки.

– Когда она приходила в мастерскую и с ней толпа важных людей, Джамбеллино никого из нас ей не представил. Мне надо узнать их хоть немного, Франческо, и тогда, поверь, мы снова вместе…

– А почему она позвала именно тебя?

– Наверное, ей показали Пьету, где я прописал складки платья Магдалины и деревья на заднем плане. Может, Катерина… или кто-то из тех, кто был рядом, обратил внимание на мою работу, – оправдывался Тициан. – Думаю, так это произошло.

– Значит, ты все же ее видел? Какая она?

– Только издали. Джамбеллино сказал, чтобы все ушли, мы отправились на кухню и вернулись, только когда ее уже не было.

– А как же она узнала, что ты писал складки и что-то там еще?

– Ты допрашиваешь, будто ты Совет Десяти, а я вор какой-нибудь! – не выдержал Тициан. – Чем я вообще виноват, сам подумай! Это счастливый случай для нас обоих!

Франческо пил вино и злился, он всегда обижался надолго и мирился тяжело.

– Потому что, Тициан, если ты помнишь, мы поклялись отцу, что всегда будем вместе, будем помогать друг другу, а ты теперь хочешь везде ходить без меня. Завтра будешь пировать с богачами, а я что – должен дома хлебать пустой суп и радоваться? Ха-ха, вот спасибо!

Тициан напомнил брату, что, когда он решил покинуть удобное место подмастерья у добрейшего Бастьяно Дзуккато, Франческо наотрез отказался последовать за ним – сказал, что раз они нашли работу, которая никогда не закончится, то нечего искать других приключений. Класть мозаику в Сан-Марко – это действительно работа бесконечная, республике всегда нужны будут мозаичисты, чтобы выкладывать новые композиции и реставрировать старые, выложенные византийцами столетия назад. Однако Тициану стало скучно. К тому же у мастера Дзуккато двое сыновей: симпатичные ребята, не слишком работящие, но и не безнадежно ленивые. Отец наверняка передаст свою должность и дело одному из них, а быть всю жизнь на подхвате у братьев Дзуккато Тициану не хотелось. И главное – он мечтал писать темперой и масляными красками, хотел научиться живописи, чтобы в будущем создавать свои образы, иметь собственную мастерскую. В Сан-Марко они с Франческо трудились от зари до зари и получали по двадцать сольдо в месяц, не было времени на то, чтобы заниматься рисунком или учиться чему-то. Знакомый как-то подсказал, что мастеру Джентиле Беллини нужен подмастерье, и Тициан рискнул уйти. Мастер Дзуккато сразу взял на место Тициана другого парня.

– Франческо, думаешь, мне не страшно было одному идти наниматься к старшему Беллини?

– С какой стати, Тициан, я должен был бежать за тобой? И чем плохо было тебе у Дзуккато? Он тоже виноват, твердил, что у тебя получается лучше, чем у других. Вот ты загордился – и получил! Я не такой дурной, люблю надежность в любом деле, как наш отец!

Тициан чуть было не остался без работы. Джентиле Беллини, нервный старик, похожий на засушенного кузнечика, – Тициану казалось, что ему лет сто, – прославился тем, что в свое время работал в Турции у свирепого султана Махмеда Второго по поручению Совета Республики. Рассказывали, что однажды султан заметил Джентиле, что артерия на отсеченной голове Иоанна Крестителя написана им неправдоподобно. Строптивый Джентиле возражал султану, утверждая, что на его картине все прописано верно. И тогда Махмед Второй встал и в одно мгновение снес голову рядом стоящего слуги, а затем взял ее в руки и показал художнику, в чем была его ошибка. Может, эта байка и была придумана, и неизвестно, как там на самом деле старый Джентиле общался с султаном, но в своей мастерской на Дорсодуро он орал на помощников так, что было слышно через канал и по всей Джудекке. Иногда на его крик прибегали стражники проверить, все ли в мастерской остались живы. Хотя, надо отдать должное, руки Джентиле распускал редко, у него на это просто не хватало сил. Тициану сразу очень понравилось, что в мастерской писали и маслом, и темперой, – он жаждал изучить обе техники. Но не успел.

Пока Тициан в мастерской растирал яичные желтки и просеивал пигменты для темперы, все шло хорошо, он любил работать тщательно. Но вскоре мастер поручил ему скопировать и увеличить рисунок для новой алтарной росписи, ведь Тициан, когда пришел наниматься к Джентиле, сказал, что в Сан-Марко ему приходилось рисовать картины для новых мозаичных композиций. На самом деле они с братом только подбирали материал для реставрации фрагментов старых византийских мозаик. В общем, рисунок у Тициана не получился. Мастер долго орал, что ему нужен рисовальщик и что все вокруг – безрукие тупицы, потом в сердцах прокричал, чтобы Тициан проваливал и больше не появлялся в его мастерской. Выгнал с позором. Вероятно, можно было умилостивить старика, вернуться и продолжать работать, но Тициан не смог заставить себя унизиться.

Несколько дней юноша был в отчаянии, плакал, чего с ним не случалось с раннего детства. Потом решил, что месяца два сможет продержаться, не уезжать из Венеции и за это время постарается взять у города то, что возможно: будет ходить в Сан-Марко и копировать, зарисовывать углем старые библейские миниатюры, будет делать зарисовки картин и фресок в других храмах, есть будет мало, спать по пять часов. Если за это время не случится чудо, не найдется работа, то он вернется в Пьеве-ди-Кадоре к родителям. О дальнейшем Тициан старался не думать, хотя предполагал, что на родине сможет за еду и кров расписывать храмы в монастырях и в маленьких городках по соседству.

Чудо случилось. Тот же знакомый, молодой художник Лоренцо Лотто, разыскал его и сказал, что на сей раз младшему из братьев Беллини – Джованни – нужен помощник, выносливый и старательный. Лотто и сам уже несколько лет работал в этой мастерской. Тициану повезло сказочно, потому что работы Джамбеллино, как все называли младшего Беллини в городе, нравились ему гораздо больше, чем «засушенные», как и его физиономия, творения старшего из братьев. И вот три года уже как Тициан трудится в мастерской Джамбеллино на Сан-Лио. Пока еще мастер не поручил ему ни одной самостоятельной работы, но фрагменты Тициан прописывал. В мастерской работали только маслом, на досках и на холсте, что давало, по сравнению со старой техникой – темперой, больше возможностей в передаче оттенков цвета и состояния воздуха. В свободное время Тициан увлеченно рисовал.

Джамбеллино не был таким добродушным, как первый наставник Тициана, Дзукатто, но и не кричал, как Беллини-старший. Кроме того, Джамбеллино занимал должность главного художника Республики. Правители города и нобили часто посещали мастерскую на Сан-Лио, делали заказы. Втайне Тициан мечтал о том, чтобы связи и положение Джамбеллино помогли и ему обрести золотую удачу. Похоже, он не ошибся!

* * *

Вот только новый плащ – это еще не весь костюм. У Тициана были отложены деньги на тонкую рубашку и бархатный берет, но из-за дурного нрава Франческо ему придется пойти к королеве в старой одежде. Тициан накануне почистил свои вещи: кожаные чулки, полотняную куртку, натер башмаки маслом и утром попросил кухарку завить ему волосы на концах, впервые в жизни. Рина не умела этого делать, она раскалила на огне большой корабельный гвоздь и волосы ему сожгла. Тициан спрятал паленые пряди под потертый берет, чувствуя, что выглядит нелепо.

Брат ни вечером ни утром с ним разговаривать не пожелал, так что Тициан отправился в палаццо Корнер без доброго напутствия. Нанимать гондолы они с братом не привыкли, зато знали все мосты и закоулки, передвигались по городу в основном бегом.

По дороге он думал об одной из самых известных и необычных дам в Венеции, о Катерине Венете. Ей исполнилось уже пятьдесят лет. Не кто иной, как Беллини-старший писал недавно ее портрет, и надо отдать должное мастеру, который в свое время не испугался, не укоротил на портрете нос уродливого султана. Джентиле Беллини так же не приукрасил и знаменитую Катерину, написал ее отяжелевшей матроной, проницательной и уставшей. «Глядя на такое лицо, на маленькие умные глаза, – подумал Тициан, – вспоминается библейское изречение: «Во многой мудрости много печали». Кстати, Альбрехт Дюрер (Альберо Дуро, как его звали в Венеции) тоже рисовал лицо Катерины, не приукрашивая, а вот все другие многочисленные ее портреты последние тридцать лет изображали цветущую красавицу.

Род Корнаро, к которому принадлежала Катерина, древний и богатый: за несколько веков были в их семье и дожи, и прокураторы Венеции. По матери Катерина была связана с родом византийских императоров, однако тонкостей и фамилий Тициан не помнил. В четырнадцать лет Катерину Корнаро выдали замуж за короля Кипра, Иерусалима и Армении. Тициан не вспомнил с ходу, как звали ее супруга, но главное знал: Совет Республики накануне свадьбы провел уникальную церемонию – Республика Венеция «удочерила» Катерину Корнаро. То есть символически после этой процедуры отцом ее стал считаться Святой Марк (Тициан усмехнулся, вспомнив шутки венецианцев, а особенно флорентийцев и иностранцев по этому поводу), а матерью – да, сама Серениссима. И стала Екатерина Корнаро официально зваться Екатериной Венетой, дочерью Венеции. Считалось, что это было сделано для того, чтобы благородный король Кипра (тут Тициан вспомнил, что король был из рода Лузиньянов, те самые Лузиньяны, что вели родословную от змееподобной феи Мелюзины) не оскорбил мезальянсом свое порфироносное величество. Но в действительности дела обстояли иначе. Король Кипра был должен клану Корнаро сотни тысяч золотых дукатов и остро нуждался в новых кредитах, поэтому был рад жениться на Катерине. А Серениссима, «удочеряя» Катерину, заботилась о том, чтобы права наследования новой королевы никем не могли быть оспорены. И в случае если вдруг она овдовеет, – а почему-то Совет Десяти предвидел именно такой поворот событий, – то сразу станет законной королевой Кипра, Иерусалима, Армении… Муж Катерины умер от внезапной желудочной колики, на охоте, вдали от врачей и свидетелей, спустя всего год после свадьбы. Ее сын-младенец погиб, не отметив свой первый день рождения. Катерина Венета стала единовластной правительницей Кипра в шестнадцать лет. Но интриги на острове-государстве продолжались еще долгие годы, в них участвовали венецианские представители, в том числе брат Катерины и ее дядя, испанские посланники и агенты, аристократия Кипра, множество шпионов со всей Европы. Королева Катерина Венета могла выйти замуж за любого из европейских аристократов, но Серениссима (ее названная мать) не могла и не хотела допустить потерю вожделенной территории. После разнообразных, в том числе кровавых маневров Совета Десяти, Катерина отреклась от престола в пользу Венеции и отдала королевство «приемным родителям». Только так она смогла сохранить собственную жизнь. В обмен Совет Десяти в специальном декрете прописал все условия для нее: годовую ренту, новое поместье с замком в городке Азоло близ Венеции, неприкосновенность. Катерина так устала от придворных и политиков, что, вернувшись в родную Венецию, общалась только с учеными, философами, художниками, поэтами, с нобилями из числа самых просвещенных. За двадцать лет она создала королевство, которое никто не мог у нее отнять, – королевство разума и гармонии.

Тициан стал гадать, кого он может увидеть сегодня. Скорее всего, будет художник Лоренцо Лотто, хотя это не точно. Может, из всей мастерской Джамбеллино выбрали только его, Тициана? Как самого способного? А вот художник Джорджо да Кастельфранко по прозвищу Джорджоне был приглашен наверняка. Тициан видел его лишь издали, однако все знали, что и Катерина Венета и другие нобили обожают Джорджоне. Чем он им так особенно полюбился, Тициан не мог понять: картин Джорджоне было известно немного, мало кто их видел, младшему Вечеллио пока не удалось полюбоваться ни одной. Еще его беспокоило, что на приеме у королевы наверняка соберутся врачи, философы, издатели, они станут рассуждать о заумных предметах, – а среди ученых людей он не чувствовал себя уверенно.

Перед парадным крыльцом палаццо Тициан задержался, поправил плащ и волосы под беретом, на всякий случай достал письмо-приглашение и стал подниматься по лестнице мимо античных статуй, которые, как ему казалось, улыбались благосклонно. Слуги у дверей склонились перед ним, один из них протянул руки, чтобы принять плащ, чего Тициан никак не ожидал и сделал вид, что не понял, что его хотят раздеть. Привратники переглянулись, но пропустили его. В парадном зале, расписанном золотом и лазурью, уже собралось человек двадцать. Тициан встал у стены, не зная, как себя вести. Люди беседовали, сбившись в группы, на него никто не оглянулся. Из соседнего зала послышался резкий женский голос, а затем появилась Катерина Венета, она на ходу беседовала с приземистым человеком, у которого были короткие ноги, длинный торс и тонкая шея, из-под шляпы-колпака красиво спадали на плечи рыжеватые локоны. Рядом с ними шла изящная женщина, Тициан узнал вчерашнюю брюнетку, которая без дзокколи оказалась невысокой и передвигалась без помощи слуг. Брюнетка держалась близко от Катерины, было похоже, что это родственница или компаньонка королевы, за ними семенил мальчик-грум, которого Тициан уже видел. Лакей установил кресло для Катерины Венеты в углу зала, а незнакомка встала за ним, надменно оглядывая присутствующих. Гости подходили к хозяйке, Катерина беседовала с каждым. Тициан понимал, что и ему надо поблагодарить за приглашение и назвать себя, но не представлял, как он будет это делать.

День стоял жаркий, женщины в зале прикрывали плечи и грудь лишь легкими прозрачными тканями. Тициан прикидывал, прилично ли ему будет остаться без плаща в домотканой куртке, но решил, что тогда станет выглядеть хуже последнего слуги в этом доме и наверняка вызовет насмешки. Тициан был настолько скован, что готов был уйти, когда к нему подошел Лотто.

– Чего ты грустишь? – Он по-дружески обнял Тициана. – Здесь все – люди особенные, они ценят каждого не за знатность или там богатство, а за его способности. Даже спесивые сенаторы Контарини, дядя и племянник, – вон они, видишь, рядом с Виолантой, – здесь ведут себя по-человечески. Ты славный парень, Тициан, в твоей работе есть страсть, и я посоветовал Катерине пригласить тебя, потому что мне кажется, брат, из тебя выйдет толк. – Лоренцо говорил без остановки, и это помогло Тициану расслабиться, хотя он и отметил, что Лотто одет гораздо богаче, чем он, в бархатную куртку и тонкую рубашку. Тициан был разочарован, что секрет приглашения объясняется так просто. Значит, попал он сюда случайно и, в сущности, в этом блестящем обществе никому не интересен.

– Подойдем к Катерине вместе, – предложил Лотто, и младший Вечеллио благословил небо, что у него есть такой добрый приятель. Лоренцо сказал королеве лестные слова о Тициане, та лишь улыбнулась и кивнула, а затем воскликнула:

– Дзордзи, радость моя, ты ведь споешь нам?

Лоренцо и Тициан невольно отступили. В центр зала вышел Джорджоне. Он казался ровесником Тициана или немного старше, был не таким высоким, как Вечеллио, но хорошего роста, в то же время очень изящным, с лицом почти женственным. Голос его звучал негромко, со спокойной уверенностью. Держался Джорджоне – или Дзордзи, как его звали друзья, – свободно и естественно, сохраняя осанку, словно он отпрыск аристократической фамилии. Вместе с тем он казался скромным, чуть ли не застенчивым. Взгляд Джорджоне был необычайно глубоким, глаза будто смотрели в иной мир. Было похоже, что все присутствующие любовались им.

– Мадонна Катерина, ваше величество, разве посмею я петь, когда у вас в гостях принцесса? – Дзордзи вежливо поклонился в сторону брюнетки, которая неожиданно нежно улыбнулась в ответ, – могу лишь предложить свою скромную помощь, если вдруг счастье на нашей стороне и принцесса Джиролама захочет спеть.

– Захочет, – уверенно кивнула Катерина Венета.

– Совет Десяти отдельным указом запретил называть Катерину «ваше величество», и Дзордзи прекрасно это знает, но ему прощают все, – прошептал Лотто на ухо Тициану.

– Ну что, молодые художники, – наконец обратилась к ним Катерина, – благодарю и я вас, что пришли. Давайте слушать принцессу и нашего Дзордзи.

Слуги вынесли табурет, появилась лютня, которую передали в руки Джорджоне.

– Это поэтесса из Долмации, – шепнул Лоренцо Тициану. – Принцесса Джиролама Корси Рамос. Разве можно запомнить такое имя?

– Но ты ведь запомнил?

– Повторял как молитву. Или заклинание! – хихикнул Лоренцо и тихонько повторил: – Джиролама Корси Рамос.

Катерина хлопнула в ладоши, грум вывел принцессу на середину зала. Там она замерла, сложила руки на груди, стала проговаривать отрывистые слова, Дзордзи аккомпанировал на лютне.

– Пишет стихи на греческом, – шепнул Лоренцо на ухо Тициану. – Вроде речитатива из древних трагедий.

Джиролама произносила непонятные фразы то плавно, то резко, иногда ее голос поднимался высоко и был нежным, иногда звучал угрожающе, как карканье разъяренного грифа. У Тициана кружилась голова, ему казалось, что ее облик, как и голос, меняется каждое мгновение, он представлял себе то трогательно беспомощного белого лебедя, то хищную птицу со смертоносным клювом. А лютня Джорджоне звучала умиротворяюще, будто его музыка должна была служить надежным берегом, заводью для бури, которую поднимал голос принцессы.

– «Джорджоне – звуков изначальных сын и источник» – так Пьетро Бембо сказал, вернее, написал в поэме. Вон он стоит, Бембо, родственник хозяйки, – указал Лоренцо на изысканно одетого человека с бесстрастным выражением лица, на котором выделялись тонкие губы и такой же тонкий длинный нос. – Говорят, Бембо принял сан, глядишь, скоро кардиналом станет.

Джиролама закончила страстный речитатив, ее отвели за кресло Катерины, вид у принцессы был такой, будто ее силы ушли на выступление. Джорджоне не переставал играть и вдруг тихо запел. Если выступление принцессы поражало и немного пугало, то слушая пение Джорджоне, люди улыбались, – просто так, будто без причины. Тициан подумал, что именно такой голос можно назвать «сладким». Он стал вспоминать, как ходил с отцом и братом в горы за травами по февральским лужам. Низкие облака и хрупкие весенние цветы, холодные ручьи, которые надо переходить по скользким камням, ветер теплый из долины, ветер холодный со снежных вершин и песня отца, неожиданная, бодрая… песня знакомая и всегда новая. Тициан почувствовал благоухание горных цветов и трав, аромат пробуждающейся земли.

Когда Джорджоне замолчал, Катерина подошла к певцу, ласково положила руку на плечо, а он встал на колено и поцеловал руку королеве. Вдруг Катерина радостно заспешила навстречу невысокому человеку.

– Альдо Светлейший, мы наслаждаемся без тебя. Сам виноват, что пришел поздно, Джиролама уже пела, и Дзордзи тоже.

Вошедший поцеловал ей руку и громко произнес что-то непонятное, жестикулируя и обращаясь ко всем.

– Мессир Альдо Мануций, мои дорогие, предлагает всем сегодня говорить только на греческом, – объявила принцесса. – А того, кто нарушит его условие, он грозит наказывать. Пока еще не решил, как именно, наверное, отберет еду, прямо с тарелки. Или не даст вина, – рассмеялась Катерина, – а вино у меня сегодня прекрасное, еще лучше, чем в прошлый раз.

– Это невозможно, мадонна! – выкрикнул кто-то. – Лучше не бывает!

Альдо улыбнулся слабой и грустной улыбкой. Раздались смех и недовольные возгласы.

– Всех приглашаю на пир, – королева хлопнула в ладоши три раза, двери в соседний зал открылись, она взяла под руку Альдо Мануцио и направилась к столу, уставленному фигурами, сделанными из живых цветов, между которыми стояли сосуды красного и синего стекла и возвышались горы фруктов.

– А нам-то что делать? – испугался Тициан. – Если они заговорят по-гречески, я ничего не смогу понять.

– Выпьем молча, – усмехнулся Лоренцо. – Художникам не обязательно разговаривать, так ведь, брат? Попросим повторить на латыни, на латыни-то мы поймем как-нибудь?

Тициан в этом сомневался. В его родном селении говорили на диалекте фриули, понятном венецианцам, в этом говоре также были галльские и тирольские слова и даже, как объяснял отец, древние окситанские. К говору венецианцев им с братом пришлось привыкать несколько месяцев. Помогла дружба с братьями Дзуккато, вскоре над выговором братьев Вечеллио перестали смеяться, хотя в первые месяцы в Венеции по любой фразе в них распознавали деревенщину. Классическую латынь им в детстве учить не пришлось, Священное Писание братья знали кое-как на слух. «Значит, в этом ученом обществе, – сообразил Тициан, – я буду немым». Вдобавок ко всему, он заметил, как у входа в обеденный зал слуги забирали плащи, шпаги, шляпы у всех, кто еще не успел их снять, – во дворце было жарко и душно, солнце светило ярко, проникая в огромные окна и освещая позолоту росписи стен и потолка.

Принцесса Джиролама прошла мимо него и взглянула холодно, с прищуром. Тициан подумал: «Так смотрят на попрошайку на улице, это из-за моего нелепого костюма».

– Надеюсь, нас посадят рядом. У королевы подают лучшее вино в Венеции, – предвкушал Лотто, – если повезет, поблизости за столом окажется красивая дама! – Лоренцо, приплясывая от удовольствия, двинулся за другими гостями.

– Дорогие мои, не смущайтесь и знайте, что я запретила мессиру Альдо Мануцио пугать моих друзей. Беседуйте на любом языке, который вам нравится, – латынь, венето, все что угодно, – объявила хозяйка. – Да хоть… вот немецкий, – кивнула она человеку рядом с собой. – Лишь бы вам было весело и интересно.

* * *

Тициан опомнился на улице. Он не предупредил Лотто. «Никто не заметит, что я исчез! – думал он, сбегая по лестнице мимо зло ухмыляющихся античных статуй, перебегая каналы, натыкаясь на мрамор колонн в закоулках, срывая с себя ненавистный плащ. – Скорее всего, я больше никогда не увижу принцессу Джироламу. Она влюблена в Джорджоне, это точно. А я не Джорджоне, а неотесанный Тициан Вечеллио, который так мало знает. Не суждено мне общаться с нобилями – пусть! Зато я умею работать, буду изучать ремесло еще упорнее. Я силен и вынослив, стану каждый день делать больше других, сделаюсь умелым мастером, незаменимым человеком в мастерской Джамбеллино. Самым нужным, да! Пусть без меня пируют, поют песни и болтают на греческом, вообще непонятно, кому нужен мертвый язык».

Скрючившись на грязных задворках Дорсодуро, у зловонного канала, Тициан дал себе слово: никогда больше не подвергать себя унижению, не пытаться карабкаться туда, куда не ведет пологая лестница из широких ступеней – ведь в сущности, думал он с тоской, Франческо был прав вчера, а он отступился от брата, и вот к чему это привело. «Я отдам ему дурацкий плащ», – решил Тициан. Но идти сейчас домой мириться с Франческо не хотелось.

Два дня после празднования Ла Сенсы в Венеции никто не работал, люди ходили по церквям и бродили по ярмарке. Тициану грустно было смотреть на толпу, которая напоминала ему о вчерашних надеждах, таких наивных. Сегодня он замечал на улицах пьяных людишек, слишком шумных, как на подбор неряшливо одетых девиц и вонючий мусор. Задумавшись, все еще жалея и ругая себя, он по привычке свернул к Сан-Лио и вскоре был у дверей мастерской Джамбеллино, это было единственное место в городе, где его понимали и ценили. Хотелось работать.

За два года сам Джамбеллино показал Тициану немного, но обстановка в мастерской и, главное, самоотверженный труд самого мастера воспитывали учеников. Джорджоне тоже раньше работал в мастерской Джамбеллино. «Интересно, почему он ушел от мастера так быстро, совсем молодым, еще до моего приезда в Венецию? – думал Тициан. – Конечно, у Джорджоне есть богатые друзья, у него собственные заказы, он может оплачивать отдельную мастерскую. Но, может, все-таки тогда была ссора с мастером? Есть ли за этим тайна? А Лоренцо Лотто, например, тоже вполне зрелый художник, ему заказывают портреты известные люди, но он почему-то предпочитает оставаться у Джамбеллино, это разумно, ведь он стал главным помощником мастера! Поэтому Катерина его и приглашает».

Двери в мастерскую были закрыты, а ставни окон отворены. «Кто-то из пятнадцати учеников Джамбеллино мог прийти в праздничный день, чтобы закончить срочную работу», – догадался Тициан.

– Есть кто-нибудь? – Он осторожно заглянул в окно. Внутри было тихо. Незаконченные картины, расставленные на мольбертах, снаружи казались покинутыми и печальными. Тициан отошел от окна и присел на мрамор у колодца во внутреннем дворе, раздумывая, как получилось, что мастерская осталась без присмотра в праздничный день. Не только холсты, но и доски, краски, материал, подсвечники и вазы – это все денег стоит, а в городе сейчас много чужих, в том числе сомнительных людей. Джамбеллино всегда предупреждает: «Обязательно закрывайте ставни, если кто уходит последним».

«У кого есть ключ? – стал вспоминать Тициан. – У жены хозяина, угрюмой Марии, еще у Лоренцо Лотто. Но Лотто сейчас пирует, – вздохнул он. – Может, Мария прибиралась, открыла ставни, чтобы проветрить от весенней сырости, да забыла закрыть? Тогда надо их просто затворить снаружи. А если воры? Лучше не ждать, проверить самому».

Тициан решительно запрыгнул в окно и, получив сильный удар по голове, упал без сознания.

* * *

Не найдя Тициана у стола, Лотто вернулся к дверям, опросил слуг, даже спустился по парадной лестнице и вновь поднялся в обеденный зал.

– Где твой приятель? – громко спросил его Джорджоне, усаживаясь по правую руку от принцессы, рядом с Пьетро Бембо.

– Сам ищу его, Дзордзи. Вот он был здесь и потом исчез. Может, что-то съел вчера на празднике.

«Заболел животом, точно! – решил Лотто. – Был бледен, кутался в плащ, наверное, не смог смотреть на еду, у меня такое было недавно. Бедный парень».

– Гре-чес-кий! – сказал требовательно Альдо Мануцио и постучал ножом по серебряному блюду. Про Альдо говорили, что в своей Академии он мог выгнать с заседания известного ученого, если тот осмеливался произнести фразу не на древнем языке эллинов. Но здесь гости не обращали внимания на его возгласы, лишь Катерина шутливо погрозила издателю. Лоренцо Лотто радовался тому, что неподалеку от него посадили двух красавиц. Ту, что сидела справа, через одного человека, он знал, это была натурщица Виоланта, знакомая многим художникам, хотя сам Лоренцо пока ее не писал. Другая девушка оказалась напротив, ею Лоренцо было удобнее любоваться. Хотя у нее не было таких бесподобных форм, как у Виоланты, сияющие глаза и улыбка радостно сообщали: «Я здесь самая красивая!» Лоренцо хихикнул от удовольствия.

– Кто эта красавица напротив? – спросил он у рядом сидящего человека.

– Это же Маддалена! – Сосед пожал плечами с таким видом, будто каждый обязан знать ее, затем восхищенно поцокал языком. То, что девушку назвали только по имени, означало, что она – натурщица или же куртизанка из образованных, «онеста».

Лоренцо сообразил также, что рыжий человек, которого посадили недалеко от хозяйки, не кто иной, как Дюрер. Немец уже больше двух лет жил в Венеции, приходил и в мастерскую Джамбеллино несколько раз, Лоренцо видел его там, но не узнал сегодня, пока Дюрер не снял шляпу и не заговорил, смешно коверкая слова диалекта венето.

Дюрер смеялся, люди вокруг него хохотали.

– Этот учьитель танцефф у менья фесь тукат за дфа урока взьял! Ту-кат! Тфу! Он фот так трыкает ногой – как сопака – и фсе, тукат давай! Майн готт, никогда, никогда не стану ф зала танцевать, варум? Я так красив и лучше я сразу пуду ее в крофать вести!

Лоренцо купил несколько гравюр Дюрера и часто их рассматривал, восхищаясь свободой рисунка и точностью штриха. «Фондако дей тедески» – немецкое Подворье в Венеции – заказало Дюреру большую работу, алтарный образ для церкви Сан-Бартоломео, где молились немцы. Говорили, что купцы и орден доминиканцев, которым принадлежала церковь, обещали Дюреру за большую картину двести дукатов. Никто пока этой работы не видел: художник был мнительным, с другими живописцами старался не общаться, жаловался своим почитателям, что у него постоянно крадут образы и сюжеты гравюр. Дюрер в Венеции проводил время с теми, кого он называл «мои синьоры», – с аристократами. Среди творцов он признавал одного Джамбеллино, уверяя, что все другие завидуют ему и мечтают отравить. Лоренцо улыбнулся, вспомнив о грандиозной склоке, которую весной Дюрер затеял с гильдией художников Венеции; гильдия требовала с немца два дуката, законный налог за то, что иностранец работает на территории республики. Немец платить не желал и обсуждал эту несправедливость со всеми знакомыми и покровителями, которых у него среди богатых и знатных людей было немало. С жалобами он дошел до секретаря Совета Десяти – куда же выше? Налог ему все равно пришлось заплатить, но Дюрер продолжал твердить, что это грабеж и происки завистников.

– Выпьем за мастера! За Альберо Дуро! – Катерина повернулась к художнику. – Он уедет скоро в Нюрнберг, а мы будем тосковать.

– Тут, мадонна Катерина, так-кая торогая жизнь… и вот я полностью разорен, – говорил Дюрер, с аппетитом налегая на утиную печень, фаршированную африканским орехом. Пальцы его были украшены перстнями, крупные камни сверкали.

Про кольца и перстни, которые Дюрер разыскивал и покупал для своего друга и мецената, в Венеции знали многие: ювелиры и менялы каждую неделю приносили немецкому художнику новые перстни с сапфирами и изумрудами. Некоторые он покупал и сразу отправлял в Германию с посыльным, иные тут же пытался перепродать дороже. Еще он любил, перед тем как отправить кольцо на родину, поносить украшение, покрасоваться.

– Могу я, мэтр Дюрер, удостоиться чести видеть вашу новую картину до моего отъезда в Азоло? – ласково спросила Катерина.

– Ньет-ньет! Мадонна Катерина, это! Не! Фозможно! Таже странно… шта вы меня просите, вы этим бедного пугаете! Ничего там не готово. Ньет, – Дюрер решительно качнул локонами.

– Вы нас истомили, мессир. Мы ждем чуда от вас, дорогой мастер, и я уверена, что картина станет шедевром, осчастливит Серениссиму!

Лоренцо заметил, что выражение глаз немца стало растерянным. «Возможно, художники не зря болтают, – подумал Лотто, – что Дюреру трудно справляться с живописью. Наверное, работа над картиной для Сан-Бартоломео затягивается, ведь, трудясь над ней, он вынужден всем – и даже себе! В первую очередь себе! – доказывать, что он не только превосходный гравер, но и равный среди лучших живописцев. А ведь вряд ли это так. Он лучший рисовальщик, да, но это иное… в любом случае очень любопытно будет увидеть его картину. Не только Катерине и мне, всем интересно, а от этого мастеру еще тяжелее», – усмехнулся Лоренцо, деликатно опустив глаза.

Заговорили о новом здании «Фондако дей тедески» – немецкого Подворья. Минувшей зимой был сильный пожар, тушили три дня, но не смогли спасти трехсотлетнее здание. Пострадали и вещи Дюрера, который жил там. Особенно мастер сокрушался о потере какого-то особенного бархатного плаща.

Недавно немцы начали строить новое здание Подворья на том же месте, рядом с мостом Риальто, и говорили, что оно должно быть грандиозным.

– Д-да они быстро его построят, – объяснял очень толстый человек, сидящий недалеко от Джорджоне, – они позвали л-лучших своих мастеров. Строят немцы н-не хуже нас, труд рабочих продуман просто отлично. Я вчера сам все о-о-о… с-с-с, – толстяк запнулся основательно и оставил попытки закончить фразу, переключившись на еду. Он ел так жадно, будто его долго держали в тюрьме.

Лоренцо посматривал на сияющую Маддалену, с удовольствием отметив, что и она поощрительно улыбается ему: «Понял, что я здесь самая привлекательная? Но и ты мне нравишься». Не такими уж правильными были черты ее лица: нос немного приплюснут, и, если приглядеться, лицо больше походило на детское. Но в ее улыбке, в том, как Маддалена встряхивала длинными волосами цвета светлого золота, было что-то необычайно притягательное. «Дюреру, – вспомнил Лоренцо, – на автопортретах удается бесподобно писать волосы, в этом он лучший, мне надо поучиться, постараться разгадать и запомнить его приемы». Лоренцо заметил, что Джорджоне, хоть и разговаривал то с принцессой Джироламой, то с толстым заикающимся обжорой, тоже посматривал на Маддалену. Взгляд Джорджоне был добрым и светящимся, будто сама любовь присутствовала в зале. Это впечатление усилилось, когда ему принесли лютню и попросили спеть. Мягкий голос звучал, глаза певца были обращены к девушке. «Интересно, он сам замечает это? Кажется, никто за столом, да и сама Маддалена не сомневаются, что Дзордзи влюблен», – отметил Лотто.

* * *

Тициан увидел над собой морщинистое лицо.

– Что у тебя с головой, мальчик? – Джамбеллино гладил его по волосам.

– Упал, наверное.

– Тебя крепко ударили по затылку вот этим, – Джамбеллино показал медный пестик, которым растирали пигменты. – Крови нет, слава богу. Но я спрашиваю: что произошло с твоими волосами?

– А, – Тициан пощупал прядь. – Это сожгла кухарка. Где мой берет?

Тициан наконец осознал, что он лежит на полу в едва освещенной мастерской, под головой у него старые тряпки, а Джамбеллино пытается ему помочь.

– Попробуй встать, я не смог тебя поднять, – сказал мастер, поднимаясь с колен.

– Это вы меня стукнули? – Тициан со стоном поднялся.

– С ума сошел? У меня бы и сил не хватило, ты же огромный! Молодой. Это один негодяй и, оххх, – прокряхтел Джамбеллино, – мерзкая негодяйка, чтоб пусто было им обоим! Сколько еще я буду терпеть все это? Тебя не шатает, нет? Иди-ка за мной.

Джамбеллино взял с пола подсвечник с горящей свечой, закрыл окна мастерской и медленно стал подниматься по лестнице. Дом был трехэтажным, внизу располагались общая мастерская, большая кухня и кладовые. На втором этаже работал и отдыхал мастер, рядом с ним трудился его главный помощник Лоренцо Лотто, здесь хранились картины и вещи, накопившиеся за долгую жизнь Джамбеллино. На второй этаж приходили друзья и заказчики, сюда можно было попасть и по парадной лестнице снаружи, и с нижнего этажа по внутренней лестнице. На третьем этаже были личные покои мастера и его жены Марии. Тициана редко приглашали наверх, только когда надо было перенести что-то тяжелое, но он там никогда не задерживался, и поэтому, несмотря на боль в затылке, он с интересом оглядывался, щурясь от солнечного света из больших окон, вымытых перед праздником Ла Сенсы от грязи весенних дождей.

– Ну иди сюда, сядь, – пригласил мастер и указал Тициану на кресло рядом с круглым столом, на котором были навалены объедки, немытые кружки, мелкие грязные тряпки, в центре стояла плошка с маслом, где отмокали кисти. Рядом, на мраморном полу, лежали восточные подушки с кистями и парчовые ткани, брошенные небрежно.

– Хочешь пить, наверное? Сейчас найду чего-нибудь, ох, даже некого попросить. Отпустил всех, и негодяйка тоже пропала, – посетовал мастер, пытаясь найти что-то на столе. Он перелил остатки из одной кружки в другую, налил туда вина из бутыли и протянул Тициану: – Это кипрское, подарок от дожа Лоредана, так что пей.

С утра у Тициана во рту не было ни крошки, и, как только он проглотил вино, его качнуло, он чуть не упал с кресла.

– Отдыхай. Я буду работать, – сказал мастер.

У окна был большой мольберт, и на нем полотно с умиротворенной, нежно улыбающейся мадонной.

– Какая она… чудесная, – умилился Тициан и закрыл глаза, а открыв снова, увидел светлый лик мадонны, спокойного младенца, ангелов и пейзаж вдали. – Мастер, такие картины должны быть в раю.

– Что? – обернулся Джамбеллино с испугом глуховатого человека. – Что ты говоришь?

– Как стать таким, как вы, мастер?

– …Мне бывает грустно, мальчик, что у меня нет детей, нет сыновей. Кажется в иные дни, что я был бы счастливее, если бы научил ремеслу моих отпрысков, если бы они, вот как ты, захотели стать таким, как я. Но иногда я думаю, что это ерунда… чушь собачья. Человеку не дано знать, кого именно господь пошлет ему, дети ведь не всегда радость, часто испытание, даже наказание за грехи. Да-да, немало я повидал таких семей, так называемых семей… хотя моя покойная первая жена была ангелом, уверяю тебя, мальчик.

Мастер все говорил, а Тициан слушал в полудреме, ему не верилось, что он наблюдает за работой Джамбеллино и слова художника обращены к нему. Тициану казалось, он спит и видит сон о том, что он поднялся наверх к Джамбеллино, а тот рассуждает, жестикулирует, иногда кладет мазок на картину, а время от времени, потрясая кистью, грозит в потолок, увещевая кого-то или упрекая. Тициан помотал головой, чтобы прийти в себя, – негоже, что он развалился здесь как мешок с песком, мастер наверняка говорит что-то важное.

Голова у Тициана болела, и шея затекла. Он поменял положение тела, поерзав в кресле, – и взгляд его упал на картину на другом мольберте, задвинутом в угол. Это тоже была мадонна, и прекрасная. «Лоренцо Лотто писал, – догадался Тициан, – какой он счастливый, что работает рядом с Джамбеллино, каждый день разговаривает с ним о жизни. Здесь хороший свет из огромных окон, не то что внизу, там мы как в темнице.

– Я привык разговаривать во время работы, – Джамбеллино будто услышал мысли Тициана, – наш Лоренцо-то, ох как он любит болтать.

«Да вы и сами не прочь», – подумал Тициан.

– А можно спросить?

– Давай.

– Вы говорите на греческом, мастер? Читаете?

– Как? – Джамбеллино удивленно поднял брови. – Нет. Ты почему спрашиваешь?

– Некоторые считают… некоторые люди, мне кажется, думают, что человек должен знать латынь, греческий, геометрию, при этом уметь слагать стихи и играть на лютне и еще на этой, как ее, на виоле. А художник, как вы думаете, мэтр, хороший художник может по-настоящему прославиться без этого?

Джамбеллино выбрал тонкую кисть из барсучьего ворса, постриженную конусом, макнул в краску и коснулся ею листьев дерева за спиной мадонны.

– Ты страдаешь из-за того, что ничего этого не знаешь?

– Ага, – честно признался Тициан.

– Даже латыни тебя не учили? Хо-хо, жаль, конечно… Древние знания полезны, но все-таки главные инструменты художника – это кисти, муштабель, краски. Они как весла, при помощи которых барка плывет к цели; чем больше весел, тем быстрее она продвигается. Если в детстве тебе не дали некоторые знания, – вовремя, я имею в виду, – все равно нет повода считать, что ты хуже других. У тебя есть силы, ты молодой парень, просто надо помнить, что нельзя останавливаться. Понимаешь? Ни сейчас, ни через двадцать лет. Ни через пятьдесят.

Тициан пожал плечами:

– Ну, я стараюсь. Рисую, когда есть свободная минута.

Джамбеллино подошел к столу, сел напротив Тициана и налил себе вина.

– Много рисуешь, я заметил. Кстати сказать, советую тебе распределять время так: половина на живые объекты, – человеческое тело, животные, деревья. А другую половину времени трать на архитектуру и всякие красивые штуки – вазы, ткани. Постоянно тренируй и развивай руку и глаз, понял?

– Ага, понял.

– Но есть и другое! Господь проявлен во всем: в природе – в небе и в море. В звучании мира – это музыка, шум волн и пение птиц. В красоте или безобразности людей. Добывай впечатления каждый день, смотри на мир ночью, на рассвете, вообще учись смотреть. Наблюдай! Это и значит: расти и меняться, ведь пока меняешься – ты живой художник. И знаешь, что еще важно? Остерегайся тех, кто тянет вниз, с кем ты теряешь время. Они способны забрать твои силы и разрушить то, что для тебя важно, а потом не поблагодарят, но сами же тебя и проклянут. Да-да, – шумно вздохнул Джамбеллино, – бывают такие злыдни.

– Как вы научились их избегать, мастер?

Джамбеллино усмехнулся:

– А я не научился.

Мастер еще глотнул вина, а потом, по-старчески крякнув, поднялся и пошел к мольберту.

– Не всегда с возрастом становишься мудрее. Не во всем. Я понимаю, что кажусь тебе очень старым, но я тоже должен продолжать меняться. В работе, я имею в виду. Вот так, мальчик.

Тициан удивился, что прославленный художник недоволен собой.

– Мастер, как вы думаете, кто мог ударить меня этим, ну, пестиком? Что, в мастерскую забрались воры? Вы сами их прогнали? Или я спугнул?

– Хо-хо, ты напугал не вора, а дружка моей жены. Пока я, как обычно, задремал после обеда, они там кувыркались. Уж не знаю, что именно вытворяли, не могу сказать тебе определенно. Тут ты заглянул в окно – или что? Впрыгнул?

– Я заглянул сначала, никого не увидел, решил проверить. Но то, что вы говорите, – никак не думал. Простите, мастер!

– Вижу, что этот негодяй любит мою жену, раз чуть не грохнул тебя из-за нее! Шучу. Все, – вздохнул мастер без особой грусти, – хватит об этом. Расскажи мне лучше, почему в праздник притащился на работу? Тебе бы с девицами гулять и любоваться майским днем.

– Я шел, возвращался, – вздохнул Тициан. – В общем, не знал, куда пойти, и мне захотелось работать.

– Это я понимаю… но вот ты попал под руку этому… кажется, он каменотес, хотя я не знаю наверняка.

Тициан задумался, гадая, долго ли он пролежал без сознания на полу и где спрятались любовники. А главное – как это мастер может жить с такой женой? Раньше Тициан считал, что она просто угрюмая и плохо готовит, а оказалось, что Мария еще и дурная женщина! Хотя… Джамбеллино, наверное, лет семьдесят пять, а Мария вовсе не старая, едва ли ей исполнилось тридцать. Взгляд Тициана снова упал на прекрасную мадонну, над которой трудился мастер, на ее лучезарное лицо, красиво уложенные складки ее синего покрывала.

– Плащ! – Тициан вскочил и побежал к лестнице. – Я оставил у колодца мой плащ!

Он в три прыжка сбежал вниз, открыл окно, выпрыгнул и помчался во двор; вблизи колодца Тициан не увидел ничего, что могло напоминать синий бархатный плащ. Он обежал соседние переулки, вернулся во двор, заглянул в колодец – все было бесполезно. Им обоим, и мастеру, и ему, сегодня не повезло. А еще придется идти выслушивать насмешки Франческо, нечем теперь задобрить брата.

– Что случилось? – поинтересовался Джамбеллино, когда Тициан вернулся, понурив голову.

– Плащ украли. За три дуката вчера купил!

– Хм, зачем тебе такой дорогой плащ накануне жаркого лета?

– Меня пригласила Катерина Венета, а подходящей одежды у меня нет, – признался Тициан.

– А почему не пошел-то к ней?

– Я пошел, но потом… просто сразу решил уйти оттуда.

Джамбеллино усмехнулся:

– Испугался?

– Я не знаю.

– Так ты не попробовал угощение в доме Катерины? Много потерял, скажу я тебе, она понимает толк в роскошной еде, в вине. Выходит, совсем не ел сегодня? Да еще по башке получил, хо-хо. Марии нет, и вряд ли она сегодня вернется. Если вернется вообще, негодница! Пойдем в кухню, может, найдем там что-нибудь для тебя.

По узкой лестнице они спустились на первый этаж в кухню. Мастер погремел посудой и поставил на стол варево в горшке, дал ложку Тициану, и тот набросился на еду. Старик молча смотрел.

* * *

– Дзордзи, спасибо, что предложил мне работу, – Лоренцо был смущен. – Но я не собираюсь уходить от Джамбеллино. Я нужен ему, и мне нравится с ним работать.

– Ты давно готов, Лоренцо, стать самостоятельным, но ты добрый, боишься обидеть мастера, я понимаю тебя, – сказал с улыбкой Джорджоне. – Однако когда-то надо решиться и пойти своим путем.

– Пока что Джамбеллино дает мне заказы, а отдельную мастерскую я не потяну.

– Подожди меня, я быстро вернусь! – Джорджоне устремился за Катериной Венетой, которая, по обыкновению не попрощавшись с гостями, была готова уйти отдыхать. Она подошла к дверям зала под руку с кудрявым толстяком.

Лотто остался стоять рядом с Маддаленой.

– Лоренцо, – красавица смотрела художнику в глаза, – мне показали портрет, который ты написал для одного моего знакомого.

– Для кого?

Тут неожиданно вернулся Джорджоне:

– Лоренцо, скажи мне точно свой день рождения и где ты родился.

Художник вздрогнул:

– Я? Зачем тебе, Дзордзи?

– Пока не скажу, – Джорджоне покосился на Маддалену, – просто назови, я объясню потом.

– А мой день рождения сказать? – Маддалена кокетливо повела плечами.

– Обязательно! Когда мы будем одни, ладно? – Джорджоне нежно дотронулся до ее плеча.

– Я родился в Венеции, в 1480-м, – сообщил Лотто.

– Число и время?

– 15 мая, кажется так записано, точное время мать не говорила. Кто этот толстяк, за которым ты бегаешь, Дзордзи?

– Джулио Камилло Дельминио, архитектор и маг. Ладно, я вернусь скоро, – Джорджоне поспешил в покои Катерины.

– Дзордзи боится оставить меня на минуту, думает, я сбегу, – рассмеялась Маддалена, поправляя волосы. – Или найду покровителя побогаче.

– А ты где родилась? – поинтересовался Лотто, любуясь локонами девушки.

– Я из Рима, Лоренцо.

– О-о-о, я и смотрю, ты не похожа на наших…

– Чем не похожа?

– Ты веселая, очень приятно с тобой разговаривать!

– Мне тоже, я об этом же думала сейчас! – рассмеялась Маддалена. – Наверняка мы с тобой можем не только болтать, – она посмотрела на Лоренцо многозначительно, не переставая улыбаться.

Гости вдруг закричали: «Просим, читайте!», обращаясь к человеку с черными глазами навыкате. Пьетро Бембо объявил:

– Мой друг, доктор Иероним Фракасторо из Падуи, прочтет свою новую поэму.

– Я ее не закончил, Пьетро, ты торопишься!

– Прочти хотя бы начало, – убеждал ученого Пьетро Бембо.

– Это было просто упражнение в стихосложении, даже шутка, – черноглазый человек прочистил горло, готовясь к выступлению. – Поэма называется «Сифилус, или Галльская болезнь». В ней речь идет о пастухе, я назвал его редким именем Сифилус, ну, выбрал имя, которое мало кто слышал. В моей поэме этот молодой пастух Сифилус имел несчастье прогневать Аполлона, за что жестокий бог Олимпа послал ему наказание в виде бубонов и чирьев, то есть в виде неизвестной прежде болезни.

– Да, это опасная французская болезнь без имени, мессир Фракасторо изучает ее и ищет способы лечения, – объяснил Бембо. – А мы тем временем все молимся о его здоровье.

– Он жертвует собой ради нас, общаясь с опасными красотками, – вокруг засмеялись.

Лоренцо и Маддалена подошли ближе.

– Майн готт, меня от этой французской напасти избавь, – пробормотал Дюрер по-немецки и перекрестился, – кажется, это единственное, что может меня с этим прекрасным городом разлучить.

* * *

Тициан съел все, что дал ему мастер. Боль в затылке утихла, теперь хотелось спать.

– Мессир, я пойду, спасибо. Но можно мне еще у вас спросить?

– Спрашивай.

– Вот вы главный в Венеции художник, пишете портрет каждого дожа.

– Писать дожей почетно, однако не так приятно изображать стариков в золоте, как писать молодых женщин без одежды, уверяю тебя. Хорошо еще, что дожи в Венеции живут долго и мне не слишком часто приходится браться за их портреты, – пробормотал Джамбеллино.

– А как вам удалось стать своим с этими, ну, с людьми из Золотой книги? С нобилями?

– Вот что тебе интересно, – усмехнулся Джамбеллино. Он сощурил и без того небольшие, выцветшие глаза, взгляд стал почти сердитым. – Не так ты прост, парень. Во-первых, мой отец, Якопо Беллини, тоже был великим венецианским художником. А твой? – в вопросе прозвучало ехидство.

– Ох, я дурак, не подумал. Мой отец смотрит за шахтами в Кадоре, это селение в Альпах, маленькое, – приуныл Тициан. – Но у нашей семьи там есть угодья! – добавил он зачем-то.

– Вот видишь. Кроме того, с нобилями я сейчас не общаюсь. Только если они сами ищут моего общества. Например, Катерина Венета звала и меня сегодня, но я не хожу на эти пиры. Давно уже.

– Почему?

– Мне никто не нужен. Слава и заказы, вместе с деньгами, пришли ко мне поздно. Раньше я желал этого, даже страстно желал, как ты сейчас. Это правильно, без жажды успеха ничего не сотворишь! Одно могу сказать… ремесло наше, сколь бы оно ни было тонким и искусным, с почестями и признанием напрямую не связано. То есть, конечно, не зная ремесла, ты вряд ли чего-то добьешься. Но сами по себе твои умения успеха не принесут. Это есть тайна. Слава придет к картинам, когда Господь назначит. Случится это в юности или после твоей смерти – неизвестно. Ко мне слава пришла, денег теперь хватает, посему эта загадка меня больше не интересует. Но даже пройдя этот путь, добившись всего, чего может добиться художник в великой Серениссиме, я не могу тебе посоветовать, как сделать, чтобы богатые принесли тебе свои деньги.

– Так что, вам уже ничего не интересно, мастер?

– Кроме привычки и удовольствия водить кистью по холсту, возиться с красками, – никто и ничто. Еще, пожалуй, нужна Мария. Мне нравится, что она приносит молоко с медом на ночь и теплую воду с шафраном по утрам. Нравится, что она греет постель, покупает еду и распоряжается на кухне. Вот что мне нужно. Да-да, – Джамбеллино грустно оглядел пустую кухню. – Надеюсь, она не оставит меня из-за того, что глупый парень Тициан впрыгнул в окно.

Тициан подумал, что пора отправляться домой мириться с братом.

* * *

«Если ремесло – это фундамент, у меня он будет особенно крепким, я постараюсь ничем не испортить раствор, которым скреплены его камни», – Тициан приходил в мастерскую первым, а уходил затемно, когда городской колокол велел всем отправляться по домам и не появляться на улицах города. Он каждый день брался за работу с готовностью и надеялся, что Джамбеллино будет поручать ему все более сложные вещи.

Так и случилось, потому что Лоренцо Лотто внезапно покинул мастерскую Джамбеллино. После праздников он пришел лишь для того, чтобы переговорить с мастером наверху, наедине, и затем ушел через другой выход, ни с кем не попрощавшись. Все чувствовали, что происходит необычное, ученики и подмастерья любили веселого Лоренцо, – а теперь что? Он заболел? Получил огромный заказ? Что-то стряслось, и он уедет из города? Джамбеллино хоть и спускался в общую мастерскую нечасто, но в те дни выглядел спокойным, по его поведению было невозможно ничего определить, а спрашивать его боялись.

Помощник мастера вновь явился только неделю спустя. На сей раз, поговорив с Джамбеллино наверху, Лоренцо, веселый как обычно, спустился и попрощался с каждым. Он говорил добрые слова, обнимал и благодарил за дружбу, подарил каждому подарок – кисть из соболя, буковую палитру или красивое перо. Тициану достался костяной шпатель с резной ручкой.

– Я уезжаю завтра. В Азоло, во владения Катерины Венеты! – шепнул Лоренцо Тициану и крепко обнял. Затем добавил тихо: – Она сделала мне заказ. Выйди на минуту во двор, расскажу.

Сверху раздался голос Джамбеллино:

– Тициан, поднимись ко мне, сейчас же.

Лоренцо перекрестил приятеля на прощание и помахал рукой всем.

На втором этаже мастер спокойно работал над картиной, будто не проводил только что лучшего ученика.

– Здесь будет твое новое место работы. – Джамбеллино указал на станок, за которым раньше работал Лотто, на нем все еще стояла картина с мадонной, написанная Лоренцо, ее он оставил в подарок, в благодарность за учение. – Катерина Венета написала мне письмо, где просила отпустить Лотто на летние месяцы. Но вряд ли он вообще вернется, я так думаю. Он ей нужен зачем-то, ну что же… Взамен она заказала и сразу оплатила портрет… читать умеешь?

– Ага, умею. Но не очень, – смутился Тициан.

– А! Катерина Венета желает, чтобы я написал портрет принцессы или поэтессы, я не запомнил имя, но мне тоже неохота лишний раз ломать глаза чтением. Дама придет завтра.

– Сюда?

– А куда? Готовь свое рабочее место. И закрой рот, парень, ты выглядишь полным дураком.

Тициан не мог сдвинуться с места, ноги вдруг задрожали.

– Простите, мастер, я не понял! Кто будет писать ее портрет?

– Я же сказал, королева дает большие деньги, чтобы я сам написал. Ты глухой? Вполне может быть, Катерина сделала заказ, чтобы я отпустил Лотто. Но он все равно должен был уйти рано или поздно, так пусть лучше за него заплатят. Ну что остолбенел, парень? Мне работник нужен, помощник толковый, а не соляной столб!

– Да, конечно, – опомнился Тициан. – Я все буду делать как надо, работать упорно!

– Пока помолчи, ладно? Это не все. Принцесса, ну как же ее, Дж… Дж… Джиролама! Будет приходить с утра позировать. Мне нужно, чтобы ты был рядом – и помогал, и учился. Потому что к полудню, после ухода принцессы, будет приходить известная всем Виоланта. Ее портрет я обещал одному заказчику, он давно заплатил хорошие деньги. А я дал ему слово, что когда закончу вот эту мадонну, то сразу напишу Виоланту. Тянуть больше нельзя, понял?

– Ага, – Тициан ничего не мог понять.

– Очнись ты! Из-за ухода Лоренцо грустишь, что ли?

– Нет, мессир, это не так.

– Портрет второй дамы, вернее Виоланты, в основном будешь писать ты. Пора тебе браться за настоящую работу. Живо готовь место, проверь материалы, чтобы всех красок было достаточно, завтра приступим. Заказчик просил, чтобы Виоланта позировала с обнаженной грудью. Ну что ты снова уставился? Тебе придется нелегко, хо-хо! Это роскошные формы! Лучшие в Венеции! Пора учиться писать женское тело, парень. Теперь сними со станка картину Лоренцо и отнеси ее в тот зал, – распорядился мастер. – Поставь куда-нибудь к стене, подальше.

Тициан ни разу не был в соседнем зале и удивился, увидев там книги, они не только стояли на крепких полках, но и лежали на круглом столе, даже на полу вокруг кресла. Еще здесь был огромный стол с резцами и стамесками, на нем доски для изготовления печатных форм. Тициан увидел рядом с досками листы оттисков, но не стал их рассматривать, постеснялся. Он быстро вышел из зала и плотно прикрыл дверь.

Остаток дня Тициан собирал подрамники, выбирал хорошо загрунтованные холсты и натягивал их. Думать он был способен только о том, что завтра увидит принцессу, и знал, что уснуть сегодня ночью не сможет.

* * *

Два месяца Тициан жил словно в горячке. Спозаранку занимался материалами для мастера, проверял растирку пигментов, следил, насколько тщательно профильтровано льняное масло и терпентин, подбирал кисти. Затем готовил краски и все необходимое для себя. Кроме этих забот, по утрам, перед выходом из дома, у него много времени стало уходить на то, чтобы привести в порядок волосы, небольшую бороду, опрятно одеться.

Три-четыре часа, пока принцесса безмолвно сидела в мастерской и позировала, Тициан не замечал, как проходит время. Джамбеллино требовал, чтобы помощник все время был рядом, отслеживал все стадии, смотрел, как мастер прорабатывает набросок сепией на небольшой доске, переносит эскиз на холст, подбирает краски. Тициану хотелось одного – не отрываясь, смотреть на модель. При этом приходилось еще уклоняться от насмешек грумов, они воспринимали Тициана как человека равного себе, как слугу, задирали его. Несмотря на то что мальчишки были на две головы ниже, Тициан не мог ответить. Когда Джамбеллино опускал голову к палитре или отворачивался, грумы за спиной принцессы начинали корчить рожи и показывали Тициану языки, делали неприличные жесты.

Теперь Тициан знал, что Джиролама плохо видит. Грумы помогали ей выходить из гондолы, вели под руки по лестнице. То, что принцесса почти слепая, казалось Тициану, наделяло ее сверхчувствительностью. Он верил, что она может читать мысли. Кроме того, Джиролама постоянно принюхивалась и наверняка ощущала людей именно носом. Правда, запахи мастерской, ремесла, которые так нравились Тициану, принцессу, по-видимому, раздражали и даже заставляли страдать; она то и дело подносила к лицу надушенный платок, покашливая.

Тициан много размышлял о том, что Джиролама должна догадываться о его страсти; вдруг ее оскорбляет обожание такого простака? Он боялся даже вздохнуть, ему чудилось, что он не имеет права дышать, когда находится с ней в одной комнате. Принцесса не представлялась ему земным существом, она была пугающим ангелом – или чарующим демоном. Все в Джироламе было сказочным: одежда, легкое и будто светящееся тело, не видящий, но проникающий взгляд, нездешние ароматы ее покрывал, стеной отгораживающие ее от обыденного мира.

В полдень, когда грумы уводили принцессу, Тициан подбегал к окну, чтобы посмотреть, как она садится в гондолу и располагается на парчовых подушках. Он испытывал почти облегчение, потому что после ее ухода снова становился собой, будто освобождался от наваждения. Но одновременно он начинал подсчитывать, сколько времени осталось ждать до момента, когда снова увидит принцессу – грозное сияющее видение. Однако мечтать было некогда: Джамбеллино после обеда отправлялся отдыхать, а в мастерскую являлась Виоланта. Тициан принимался за работу, повторяя все стадии, которые проделывал мастер в первой половине дня, делая это почти механически. Натурщица была высокой, пышной, очень веселой. Распаренная жарой кожа девушки, ее длинные волосы благоухали жасмином. У Тициана часто кружилась голова; волна сладкого аромата Виоланты накладывалась на томный запах циветты и сандала, оставшийся после ухода принцессы Джироламы. Эти противоречивые мелодии ароматов, смешиваясь с испарениями из канала и сильными запахами мастерской, делали Тициана еще более нервным и рассеянным, ему трудно было работать. Контраст между женщиной, которая ни разу не взглянула в его сторону, и той, что смотрела на него во все глаза с улыбкой, будто искала его одобрения, был тоже труднопереносимым.

Если принцесса молчала, уткнувшись в кружево платка, может быть, даже дремала во время сеанса и лишь иногда велела груму записывать непонятные слова, то Виоланта не молчала ни минуты: шутила, смеялась, рассказывала истории, расспрашивала Тициана о детстве. Он понимал, что Виоланта добрая девушка, видел прекрасно, почему многие мужчины считают ее красавицей – волосы, кожа, грудь натурщицы были свежими, безупречными. Яркая венецианская красота! Но ему не хотелось разговаривать, ужимки казались грубоватыми, а ее общество – попросту скучным. Виоланта раздражала его. Разумеется, он часами смотрел на натурщицу, рисовал знаменитую грудь, свежий рот, рассматривал кожу без изъяна, прикидывая, какие краски смешать, сколько добавить белил, чтобы передать свечение тела. Но думал в это время о принцессе, жаждал видеть ее лицо. И что за взгляд был у Виоланты? Ничего в нем не было таинственного, это был влажный взгляд здоровой упитанной девицы, которая всегда находится в бодром расположении духа и думает, судя по всему, только о еде, нарядах да плотских утехах.

От волнения Тициан почти не спал, лихорадочно мечтая о Джироламе и одновременно размышляя о портрете Виоланты. «Красота Виоланты, – Тициан думал об этом по ночам, – слишком очевидна, объяснима, в ней нет ничего удивительного, это словно красота яблока: радует глаз, но не волнует ни сердце, ни ум. Но смотреть на Виоланту и писать ее, конечно, очень приятно, все-таки здорово быть художником».

В первой половине дня Тициан не принадлежал себе. Он сам не мог понять: его горение – это счастье или навалившаяся вдруг напасть? На втором сеансе, после обеда, когда ему как раз нужны были вдохновение и страсть, Тициан работал холодно и отстраненно. Постепенно Виоланту покидало ее оживление, она становилась скучной, на сеансах смотрела в сторону или откровенно зевала.

– Чего ты боишься? – спросил мастер, посмотрев эскиз портрета Виоланты.

Тициану казалось, все отрисовано точно. Ему самому придуманная композиция нравилась.

– Будто нарисовано рукой, привязанной к якорю, – Джамбеллино скривил рот в кислой гримасе.

– Так… Я могу переносить эскиз на холст? – спросил Тициан обескураженно.

– Это? – Джамбеллино смотрел на его работу брезгливо. Тициан был готов вспылить: он ведь старался!

Мастер рассмеялся:

– Дурак! И без цвета ясно, что тебе не нравится девица, ты ее испугался, а с виду такой храбрый здоровяк!

– Почему это боюсь? Ничего я не боюсь, – Тициан уставился на свой рисунок.

– Ты ее сиськи потрогал, нет?

Тициан растерянно протянул:

– Почему я должен…

– Вот я и говорю, ты боишься – себя, ее. Ведь почему Контарини хочет ее портрет? Оттого, что это потрясающе красивая женщина. Но ты ее не чувствуешь. А ты ведь живой – и она живая! Вы оба молоды и полны сил. Однако ты считаешь себя выше плоти! В твои годы! И-и-эх, полный дурак! Молодость проходит быстро! Как же ты станешь большим художником, Тициан, если ты трус?!

– А вы что, мастер, на моем месте погладили бы? – робко поинтересовался Тициан.

– Если бы мне было столько лет, сколько тебе, разумеется! Погладил бы, еще и поцеловал, она небось только этого и ждет, чурбан! Ведь одно дело, если заказали портрет в платье, и совсем иначе – если пишешь так. Разница-то должна быть?

Джамбеллино взял кисть и нанес белилами на эскиз несколько ярких мазков, словно легонько ударил холст кистью.

– С завтрашнего дня будешь приходить только к полудню. Отсыпайся, Тициан, – приказал мастер.

– Как же, мессир! Я ведь должен помогать вам!

– Обойдусь без тебя. Вон Людовико поможет, иначе ты с портретом Виоланты не справишься.

– Я и так отдохну… можно мне прийти завтра утром? Пожалуйста, мессир, – Тициан готов был упасть на колени, словно ребенок, которого за шалости не допустили к причастию.

– Здесь решаю я, – Джамбеллино еще раз недовольно взглянул на эскиз, – раньше обеда чтобы тебя здесь не было. И во дворе чтобы утром не торчал, понял? Дома отдыхай! Иди на берег, воздухом дыши! Подумай, пока будешь гулять, как тебе найти общий язык с Виолантой.

Как ни странно, Тициану удалось выспаться. Вечером он выпил вина и наелся. Рина приготовила густую похлебку из ягнятины, ей давно стало казаться, что Тициан исхудал. Но тоска и беспокойство от того, что он не увидит Джироламу, не покидали его, он ощущал ее, как ноющую боль в животе. Вдруг мастер вообще не пустит его в мастерскую, пока не закончит портрет принцессы? А ведь сама судьба привела принцессу к Джамбеллино, жизнь позаботилась об их встрече, а он что-то сделал не так – почему у него отобрали счастье?! Где он ошибся? С утра слоняясь по улицам, чтобы скоротать время до обеда, он пытался в запахах воды ощутить ее запах, во встречных девушках – увидеть черты ее лица. Вдруг его осенило, он побежал на другую сторону Гранд-канала, чтобы посмотреть, как принцесса выйдет из дома Джамбеллино к причалу, как будет садиться в гондолу. Он увидел издали, как Джиролама спускается по лестнице, опираясь на грумов, потом она скрылась в пурпурной гондоле, и он долго смотрел на ее лодку.

Бежать на Сан-Лио с другого берега канала было далеко, Тициан опоздал к приходу Виоланты.

– Еще раз пропустишь приход натурщицы, – объявил рассерженный мастер, – отдам заказ другому, тому же Людовико ди Джованни, понял? Не слышу?

– Я понял, – угрюмо потупился Тициан.

– Виоланта, – обратился Джамбеллино к девушке, та сидела спокойно, придерживая рукой просторную шелковую рубашку, – извини, что тебе пришлось ждать, моя красавица.

– Может, это я раньше пришла, мессир? Все время путаю – то дни, то часы, – улыбнулась девушка и привычным жестом спустила рубашку с плеча.

– Хорошо тебе поработать сегодня, Тициан, жаль, ты остался без обеда, – сказал старый мастер. – Пойду вздремну. Ох, как же приятно поспать днем.

Сатурн

«Лишь двое не насытятся никак: любовник женщин и любитель знанья».

Джалаладдин Руми (1207–1273)

Маленький городок террафермы Азоло лежал в долине между холмов и гор. Туман и солнце, облака и чистое небо над зелеными холмами можно было наблюдать с балюстрады Нижнего замка. В городке их было два. Верхний замок, более старый, походил на крепость, его постройки помнили древних римлян, он стоял на горе Рикко и был заброшен. От него тысячелетние стены спускались вниз, опоясывали весь город и тянулись вниз, к замку Катерины Корнаро, который королева благоустроила по своему вкусу.

– До Венеции всего два часа пути, но здесь воздух другой, и я чувствую себя свободнее, – мечтательно произнесла Катерина Венета, глядя на горы, – за это люблю и Азоло, и соседнее Тревизо.

– Будто смотришь на образ другого мира, – кивнул Джорджоне, – мира благостного. Здесь мысли становятся яснее, помню с детства эту благодать.

Они сидели на просторном балконе Нижнего замка поздним утром, пили холодный апельсиновый напиток и наслаждались вкусом только что собранной черешни.

– Почему вы поселили его отдельно, не у меня? Он приятный, этот художник Лотто, веселый. Скоро приедут молодые дамы… Дзордзи, тебе будет трудно одному всех развлекать.

– Надеюсь, дамы вообще не увидят Дзордзи, мы здесь не для того, чтобы тешить ваших бездельниц! – воскликнул Камилло запальчиво. Он вываливался из кресла, почти висел в воздухе, сложив на животе руки, похожие на огромные пухлые кошачьи лапы. Иногда он брал большую горсть черешни и забрасывал в рот все ягоды разом. – Этот Лотто пусть сначала покажет, на что способен. Я совсем не уверен, что он нам нужен, потому что чем меньше людей пока будет знать об идее Театра, тем лучше.

– Он хороший художник, десять лет провел у самого Джамбеллино! Я-то выдержал в его мастерской всего года два, – вступился за Лотто Джорджоне. – И он нам понадобится. Джулио, ты просто не понимаешь, сколько надо сделать, чтобы угодить тебе в этой работе, одному мне не справиться.

– И правда, мессир Камилло, уж кто другой, а Дзордзи знает.

– Ваше величество, важно не только то, как этот Лотто умеет рисовать или подбирать краски, здесь настолько сложное дело! Ведь никто в мире никогда еще не затевал такое. Никто до меня не додумался! Откуда вам знать, может ли Лотто мыслить необычно? Я пока даже не составил его гороскоп, а вы хотите, чтобы он жил тут, среди нас.

Королева с усмешкой посмотрела на Дзордзи, тот улыбнулся и пожал плечами. Камилло будто впал в оцепенение. Он жадно заглотил новую огромную горсть черешни и, еще не прожевав, не выплюнув косточки, затараторил:

– Вдруг на м-маленькой поверхности он не сможет помогать… и еще раз говорю, нам нужны особый склад ума, умение преобразовывать мои идеи, мыслить символами.

– А я на что? – рассмеялся Джорджоне. – Ты не считаешь меня способным подготовить помощника?

– Как это не считаю?! Благодаря мне ты вообще станешь таким мастером, каких и свет не видывал! Но надо сперва понаблюдать за человеком, который будет, даже отчасти, посвящен в нашу тайну. Пока ничего, умоляю, ничего ему не говори. Хуже нет – испортить великое дело, доверившись профанам! Не терплю случайных людей вокруг себя.

Королева воздела глаза к небу и коротко вздохнула.

– Я и так велела устроить вам мастерскую в Верхнем замке, вот уже лет триста, мессир Камилло, там не живет ни один, как вы выражаетесь, профан. Или болван. И никто другой. А вы все недовольны, – прибавила она ворчливо.

– Да, и главное, – продолжал Камилло как ни в чем не бывало, – ваше величество, по более точным подсчетам, только на первое время понадобится не сто пятьдесят дукатов, как я думал ранее, а не менее трехсот.

– Как?! – Катерина Венета всплеснула руками, помолчала, затем произнесла с достоинством: – Нужно спросить у моего банкира, могу ли я выделить такую сумму на… непонятную игру, – она, не торопясь, выбрала на блюде самую крупную ягоду и положила ее в рот.

– П-поч-чему игра! Я же объяснял! Моя работа может весь мир положить к вашим ногам, скоро! – возмутился Камилло. – Я объяснил вам! Про власть над миром! В символическом смысле, конечно, в виде знаний обо всем, но не только в символическом. В пласте плотной реальности произойдет синхронизация событий, это наверняка! Не понимаете меня, что ли? Совсем не слушаете, когда я говорю?!

– Мессир Камилло, – сердито поежилась королева. – Власть над этим миром сами знаете кто дает, лукавый. Хватит, достаточно я настрадалась от этого.

– Вот вы сейчас говорите как простая, простите меня, самая обычная женщина! При чем здесь вульгарные суеверия? Я соединяю знания древних халдеев и греков, десять лет потратил на изучение знаний из Иерусалимской библиотеки, и вот чудесное соединение моего гения, знаний эллинов и мудрецов Востока дает мне невероятные, невиданные возможности. Вернее, может дать, если вы дадите столь небольшие средства.

– Но ведь никто не может проверить, пока вы не построите! – не сдавалась Катерина.

– Поэтому и н-нужны деньги! Чт-тобы посттттт… – простонал Камилло, он не мог выговорить ни слова. – Тьфу! – Архитектор выплюнул в ладонь горсть косточек черешни, громко кашлянув.

– Вы все время говорите одно и то же, а сами толком не объяснили, за что нужно выложить целое состояние? Жду от вас подробного рассказа. Возможно, часть денег я найду. Повторяю: возможно! И часть! Завтра приедет Пьетро Бембо, Альдо Мануций тоже хотел навестить меня. Приедут дамы! Я буду занята с гостями. Поэтому ваш рассказ должен быть или вечером, или завтра утром, пока я расположена вас слушать. Вы с Дзордзи после приезда моих гостей можете работать в Верхнем замке, где вам не помешают. Только сами придумайте объяснение для остальных, чем вы там занимаетесь, – добавила Катерина сухо. – А то я знаю Бембо: игры с утра до вечера, и к тому же дамы непременно будут требовать внимания Дзордзи, захотят посмотреть, над чем он работает. Да, Альдо Мануций обещал привезти экземпляр «Полифила», и я бы хотела получить его мнение о ваших идеях, ведь эта книга, по моему разумению, тоже была их источником.

– Ни в коем случае! Идея Театра совершенно иная! Она уникальна! – завопил Камилло пронзительно, вдруг перестав заикаться. – Ваше величество, умоляю, до тех пор пока идея Театра не получит определенные очертания, не надо ни с кем советоваться. Понимаете, если мы будем обсуждать его с профанами, то зародыш не сможет развиваться… он слабый еще. Вернее, он, конечно, полон мощной вселенской силы, но говорить о нем посторонним пока нельзя! Ни в коем случае!

Катерина Венета с сомнением покачала головой и затрясла колокольчиком, давая понять, что желает прекратить разговор.

Спустя полчаса Джорджоне и Камилло прогуливались по саду замка. С плодовых деревьев цветы уже успели осыпаться, но воздух по-прежнему благоухал, трава была очень свежей, и множество кустов розы сентифолии как раз зацветали.

– Надо написать вид вот отсюда, – сказал Джорджоне. – И река… хочу создавать картины, в которых бы природа, архитектура и персонажи гармонировали, чтобы чувствовалось, именно небо и горы, – настоящий храм Господа. Я ведь родился совсем недалеко, до моего Кастельфранко можно дойти пешком.

Камилло ворчал:

– Если королеве жалко денег, зачем мы вообще открылись ей, Дзордзи? Ты уверял, что она единственная персона, которая подходит для идеи Театра? Но ты слышал, она сказала – «часть денег»?! Что это такое, я же не богач, не как какой-нибудь там Пьетро Бембо! Где мы возьмем остальное? Вон Альдо Мануций сумел получить где-то деньги на «Полифила», вот и сделал его как хотел, прославился! А меня она выставляет попрошайкой. Даст часть денег! Я не могу выстроить только часть Театра – это все равно что довольствоваться частью небесного свода! Давайте вырежем к-кусочек нннннннеба! – пропел Камилло детским голоском, размахивая руками словно тряпичная кукла на ярмарочном представлении.

– Да не кипятись ты, Джулио, все будет хорошо, – отмахнулся художник, блаженно растянувшись на лужайке.

– Но если она мне не верит? Мы теряем время, мне все равно кого именно мы сделаем самым могущественным правителем мира! Кто угодно может нас озолотить, хоть римский папа, например. Но мы доверились Катерине, а она жмется и торгуется, как на рынке, – наступал на друга Камилло.

– Никто просто так не даст такие деньги.

– Почему «просто так»? Ты мне тоже не веришь, Дзордзи?

– Я знаю тебя давно, и мне кажется, что даже то, что ты уже смог мне дать, сделало меня другим, – серьезно объяснил Джорджоне. – Увидишь мою новую картину. Еще мне интересно связать символы с музыкальной гармонией. Идей бесконечное множество, и во многом мне это открывается благодаря тебе, мой друг.

– Вот! Ей это и скажи! – круглый, словно громадный шар, кудрявый, с длинными волосами, напоминающими львиную гриву, Камилло стоял посреди лужайки, обсаженной цветущими кустами роз, и тряс рукой, указывая в сторону Нижнего замка.

– Если бы королева не доверяла нам, то не пригласила бы тебя работать в Азоло, – повторил Джорджоне. – Я ее хорошо знаю. Так что успокойся и подумай, какой доклад ты ей сможешь сделать вечером или завтра утром. И прошу, не надо ей говорить out omnia out nihil[2] – ради меня, ладно?

– Меня интересует, как подготовлена бывшая конюшня, где нам предстоит работать. И еще – образцы дерева! – Камилло трусцой, неожиданно проворной для тучного человека, побежал во внутренний двор Верхнего замка.

* * *

Лоренцо успел сделать набросок на доске для картины «Успение Богоматери» и загрунтовал под эту работу большой холст. Тридцать пять дукатов, которые Екатерина Венета обещала за заказ, были для него огромной суммой. Но кроме этой радости в тихом Азоло Лоренцо чувствовал, что может создать не только картину для церкви Санта-Мария Ассунта, но и другие, необычные. Да, только теперь, решившись уйти от мастера, он рождается как художник!

Накануне Джорджоне принес в мастерскую готовую работу, которая потрясла Лоренцо. На картине в мягком приветливом пейзаже были изображены три человека: старик, мужчина среднего возраста и юноша. Джорджоне объяснил, что хотел изобразить ученых, которые олицетворяли бы разные течения философии: старик – древнегреческую мысль, зрелый человек – арабскую науку, а юноша – это современник, который осваивает и новые, и древние знания.

– Глядя на старца, – сказал Джорджоне, – я думаю о Платоне или об Аристотеле, эти древние ближе всех нам по духу, а мужчина средних лет – это, предположим, Авиценна или Ибн Рушди, о которых часто рассуждает Камилло. Юноша, разумеется, – это наше время, все мы, кому предстоит вобрать древние знания и набраться мужества, чтобы наконец войти в темноту таинственной пещеры.

– Молодой похож на тебя. Ты специально дал свой портрет?

– Разве? Может, что-то и есть, но я даже не думал об этом, – Джорджоне подошел ближе, вглядываясь. – А вот эта пещера… знаешь о пещере Платона?

– Нет, – признался Лотто.

– Платонова пещера – завершенный образ мира. Слышал бы ты, как рассуждает о ней Камилло! Но услышишь еще. В пещере заключены все знания о мире и вселенной. Но, конечно, они доступны только избранным.

– И над ней свет! Он призывает к себе!

– Разумеется, мы все идем к свету, – кивнул Дзордзи.

Такой живописи Лотто никогда не видел. Раньше он полагал, что, став мастером, посвятит жизнь написанию картин для храмов и созданию портретов состоятельных заказчиков для семейной памяти. Но, оказывается, можно воплощать картины о сложных, неочевидных вещах, подобных тем, о которых размышляли философы Древней Греции, Востока, о чем продолжают размышлять ученые мыслители в университетах Европы. В картине Дзордзи присутствовало невыразимое. Лоренцо поразила природа, какой ее изобразил художник, она дышала и звучала подобно изысканной музыке. Бледно-голубое, с легкими лиловыми облаками небо было окрашено у горизонта в красноватые тона.

– Это закат? – догадался Лотто.

Джорджоне внимательно смотрел на свое полотно.

– Я думаю, рассвет. Я же сказал – мы идем к свету, все вместе, но разными путями. Это, знаешь, как в маленьком городке все жители обязательно приходят в храм на мессу; все встречаются, но попадают в храм по-разному, каждый своей дорогой.

Лотто подумал, что такую картину вполне можно повесить в церкви, и тогда эти ученые на картине казались бы волхвами, которые принесли Спасителю свои дары… только в руках у одного циркуль, а у другого астрологическая таблица.

– Еще можно предположить, – сказал Лотто, – что старик представляет старую религию, иудаизм или Ветхий Завет. Человек средних лет – это ислам в расцвете сил. А младший есть христианство Нового Завета. И ты расположил их словно на ступенях, друг за другом, показывая, что философская и религиозная мысль развивалась постепенно.

– Ты умный парень, Лоренцо, – кивнул Джорджоне. – Картины могут вмещать много смыслов. Они и должны быть такими, чтобы человек мог и чувствовать, глядя на нее, и размышлять. Таким образом, картина сама становится храмом знания.

– А знаешь что? – продолжал Лотто, довольный похвалой. – Еще эти три человека могут представлять разные науки. Молодой с циркулем, разумеется, геометрию и архитектуру, средний – я не знаю, наверное, он поэт и философ. А старший, ясно, он астроном и астролог, эти науки ведь и есть самые старые?

– Нельзя сказать, что геометрия молодая наука, скорее она наиболее древняя, со времен Хирама Великого. Кроме того, – указал Джорджоне, – видишь, на таблице в руках старика можно прочесть, когда я писал ее, вернее, когда задумал. Вот знак великого соединения Юпитера и Сатурна, оно было два года назад, и написано – «затмение». Кстати, это как раз время, когда Камилло посвятил меня в идею Театра и моя жизнь изменилась. Юпитер и Сатурн как раз очень важны для нашего с ним дела.

– А вы мне расскажете про это дело?

– Да, именно за этим ты здесь. Камилло – гений, – серьезно сказал Джорджоне. – Ты в этом убедишься.

Джорджоне принес в мастерскую книгу «Любовные борения во сне Полифила», изданную Альдо Мануцием. Лотто знал, что книга дорогая, стоит целый дукат, и она мало кому понятна, но вызывает у ученых людей восхищение, они будто поклоняются ей. Лотто три дня внимательно рассматривал гравюры-иллюстрации, пытался читать фрагменты текста, размышлял над фразами, которые смог разобрать, начиная с самой первой: «Любовное борение во сне Полифила, в котором показывается, что все дела человеческие есть не что иное, как сон, а также упоминаются многие другие, весьма достойные знания предметы». Впрочем, из текста Лоренцо мало что понял, но рисунки его поразили: здесь были орнаменты из символов, завораживающие знаки, изображение монументов в египетском и древнегреческом стилях, невиданные животные, резвящиеся дельфины, слоны на постаментах. Некоторые символы и сюжеты Лотто зарисовал.

Ему страстно захотелось придумать и изобразить что-то совершенно новое, смелое. Он отложил работу над «Успением Богоматери» и стал делать наброски, он не видел пока свои будущие картины в определенных образах, только чувствовал их. Лотто подумал, что это счастье – быть свободным и к тому же иметь возможность советоваться с Джорджоне, работать рядом с ним.

– Знаешь Дзордзи, после «Полифила» и твоих «Философов» у меня появились мне самому пока неясные мысли, не знаю, что получится… мне стало интересно думать, но иногда от этого я не могу заснуть до утра, голова гудит от идей.

– Потому что здесь, в горах, мы ближе к Богу, – улыбнулся Джорджоне.

* * *

– Портрет принцессы пора заканчивать! Меня не устраивает работа Людовико, он неповоротлив, как брюхатая корова. Вчера масло пролил, огромный сосуд, двадцать литров псу под хвост! Давай-ка, Тициан, завтра с утра снова приходи, – приказал Джамбеллино и добавил с усмешкой, – портрет Виоланты мне стал нравиться.

«Наконец-то», – обрадовался Тициан. И тут же вспомнил, что прийти не может. «Что же? Что делать?» – Тициан сам не понимал, чего хочет.

По утрам он просыпался поздно, в просторной комнате Виоланты, где каждый предмет и сам воздух были полны покоя. Тициан был благодарен Виоланте за то, что она доверчиво подарила ему этот лучезарный мир. Их сближение произошло так просто и естественно, что Тициан не мог вспомнить, как они договорились первый раз после сеанса не расставаться, только помнил, что первый поцелуй – в мастерской, около мольберта, – подарил ему огромную радость. Эта радость вдруг сделала его жизнь ясной и простой. На душе у него, когда он бывал с Виолантой, было легко, они смеялись вместе, бегали по комнатам дома Виоланты, играли в прятки, целовались. Они любили друг друга как взрослые, но были веселы и беспечны как малые дети.

Тициан мысленно сравнивал Виоланту с Евой, здоровой и сильной. Он никогда не предполагал, что можно с женщиной чувствовать себя таким спокойным и радостным. Она открыто восхищалась его телом, получала явное наслаждение от его ласк. Еще ему нравилось, что они не говорили ни о прошлом, ни о будущем, важно было праздновать и чувствовать каждый день, каждое мгновение удовольствия. По утрам они лежали обнаженные, рассуждали о летней жаре, о других пустяках, завтракали в кровати и затем, в обед, встречались уже в мастерской. Тициан с удовольствием писал свежие губы Виоланты, такие знакомые теперь, восхитительно вкусные, писал ее шелковистые волосы. Ее грудь ему казалась совершенством творения, источником жизни.

Но счастье этих двух месяцев не было безмятежным. Во-первых, на него злился брат Франческо, говорил обидные слова:

– Ты путаешься с куртизанкой, вместо того чтобы жениться, как все люди, на честной девице, хоть бы из нашего Кадора! Ты задумываешься, когда ночуешь у нее, – кто оплачивает роскошное жилье твоей любовницы? Кто покупает шелк, на котором вы резвитесь?

После подобных слов обычно между братьями завязывалась потасовка, и заканчивалось все тем, что Рина выплескивала на них ушат воды из канала. Но чаще Тициан просто убегал – в мастерскую Джамбеллино или же к Виоланте, если она была свободна.

В чем-то Франческо прав, понимал Тициан, старший брат всегда был более здравым и строгим, он действительно больше походил на отца. Но иногда младшему Вечеллио казалось, что брат ему завидует, и на самом деле, думал он, невозможно не завидовать, когда его с радостью принимает такая красивая, умелая женщина. И потом, ведь он, Тициан, не платит Виоланте за любовь, а значит, ей нравится он сам, его тело и мужественность.

Бывали уколы и более болезненные, чем простодушные упреки брата.

– Молодец, Тициан, – похвалил однажды Джамбеллино, – вот теперь ее грудь вполне удалась. Как раз то, что хотел заказчик картины. Пожалуй, я заплачу тебе побольше за этот портрет, не пять, а, предположим, семь дукатов.

В тот день ему стало грустно, но грустил он недолго, до тех пор, пока Виоланта не улыбнулась ему, пока не обняла, не прижалась горячим телом. «Мы счастливы, смеемся вместе, – думал Тициан, – зачем придумывать сложности? У меня есть красивая и добрая подруга, и работа получается».

– С первого дня, когда я тебя увидела, еще у Катерины, я знала, что так будет, что мы будем вместе, – шептала ему Виоланта. – А ты?

– Мне ты понравилась, когда пришла в мастерскую, сразу, – слукавил Тициан.

– Потому что я сделала так? – Виоланта спустила тонкую рубашку до пояса. – Я хорошо помню!

– Нет, когда ты так делаешь, я уже ничего не соображаю и не помню. Это как феррарская пушка, бьет наповал, – рассмеялся Тициан. – Но пока я мог еще думать и работать, я говорил себе все время – ого, какая умная девушка!

– Не обманывай, ты сразу меня захотел, я увидела по глазам еще раньше, чем ты это понял! Я вас, мужчин, не знаю, что ли? С виду ты сдержанный горец, а внутри у тебя – бешеный пожар, я с первого взгляда почувствовала.

– Ну, правда-правда, конечно, – шептал Тициан, захватывая прядь ее длинных волос. Ему нравилось ощущать их шелк, любоваться блестящими переливами цвета светлой меди. – Я думаю, что так же красиво блестели на солнце медные щиты у древних воинов.

– У меня волосы золотые! – Виоланта взяла в руку прядь и пощекотала нос Тициану. – Ты художник, а цвета совсем не различаешь.

– Но все же они цвета меди, хоть и с золотым отливом.

– Хорошо, любимый, ладно.

И вот завтра придется отказаться от завтрака в постели Виоланты. Надо прийти утром, стоять истуканом за спиной мастера, уворачиваться от тычков грумов. А пожалуй, решил Тициан, врежет он этим мальчишкам, – и одному, и второму, – с большим удовольствием. То, что он снова увидит принцессу, озадачивало. Тициан не понимал, рад он этому или ему больше не хочется испытывать чувства, которые накатывают в ее присутствии. Он уже привык ощущать лишь запах, витающий в мастерской после ее ухода, думать о ней как о сказочном персонаже, а не как о живой женщине.

* * *

– Принцесса больше не станет вас беспокоить. Тициан мне поможет, и мы быстро закончим портрет.

– Я принесла вам подарок, мастер, – сказала Джиролама тихо, она даже слегка улыбнулась, махнув рукой одному из грумов. Тициан впервые услышал, как она внятно произносит простые, понятные ему слова. Грум вышел вперед и передал мастеру фолиант в черном тисненом переплете, украшенном треугольными серебряными застежками.

– А, «Гипнэротомахия Полифила!» – улыбнулся Джамбеллино. Он ничуть не удивился. – Королевский подарок, принцесса, достойный вашего вкуса и положения. Не могу выразить, как я рад этой книге и как благодарен! Тициан, положи книгу на стол, пожалуйста, и осторожнее, это ведь сокровище. Сегодня же вечером мы ее посмотрим вместе, ты сумеешь многому научиться у этой великой книги.

Тициан осторожно взял книгу и понес к столу. Свободного места, как всегда, не нашлось, пришлось положить ее на стул. Затем он занял свое привычное место за спиной Джамбеллино, рядом с окнами. Он давно не видел портрет Джироламы, – Людовико по приказу мастера после работы уносил станок с картиной в соседний зал. Тициан удивился: принцесса на портрете держала в руках книгу.

– О, я не знал! – не сдержался он.

– Книга появилась недавно по желанию принцессы, – улыбнулся мастер.

– Это та же самая? – кивнул Тициан на «Полифила».

– Нет, видишь, она поменьше, «ин кварто», как их называет Альдо Мануций. Такие книги удобнее держать в руках.

Работа продолжалась в тишине. Тициан внимательно следил за действиями мастера, который осторожно покрывал готовый портрет лаком, приготовленным из чистого льняного масла, сваренного с аравийской камедью и сгущенного на солнце. В какой-то момент Тициан отвлекся и невольно повернулся к почти законченному портрету Виоланты, стоящему в углу. Было странно видеть рядом изображения таких разных женщин. Образ земной женщины и образ принцессы – возвышенный, отрешенный. Джиролама в закрытом платье, погруженная в себя, загадка, которую разгадать невозможно, прекрасная и суровая, отгородившаяся книгой и слабым зрением от всего мира. Сейчас Тициан подумал, что она напоминает ему образ Святой Екатерины. И Виоланта – открытая, вызывающе здоровая, полуобнаженная. С некоторых пор, даже только глядя на портрет своей подруги, на кожу ее груди, которую сам же изобразил, Тициан испытывал отчетливое плотское желание. Да, ему удалось перенести на холст сладость их ночей! Тициану вдруг стало грустно, он подумал, что с портретом готов передать их любовь в чужие руки – тому, у кого деньги, кто заплатил за эту работу.

– Ну что размечтался? На подружку смотришь? – ехидно спросил мастер. – Тициан тут написал портрет одной простой девицы. Действительно, неплохой портрет, – пояснил Джамбеллино для принцессы, но она даже не кивнула. – Он, видимо, втюрился в эту девушку, ее зовут Виоланта, может, вы о ней слышали. Ну, парень, дело молодое и понятное.

Тициан покраснел и разозлился: зачем выставлять его сладострастником? Почему мастер говорит о нем так, будто его нет в комнате? Что принцесса Джиролама – недосягаемый ангел с книгой в руках! – теперь подумает о нем? Ну конечно, это уже все равно, ведь она больше не придет в мастерскую. А ему, неотесанному помощнику мастера, в любом случае нет пути туда, где она живет и пишет свои стихи. Увы, он – не изысканный Джорджоне с лютней.

– Через неделю можете забрать портрет, принцесса. Лак успеет просохнуть, если не будет дождей.

– Я пришлю человека.

– Простите, если я работал не так быстро и вам пришлось терпеть жару. Останетесь пока в Венеции? – вежливо поинтересовался мастер.

– Я уеду в Азоло. Благодарю, – кивнула принцесса мастеру, она даже не подошла к портрету. На Тициана она тоже не взглянула. Грумы повели принцессу к выходу, и молодой художник почувствовал шлейф аромата восточного сераля.

– Еще раз благодарю за подарок! – Джамбеллино пошел проводить гостью до причала. В последний раз глядя из окна на то, как принцесса садится в гондолу, Тициан затосковал: никогда больше он не будет стоять так близко от нее, и скоро ее аромат выветрится из мастерской, а она сама будет вспоминаться как прекрасная гурия из сказки.

Войдя в гондолу, принцесса полулегла на подушки и вдруг, прикрыв лицо от солнца, приподнявшись, посмотрела прямо на Тициана и неожиданно взмахнула рукой в перчатке, будто попрощалась с ним. Юноша прекрасно знал, что она не может видеть так далеко, он ведь был в окне второго этажа, но отпрянул, почувствовал, как кровь пульсирует в висках. Непонятный страх сковал его.

* * *

– Что случилось, милый? – Виоланта смотрела на него, восхищенно улыбаясь, будто не могла наглядеться. – Тебе грустно, что заканчиваешь мой портрет? Но ведь мы можем продолжать встречаться.

Тициан чувствовал себя опустошенным, будто у него отняли надежду на лучшую жизнь, будто он прикован кандалами к колонне.

– Ты умеешь читать? – спросил он вдруг.

– Чи-тать? – рассмеялась подруга. – Я так хорошо умею целоваться! Но умею читать немножко, конечно! И могу написать записку с признанием в любви, мой милый. Хочешь, напишу сейчас?

«Господи, – размышлял Тициан тоскливо. – И зачем только я снова увидел принцессу? Мы были счастливы с Виолантой несколько недель, а теперь я опять чувствую себя отравленным, принцесса отбирает у меня силы».

– Ну что ты, поцелуй же меня наконец, мой великан, – позвала Виоланта.

– Постараюсь лучше поработать, – Тициан чувствовал вялость и раздражение, – ты не понимаешь, как это нелегко – заканчивать портрет.

– Вечером пойдем ко мне?

– Не могу, мастер просил остаться, я понадоблюсь ему сегодня. Прости.

За обедом Джамбеллино объявил, что вечером придет Альбрехт Дюрер, и мастер хотел представить ему Тициана. Виоланта при прощании выглядела огорченной, и впервые за эти недели, расставаясь, они не условились о встрече.

Вечером Мария накрыла ужин на троих в зале, где Тициан видел книги. Были поставлены изысканные приборы, жена мастера и служанки молча сновали между кухней и залом. Кухарки в этом доме были так же неприветливы, как и супруга Джамбеллино. Затем женщины удалились, оставив несколько блюд под серебряными крышками.

Дюрер – невысокий стройный человек с моложавым лицом, с умело завитыми блестящими волосами, в отличие от Джамбеллино, который к вечеру просто надел длинный темный балахон, был одет в расшитую короткую куртку и в рубашку с пышными рукавами. На его тонких пальцах сверкали крупные камни перстней. В руках у немца были листы, которые он аккуратно положил на стол, с трудом найдя свободное место.

Джамбеллино представил Тициана немецкому художнику и стал показывать только что законченные женские портреты.

– О, я знать этот девушка, тоже делал ее портрет! – Дюрер уставился на портрет Виоланты. Джамбеллино не счел нужным уточнить, что портрет полностью написан Тицианом. – Но у меня она ф платье! И фолосы так, иначе у нас в Германии не захотят фидеть! Беллиссима рагацца, она настоящая Флора, ее грудь может заставить фесь мир плясать от радости. Браво, маэстро! – Дюрер восхищенно оттопырил губу, кивал и даже похлопал в ладоши.

Джамбеллино с трудом сдержал усмешку, вспомнив работу, которую упомянул Дюрер; в девице с напряженным взглядом, с выдающейся тевтонской челюстью, невозможно было узнать чувственную красавицу, полуобнаженный портрет которой они сейчас рассматривали.

Про портрет Джироламы немец ничего не сказал, и Тициан подумал, что мастер может обидеться, но Джамбеллино лишь взглядывал то на один женский портрет, то на другой, будто сравнивая. Они перешли в соседний зал, и Дюрер бросился к книгам.

– «Полифил»! – радостно воскликнул он, беря с полки тяжелый фолиант.

– У меня их два… если позволите, могу вам один подарить, – любезно склонился Джамбеллино, слегка подмигнув Тициану.

– Вы мне? Это так, так щедро… я бы купил раньше, но видите, боялся пожар. И пожар был! В Венеции фсе горит, хотя фсе рассказывают труг тругу, што Венеция – остроф! Может, у вас огненная вода фокрук? Это такой та-рагой подарок, – повторил Дюрер. – Но гравюры здесь, я видел их, они о-шшень интересны. Знаки и символы, каких больше мы никте не находим.

– Да, в этой книге самое превосходное – это гравюры, сам любуюсь часто.

– Вы не знаете, кто есть аф-тор рисунков и гравюр в книге, мессир Беллини? – спросил Дюрер, бережно листая «Гипнэротомахию Полифила».

– Для всех это секрет. Я несколько раз спрашивал об этом Альдо Мануция, и другие спрашивали, но он не признается. Некоторые даже считают, что он делает это специально, чтобы подогреть интерес к «Полифилу».

– Как? Варум? Подо-греть!

– Может, это какая-то тайна, в которую я не посвящен, – Джамбеллино пожал плечами. – Почтенный Андреа Мантенья, мой славный родственник, говорит, что это мог создать только Леон Альберти. Мантенья знал Альберти и утверждает, что только он был способен на такое, разбирался в разных системах древних знаний. Но кто на самом деле это придумал и изобразил, возможно, не знает даже сам Альдо Мануций.

– Сколько этих книг в Венеции? – Дюрер восхищенно щурился, рассматривая иллюстрации.

– Альдо говорил, что отпечатал семьсот штук, но он иногда преувеличивает.

– И что тут, много языков?

– В основном тосканский диалект, смешанный с латынью, но есть фразы на халдейском, еще египетские значки, впрочем, никто не знает, что они означают. Видите, они похожи на орнамент. Еще греческий и арабский… – охотно объяснял Джамбеллино, было ясно, что он успел подробно изучить книгу.

– Никогда не видел, чтобы текст телали вот так – то треугольник, то волна, а здесь на восьмерку похоже.

– Альдо называет это «типографские забавы». Это была первая столь необычная его «альдина». Я должен признать, что Альдо рискнул – и выиграл. Хотя я вообще не знаю, кто оплатил эти его забавы, – Джамбеллино явно был неравнодушен к «Полифилу».

– Мастер, можно я тоже потом посмотрю? – не выдержал Тициан.

– Ты можешь здесь рассматривать или читать книги когда хочешь, Тициан. Листай в любое время, делай зарисовки. Только всегда клади книги на стол и мой руки, не вздумай мне испачкать краской или залить чем-то хоть одну – будешь платить.

Дюрер встрепенулся:

– У меня есть тоже гешенк для вас. Оттиск! – Немец проворно сбегал в соседний зал и принес лист. – Вы знаете, мессир, что в Венеции я общаюсь только с благородными людьми. – Тициану показалось, что Дюрер покосился на него с подозрением. – Я боюсь художников, патаму шта они… воруют сюжеты моих гравюр или завидуют, и фсе говорят, что они любят отравить трук трука… – Немец рассмеялся, и Тициану было неясно, шутил он или говорил серьезно. – Но вы, мастер Беллини, вы сами благородны, как нобиль золотой! И моя гравюра вам в искренний подарок есть!

– Это вы здесь сделали, в Венеции? – Беллини растроганно расправил лист, осторожно поглаживая края.

– Та, та, – это мелочь, конечно, ф сравнении с «Полифил», но… люплю дарить друзьям свое, – кокетливо улыбался Дюрер. – И фы не воруете у меня сюжеты, как другие художники, – фыркнул немец.

– Забавно, и у вас вдруг античный сюжет… Женщина получилась словно живая, округлые формы, так и хочется ее ущипнуть! Штрих у вас, мессир Дюрер, замечательный, ровный и при этом такой легкий, прямо невесомый.

– Сам сатир еще лучше получился, та, чем его жена, особенно мощный звериный хвост. Ха-ха! Почти шутка! Но не хотел сказать, ха-ха, что фсе, кто женятся, – это, это сатиры с ногами козлофф, – Дюрер долго смеялся. – В Германии фряд ли это поймут, та, фряд ли, мессир Беллини. Дикие, серьезные люди! Не любят шуток, холодно потому шта есть! Таже любовь мрачная! Но, я тумаю, фсе двенадцать оттискофф продам здесь своим богатым друзьям, а вам – тарю так.

Они втроем сели за стол. Дюрер продолжал распространяться о том, что в Венеции из всех художников он готов общаться только с Джамбеллино, а прочих и знать не желает, потому что художники здесь завистники и воры. Тициану было неловко это слушать: вдруг великий мастер из Нюрнберга считает и его своим врагом? От великого смущения Тициан весь вечер молчал, но немец и так не обращал на него никакого внимания. Он пригласил Джамбеллино посмотреть на его картину «Мадонна с четками», которую закончил для церкви Сан-Бартоломео.

За беседой Джамбеллино и Дюрер выпили немало, Тициан почти не пил.

– А теперь, раз вы закончили портреты этих красавиц, что пудете делать дальше, мессир Беллини? – поинтересовался Дюрер.

– Теперь я свободен, и к тому же у меня есть умелый помощник, он хороший парень! – Джамбеллино кивнул в сторону Тициана, Дюрер сдержанно улыбнулся молодому художнику. – Я продолжу картину, которую пишу не помню как долго, ну, много лет. Это как путешествие, в которое отправляешься всякий раз, когда чувствуешь себя уставшим. Во-от, я там брожу в собственной стране, размышляю… и нет ни заказчиков, ни других дураков вокруг.

– Можете показать? Я же уеду и никому не расскажу, мессир, клянусь, – попросил Дюрер.

Мастер повернулся и посмотрел на Тициана долгим взглядом:

– Вам покажу, но и от Тициана у меня нет секретов, он мне как сын, – Джамбеллино попытался встать, но его качнуло. – Мария! – крикнул он. – Принеси вон ту доску, сними материю и поставь сюда, – указал мастер место вблизи стола.

– Пока не знаю, куда меня приведет это путешествие, – бормотал Джамбеллино. Тициан заметил, что мастер изрядно набрался. – Но не могу без нее, без картинки этой, ей-богу, и мне кажется, никто еще не писал так. Вот мой новый путь, я еще успею удивить мир!

То, что Тициан увидел на большой доске, его озадачило. На картине было много фигур, располагались они будто в хаотичном порядке; трон, на котором восседала Богородица (почему-то она была без Спасителя), стоял боком, а над троном было что-то вроде огромного удилища. В центре на просторном полу, выложенном мраморными плитами, вокруг молодого дерева играли четыре младенца. Четверо!

– Кто это? – спросил Тициан, указывая на младенцев.

– Художник никому ничего не должен объяснять, он свободен как никто другой. Художник сам дарует себе свободу, если силен! – воскликнул сердито мастер. – Смотри и соображай сам. Если можешь. А не можешь – так учись, парень!

После таких слов спрашивать у мастера еще что-то Тициан опасался, он предположил, что младенцы символизируют четыре Евангелия Нового Завета, но высказать свою догадку вслух стеснялся. Картина его больше пугала, чем нравилась. Кроме большой площадки, выложенной мрамором, и четырех странных младенцев в центре картины, озадачивал просторный, но бесформенный пейзаж на заднем плане. Чего только не было в этом пейзаже: и пещера с молящимся человеком, и гора, был замок среди леса и еще пара в обнимку. «А вот вдруг под горой крупный кентавр… господи, неужели это правда – кентавр у подножия лестницы? По которой неизвестно куда поднимается человек? Сплошные загадки», – поразился Тициан. Он не только не видел ничего подобного в мастерской Джамбеллино, он вообще раньше не видел живописи, похожей на эту.

– Филозофская аллегория. Наферно, – растерянно протянул Дюрер. Тициану показалось, что немец тоже больше удивлен, чем восхищен картиной.

– Вот именно, аллегория, – «иносказание» по-гречески, правильное слово. Мария! Унеси картину немедленно, – громко закричал Джамбеллино. – Мария, где ты, капуша неповоротливая, быстро иди сюда, дурында!

* * *

Тициан закрыл «Полифила» под утро. Дом мастера спал, и Тициан решил, что отдохнет немного в кресле, чтобы не уходить из мастерской. Но, не удержавшись, вновь открыл книгу и стал рассматривать иллюстрации и заставки. В них был иной мир: строгий, свободный, настолько манящий, что Тициану показалось, будто встреча с этой книгой самое важное, что произошло с ним за последние годы. Некоторые слова он мог разобрать, хотя чаще смысл их ускользал. Он решил, что позже спросит у кого-нибудь о значении некоторых длинных и заковыристых фраз. А пока Тициану было достаточно смотреть на иллюстрации и перерисовывать их, чтобы запомнить композиции. Особенно ему нравился рисунок, изображавший храм Солнца на границе сказочного царства: устремленная ввысь пирамида вызывала восторг, он пытался зарисовать ее в разных ракурсах. Внутренний план храма Солнца выглядел не менее загадочно. Тициан поражался: из какой чудесной библиотеки неизвестный художник взял такие материалы, не напоминающие ничего из обычной жизни?!

У Джамбеллино нашлось немало книг: сочинения Горация и Вергилия, пять томов трудов Аристотеля, изданные все той же типографией Альдо Мануция. Но именно «Гипнэротомахия Полифила» стала для Тициана на несколько недель и наукой, и любимым занятием, самым желанным развлечением. Он ждал конца рабочего дня не для того, чтобы бежать к Виоланте, но проводил долгие часы, а иногда ночи с книгами. В какие-то дни молодой художник зарисовывал только архитектурные рисунки и орнаменты на постаментах из «Полифила», потом, неделями, – диковинных животных из той же книги. Часто он бездумно листал книгу, просто наслаждаясь фантазией неизвестного мастера. И кто бы ни был человек, создавший такие иллюстрации, Тициан безмерно им восхищался и завидовал его таланту, его знаниям. Кто из простых смертных мог знать и так свободно распоряжаться своими знаниями о египетской, халдейской, восточной, эллинской архитектуре и науке?! Некоторые говорили, что автором «Полифила» был монах, в свое время преподававший в Падуанском университете. Другие утверждали, что автор до сих пор живет в монастыре под Венецией, ему уже 90 лет. А некоторые страстно доказывали, что никто, кроме Леона Альберти или даже самого Марсилио Фичино, не мог создать это чудо. Тициану было безразлично, кто создал текст, больше всего ему в книге нравились иллюстрации, и среди них особенно те, что были посвящены сказочному острову Кифера.

Как часто Тициан жалел, что ему не было суждено получить хорошее образование. Но эта книга, как ему казалось, была способна стать его университетом.

* * *

Опьяненный книгой, Тициан забыл про Виоланту. Но однажды в полдень в мастерскую прибежала девочка, прислуга Виоланты, отозвала его и шепнула, что госпожа зовет его вечером на ужин, еще придут друзья хозяйки, и его ждут непременно. После работы Тициан вымылся у колодца, забежал домой переодеться и поспешил к дому натурщицы.

Женский смех был слышен еще во дворе, мужчина смеялся басом. Войдя в зал, Тициан увидел у накрытого стола компанию. Виоланта встала ему навстречу, и вдруг из-за ее плеча вышел Лоренцо Лотто. Художники обнялись.

– Ты изменился, Тициан, выглядишь очень серьезным. Виоланта сказала, ты написал роскошный ее портрет. Вот бы взглянуть! И, конечно, работая над ним, ты не мог не влюбиться в нашу Виоланту. Один работал, без мастера?

– Да. Мне тоже портрет нравится, – Тициан смутился.

– А я? – улыбнулась Виоланта.

– Ты – красавица. Только поэтому все и получилось, – улыбнулся Вечеллио подруге.

Виоланта поцеловала его:

– Садись, Тициан.

За столом с кубком вина сидела еще одна девушка, изящнее Виоланты.

– Это Маддалена, – представила подругу хозяйка. – Когда Маддалена сказала, что хочет посидеть у меня вместе с Лоренцо, я решила тебя позвать. Да ты совсем позабыл меня, мой милый, – добавила Виоланта тихо.

– Прости! Прости! – Тициан целовал ей руки и смотрел умоляюще. – Ну как там в Азоло? Весело, наверное? – обратился он к Лоренцо.

– У меня началась другая жизнь, там я счастлив, и среди гор это чувствуется очень ярко.

– Даже без меня? – вмешалась Маддалена.

– Без тебя я, конечно, страдаю, – Лоренцо погладил девушку по руке.

– А почему ты вернулся? – спросил Тициан, Виоланта налила ему вина и положила на тарелку еду.

– Приехал за материалами, Дзордзи послал, надо закупить много.

– Так вы вместе работаете теперь? – Тициан вспомнил, что в Азоло Лоренцо может встретить и принцессу Джироламу.

– Да, у нас в Азоло одна мастерская, и здесь я остановился у него. Это флигель одного из дворцов Контарини на Гранд-канале.

– И ты нашел там сокровище, – промурлыкала Маддалена, пересев на колени к Лоренцо. Виоланта тоже села ближе к Тициану и положила руку на его ладонь.

– Чем вы занимаетесь вместе с Дзордзи? – Тициан думал о том, что сам он, словно рабочий из шахты, подневольный, у него изо дня в день одно и то же. А вот общительный, легкий Лоренцо теперь зарабатывает самостоятельно, одевается как аристократ и ездит из города в город. Да он вообще переселился во дворец Контарини, подобно его дружку Джорджоне! Повезло, ничего не скажешь.

– Я сейчас пишу большую картину для церкви в Азоло, уже почти закончил, Катерина заплатила вперед, – похвастался Лотто.

– Значит, купишь мне подарок, милый? – перебила его Маддалена.

– Куплю, конечно.

– Знаешь, что мне очень нужно? – Маддалена ласково перебирала волосы Лотто. – Браслет с изумрудами. С большими!

– Подожди, – отстранил он девушку. – Я ведь привез новую картину, в Азоло я вообще будто родился заново. У Катерины в замке собираются такие люди! Там Пьетро Бембо, он каждый вечер читает отрывки книги. Еще сейчас живет один архитектор, Джулио Камилло, мы с Дзордзи будем работать вместе с ним. По вечерам мы часто играем в сиенскую игру, надо нам тоже сыграть! Виоланта, слышала когда-нибудь про сиенскую игру? Еще меня обещали научить играть в шахматы. Дзордзи играет на лютне и поет нам каждый вечер. Давайте в следующий раз музыкантов позовем, что ли, нельзя вот так, только пить и есть, у королевы при дворе так не делают… А вино, какое вино у Катерины! Божественное!

– Я тоже петь могу, не хуже Дзордзи. Давайте будем играть, знаете во что? – захлопала в ладоши Маддалена. – В Риме часто мы играли в «бурный ручей», когда двоим завязывают глаза и раскручивают, а другие, кто есть в комнате, встают парами вокруг…

– Нас всего четверо, вообще-то неинтересно играть вчетвером, лучше давайте пойдем в мастерскую к Дзордзи, – не унимался Лоренцо. – Что здесь сидеть? Тициан, я хочу показать тебе свою новую картину. А ты что-нибудь сделал после того, как закончил портрет Виоланты?

Тициану нечем было похвастаться. Обычная работа: мастерская Джамбеллино выполняла большой заказ для храма Сан-Дзениполо, одновременно писали несколько картин. Он прописывал ткани, деревья на заднем фоне, а по ночам рисовал при свече или перерисовывал иллюстрации из книг.

Идея пойти в мастерскую к Джорджоне девушкам понравилась. В сопровождении служанки, которая несла бутылку с вином и снедь в корзине, веселая компания отправилась к палаццо Контарини.

* * *

Новая картина Лоренцо Тициану показалась слабой. Тем не менее он сказал несколько слов, приятных автору, и говорить их Тициану было тем более легко, что источник вдохновения хорошо угадывался.

– Аллегория? – спросил Тициан, с удовольствием выговорив ученое слово.

– Верно, аллегория мудрости и порока! А ты откуда знаешь? Неужели сразу можно догадаться?

– Ты читал «Полифила»? – Тициан был уверен, что угадал.

– Да, Дзордзи принес книгу в нашу мастерскую в Азоло, теперь рассматриваю ее часто, ты тоже?

Тициан кивнул. Ему было не так просто сосредоточиться на картине Лоренцо, потому что гораздо большее впечатление на него произвела сама мастерская. Здесь было три зала для работы и несколько жилых комнат. Помещение было просторным, светлым и нарядным, больше, чем второй этаж мастерской Джамбеллино. Несколько античных скульптур, много бюстов и даже фрагменты колонн. На мраморном столе, в серебряной вазе, лежали древние монеты и геммы.

– Таддео Контарини покупает у моряков, не скупясь, всякие диковины со всего света и отдает их Дзордзи для работы.

– Счастливый он, Джорджоне, такие сокровища может держать в руках, беседовать с ними о дальних странах, это вещи говорящие, – позавидовал Тициан.

Кроме того, хотя это был всего лишь флигель дворца Контарини, вид отсюда был, наверное, лучший в Венеции. Сказочно красиво! На другой стороне Гранд-канала сияли Собор и Дворец дожей, все отсюда было видно как на ладони.

Еще Тициана поразили две картины, оставленные на станках. По технике было ясно, что это писал не Лотто. Когда можно было вежливо отвернуться от новой картины Лоренцо, Тициан спросил осторожно:

– А это?

– Ты же видишь, автопортрет Джорджоне. Странный, да? – задумчиво произнес Лотто.

«Я так не умею, – подумал Тициан грустно. – Его душа смотрит на тебя с полотна, словно требует исповеди. Как он добился такого присутствия, пронзительного и почти невыносимого для смотрящего?»

– Я разговариваю с Дзордзи, глядя на эту картину, – сказала Маддалена. – Потому что, даже когда он в Венеции, мы видимся нечасто. Все хотят общаться с Дзордзи! А он оставляет жаждущим лишь свой портрет, он будто разговаривает, этот портрет. Его глаза могут видеть твои мысли.

«Красотка не так глупа, как мне казалось, – удивился Тициан. – Я тоже чувствую, портрет общается с самым сокровенным в душе, с чем-то таким, о чем ты сам не догадывался раньше. Это если подойти к нему близко».

Он перешел ко второму полотну: на нем были изображены три лица, три человека – юноша, зрелый мужчина и старик. Тициан постоял перед картиной, как ему самому показалось, недолго, но вдруг опомнился, потому что его теребила Виоланта:

– Очнись, мой милый, ты будто заснул стоя.

Он послушно сел за стол, спиной к картине Джорджоне, но продолжал ее чувствовать и думать о ней.

– Купил ты материалы? – спросил Тициан у Лоренцо.

– Да, там в подвале теперь чего только нет, целые горы! Купил редкие пигменты у турецких торговцев, завтра еще принесут соболиные кисти, штук тридцать. Они такие дорогие… Холста и досок уже навалом. Так что дня через два подвода отправится, и я тоже. А знаете что? – Лоренцо весело осмотрел компанию. – Давайте вместе поедем в Азоло! Вам там понравится! У Катерины Венеты в замке для всех найдется место!

– Ну, меня-то Дзордзи будет счастлив видеть, – Маддалена самодовольно повела плечами, – представляю, как он обрадуется.

– А мы? – Виоланта посмотрела на Тициана.

– У Джамбеллино сейчас большой заказ, да он и так-то не отпустил бы меня, я точно знаю.

– А хотя бы на два дня? Ты ведь мой портрет написал, за который ему щедро заплатили! – не отставала Виоланта. – Мы с тобой вместе трудились, а деньги почти все у Джамбеллино.

– Усерднее всего мы с тобой трудились у тебя дома, милая, – Тициан поцеловал ее.

– Я тоже раньше боялся отойти хоть на шаг от Джамбеллино, а Дзордзи меня уговорил, и теперь видишь, другие картины рисую, со смыслом, – Лоренцо с самодовольным видом обернулся на свою «Аллегорию». – К тому же сам получаю за свою работу!

– Ты ведь тоже свободный человек, Тициан! – возмутилась Маддалена. – Не слуга какой-нибудь.

– Не слуга, но помощник. Главный помощник, – Тициан покосился на Лоренцо. – Мне хотелось бы, конечно.

Он подумал, что в Азоло сможет вновь увидеть принцессу.

– Хочешь, я поговорю с Джамбеллино? Он мне не откажет! Скажу, что ты заслужил отдых, намучившись с моим портретом, – предложила Виоланта. – Так хочется побыть с тобой вдвоем, Тициан, погулять, полежать в траве, глядя в небо. Мне попробовать поговорить с ним?

– Не надо, сам спрошу. – Чем больше Тициан размышлял над предложением Лоренцо, тем больше ему хотелось поехать.

Остаток ночи он провел у Виоланты и наутро явился в мастерскую позже обычного, голова трещала от выпитого вчера и от недосыпа. Но разговор о поездке он решил не откладывать. Хотя бы два дня праздника!

* * *

– Хотя бы на два дня! Ведь в Азоло, – Тициан запнулся, заметив как дернулась рука Джамбеллино, но продолжил, – я тоже чему-то научусь, мастер. Там много интересных людей.

– Задумал сбежать к Джорджоне? Как твой дружок Лотто? – спросил тот, не прекращая трудиться над эскизом.

После долгого молчания Джамбеллино повернулся к Тициану, лицо было перекошено от гнева, но говорил он тихо, и от этого слова звучали еще неприятнее:

– Вот что скажу тебе. Ты мне должен за учение. Если хочешь сейчас сбежать, плати пятнадцать дукатов – и отправляйся! – Мастер говорил отрывисто и слегка задыхался. – Хоть в горы, в свои Альпы, хоть к чудовищу морскому или лучше в Турцию. Заплати мне за учение – и до свидания! Не держу тебя. Не хочу тебя больше видеть. Вон отсюда! – Рука с кистью, которой Джамбеллино продолжал водить по доске, задрожала сильнее, нарисовав лишнюю линию.

Тициан не предполагал, что его просьба о коротком отдыхе выльется в унизительный разговор о деньгах. И зачем он только упомянул про Азоло? Надо было соврать, сказать, что хочет поехать домой, родителей повидать. Нет, гордость не позволила слукавить, а вышло хуже.

– Иди отсюда, – повторил мастер.

Тициану показалось, что блеклые глаза Джамбеллино покраснели.

– Отправляйся к Джорджоне, чтобы духу твоего не было в моем доме! – Мастер в сердцах замахнулся кистью.

Тициан выскочил на улицу и побежал к палаццо Контарини, но мастерская Джорджоне была закрыта. Тогда он сел на берегу канала, долго смотрел то на небо, то на воду, вспоминал те дни, когда его выгнал Джентиле Беллини. Каким он был тогда несчастным, как мечтал найти работу хоть у какого-нибудь художника в Венеции. Теперь он работает с лучшим. Ему удалось стать правой рукой великого Джамбеллино, тот дал ему не только уроки мастерства, он поведал секреты, подарил знакомство с редкими книгами. И неужели он, Тициан, настолько глуп, что откажется от всего, прельстившись болтовней Лоренцо и его подруги? А что если он поедет сейчас в Азоло, потеряв все, – и спустя два-три часа сбежит оттуда, почувствовав себя никому не нужным? Его ведь даже не приглашали, и можно ли вполне доверять восторгам Лоренцо? А Джамбеллино, оказывается, вон как нуждается в нем! Конечно, обидно, что мастер не дает ему хоть немного свободы, получается, не доверяет ему. Но, с другой стороны, может быть, он прав, и добиться чего-то можно, только отказавшись от многого? А если порхать, как это делает Джорджоне, то не станешь большим художником.

«Но нет, – признался себе Тициан, – картины Джорджоне удивительны. Может, поэтому мастер так сердится?! Он знает, что легкомысленный любимец знати и женщин способен творить волшебство. Пишет легко, вроде как между делом, поигрывая на лютне! Создает совершенство, не прилагая усилий? Нет, так не бывает. Так что это – магия?!»

Тициан доплелся до дома Виоланты и попросил ее предупредить Лоренцо, что он не сможет поехать в Азоло.

– Хорошо, моя служанка сбегает к нему. Тогда я тоже останусь в городе, – спокойно сказала Виоланта.

– Почему ты должна сидеть здесь из-за меня? И так лето почти прошло.

– Грустно расставаться с тобой, мой великанище, я не хочу.

Тициан решил не повторять свою ошибку с Джентиле Беллини и вернулся в мастерскую сразу же. Ему было страшно, стыдно, но он заставил себя подняться на второй этаж. Джамбеллино дремал в кресле. Рядом на столике стоял бокал с вином.

– Простите меня, мастер, – произнес Тициан смиренно. – Я не поеду. Слишком много в мастерской работы, позвольте трудиться с вами. Простите.

Солнце

«До того как появился ты,

все эти художники

Создавали статуи по сравнению с тобою, создающим живые фигуры,

Душа твоя слилась с красками.

Не хочу отрицать, что Леонардо был, так сказать, богом Тосканы,

Но именно Джорджоне открыл Венеции путь,

Ведущий к славе и бессмертию».

Марко Боскини. «Карта плавания по морю живописи», (1602–1681)

«Венецианцы слишком стремятся пользоваться наслаждениями, они свою землю хотят превратить в сад веселья».

Феликс Фабер (1441–1502)

К концу августа солнце утомило всех. Утром гости Катерины Венеты собирались на поздний завтрак, но уже к полудню им приходилось прятаться от зноя. Хозяйка удалялась до вечера в свои покои, дамы ее свиты вместе с Пьетро Бембо и другими гостями шли в сад или устраивались на галерее замка, чтобы побеседовать, поиграть в слова и в шахматы. Джорджоне редко приходил завтракать со всеми, он ночевал в Верхнем замке, но иногда появлялся вечером, чтобы поиграть на лютне для друзей.

В это утро все собрались послушать Бембо в тени древних лавровых и оливковых деревьев.

– А правда, что вы посвятили это сочинение Лукреции Борджиа? – спросила Маддалена, и некоторые осуждающе посмотрели на римлянку. Но она сочла нужным добавить: – Я хорошо знакома с донной Лукрецией. И ее семейством.

– Да, это разумная и просвещенная, самая прекрасная дама из всех, кого мне довелось узнать в своем одиноком странствии, называемом жизнью, – ответил Бембо, покосившись на девушку.

Таддео Контарини, до этого дремавший после сытного завтрака, открыл глаза и тоже посмотрел на Маддалену, на его лице появилась усмешка.

– Вам скучно? Читать дальше? – оглядел присутствующих Пьетро Бомбо.

– Да, да, непременно! Мессир Бембо! – всплеснула руками молодая дама из свиты Катерины Венеты.

– Продолжаю читать «Азоланские беседы», эта часть называется «Против любви».

– Я прекрасно помню, как мы беседовали об этом здесь, кажется, два года назад, – мечтательно сказала пожилая дама, компаньонка Катерины. На нее зашикали.

Бембо продолжил чтение:

– «Прочтите о любви, как ее воспевают сотни поэтов, и во всякой канцоне вы найдете печаль. Все, кто рассуждает о любви, рассказывают о подозрениях, о вражде, войнах, и это еще не самые большие страдания, которые несет любовь. Кто может пройти спокойно или с сухими глазами мимо отчаяния, возмущения, мести, вериг и ран, мимо язв и смертей? Ими наполнены рассказы поэтов, ими же запятнаны летописи, в которых говорится о самых таинственных событиях. Мы не говорим о несчастной любви Пирама и Фисбы, о необузданном пламени, охватившем Мирру, о роковом заблуждении Медеи, обо всех их страшных смертях. Но, если мы даже предположим, что все эти истории выдумка, то они, во всяком случае, были рассказаны древними сочинителями для того, чтобы научить нас, какою может быть истинная любовь. Что касается Паоло и Франчески, то никто не сомневается, что в самом пылу их желаний они оба умерли одной и той же смертью, пораженные одним и тем же железом, словно пронзенные одной и той же любовью. И то, что говорится о Тарквинии, любовь которого к Лукреции была причиной лишения его трона, а вместе с тем и изгнания, и самой его смерти, – это не выдумка! Нет никого, кто считал бы неверным, что искры троянца и гречанки зажгли всю Азию и всю Европу. Я не говорю о тысяче других подобных примеров, о которых каждая из вас могла прочесть много раз и в старых, и в новых писаниях. Отсюда следует, что любовь является причиной не только слез, горестей и смертей обычных людей, но она часто становится виновницей низвержения тронов, разрушения древних государств, цветущих городов и целых провинций. Вот какие деяния, о донны, вот какие воспоминания оставила по себе любовь!»

Бембо коротко вздохнул, закрыв книгу. Молоденькая дама тихонько шмыгала носом.

– Дзордзи подыгрывал вам на лютне, когда вы читали свою предыдущую книгу, – растроганно прогудела пожилая дама, – а его мадригалы на ваши стихи, мессир Бембо, – это божественно!

– Да, – кивнул с улыбкой Пьетро Бембо.

– А почему бы Дзордзи не попеть мадригалы вместе со мной, хотя бы сегодня вечером! Я сама попрошу его! – Маддалена вскочила, продолжая облизывать пальцы, испачканные соком огромной груши. – Как попасть в этот Верхний замок, где он скрывается от нас?

– Дорогая донна, надо уважать желание Дзордзи побыть в уединении, – веско произнес Таддео Контарини, представив себе бешенство Джулио Камилло при появлении девицы в его сокровенных владениях.

– Почитайте еще, пожалуйста, – попросила Пьетро Бембо молоденькая дама. – Я без ума от ваших книг.

– Мне кажется, все устали, – пожал плечами поэт.

– Нет-нет, интересно узнать, находите ли вы в любви что-то доброе? Просим, дайте нам надежду, – щебетали дамы. – Вы всегда воспевали любовь, мессир Бембо, а не только горевали над ней!

– Еще немного прочту, – согласился Пьетро Бембо, вновь открыв книгу. – «…Но так как любовь является причиной и началом также и всех благ и величайших явлений, которые встречаются под небом, то надо верить, что она является самой полезной вещью из всех других полезных вещей на свете. Я боюсь, мои рассудительные донны, вы находите, что я беру на себя слишком много, когда говорю о любви. Я делаю свою голову слишком большой, будто бы дерзаю возложить голову Атланта на плечи простого человека. Но я говорю ровно столько, сколько нужно. Ибо посмотрите вокруг, прекрасные девушки, на то, как обширен мир, сколько в нем живых существ и как они многообразны. Среди стольких существ нет ни одного, которое не имело бы своего начала и порождения в любви, как в первом и святейшем Отце. Ибо, если бы любовь не соединила двух раздельных тел, способных порождать себе подобных, то ничего не было бы порождено, не проявилось бы и не родилось на свет…» – Бембо читал увлеченно, не замечая, что его слушатели задремали от зноя и духоты.

* * *

Никколо Аурелио, сенатор, секретарь Совета Десяти, второй день беседовал с Катериной Венетой в ее личных покоях. Вообще-то Аурелио хотел, чтобы другие гости Азоло не знали об этих беседах, еще лучше, чтобы вообще никто не заметил, что он приехал сюда. Но въезд в город был один, пробраться в замок незамеченным было сложно.

– Вам бы иметь побольше решимости, веры в свои силы, мадонна, – тихо сказал он. – Вы могли бы иметь гораздо больший вес в Серениссиме.

Катерина раздраженно подняла брови, выражение лица у нее было кислым.

– Значит, эта война будет долгой, – Катерина мрачно зевнула, она плохо спала ночью.

– Наверняка.

Венеция оказалась в плотном кольце: на ее владения в Терраферме собирались напасть одновременно три иностранных войска. Император Максимилиан, он же эрцгерцог австрийский, рассчитывал отбить у Венеции Падую, Виченцу и Верону. Эти города входили в Венецианскую Республику веками, располагались близко от лагуны, они не только платили дань Венеции, но в Падуанском университете учились и преподавали видные венецианские ученые, в Виченце аристократы Республики строили дворцы, венецианские архитекторы отстраивали Верону. Не менее дерзкими были претензии французского короля: Людовик XII мечтал получить Брешию, Бергамо и Кремону. Испанский король Фердинанд хотел завоевать земли Апулии, которые сейчас тоже были венецианскими, Фердинанд мечтал о выходе к Адриатике. Союзники единонодушно не собирались далее признавать господство Венеции в Средиземном море, ее контроль над всеми торговыми путями.

– Но два месяца назад, мессир, в Большом Совете говорили, что папа Юлий не станет поддерживать иноземцев, которые хотят растерзать на куски наш полуостров?

– Ради выгоды папа готов вступить в союз с кем угодно. Сперва он сам учредил против нас эту самую Камбрейскую Лигу, а затем прислал нам переговорщиков, обещая, что не присоединится к французам и испанцам, если Венеция вернет ему Римини и Фаенцу, которые, как вы помните, мы отбили у Рима пять лет назад. Однако Совет Республики не согласился на его условия. И вот теперь они все вместе против нас. Папа вообще провозгласил Камбрейскую Лигу походом против неверных, а Венецию собирается подвергнуть интердикту, отлучить от церкви. Он делает вид, что будет воевать с еретиками, хотя на самом деле горюет о своих утраченных владениях и податях.

– Ясно, мессир Аурелио, – тяжело вздохнула Катерина. – Новое безумие. Что вы хотите от меня? – В ее взгляде были усталость и плохо скрываемое отвращение.

«Почему моя такая спокойная, устроенная жизнь снова должна меняться? – размышляла она удрученно. – Кто виноват, что люди в Совете Республики, считающие себя мудрыми и всемогущими, не могли остановиться последние двадцать лет, подминая под себя все новые территории? Они оказались не в силах не только содержать и вскормить эти земли, но и удержать? Даже если забыть о далеких колониях, о моем Кипре, – давно ясно, что мы захватили слишком много и надорвались наконец! Жадные и безнравственные правители, думая только о собственном тщеславии и кошельке, набитом данями от завоеванных городов, ослабили страну. И что теперь? Чужие земли неподъемным камнем потянули на дно Серениссиму, все еще прекрасную, но теряющую силы, и вот уже стая голодных волков собралась, чтобы растерзать ее, разорвать на части нашего объевшегося венецианского льва».

Катерине больше всего было жалко своей жизни в Азоло, блаженном острове искусств и разума. Если французы будут продвигаться так же быстро, как сейчас, придется оставить Азоло, пусть даже и на время, и сидеть в Венеции, ждать конца войны. А если замок в это время разграбят? Вывезти картины и скульптуры заранее?

– Чревоугодие – грех, даже и для государства. Лишние земли погубят Венецию, – пробормотала Катерина. – Будете холодный лимонад? У меня апельсины сицилийские.

– С удовольствием.

Пока Катерина давала распоряжения служанке, Никколо Аурелио ходил по залу, останавливаясь возле окон, чтобы полюбоваться на цветущий сад.

– Так что же хочет от меня Совет Десяти, мессир Аурелио?

– Прежде всего, мадонна Катерина, продолжаются сборы займов на войну.

– Но наше семейство заплатило! Мой брат уже сделал требуемый взнос, насколько мне известно.

– Не забывайте, кроме доходов от банков и торговых предприятий семейства Корнаро, вы лично, Катерина Венета, получали выплаты в течение последних двадцати пяти лет, так что военный заем касается вас непосредственно.

– О боже! – воскликнула она, не сдержавшись. – Когда вы насытитесь, а? Я спрашиваю, сколько еще нужно отдать, чтобы мне наконец позволили спокойно дожить свой век? Я принесла вам ценную территорию, огромную, сделала Венеции такой подарок – как никто другой! Как ни один из ваших спесивых самоуверенных полководцев. Псы голодные! Решили отнять у меня последнее, забыв свои обещания?!

Никколо Аурелио молча пережидал вспышку гнева бывшей королевы Кипра. Он делал вид, что его заинтересовал фрагмент чистейшего синего неба над кронами деревьев за окном. Желваки на скулах выдавали его эмоции, но он не произнес ни слова. Накануне он прочел договор между Республикой и Катериной Венетой и помнил каждый пункт. Он знал, что и она помнит свои обязательства.

– Какую сумму вы хотите от одинокой женщины на сей раз? – наконец спросила Катерина.

– Как со всех, мадонна. Первый взнос – две тысячи дукатов.

Глаза Катерины расширились, она поднялась с кресла, а затем бессильно осела, было похоже, что она задыхается.

– Вы сумасшедшие, совсем разорите меня. Воды! – Никколо Аурелио заботливо поднес бокал с лимонадом к ее губам. – Да уберите вы это! Он горький! Позовите мою горничную, пусть принесет простой воды.

Пот стекал по ее лицу.

– Разговор еще не закончен, мадонна, – тихо сказал секретарь Совета Десяти, в интонации слышалась угроза. – Я специально приехал, чтобы узнать, кто из врагов Венецианской Республики, из тех, что собирается воевать против нас, связывался с вами или, возможно, делал вам предложения?

– Кому может понадобиться пожилая дама, отдавшая все политикам своей прекрасной, но ненасытной родины?! – Катерина встала и подошла к окну.

– Венеция – не только ваша родина, но ваша истинная семья.

– Разумеется, ведь вы сделали все, чтобы лишить меня настоящей, человеческой. С тех пор, к несчастью, мои ближайшие родственники – сенаторы. – Катерина стояла спиной к Аурелио. – Ужас какой-то, как вы мне надоели, – пробормотала она еле слышно.

– Прошу вас, мадонна, ответьте искренне на мой простой вопрос: чьи-то посланцы уже побывали в замке? Мы не сомневаемся в вашей верности матери-Венеции, но мы также вправе знать о намерениях наших врагов. Кроме того, мы желаем уберечь вас. Для вас сейчас очень опасно участвовать в политике.

– Здесь – у меня – не было – ни – одного из тех, о ком вы спрашиваете, – отчеканила Катерина, возвращаясь в свое кресло. – Я избегаю политических интриг с некоторых пор, и вам это известно. Мессир Аурелио, аудиенция закончена. Я могу вызвать служанку? Или вы явились арестовать меня? – добавила она насмешливо.

– Благодарю вас, мадонна, – Аурелио встал и поцеловал руку хозяйке замка, – я удаляюсь. Если здесь кто-то появится, мы надеемся, вы сразу свяжетесь со мной. Две тысячи дукатов, осмелюсь напомнить, вам следует внести в течение десяти дней.

Катерина со всей силы трясла бронзовым колокольчиком. Больше всего ей хотелось запустить им в крепкую голову секретаря Совета Десяти.

* * *

Спустя некоторое время Пьетро Бембо через верную служанку был вызван в беседку, подойти к которой незамеченным не мог ни один человек.

– Уверены, что он покинул замок? – Катерина теперь выглядела не только уставшей, но и встревоженной.

– Да, я сам проводил Аурелио до ворот. Все так плохо?

– Гораздо хуже, чем мы предполагали. Папа Юлий снова поддерживает лигу, он объявил крестовый поход против Серениссимы.

– Можно было предвидеть такой поворот, – скривил губы Бембо.

– Мы двадцать лет наслаждались красотой и покоем этой земли, мечтали превратить ее в страну разума и красоты. – Катерина помолчала, затем всплеснула руками: – Представьте только, Совет требует с меня две тысячи дукатов! Хотя мой брат им уже заплатил.

– Мне тоже пришлось заплатить. Значит, война будет и на суше, и на море, им нужны пушки и корабли… Кстати о пушках, мадонна… Что передать для Феррары?

– Пьетро, именно поэтому я срочно вызвала вас. Хотя сама точно не знаю, как лучше поступить. Я растерялась. Что пишет Лукреция, были от нее новые письма?

– Ничего нового кроме того, что ее муж Альфонсо Феррарский уже договорился о союзе и с Людовиком, и с папой против Венеции.

– Скверно. Будьте осторожны, наши сейчас начнут свирепствовать. Да и куда им деваться? А зачем вообще герцогу Альфонсо надо было ввязываться в эту драку?

– Феррара у всех на пути, и если герцог Альфонсо не будет объединяться с сильнейшими, его земля будет растоптана первой. К тому же Альфонсо д’Эсте надо продавать свои пушки, поэтому сейчас он дружит с папой, а потом кто знает, с кем еще он будет дружить, а с кем поссорится, – рассудительно заметил Бембо.

– Мне всегда казалось, что он просто любит повоевать.

– Против этого трудно возразить и, говоря честно, возражать не хочется, пусть воюет, – усмехнулся Бембо.

– Ну, конечно, чем больше муж вашей прекрасной Лукреции проводит вне дома, тем вам веселее… – Королева наконец улыбнулась.

– Я полагал, вам сейчас не до шуток, мадонна.

– Так и есть. Ко мне уже приезжали и от императора, и от папы. Однако судя по вопросам Аурелио, Совет пока не прознал про это. Полагаю, скоро прибудут от испанского Фердинанда. Всех интересует Кипр и возможность с моей помощью влиять на тамошних аристократов. Каждый из переговорщиков, разумеется, намекает, что, после того как Венеция будет повергнута, они быстро отгонят турок и вернут мне королевство, силой заставив Совет Десяти подписать отказ от острова в мою пользу. Мне обещают, что я снова стану истинной королевой, а они смогут править от моего имени. Я, конечно, ничего не сказала Аурелио об этих гонцах, но не знаю, поверил ли он.

– Что вы думаете об этих предложениях?

– Я их боюсь. Наши правители, если, не дай бог, по глупости потеряют Кипр, непременно приплетут к этому меня. Похоже, для меня все плохо в любом случае. Проклятая война. Проклятые мужланы в доспехах, которым скучно сидеть дома. Вот посмотрите, мессир Бембо, чем занимаются дамы: Изабелла д’Эсте в Мантуе, ваша Лукреция Борджиа в Ферраре, Елизавета Гонзаго, ну, и я здесь, – мы созидаем! А могущественные правители-мужчины все воюют, даже понтифик.

– Так что передать Ферраре? Тихо, кто это там? Будто кто-то ползает по траве!

За невысокими кустами роз мелькнули белые одежды.

– Это грумы Джироламы резвятся. Она, наверное, случайно забрела сюда. Сама не знает, где гуляет, бедняжка.

– Давно хотел спросить: вы доверяете принцессе, ваше величество? – поинтересовался тихо Бембо. – Вдруг она слышала что-то. Не предаст?

– Пьетро, не будьте таким подозрительным, принцесса всем обязана мне… Где бы она была сейчас, если бы не мое участие. Я взяла Джироламу к себе, когда турки убили ее родителей и отобрали их земли.

– Часто случается, что облагодетельствованные люто ненавидят благодетелей. Вы об этом забыли, мадонна?

– Я просто не верю в это. Принцесса, – позвала Катерина. – Идите сюда! Мессир Бембо читает мне новые стихи, хотите послушать?

Бембо вышел из беседки навстречу принцессе, неторопливо вышагивающей по траве под руку со слугой:

– О, моя прекрасная, недосягаемая соперница, о повелительница слова, как я счастлив видеть вас здесь!

* * *

«Так тихо и благостно, будто это самое безопасное место на земле, хотя вокруг тревожно, – думал Джорджоне. – Начинаешь верить, что тут прямая связь с Господом. Еще, наверное, я так хорошо здесь чувствую себя от того, что это родные места. Грустно, если придется уехать, но из таких мест надо уезжать, чтобы понимать их истинную ценность. Зато мы, наконец, будем вместе с Маддаленой, не хочу больше расставаться с ней. Может, мне на ней жениться? Надо будет подумать об этом и, может быть, посоветоваться с Таддео, потом».

В Верхнем замке мастерская была в трех залах: в одном Камилло на старинном столе чертил огромные диаграммы, ими были завалены весь стол и пол вокруг него. В другом зале стоял мольберт, там Джорджоне трудился по утрам и поздно вечером, когда не уходил в город работать с Лотто. Он пытался перевести идеи и архитектурные наброски Камилло в образы. В третьем зале Камилло и Джорджоне обедали и обсуждали, шаг за шагом, один уровень за другим, одни врата за другими, построение модели будущего Театра. Однако чаще всего они работали в большом сарае во дворе, там была устроена столярная мастерская.

Рано утром Джорджоне застал друга во время совершения ритуала, – Камилло проделывал у раскрытого окна упражнения собственной системы, которые, как верил архитектор, помогали ему обретать состояние священного вдохновения.

– Завтра хочу вместе с тобой проверить одну свою идею, – сообщил Камилло, отдышавшись.

– Могу только рано утром, потом день будет занят. И еще! Боюсь, должен огорчить тебя, мой друг. Но потом – обрадую!

– Что, Врата Солнца не получаются?

– С Вратами надо еще думать. А это другое. В общем, Катерина сказала, что денег на Театр больше не даст.

– Ты убил меня! Я заказал прекрасную древесину! – Камилло вытаращил глаза и, сложив ноги по-турецки, сел на пол так стремительно, что его кожаные штаны порвались с неприличным треском. – С ума сошел? Для кого мы стараемся?!

– Джулио, началась большая война, денег у Катерины нет, – Джорджоне попытался улыбнуться ободряюще.

– Понимаешь, что говоришь? Мы начали по ее милости, накупили дерева и красок. – Камилло встал на четвереньки, стал ползать и собирать листы с чертежами. – Нельзя развести священный огонь Аполлона, а потом заявить: ах, у нас война! Или пожар, или стало жалко денег! Нельзя! Это даже опасно, между прочим! С Аполлоном не шутят! – Камилло кричал в полный голос, он даже рычал от ярости, оставаясь на четвереньках, и он был похож на грозное животное. – Это как лететь прямо к солнцу! – Архитектор сделал вид, что хочет порвать чертежи, но Джорджоне подскочил и вырвал бумаги из рук друга.

– Давай сделаем небольшую пробную модель Театра, Джулио! Ты ведь сам говорил, что это возможно. Материалов закуплено достаточно. Потом будем думать, кому из правителей о ней написать или рассказать. Я подумал, например, об Изабелле д’Эсте или о той же Лукреции Борджиа.

– Издеваешься?! Снова какие-то дамы? Ты несерьезный человек! Театру нужна особа королевской крови, сейчас, чтобы построить его и испытать! Тем более раз начинается большая война, Катерине Театр необходим. Он может вернуть ей королевство, даже быстрее, чем мы предполагали раньше! Она что, не понимает этого, жалея свои жалкие дукаты? Тем более у нее их полно, – фыркнул Камилло, подползая к креслу, чтобы подняться с четверенек.

– Не произноси вслух такие опасные вещи, мой друг, сейчас надо быть очень осторожным, мы можем навредить и себе, и Катерине. Но главное, есть и хорошая весть! Произошло чудо: деньги для небольшой модели Театра я сам заработаю, нам не надо будет просить ни у кого. Мы свободны, понимаешь?!

* * *

Товары купцов немецкого Подворья с началом войны потребовали заботы и охраны, торговцы беспокоились о своем имуществе. Поэтому восстановление здания Подворья было ускорено, строительство основного корпуса уже заканчивали, складские и жилые помещения начали работу. Комитет Подворья, состоящий из самых богатых и влиятельных немецких купцов, представителей семей, которые много поколений вели торговлю в Венеции, принял решение расписать новое здание фресками, чтобы оно стало одним из самых красивых строений Серениссимы. Представители Совета Республики намекнули немецким старейшинам, что эту большую работу следует заказать кому-нибудь из именитых венецианских художников. Это не только престижно для Подворья, но должно способствовать укреплению духа горожан в военное время. Здание построено в самом сердце города, близ Риальто, и работа художника на виду у всех будет развлечением для народа. Пусть понимают, что, несмотря на войну, Республика сильна, искусство процветает.

Заказ хотели отдать Джованни Беллини и его мастерской. Мастер даже послал Тициана Вечеллио обмерять внешние стены нового здания и размышлял над эскизами. Но позже сенаторы Виварини и Контарини предложили отдать этот заказ Джорджоне да Кастельфранко, ссылаясь на пожелание заказчика. Кроме того, Таддео Контарини сказал на заседании Большого Совета, что старый Джамбеллино еще не закончил алтарную картину для Сан-Дзаккариа, а эта работа также важна для города, поэтому неразумно торопить мастера.

– И как вы себе представляете человека восьмидесяти лет, который ползает по лесам до уровня третьего этажа? Конечно, это будут делать его ученики. Однако богатых немцев не устраивает работа учеников, да и нас тоже, – сказал Таддео Контарини в своем выступлении.

– Роспись, сделанная волшебной кистью Джорджоне на стенах огромного здания Подворья, в самом сердце города, – убеждал сенаторов Виварини, – станет символом непобедимой Венеции. Фреска будет выполнена в новом стиле, в неповторимой манере Джорджоне, она поразит всех и придаст Венеции новые силы, на зависть Риму и Флоренции! Да здравствует Республика Венеция!

Джамбеллино обиделся, но его работа для церкви Сан-Дзаккариа действительно была еще в самом разгаре. Совет Республики постановил обязать немецкое Подворье выплатить Джорджоне аванс – пятьдесят дукатов и по окончании работы еще сто пятьдесят дукатов, а также оплатить работу помощника и аренду мастерской.

Глубокой осенью возвели третий этаж здания, крыша Подворья тоже была готова, в феврале у стен начали возводить леса для внешней росписи стен. Джорджоне, не торопясь, работал над эскизами, но в основном идеи жили пока только в его голове. К тому же он пока не знал, кого взять в помощники. Джорджоне не хотел вызывать Лоренцо Лотто в Венецию по двум причинам: во-первых, роспись Подворья займет, по крайней мере, полгода, а Джулио Камилло ни в коем случае не желал прерывать работы над Театром. Другой причиной, в которой Дзордзи себе признавался неохотно, была ревность. Между Лоренцо и Маддаленой явно развивались игривые отношения. Еще летом, когда они приехали из Венеции вдвоем, Дзордзи почувствовал, что они нравятся друг другу. Он удивился, насколько сильно его это ранило, и страдал. Увозя Маддалену в Венецию, Джорджоне надеялся, что наконец их отношения станут прочными, он нуждался в том, чтобы Маддалена была рядом.

Но кто поможет расписать Подворье, если не привлекать Лотто? Площади огромные, работать придется на открытом воздухе, состав грунтовки постоянно придется корректировать, затирка стен отнимет много сил и времени. Таддео Контарини, довольный портретом Виоланты, посоветовал Дзордзи взять в помощники Тициана. Джорджоне согласился, и, предвидя возможные возражения со стороны Джамбеллино, Контарини внес это решение в постановление Совета Республики.

Совет Десяти распорядился направить художника Тициана Вечеллио на работу по росписи фасада здания немецкого Подворья.

* * *

Зимой Тициан полтора месяца провел в родном Кадоре. В середине февраля он вернулся в Венецию один, без брата, и был очень доволен, что сбежал из отчего дома, потому что все это время Франческо пытался образумить Тициана, жаловался на него отцу, упрекал в легкомыслии, чем утомил младшего Вечеллио чрезвычайно. Тициану и так тяжело пришлось, когда он сообщил Джамбеллино о решении Совета, хотя, конечно, официальное назначение помогло.

– Как я могу ослушаться в военное время? – оправдывался молодой художник. Он лукавил, и мастер это понимал. Джамбеллино демонстративно отказался от картины Тициана в благодарность за учение. У того, по правде сказать, и не было готовой картины, одни рисунки и наброски, потому что последнее время он был верными руками и молодыми глазами мастера. Но Джамбеллино не преминул сказать гневно:

– Картина от тебя мне не нужна! Ни сейчас, ни потом, – мастер смотрел презрительно, показывая, как его обидело предательство ученика. – Обойдусь как-нибудь.

Тициан понимал гнев наставника, но ни минуты не раздумывал, когда к нему пришли с запиской от Джорджоне. Он мечтал об этой работе, он готов к этой работе! Тициан был счастлив.

Накануне Рождества его радость по поводу новой работы испортило обычное ворчание Франческо по дороге в Кадор. Брат не уставал бубнить:

– Что это за человек – Джорджоне какой-то?! Пустышка, музыкант, франт никчемный! Просто бабник, все так говорят. Он что, официальный художник Республики? Нет! Это Джамбеллино – главный художник Венеции! А ты, дурак дураком, оскорбил самого Джамбеллино, ушел от него, даже не дожидаясь начала работ с Подворьем! Ты спятил, Тициан? Голова есть у тебя? Джамбеллино столько сделал для тебя, он мог назначить тебя своим преемником… или даже наследство тебе оставить! У него же детей нет, идиот, ты об этом подумал?! А вдруг, когда мы вернемся весной в Венецию, этот Джорджоне скажет, что передумал и хочет взять себе другого помощника, Пьомбо там или Пальму, да мало ли кого, того же Лотто. Ты подумал про Лоренцо Лотто, кстати? Джорджоне ведь вообще тебя не знает, он уже забыл, как тебя зовут, я уверен.

Такие разговоры доводили Тициана до отчаяния, но Франческо будто специально продолжал мучить его, иногда переключаясь на обсуждение отношений брата с Виолантой. И тогда речи брата подхватывали родители.

– Это правда, сынок, что ты, ну, связался с падшей женщиной? – спрашивал отец осторожно, стараясь не обидеть. Мать вздыхала молча, но Тициан видел, что она огорчена тем, что рассказал Франческо, придумывая от себя гадкие подробности. Мать не упрекала Тициана, но время от времени начинала словно невзначай, и всегда не к месту, разумеется, расхваливать дочь сельского ветеринара, девицу по имени Люция, которую Тициан помнил ребенком, а сейчас ей исполнилось семнадцать.

– Люция скромная, честная, такая хозяйственная девушка. Мы давно знаем ее семью, подумай, Тициан, насколько легче тебе будет жить и работать в Венеции, если у тебя будет порядочная жена. Она сможет готовить, а тогда и кухарка не нужна…

Мать беспокоилась за своего младшего, она видела, что Тициан осунулся, щеки ввалились, глаза сына горят лихорадочным блеском. Нелегко приходится ее мальчику в большом городе.

Тициан злился, не понимая, почему именно его жизнь всегда становится предметом недовольства и обсуждения, почему поступки Франческо кажутся всем безусловными и правильными? Но молчал, потому что, несмотря на то что работа над Подворьем еще не началась, в его голове она шла полным ходом. Он обдумывал, какую можно применить грунтовку, как ухитриться сделать ее менее впитывающей и в то же время надежной, способной зафиксировать краски. Он делал наброски композиций, хотя понимал, что вряд ли они понадобятся: придумывать и рисовать все-таки будет Джорджоне. Когда родня начинала его увещевать, он замолкал и мысленно представлял огромные стены Подворья, которые он успел обмерить, осмотреть и погладить. Тициан страстно хотел работать. И еще он скучал по ласковому взгляду и душистым поцелуям Виоланты.

– Вы правы, – сказал Тициан родным вскоре. – Неразумно рисковать такой почетной работой и торчать здесь. Поеду-ка я в Венецию пораньше. Простите, мама, я знаю, что вы пригласили отца Люции в гости на следующей неделе, однако меня здесь уже не будет. Можете сказать ему, что меня внезапно призвали на военную службу, сейчас это обычное дело.

Мать расстроенно ахнула, отец был недоволен, но Тициан чувствовал, что больше не может бездействовать.

– Франческо, мой разумный брат, а почему бы тебе самому не жениться на прекрасной крошке Люции? – приняв решение, Тициан осмелел. Единственное, чего он теперь боялся – опоздать; в селении поговаривали, что французы и австрийцы недалеко, но все надеялись, что зимой они побоятся углубляться в горы, дождутся апреля и нормальных дорог. Художник заторопился со сборами и на сей раз, несмотря на огорчение матери, не взял с собой домашние гостинцы, – а вдруг придется пробираться обходными путями, через перевал?

– Так ты едешь со мной, Франческо? Или дождешься марта здесь? – спросил он просто ради приличия, чтобы избежать очередной ссоры.

– Я что, дурак – лезть под лавины? У меня не свербит в заднице с первым появлением весеннего солнца, как у некоторых, которые не могут жить без поцелуев девицы легкого поведения, – снова начал брат, не оценив деликатности Тициана. Между ними, как обычно, завязалась потасовка.

* * *

Тициан перенес свои вещи в небольшую комнату в мастерской Джорджоне, во флигеле дворца Контарини. Он раньше не представлял, что можно чувствовать себя таким свободным: каждый день казалось, что он летит, летит в неизвестность, в прекрасную неизвестность. Он пугался иногда: не падение ли это в пустоту? Но нет, подсказывало сердце, именно сейчас начинает воплощаться его подлинная судьба! Справится ли он с новой работой? Родители и Франческо в одном были правы: теперь он сам отвечал за сделанный выбор, за каждый свой день и за собственное будущее.

Когда леса вокруг Подворья были готовы, стены тщательно сглажены, приступили к грунтовке. Тициан месил раствор, наносил его на стену, добавлял воды или извести – и снова месил. Он уставал каждый день так, что ночью падал на свой топчан и засыпал голодным. Он старался работать больше, чем Джорджоне, однако скоро понял, что это нетрудно. Дзордзи не привык утруждать себя слишком, он был не способен работать больше трех-четырех часов подряд, после небольших усилий ему надо было отдохнуть, пообедать с друзьями. Вечера Дзордзи посвящал музыке или снова встречался с друзьями, наслаждаясь беседой и вином. Изредка, далеко не каждый день, он занимался в мастерской своими картинами. Но писал их медленно, не спешил, никого не приглашал посмотреть на них, однако и не прятал. Джорджоне работал спокойно и расслабленно – так же, как общался или пел.

Иногда Тициан заходил к Дзордзи, смотрел на его загадочные работы, ему стало казаться, будто что-то привязывает его к этим полотнам. Кроме «Трех возрастов философии», которые Джорджоне привез из Азоло, Тициан особенно любил рассматривать картину, которую Дзордзи начал зимой и продолжал, по обыкновению не торопясь, прописывать. Она напоминала сон или мечту. Глядя на эту картину, Тициан часто впадал в блаженное состояние, похожее на забытье. В центре были изображены двое мужчин, играющих на инструментах, они сидели на поляне, в роще среди гор. Что больше всего удивляло на картине: там были одетые мужчины, поглощенные музыкой, и обнаженные женщины рядом – спокойные, красивые, сильные женщины.

«Откуда вообще пришла к Джорджоне странная идея изобразить две такие пары?! – поражался Тициан. – Наверняка здесь есть скрытый мотив, это должно что-то означать! Как все вдруг увлеклись этими аллегориями! Но Джамбеллино и Лотто, – рассуждал Тициан, – в этих своих картинах-аллегориях словно показывают что-то чуждое для них. А у Джорджоне все естественно, будто он чувствует и мыслит так же, как древние философы. Он живет в том времени, дышит, как они, в их ритме. Джорджоне – сын гармонии…» – вспомнил Тициан слова Пьетро Бембо.

Так с кем же ему, Тициану, повезло работать – с ангелом? С волшебником? Тициан набрался храбрости и спросил у Дзордзи о том, что его мучило:

– А у тебя эти дамы обозначают что-то? Это и есть ал-ле-гория?!

– Ты имеешь в виду, кто они, музы или просто куртизанки, которые гуляют в роще обнаженными ради удовольствия? – рассмеялся Джорджоне.

– Ага, точно! – обрадовался Тициан. – Что ты сам думал об этом, когда писал?

Джорджоне улыбался мечтательно, пощипывая струны лютни. Казалось, он забыл, что Тициан стоит перед его картиной.

– Так кто эти дамы? – не выдержал Тициан. – Или это одна и та же натурщица?

Джорджоне оглянулся на картину, молча пожал плечами и затянул нежную мелодию, напевая словно в забытьи.

Тициан не мог понять, какими приемами Джорджоне добивается такого впечатления: на полотне видишь не нарисованных персонажей, а счастливых людей, вместе с ними слушаешь музыку. Музыка состоит из воздуха, из ароматов, она способна впитать и затем выразить – умиротворение утра, прохладу тени деревьев и величие гор, журчание воды в колодце и тепло кожи молодых женщин. Картина передает восхищение жизнью, она делится этим восхищением! Или, например, вот мраморный колодец в левом углу, из которого женщина черпает воду прозрачным кувшином. Это что – источник вдохновения? Или, наоборот, напоминание о плотской любви? Или Джорджоне ни о чем сложном не думал? Он явно не вполне земная, странная личность. Душа «не от мира сего» – как это верно! Когда обычный человек смотрит на его картины-видения, в сердце возникает грусть от недостижимости счастья, но вместе с тем есть радость от того, что эта красота сейчас перед тобой. «А еще, – вздыхал Тициан, – Дзордзи почти не напрягается, будто создает совершенство без усилий. Он, как ангел, – наверное, творит волшебство по ночам, пока все отдыхают».

– Ладно, пойду спать, – не выдержал Тициан, так и не дождавшись продолжения разговора о женщинах на странной картине. – Спокойной ночи, Дзордзи, храни тебя бог.

– И тебя! – Джорджоне с улыбкой кивнул, не переставая напевать, и склонился к струнам, подбирая созвучие.

* * *

Иногда Тициан забывал о своем благоговении перед Джорджоне. Они трудились, дружили и веселились как равные. Рядом с Дзордзи Тициан не думал о своем необщительном, как ему раньше казалось, характере. Теперь, если это не мешало работе, он принимал участие в вечеринках в мастерской, на них приходило много народа: нобили, художники, музыканты, известные куртизанки. Но чаще ужинали вчетвером, смеялись и болтали вместе с Виолантой и Маддаленой. Оказалось, что подруга Дзордзи тоже хорошо поет печальные и веселые песни, иногда подыгрывая себе на флейте. Тициан мало пил вина, помня о том, что наутро ни свет ни заря надо отправляться к стенам Подворья, но тем не менее постепенно он становился своим в этом веселом обществе художников и музыкантов. Ночевать у Виоланты он теперь мог себе позволить редко, но зато подруга иногда оставалась с ним в мастерской. И они шутили, что, пока Таддео Контарини на войне, в его дворце сразу две Виоланты – портрет в покоях хозяина и сама модель в постели Тициана.

Теперь Тициан Вечеллио выглядел настоящим щеголем, приодевшись с первого же небольшого аванса. Он тщательно ухаживал за негустой темной бородой, но волосы стриг коротко, так удобнее было работать.

Побывал Тициан наконец и на пиру у Катерины Корнаро. Принцессу Джироламу он там, вопреки ожиданиям, не увидел. Зато сидел за столом рядом с роскошно одетой Виолантой, и остальные мужчины, Тициан заметил, завидовали ему. Виоланта на глазах у всех смотрела на него с любовью, это было очень приятно. На сей раз Катерина удостоила Тициана беседой, она сказала, что Дзордзи отзывается о нем очень лестно, как о способном и старательном художнике, как о незаменимом помощнике. Тициан в ответ сказал ей (вернее, промямлил) что-то о своей любимой книге, «Гипнэротомахии Полифила». И ему даже показалось, что Катерине понравились его слова.

Тициан был горд тем, что Дзордзи доверяет ему, он не удивился, хотя невероятно обрадовался, когда тот спросил:

– Скажи, у тебя есть свои идеи или наброски для росписи? Ты же не только мастер по материалам, но стал хорошим художником.

Тициан с готовностью принес несколько листов с эскизами, Джорджоне с обычной своей тихой улыбкой стал их рассматривать. Сам он только начал расписывать парадный фасад Подворья, нанес малую часть фрески на верхний простенок. Эскизы Джорджоне были изящны и загадочны и, в общем, Тициану нравились: там были изображены античные статуи, элементы архитектуры, некие мифические существа и символы. Но ему казалось, что настенную роспись на таком большом здании надо делать крупнее, пытаться воздействовать на зрителя активнее. Можно работать смелее, это ведь не храм!

– Понимаешь, мой друг… – задумчиво сказал Джорджоне, глядя на эскизы Тициана. – Нам надо успеть до зимы, а лучше до осенних дождей, выполнить роспись Подворья целиком. Надо ведь, чтобы фреска успела хоть немного просохнуть, так?

– Конечно. Это ясно! – Тициан чувствовал, что сейчас самый важный момент в его жизни. Дзордзи понял, что не успевает выполнить заказ в одиночку!

– Ну вот, а немцы настаивают, чтобы боковой фасад тоже был расписан. Тот, что выходит на Мерчерие. Иначе им кажется, что они платят слишком много. Что ты думаешь о том, чтобы расписать весь боковой фасад со стороны Кампо Сан-Бартоломео самостоятельно, по твоим эскизам? Только мне надо их показать немцам.

– Это счастье! Я готов! – Тициан не понимал, как он сможет быть помощником Дзордзи и одновременно расписывать боковую стену Подворья. Но сейчас это не имело значения.

– Я готов, Дзордзи! – повторил он. – Обещаю, что не подведу тебя! Не опозорю твое имя.

Ночью Тициан не спал, просматривал свои рисунки и эскизы, представляя их в ином масштабе на стене здания в центре Серениссимы. Значит, в самом центре мира!

* * *

Пока возводили леса к стене Подворья в узком пространстве переулка, Тициан по-прежнему помогал Дзордзи. Он продолжал дорабатывать свои эскизы, – немцы утвердили их, но для работы нужны были рисунки большего масштаба. Он собирался начать свою стену лишь в апреле, когда дожди не будут такими частыми. Они с Джорджоне успели намучиться с тем, что ночной дождь мог смыть часть того, что было сделано накануне и не успело закрепиться. Одновременно Тициан проводил опыты с растворами, и наконец ему удалось придумать более надежный закрепитель. Настал день, когда леса, на которых он должен начать работать, наконец установили. Он пришел на работу ни свет ни заря. Джорджоне, как обычно, пришел позже.

– Эй, Тициан! – позвал Дзордзи, задрав голову, тот был на верхних лесах. – Теперь материалами и подготовкой фона…

– Не слышу! – Тициан тщательно наносил основу.

– Так спустись к нам, мой друг, – попросил Дзордзи.

Тициан спустился и подошел, вытирая руки о рабочий фартук. Рядом с Джорджоне стоял высокий молодой человек – складный, сильный. Однако что-то странное, как показалось Тициану, было в его взгляде, волосы у него были седыми, будто обсыпаны мукой.

– Я Пьетро да Фельтре… – представился тот и протянул руку, чтобы поздороваться. Тициан замешкался, он не успел оттереть руки от мокрой известки. А когда наконец был готов к рукопожатию, то увидел, что человек уже опустил свою руку, углы его губ поползли вниз, сложились в злобную гримасу.

– Это мой знакомый, хороший художник, – представил Джорджоне. – Я упросил его быть нашим помощником, он согласился пожить в комнате вместе с тобой, не возражаешь?

– Конечно, нет. И потом, это твоя мастерская. – Тициан понимал, что надо радоваться, что его освобождают от части тяжелой работы, но ему стало тревожно. – Я Тициан Вечеллио! – Он все же подошел ближе к новичку и подал ему руку. – Могу показать все, объяснить, что я делал прежде. Только сначала закончу грунтовать там наверху, ладно?

– Конечно, я пока осмотрюсь, – ответил художник, взглянул на Тициана исподлобья и направился к лесам, на которых работал Джорджоне.

– Вообще-то он Пьетро да Фельтре по прозвищу… – рассмеялся Дзордзи.

– Какая разница, как меня зовут, – прервал его новый помощник, внезапно обернувшись. Дзордзи лишь пожал плечами.

До полудня Тициан работал, пытаясь углем нанести первый фрагмент собственной композиции на стену, и забыл про новичка. На солнце днем становилось жарко, Тициан разделся по пояс. Вдруг он услышал снизу:

– Эй, ты забыл про меня, что ли?! С утра здесь жду тебя, ты мне должен был объяснить что-то…

Тициану пришлось спуститься вниз и рассказать все новичку. Затем он вернулся к своей грунтовке. Вечером работал при свете факела, задрав голову вверх и иногда вставая на цыпочки, чтобы дотянуться до самой верхней части стены. Поздно вернувшись в мастерскую, с трудом передвигая ноги от усталости, Тициан застал Джорджоне и нового помощника мирно музицирующими. Новичок играл на флейте, подыгрывая мастеру. Маддалена пела. Тициан поздоровался, съел кусок хлеба с сыром и поплелся в свою комнату.

Ночью ему приснилось, что он встал на пути злобного животного, похожего на волка. Тот рычал и был готов броситься, надо было спасаться. Но двигаться было некуда – Тициан натыкался на шершавые камни стены или колодца. Проснувшись, понял, что в его комнате храпит новый помощник Джорджоне, странный седой парень.

То, что Тициан вскоре услышал об этом художнике, казалось удивительным и в то же время страшным. Новый помощник имел прозвище Морто да Фельтре – «Мертвый из Фельтре», он был учеником мастера Якопо из того же города Фельтре. Несколько лет назад он напился со своими приятелями, а все в городе в те дни горевали из-за ранней кончины прекрасной девушки Лауры. Художник в шутку или спьяну поспорил, что в знак своего особого горя ляжет рядом с погребенной девушкой. Приятели над ним смеялись, упрекая его в глупом и жестоком хвастовстве, и напоили его еще сильнее, так что он заснул. После этого компания пьяных молодых людей, раздобыв где-то настоящий гроб, отправилась ночью на кладбище, а художника, спеленутого и связанного, несли в гробу, громко распевая погребальные песни. Когда они подошли к склепу, то там оказался безутешный отец несчастной девушки, он был местным богачом и кондотьером. Там же рядом стояла стража – почетный караул. То ли испугавшись стражи, то ли просто по большой дурости шалопаи сказали кондотьеру, что вот, принесли своего друга, который так страшно горевал о его дочери, что сам простился с жизнью. Как все произошло, в точности неизвестно, но пьяные приятели разбежались, а склеп той же ночью замуровали, опасаясь грабителей, – на девушке было много драгоценностей. Прекрасная дочь кондотьера и художник остались лежать рядом.

Когда художник очнулся, он в ужасе не мог ничего понять, стал вопить, царапать стены склепа. Приятели его, проспавшись, одумались и вернулись на кладбище, а затем покаялись и обратились в Совет города Фельтре с просьбой помочь вызволить своего друга, замурованного заживо. Когда склеп открыли, оттуда вышел обезумевший человек, совершенно седой, который никого не узнавал и не мог говорить. Приятели отвели его домой, надеясь на то, что мать станет заботиться о нем и постепенно вылечит. Но мать не узнала грязного седого мужчину с безумным взглядом, с окровавленными руками, на которых были сломаны до крови все ногти. После этого художник провел в больнице несколько месяцев и через некоторое время стал узнавать друзей, даже начал петь, а мать принесла ему его флейту. Но однажды Морто – так все звали его после происшествия – вдруг исчез. Он ушел из города вместе с военными и потом оказался в монастыре под Тревизо, там он стал расписывать стены главного собора монастыря, поражая монахов и прихожан искусством и фантазией.

– Понял, Тициан, почему я пригласил Морто да Фельтре? – радовался Джорджоне. – Он все умеет! И он – особенный! Нам повезло!

Тициан поражался: как такой светлый и благородный человек мог приблизить к себе такую странную личность? Неужели нельзя было найти обычного подмастерье, а не такого жуткого типа? Однако долго над симпатией Дзордзи к Морто да Фельтре Тициану размышлять было некогда. Он работал, не спускаясь с лесов, беря с собой утром только запас воды, хлеба да пустое ведро. Засыпая, он думал о красках и растворах, видел во сне свои рисунки и сочетания цветов. Тициан больше не участвовал в вечеринках в мастерской и не жалел об этом. Единственное исключение в те недели он мог сделать для Виоланты; они изредка встречались в ее доме. Натурщице тоже с самого начала не понравился Морто да Фельтре, и она перестала приходить в мастерскую.

Тициан задумал изобразить огромную фигуру Нептуна и его таинственное царство в нижней трети стены, там все должно было быть синее, серо-голубое, блекло-зеленое. В середине фрески изображалась Земля в цветах и растениях, в этом фрагменте преобладал яркий зеленый и красный. Над водой и землей, на самом верху, парила золотая колесница Аполлона, окруженная солнцем, заливающим мир желто-оранжевым светом. Хорошо зная эскизы фасада, Тициан также старался, чтобы роспись боковой стены гармонировала с композицией мэтра. У Джорджоне преобладали изображения античных развалин, ангелы с музыкальными инструментами и обнаженные музы. Тициан считал, что если главным мотивом росписи фасада, особенно верхних частей, станут различные искусства, то его фреска, мощная и яркая, подчеркнет достоинства работы Дзордзи.

Совет Десяти рассчитал точно: именно во время войны, после тревожной зимы, город нуждался в таком зрелище, в общем развлечении. Работа одного из лучших художников Венеции, и точно самого загадочного, и прежде всего самого модного, – на глазах у всех! – впечатляла. Свершилось! Блестящий любимец муз Джорджоне творит для всех жителей Серениссимы! Огромная радость и развлечение для всех! Представление происходит каждый день в центре города!

Сначала привычку часто проплывать по Гранд-каналу близ Риальто взяли гондольеры. Вскоре горожане стали специально нанимать лодки только затем, чтобы остановиться напротив Подворья и поглазеть на Джорджоне и его седого помощника. Однажды одной компании повезло: Дзордзи и помощник вдруг запели дуэтом, на два голоса! Счастливые зрители так хвастались своими впечатлениями, так гордились ими, что на следующий день уже несколько гондол плавали взад-вперед по Гранд-каналу в ожидании концерта. Наконец, кто-то выкрикнул:

– Ну что же ты, наш Дзордзи, мы ведь собрались, чтобы услышать тебя!

Джорджоне обернулся и приветливо помахал поклонникам. А его помощник, которого в Венеции никто не знал, погрозил бездельнику кулаком и показал неприличный жест. Компания в лодке была обескуражена, обычно Джорджоне привыкли видеть в изысканном обществе. Однако на следующий день зрителей прибавилось.

Один из приятелей Джорджоне, богач Габриэле Вендрамин, придумал, как добиться от мэтра, чтобы тот запел во время работы. Габриэле взял большую барку своего отца, посадил туда троих музыкантов и стал плавать напротив Подворья. Музыканты наигрывали любимые мелодии Дзордзи и даже музыку, которую сочинил он сам. Сначала художник посмеивался, его помощник по обыкновению злился и показывал музыкантам кулак, но в конце концов уловка сработала: может быть, даже не замечая этого, не отрываясь от работы, Джорджоне запел! Громко, с удовольствием! Помощник подхватил его песню, а надо признать, что их голоса действительно подходили друг другу и вместе звучали красиво.

Узнав об успехе затеи Вендрамина, другие желающие услышать песни Дзордзи стали нанимать гондолы с музыкантами. В переулке, в который выходила стена Тициана, тоже целыми днями толклись зеваки; кто-то пытался пролезть к лесам перед фасадом, где работал Джорджоне, кто-то глазел на боковую стену, раз уж на парадный фасад можно было посмотреть только с Гранд-канала. С середины мая и потом все лето пение, музыка, серенады, веселые перепалки, гондолы с пассажирами, размахивающими цветными флагами, восторженный гул не прекращались.

Немецкие купцы досадовали, что торговые лавки на первом этаже Подворья еще не начали работу. Если бы эти толпы народа покупали бы что-нибудь, то вложения в строительство и роспись здания уже окупились бы несколько раз. Но в будущем, предвидели немецкие старейшины, такая популярность Подворья принесет хорошую прибыль.

Тициан, скрючившись на лесах, воспринимал эту суету как досадный шум, старался не отвлекаться, изо всех сил сдерживался, чтобы не раздражаться. Единственное, что имело смысл и было важно, – это его произведение, первая крупная фреска. Надо только выдержать, выстоять. А Дзордзи пусть ведет себя как хочет, его право.

«Да пусть хоть петухом кукарекает или поет хором со своими поклонниками. Главное, он дал мне этот заказ, – рассуждал Тициан, – до конца жизни буду благодарен ему».

С самого начала сложилось, что Морто да Фельтре помогал только Джорджоне, только его считал своим патроном, поэтому с его появлением Тициану стало ненамного легче. Месить раствор для себя, смешивать пигменты, поднимать наверх все материалы, а также чистить инструмент и уносить его на ночь в кладовую художнику по-прежнему приходилось самому. Но, пожалуй, он был рад этому, совершенно не хотелось подпускать к своей работе странного нового помощника.

Во время жары в июле и в августе Джорджоне работал не больше трех часов в день, уходил около полудня и больше не возвращался. Привычно осматривая по утрам и свою стену, и фасад, Тициан заметил, что намного опережает Джорджоне, чья стена по площади была гораздо больше.

«Еще дней десять, – понял Тициан однажды, – и я закончу свою работу». Ему осталось потрудиться над правым нижним углом фрески, добавить ультрамарина и индиго в морские волны, затем нанести всполохи яркого цвета в другие части росписи.

«Сделаю сюрприз Джорджоне, не скажу ему раньше, чем все будет готово! Потом вместе быстрее закончим роспись всего здания. На фасаде слишком много окон и колонн, трудно обыграть это гармонично. Наверное, это не смог бы ни один художник, кроме Дзордзи».

Тициан вдруг вспомнил, как давно не ночевал у Виоланты. Он ушел с работы не слишком поздно, хотя все равно последним, и направился к дому возлюбленной. Не стал входить без доклада – вызвал девочку-горничную. Сбегав наверх, служанка сказала, что госпожа может принять гостя.

Из всех их ночей, возможно, эта была самой яркой. Тициан хоть и был вымотан, но чувствовал себя сильным, чувствовал незнакомые прежде спокойствие и уверенность.

– Знаешь, а ведь я почти закончил фреску.

– Да, видела, – прошептала Виоланта. – Каждый день смотрю на твою работу с Риальто.

– Почему я не замечал тебя? И ты не окликнула.

Виоланта погладила его по щеке:

– Я понимаю, что тебе трудно, не хочу отвлекать.

– Обязательно приходи в воскресенье, через десять дней, – попросил Тициан. – Пожалуйста! Накануне скажу, чтобы рабочие Подворья ночью сняли леса на моей половине. Увидишь, как все удивятся! Дзордзи тоже, я ему не скажу.

– Только я буду знать? Мой великан…

– Только ты, моя Флора.

Утром в назначенное воскресенье Тициан не мог спать. Он встал до рассвета и тщательно оделся, пока Джорджоне и Морто да Фельтре отсыпались после субботней вечеринки. Как будет выглядеть фреска в узком переулке? А как она смотрится со стороны канала, видна ли будет хоть немного? Все это выяснится сегодня. Подходя, он увидел свою фреску с Мерчерие: солнце еще не добралось до переулка, и словно ночью или на рассвете, на расписанной стене тускло мерцали бледные серо-голубые тона. Конечно, неудобно рассматривать композицию целиком, слишком высоко надо задирать голову.

Колокола церквей созывали людей на воскресную службу. Кто-то направлялся в Сан-Марко, кто-то в другой храм, и каждый замедлял шаг, чтобы посмотреть на фреску, вдруг открывшуюся взорам. Люди шли дальше, но пройдя на мост Риальто, останавливались там, чтобы оглянуться. Тициан тоже поднялся на мост – и увидел Виоланту, празднично одетую, под золотистой вуалью. Он подошел близко и сжал ее пальцы.

– Я люблю тебя и горжусь, – тихо сказала она и убрала свою руку, слишком много людей было вокруг. Тициан пожалел, что не может поцеловать ее на глазах у всех.

– Увидимся вечером, – шепнул он.

Он правильно рассчитал: стоило солнцу подняться выше – золотые и оранжевые краски засияли. Нарисованная колесница Аполлона засверкала и словно поплыла по воздуху. Подошел Джорджоне:

– Ты стал мастером, Тициан.

Люди вокруг узнавали Джорджоне, тянули к нему руки, поздравляли.

– Вот мой друг, художник Тициан Вечеллио, – сказал Дзордзи и поднял вверх руку Тициана. – Это его работа, так что благодарите его, а не меня.

Толпа недоверчиво загудела, никто не поверил словам Дзордзи. Тициан почувствовал себя виноватым, будто обманул ожидания людей. Подходили новые зрители и снова поздравляли мастера.

– Это все Тициан, – не уставал объяснять Дзордзи. В конце концов, понимая, что толпу ему не убедить, он отправился к лесам, пора было работать.

– Я с тобой, – заторопился и Тициан. – Только сниму куртку и тоже надену фартук.

– Что, даже не отдохнешь пару дней? С Виолантой?

– Конечно, нет. Дело прежде всего.

– Прежде всего – любовь! – отвечал Дзордзи. – А где она, я ее, кажется, видел? – Дзордзи поискал глазами подругу Тициана, но Виоланта уже ушла.

Счастливый Тициан, его настроение не портило даже присутствие мрачного Морто да Фельтре, весь день лазил по лесам и обсуждал с Джорджоне, где именно он может продолжить работу мастера. По крайней мере, еще два месяца придется трудиться вместе, чтобы закончить основной фасад.

– Браво, Джорджоне! – скандировала толпа, собравшаяся на Риальто. Поклонники мастера, приплывшие на гондолах, тоже славили его, хотя готовую фреску со стороны канала не было видно.

– Это тебя поздравляют! – сказал Дзордзи. – Тициан, ты можешь гордиться собой, друг мой. Можно сказать, ты уже прославился в Венеции.

Тициан чувствовал, что это правда.

* * *

С наступлением зимы Камилло стал замечать, что Лоренцо за ужином пьет много вина и граппы, потом встает поздно. В редких случаях, когда Камилло интересовался его настроением, Лоренцо говорил, что ему не хватает разговоров с людьми, что иногда ему невыносимо тоскливо, «хоть волком вой, хоть беги в горы». Он просил Джулио отпустить его ненадолго в Венецию, и когда тот отвечал, что даже речи об этом быть не может, пока не закончены Врата Солнца, художник снова начинал пить.

Камилло не торопился посвящать его в секреты Театра, потому что для этого, считал он, необходимо воздержание от вина, хотя бы в течение сорока дней.

– Необходима аскеза! – вещал сердито Камилло, уплетая за обе щеки.

– А сам-то? – Лотто хмуро кивнул на гору костей под столом.

– Я говорю о вине, – пояснил Камилло с набитым ртом, – граппа еще хуже вина действует, а ты много ее пьешь, все больше. Куда это годится? Еда может быть любая, это проверено, а вот питие вина и близкое общение с женщинами недопустимы для посвященного.

– Еще и дамы?! Тогда я не хочу быть посвященным!

– Видишь, ты несешь чушь, как настоящий пьяница, – Камилло погрозил художнику. – Единственная удача для профана в земной жизни – приблизиться к посвященным, отчасти хотя бы. Быть им полезным. Твои глупые мысли от пьянства!

Однажды зимой шел такой сильный дождь, что им с Лоренцо пришлось пригласить в замок принцессу Джироламу, которая случайно оказалась у ворот. Грумам принцессы Камилло строго приказал оставаться на кухне, он смотрел на них с ужасом, подозревая в склонности к разрушению гармонии. Лоренцо Лотто сам провел принцессу под руку в зал, усадил в кресло и предложил вина.

Работа продвигалась медленно, очевидно, из-за мрачного состояния помощника, и Камилло не стал препятствовать, когда Лоренцо начал иногда прогуливаться с принцессой Джироламой, они беседовали. Потом не возражал, когда принцесса стала изредка приходить. «Очень странная женщина, – рассуждал архитектор, – но все равно ведь почти ничего не видит, а главное, не требует ни вина, ни еды. А Лотто она, кажется, слегка подбадривает».

Когда настало лето, в Азоло снова приехали Катерина Корнаро и ее свита. Все говорили, что война, видимо, пройдет мимо Тревизо и Азоло, успокаивали себя. Но чувствовалось, что страх живет внутри каждого. Блестящее общество в замке Катерины стало гораздо более тихим и печальным. Летом принцесса в Верхнем замке появлялась редко, зато Лоренцо чуть ли не постоянно пропадал вечерами, иногда являлся пьяным, отчего утром не мог работать.

Однажды, уже в разгар лета, сидя в размышлениях, Джулио вдруг услышал женский голос. Прислушавшись, он понял, что Лоренцо беседует с принцессой.

– Он называет это Театром, – говорил Лотто, понизив голос.

– Наподобие античного театра? – спросила Джиролама.

– Он пока меня во все не посвятил, – отвечал Лотто, – считает, что я должен отказаться от вина. А сам жрет как свинья. Говорит, что его еда – она посылается небесами. Вино, между прочим, тоже сам Господь благословил.

– Расскажи мне про Театр подробнее, – перебила его принцесса. – Каково должно быть его воздействие?

– Я видел единственный цельный чертеж, это был один из семи уровней. Сказать, что я чего-нибудь понял, не могу. Камилло любит рассуждать про то, как мне надо измениться, чтобы удостоиться посвящения. Я устал от его нотаций и не всегда улавливаю, что он бормочет. Пока просто переношу на деревянные панели рисунки, выполненные Дзордзи, больше ничего. Пытался и сам делать эскизы, но пока плохо получается. Я люблю Дзордзи всем сердцем, поверьте! Но надоело мне здесь, я же не малолетний ученик какой-то. Если бы не вы, принцесса, сбежал бы в Венецию уже давно.

– Ты не должен этого делать, – вдруг внятно произнесла Джиролама. – Не смей уезжать.

– Почему?

– Важно узнать, для чего и каким образом это создается, ты можешь разузнать. Ты ведь такой сообразительный.

– Ну да, – неуверенно промямлил Лоренцо.

Камилло слушал, потеряв дар речи: профан смеет говорить с какой-то женщиной о великой тайне! Вот к чему приводит пьянство!

– А Джорджоне? Он посвящен? – быстро спросила Джиролама.

– Тише, принцесса, если Камилло услышит, то разорется, – шепотом отвечал Лотто. – Он совершенно психованный последнее время, это у него от переедания!

Последнее, что услышал Камилло, был вопрос принцессы:

– Можешь провести меня ночью в вашу мастерскую?

Он в бешенстве рванул вперед как огромное пушечное ядро, с разбегу животом налетел на расслабленно сидящего Лотто, сбил его на пол вместе со стулом, схватил за плечи и стал трясти. Кружка вылетела из рук художника, красное вино вылилось на Джироламу, забрызгав лицо и светлое платье. Принцесса застыла, а опомнившись – пронзительно закричала. Камилло, вцепившись в Лоренцо, рычал так яростно, что прибежавшие грумы застряли в дверях, не смея войти в зал в ужасе от пронзительных воплей. Не дождавшись слуг, принцесса сама направилась к выходу, держа перед собой в руке что-то похожее на длинный нож. Покрытая брызгами от вина, с непонятно откуда взявшимся тесаком в руке Джиролама напоминала окровавленное приведение.

Камилло гнался за Лоренцо с каминной кочергой в руках, грозя его прикончить, но так и не догнал. Вернувшись в замок, архитектор приказал служанке собрать скарб художника и вынести за ворота, а ворота запереть.

После этого события Камилло ударился в упоительное обжорство.

* * *

– Джулио Камилло, мой друг, прислал письмо, – Тициану показалось, что Дзордзи расстроен.

Они собирались пойти к Подворью в выходной день. Устав объяснять, что боковая стена полностью расписана не им, Джорджоне придумал позвать своих друзей из Большого Совета и из Совета Десяти, чтобы представить им Тициана.

– Мне придется уехать. На неделю, наверное, а может, и дольше надо будет там остаться, – читая письмо, Джорджоне хмурился.

– Далеко?

– Снова в Азоло. Ладно, идем.

– Но мы закончим фреску фасада до твоего отъезда?

– Конечно.

Они вышли вдвоем из палаццо Контарини. Тициану было радостно идти рядом с другом, он представлял себе, что и сам скоро будет таким же знаменитым, как Дзордзи. Да Фельтре с ними не пошел, отправился куда-то по своим делам.

На площади между Риальто и Подворьем собралась нарядная толпа.

– Вот, представляю вам прекрасного художника, Тициана Вечеллио, который в одиночку расписал стену. Это его работа вам так понравилась.

Тициан снял бархатный берет и раскланялся, стараясь двигаться изящно, но от смущения был очень скован.

– Но это ведь ты все придумал, Дзордзи?

– Эскизы и рисунки тоже были его, в том-то и дело! Так что перед вами, друзья, молодой мастер. Еще раз называю его имя – Тициан Вечеллио, – Дзордзи обнял Тициана.

– Браво, Тициан! Молодец, Джорджоне, воспитал такого ученика! – послышались возгласы.

– Он мне не ученик, если говорить правду. Хотя мне было бы это лестно, – Джорджоне с улыбкой обернулся к Тициану. – Он – ученик великого Джамбеллино! А теперь можно сказать, что стал самостоятельным мастером. Вы согласны со мной, синьоры?

– Да, эта работа восхитительна!

– Как хорошо ты придумал представить на стене три стихии, которые объединяет в себе наша Венеция! Кто подсказал тебе, Тициан? Кто-то из поэтов, философов? – спросил солидный богато одетый человек.

– Это мессир Никколо Аурелио, – вполголоса сказал Джорджоне. – Секретарь Совета Десяти.

– Да нет, композиция будто сама собой сложилась, мессир, – смущенно отвечал сенатору Тициан. – Стена большая, и… так получилось.

– Мне больше всего нравится, – сказал молодой человек благородного вида, с подвязанной рукой, видимо, раненный на войне. – Больше всего нравится в твоем замысле, Тициан, что, когда рассматриваешь фреску, снизу вверх, вот так, – молодой человек стал медленно поднимать голову, – то чем выше поднимаешь взгляд, тем радостнее становится картина, ярче краски. Будто из бездны океана возносишься к небесам. И вы правы, мессир Аурелио! Замечательно то, что в центре города Тициан запечатлел все, что важно для нас, жителей Серениссимы. Море, его глубины, его тайна и страшная сила. Затем красота Террафермы, благодатные прибрежные земли. А выше – божественная небесная даль, она словно купол, что защищает Серениссиму и хранит ее.

Тициан сам никогда не смог бы так сказать о своей фреске. Он и не думал ничего такого, когда трудился над ней, все получилось словно само собой. Но слушать о важном значении собственной работы было приятно. Он впервые видел разом так много знатных людей. Трудно было поверить, что нобили дружно пришли благодарить именно его. Слышались обрывки фраз:

– Наконец-то появятся большие картины в палаццо. Сила, молодость должны служить славе Венеции.

– Да, не только храмы!

– В его работах есть ясность разума. И природная сила.

– А раньше ты видел что-то подобное?

Тициан на мгновение закрыл глаза: «Да. Это сделал я. Эти слова они говорят обо мне». Волнуясь и запинаясь, он ответил всем:

– Я очень счастлив, что мой труд показался вам нужным для Республики. Готов и дальше приложить… свои силы, украшая нашу Венецию. Все, что смогу, я сделаю, – Тициан снял берет и низко поклонился.

Присутствующие заулыбались, раздались одобрительные возгласы.

– Друзья! – обратился ко всем Джорджоне. – Мессир Таддео Контарини оказал нам честь и сегодня устраивает пир в честь Тициана Вечеллио, славного молодого художника. Будем рады, если вы все придете.

Луна

«А нынче, как пророк в опале,

Кому в доверье отказали,

Стою столбом – без слов, без чувств.

Нет вдохновенья без признанья

И нет любви на расстояньи…»

Иоахим дю Белле (1522–1560)

«Если смотреть на воду, – размышлял Тициан, сидя ночью на берегу канала, – если следить за переменчивостью воды, то становится очевидной зыбкость пребывания человека в подлунном мире. Каждый из нас пленник случайности. И как интересно, что ночью черную воду освещает лишь луна. Ночное светило приносит с собой грусть, так всегда говорила мать. Значит ли это, что мы, жители города, окруженного водой, должны научиться преобразовывать грусть луны в праздник жизни? Нам трудно».

После того как он закончил фреску на стене Подворья, произошли два неожиданных события, которые Тициан воспринял как чудо. Первое – он увидел «Венеру» Джорджоне. Почему-то Дзордзи показал Тициану картину, только когда фигура на холсте была почти готова. Когда Дзордзи успел написать божественную «Венеру»? Хотя пейзаж, на фоне которого возлежала прекрасная женщина, еще не был написан и даже не был намечен художником. Увидев полотно, Тициан несколько дней чувствовал, будто золотой луч пронзил его солнечное сплетение и болью отзывается во всем теле. Это было странно – жить в соседней комнате с картиной, которая внушала тебе мысль, что ты никогда не сравнишься с ее создателем.

«Он такой же человек, как я, и даже называет меня другом. Однако Джорджоне удается достигать совершенства. Это необъяснимо. Господи, – молился Тициан, – зачем ты послал Дзордзи на землю и через него являешь вот эти образы, которые и ранят, и утешают? Ты хочешь, чтобы я тосковал? Или радовался, предчувствуя небесную красоту? Господи, молю тебя, помоги постичь, зачем ты свел меня с Дзордзи так близко, заставляешь смотреть на его работы и мучиться тем, что я никогда не смогу писать столь легко, свободно и в то же время осмысленно? Неужели где-то в замыслах твоих есть указание, что мне будут не только мучительны, но и полезны эти уроки? Ты полагаешь, я смогу это вынести?»

Женщина на картине очень напоминала Маддалену, да что там, конечно, это была именно Маддалена, написанная с любовью. Но реальная Маддалена Тициану была неприятна – голосом, развязной повадкой, самодовольством, еще чем-то, что он не смог бы объяснить. А Маддалену в образе Венеры на полотне Тициан любил так же, как ее любил автор, любовался ею с целомудренным умилением. Обнаженная, беззащитная, спокойная Венера на полотне была небесным отблеском земного образа развязной Маддалены.

Раньше Тициан считал, что в изображении может быть или глубинная, непостижимая тень, куда страшно заглядывать, – такими были византийские мозаики в Сан-Марко, – или же, если не было этой глубинной тени, в картинах могла присутствовать лучезарная поверхностная ясность, такая как в работах Джамбеллино. У Джорджоне Тициан находил и глубину, и ясность. От этого кружилась голова. Тициан не мог сдержать слез, когда стоял перед «Венерой». И ночью, когда думал о ней, тоже иногда плакал от непонятного волнения.

«Господи, благодарю тебя, что учишь меня смирению. Показываешь то, чего я никогда не достигну. Мне кажется, что все очарование и живописи, и музыки, и самой личности Дзордзи существует потому, что в Дзордзи нет страха – ни перед жизнью, ни перед людьми. Он открывается полностью в своей работе, открывается с любовью и без страха. Может, это и есть истинная вера? Признание того, что все, что ни происходит, – правильно? Может, благодаря именно этой лучезарной вере его картины приобретают мощную силу?»

Утром перед работой Тициан не мог удержаться и шел еще раз взглянуть на «Венеру». Маддалена, выходя из спальни Джорджоне, насмехалась над ним, полагая, что Тициан тоже попал во власть ее чар. Но он молча терпел насмешки, пытаясь смотреть только на холст, не слушать противный голос любовницы Дзордзи. Он хотел насмотреться на чудо, пока картина не отправилась во дворец кого-нибудь из нобилей.

Второе событие касалось самого Тициана. Один из давних друзей Дзордзи, Антонио Барбариго, входил в Совет Десяти, как и полагалось представителю семьи из Золотой книги Республики. Он много путешествовал, учился и в Падуанском университете, и в Пражском. Это был приятный и умный молодой человек. Во время обеда в честь росписи Тицианом части фасада Подворья Антонио заказал молодому художнику портрет, и тот теперь каждый вечер приходил в древнее палаццо Барбариго. Тициан благодарил небо за тот период в мастерской Джамбеллино, когда он увлекался рассматриванием «Гипнэротомахии» и других книг; теперь он был способен поддержать беседу с образованным аристократом.

До отъезда Джорджоне Тициан успел сделать подмалевок портрета, и Дзордзи похвалил работу друга. Чтобы произвести впечатление на своего первого заказчика, Тициан придумал для картины необычный ракурс: Барбариго сидел, обернувшись, будто только что ответил на реплику собеседника, выражение лица на портрете было оживленное, поза энергичной. Во время сеансов они говорили о книгах, о войне. Барбариго размышлял вслух о том, что он может сделать для Тициана и что художник может сделать для Венеции. У Тициана захватывало дух: это был разговор о его будущем.

– Знаешь, мы давно хотим, чтобы Джорджоне стал главным художником Венеции, но наш Дзордзи, он ведь необычный человек.

– Он отказывается?!

– Отказывается, хочет быть свободным. Хотя мы столько раз уверяли его, что он будет делать, что пожелает. Дзордзи так не похож на нас, на людей… ха-ха, я так говорю, словно он и не человек вовсе.

– Понимаю вас.

– Но если, наконец, оставить разговор о Дзордзи, вот что я хотел сказать тебе, Тициан. Украшение Республики – наша обязанность и даже, в некотором смысле, наше оружие.

– Конечно, мессир, вы правы.

– Джамбеллино славно потрудился, а теперь…

– Продолжает трудиться, мессир, дай бог здоровья мастеру, моему учителю.

– Верно. Но время! Понимаешь, бег времени постоянно требует обновления во всем, и если ты не следуешь этому, то теряешь. Согласен?

– Да, но Джамбеллино все время придумывает что-то новое. Вы давно не были в его мастерской?

– Давно.

– Когда туда пойдете, попросите мастера показать вам странную картину, что-то вроде аллегории на философские темы. Я ее не понимаю, но она иная, не похожа на все, что он создавал прежде. Более того, у Джамбеллино недавно появилась картина с обнаженной женщиной. Она тоже отличается от всего, что он делал раньше. Хотя «Венера» Джорджоне мне нравится гораздо больше.

– Да, его «Венера» – чудо, хоть пока написана лишь наполовину. И, кстати, в ней и заключается еще одна причина того, что мы обращаемся к тебе, Тициан. Нам кажется, что твой голос может звучать громко. Нам сейчас нужны картины, связанные с победами Венеции. А такие полотна, как «Венера» у Джорджоне, – они скорее вдохновят людей на то, чтобы пойти к куртизанкам, ну, или домой… кого как. Дзордзи слишком изыскан, его голос не принадлежит толпе! Не обижайся, это не значит, что твои работы грубее. Они другие. Если говорить о музыке, то Джорджоне – мастер нежной мелодии лютни. А нам чаще нужен военный барабан. – Сенатор задумался. – Ты говоришь, что Джамбеллино пытается не стареть. Однако есть законы природы! Свои силы он передает городу, но они не могут быть такими, как у молодого человека. Тебе сколько лет, Тициан?

– Двадцать шесть.

– А мастеру?

– Больше семидесяти, как говорят.

– Ему все восемьдесят, и даже больше! Да продлит Господь его дни, разумеется. Мы должны думать о смене главного художника. Пусть Джамбеллино работает в храмах, там и Господь поможет, чтобы его силы утроились. Но нам нужно продолжать расписывать палаццо Дукале и Зал Большого Совета. Давай сходим туда вместе, ты посмотришь, можно ли придумать что-то величественное, но совершенно новое.

– Сочту за честь, мессир. Вот только не хотел бы обидеть мастера, – Тициан понимал, что не сможет быть счастливым, если ему придется снова выдержать презрительный взгляд Джамбеллино.

– Это будет не твое решение, это будет постановление Совета. Я считаю, и многие со мной согласны, что после твоей работы над росписью Подворья мы должны обратить внимание на тебя как на художника, который может стать главным в Венеции. Но тебе, конечно, сначала надо будет предложить нам, то есть Совету, что-то грандиозное. Подумай.

Тициан пообещал, что, как только закончится работа над росписью Подворья, он посмотрит все стены зала Большого Совета и постарается придумать что-то небывалое.

Художник был счастлив несколько дней до отъезда Джорджоне. Он не рассказывал другу ничего о невероятном предложении Барбариго, потому что седой Да Фельтре в эти дни всегда был рядом, Тициан не хотел при нем обсуждать самое важное и сокровенное.

Наконец работа была закончена. Дзордзи спешил уехать в Азоло, объявив всем, что пирушку в честь окончания работы над фасадом Подворья они устроят по его возвращении. Накануне свого отъезда он объяснил Тициану, что у Камилло и Лоренцо Лотто вышла ссора и надо поторопиться, чтобы их помирить.

– Камилло большой ученый, но бывает резким с людьми. Я дорожу дружбой и помощью Лоренцо, надо побыстрее все уладить, – сказал Дзордзи.

– А над чем они вместе работают? – поинтересовался Тициан.

Дзордзи смутился. Тициан впервые видел, что его друг отвел глаза и не знает, как отвечать.

– Это, это… в общем, это для Камилло. Он придумал важную вещь, совершенно необыкновенную, – было заметно, что Дзордзи не умеет лукавить. – Надеюсь, вам будет хорошо вдвоем с Да Фельтре.

– Конечно, Дзордзи, – кивнул Тициан, хотя ему совершенно не хотелось оставаться с седым помощником.

«Есть в Джорджоне что-то такое, отчего никто не может отказать ему. Потому придется терпеть общество Морто да Фельтре», – вздохнул Тициан.

– И Маддалена не будет скучать. Мне жаль, что я не могу взять ее с собой. Камилло не выносит женщин, – Дзордзи наклонился к уху Тициана, счастливо улыбнувшись. – Скажу тебе по секрету: я хочу жениться на Маддалене.

* * *

После отъезда Джорджоне Тициан побывал в палаццо Дукале, ему показали зал Большого Совета. Мастер Дзуккато приводил их с Франческо сюда еще мальчиками. Но рассматривать зал с мыслью, что ты можешь его украсить! Тициан теперь смотрел на него другими глазами. Длина зала – больше пятидесяти метров, это самое большое помещение в Венеции. Стены и потолок были густо расписаны, здесь потрудились многие: Джамбеллино лет двадцать назад, Карпаччо и Альвизо Виварини. Их работы, отметил Тициан, выполнены со старанием, они яркие, даже пестрые. И как иначе, если надо, чтобы картина работала в столь огромном пространстве? Одно дело, если делать единый ансамбль, как Микеланджело в соборе Святого Петра. А здесь картины разных мастеров спорят друг с другом, а сильного общего впечатления при этом не создается. И вот стена, которую предлагали украсить ему: здесь самый невыгодный свет, она темная, поэтому и осталась свободной. Тем не менее художник заявил Барбариго, что сможет расписать ее сценами из какой-нибудь победоносной битвы Венецианской Республики.

– А вы, мессир, можете предложить мне сюжет? – спросил он.

– Нет, Тициан, – усмехнулся Барбариго. – Это ты должен решить сам. Что-то величественное и прославляющее Серениссиму, разумеется. Предлагай, мы рассмотрим.

В мастерской, во флигеле палаццо Контарини, Тициану после отъезда Дзордзи приходилось каждый вечер терпеть гулянки Седого и Маддалены. Они распевали песни до утра, обнимались и целовались, специально так, чтобы он это заметил. Да Фельтре переселился в комнату Джорджоне и ночевал там вместе с Маддаленой. Самое неприятное для Тициана было то, что теперь у него было много свободного времени. Он уходил бродить по городу, размышлял над сюжетом картины для зала Большого Совета. Но надо было где-то ночевать. Пьяные песни и сладострастные всхлипы в мастерской его расстраивали, он думал о них, даже когда забредал в дальние кварталы.

«Я могу пожить у Виоланты! – придумал Тициан. – По крайней мере, пока не вернется Дзордзи и не выгонит своего мерзкого приятеля».

Кроме того, не терпелось рассказать подруге о своем блестящем будущем. Вот она будет счастлива, добрая любящая душа! Когда Тициан явился к ее дому, служанка сказала, что госпожа его принять не может.

– А когда? – Много раз бывало, что Виоланта была занята и просто назначала час, когда он может прийти. Девочка-служанка посмотрела на него с сожалением и ушла. Вернувшись, она тихо произнесла:

– Госпожа просит, чтобы вы больше не приходили. Никогда, – добавила она чуть слышно.

Тициан ничего не мог понять.

– Подожди-подожди, – он взял девочку за плечи и легонько встряхнул. – Ты не путаешь? Ты ведь знаешь меня?

Девочка покачала головой, вырвалась и убежала.

Обескураженный Тициан несколько дней сердился на Виоланту: нашла время для бабьих капризов. Потом ему вдруг стало тревожно – а вдруг заболела?! Виоланта никогда не хочет причинить беспокойство или боль, скрывает от него свои неприятности, она ведь так любит его! Почему он не расспросил девчонку? Ни разу еще не было, чтобы они с подругой так долго не встречались. Возможно, он виноват, немного забыл о ней из-за своих дел – то фасад, то портрет Барбариго, отъезд Дзордзи, и она обиделась. Но они встретятся, и он все объяснит. Тициан чувствовал, что очень соскучился по Виоланте. И как теперь до нее добраться?

Жизнь в мастерской стала невыносимой: грязь, пирушки и бесконечное пение дуэта Маддалены с Да Фельтре, хохот! Единственное, что спасало, – в комнате Тициан теперь ночевал один, можно было закрыть дверь, посидеть и подумать, глядя на воду канала. Но ему было очень стыдно, что на его глазах Да Фельтре сожительствует с Маддаленой, спит в кровати Джорджоне, а он, Тициан, принимает это. Будто соучаствует.

Однажды, возвращаясь в мастерскую, Тициан потянул за ручку двери, и вдруг навстречу ему вышел Да Фельтре; в одной руке он нес серебряный сосуд, а другой рукой зажимал под мышкой мраморный бюст.

– Куда тащишь? Это не твое, гад! – не выдержал Тициан. – А ну отдай сейчас же!

– Не твое собачье дело, – огрызнулся Да Фельтре злобно. Сомнений в том, что помощник крадет у Джорджоне, не оставалось.

– Что ты вообще творишь, а? – накинулся на него Тициан. – Бога не боишься? Я все расскажу Дзордзи, когда он вернется! – Тициан схватился двумя руками за бюст римского легионера и потянул к себе. Да Фельтре замахнулся на художника серебряным кубком.

– Отвали, я сказал! – грубо оттолкнул он его. – Не стой у меня на пути, тебе же хуже будет. Быстро окажешься на дне канала.

– А ну отдай! – Тициан не собирался выпускать бюст.

– Если не отцепишься, кретин, твой любимый Дзордзи узнает, что ты выкрал и распродал древние монеты из шкатулки! Мы с Маддаленой видели, как ты запихивал их в свой кошелек, – прошипел Да Фельтре. – Кому-кому, а своей обожаемой Мадди Дзордзи поверит. Ей поверит, а не тебе, дубина! Ах ты, моя дорогая цыпочка, моя истинная любовь, моя Мадди! – засюсюкал Да Фельтре, издевательски подражая мастеру.

От неожиданности Тициан убрал руки от мраморной головы. Да Фельтре покачнулся, удержался на ногах, но выронил бюст, он упал на мостовую и раскололся.

– Вот, и такую ценную вещь ты украл! – воскликнул Да Фельтре. – Говорил я Дзордзи, что в тебе есть что-то подозрительное, горцам верить нельзя!

В бешенстве Тициан побежал в свою комнату и стал собирать вещи. Он ненавидел себя за то, что не смог ответить проходимцу, не сообразил, как можно противостоять наглой клевете. Хотелось одного – бежать, покинуть опозоренное и проклятое место. Тициан чувствовал и свою вину: Дзордзи надеялся на него, а он не смог защитить мастерскую от происков зла.

С двумя узлами скарба, где была одежда, немногие материалы, художник постучался в дверь жилища брата. Франческо принял его, но Тициану пришлось выслушивать нотации. Старший, конечно, все предвидел, он предупреждал, что Тициан выбрал опасный путь, а теперь, когда все, и в первую очередь вероломные нобили, от него отвернулись, он пришел к брату, которого никогда не уважал и не слушал. А что прикажете теперь делать? Тициан столько лет делал вид, что нет у него в Венеции никакого старшего брата, и вот теперь, все потеряв, наверняка будет сидеть у него на шее. И ныть! А Бастьяно Дзуккато – пусть Тициан не надеется! – не возьмет его класть мозаику в Сан-Марко. Да, и еще неизвестно, а вдруг Тициан заразился французской болезнью от своей грязной куртизанки? Тогда даже он, набожный Франческо, не знает, сможет ли он принять Тициана в свое честное жилище! Или же должен сразу отправить непутевого брата в лазарет!

Тициан лежал, отвернувшись к стене. Он не мог подняться с кровати несколько дней, было ощущение, будто он упал с верхнего яруса строительных лесов и разбился. Недавно казалось, что столько прекрасного впереди! Правда, что ли, говорят, что, когда удача слишком стремительна, – это над человеком насмехается лукавый?

Но нет, не все было плохо. Тициан получил приглашение от Барбариго на пир в честь того, что войска Республики оттеснили французов в Западные Альпы, и некоторые военачальники на время вернулись в город для Военного совета. Во дворце Барбариго Тициан увидел медленно передвигающуюся Виоланту на дзокколи, ее вел под руку сам Пьетро Контарини, дядя Таддео.

Тициану хотелось уйти сразу, скрыться, как тогда, когда он сбежал из дворца Катерины. Но теперь он был знаком со многими и пришлось остаться. Кроме того, он пришел с твердым намерением рассказать кому-нибудь из близких друзей Дзордзи о том, что творится в мастерской.

– Здравствуй, Виоланта, – кивнул он свой подруге, проходя мимо.

– Здравствуй, Тициан, – ответила она спокойно и отвернулась.

– Добрый день, мессир Контарини, – пришлось ему поздороваться со спутником Виоланты и поклониться.

– А, Тициан! Говорят, пока я был на войне, ты стал известным художником? – насмешливо приветствовал его сенатор. – Я видел роспись Фондако, поздравляю! И Дзордзи молодец.

Тициан хотел отойти, но сенатор продолжал:

– Даже на Большом Совете говорят о тебе! Барбариго не дает всем покоя. А ты придумал, чем украсить эту скучную стену? Она, как серая заплата в зале, скучно смотреть на нее, изобрази там что-нибудь неприличное! – Сенатор долго смеялся, Виоланта улыбалась.

Это было неприятное напоминание. Тициан не мог ничего придумать для той огромной стены, ничего такого, что давало бы ему уверенность, что он не опозорится. Он осознал, что пока слишком плохо знает историю Венеции и не готов приняться за почетную работу. Может, события последних дней так повлияли на него, сломили его волю?

– Я работаю, думаю все время, – вежливо поклонился Тициан. – Про эту картину.

– Ну, желаю удачи, – сенатор равнодушно отвернулся.

С громким стуком упал на мраморный пол тяжелый веер Виоланты. Контарини – человек пожилой и израненный, слуги были далеко, так что Тициану пришлось наклониться. Но не так просто было найти веер среди широких юбок праздничного наряда Виоланты. Натурщица осторожно переступала на высоченных дзокколи, пальцы Тициана запутались в складках парчи, а потом в его руке оказалась записка. Ни на кого не глядя, он вышел во внутренний двор дворца, туда, куда во время пира гости спускались по нужде. Найдя укромное место, прочитал записку: «Приходи ко мне сегодня в полночь. В.».

«Господи, спасибо, что ее странная игра закончилась! С чем бы это ни было связано – с капризами, месячными или еще с чем! Главное, она назначила мне свидание!» – лишь теперь Тициан осознал, как соскучился по щедрой любви Виоланты, по ее телу.

Остаток вечера художник провел в приятных беседах с Барбариго и Пьетро Бембо. Он передумал жаловаться им на Морто да Фельтре. Дело касается Маддалены, решил он, надо быть деликатным. Джорджоне скоро вернется и разберется во всем сам, а он, Тициан, поможет другу и поддержит его. Время от времени он тайком бросал взгляды на Виоланту, любовался ею. Единственное, о чем жалел, – что явится к ней сегодня без подарка.

* * *

Общество Азоло, приунывшее из-за войны, встретило Джорджоне с восторгом. Но он лишь один вечер провел в придворном кругу королевы, развлекая дам пением и музыкой. И даже в этот вечер музицировал недолго, рано удалившись беседовать с Катериной.

Все другие дни Дзордзи работал в Верхнем замке. То, что он там увидел и услышал, его расстроило, ему даже показалось, что от напряженных раздумий Камилло слегка тронулся рассудком. Например, он ничего не желал слышать про Лоренцо Лотто, кричал, что пригрел предателя, обучил его секретам, что Лоренцо обыкновенный пьяница, не способный быть помощником мага и ученого. Камилло утверждал, что страшная лукавая женщина явилась сюда, чтобы их всех погубить и украсть великие тайны. Дзордзи понял, что эти горячечные измышления родились в голове Камилло от одиночества и переутомления. Архитектор трудился в одиночестве уже несколько недель и был похож на голодного поникшего льва. Еще Камилло помешался на запахах: он принюхивался то в комнате, то у раскрытого окна, он обнюхал Дзордзи, когда они встретились впервые после разлуки, и потом продолжал его обнюхивать каждое утро при встрече. Камилло серьезно объяснил другу, что открыл в себе редкий дар узнавать о состоянии здоровья и даже отчасти о судьбе человека по его запаху. А вернее всего можно это определить, обнюхав пот и мочу, сообщил маг. И добавил, что тайна силы запахов, о которой другие люди забыли, – ну, кроме древних арабов, которые знали обо всем на свете, – эта тайна поможет им в их великом делании, усилив вибрации определенных планет на определенных уровнях Театра. Джорджоне слушал изумленно, искренне надеясь, что его ученый друг не помешался окончательно.

– Только надо найти возможно точное соответствие между планетами и разными земными ароматами или сочетаниями ароматов, – добавил Камилло. – А пока тебе тоже стоит потренировать свое обоняние на разных цветах и плодах. Ты вот думаешь, для чего нам дано удовольствие от вкушения аромата розы? Или почему столь полезные лук и чеснок пахнут неприятно?

Дзордзи пожал плечами, думая лишь о том, как найти и вернуть в Верхний замок Лоренцо Лотто.

– Вот видишь! Ты не знаешь! Можно подумать, Господь по недосмотру дал нам какие-то лишние чувства, которыми мы не пользуемся. Мы просто еще не доросли до понимания их значения. А я учусь использовать их силу!

Попытки Дзордзи узнать, согласен ли Камилло помириться с Лотто, ни к чему, кроме возмущенных слов и оскорблений в адрес бывшего помощника, не привели. Наконец терпение кончилось и у Дзордзи.

– Вот скажи на милость, Джулио, когда ты грязно ругаешься на людей, словно раб-носильщик, что в этот момент происходит с твоими вибрациями? А? Думаешь, обижать людей так же полезно, как нюхать твои священные розы?!

– Нет, конечно. – Камилло стал серьезным, даже грустным. – Мне и самому было плохо, когда он ушел. Когда я выгнал его. Но говорю тебе, что другого выхода не было, он здесь с женщиной болтал о великой тайне! С женщиной! Хотя мне жалко вдвойне: и потому, что он неплохой художник. И еще потому, – Камилло вздохнул, – что он узнал много. Это опасно для нас и для Театра, я чувствую.

– Женщина – это принцесса Джиролама?

– Вроде так ее и зовут. Такая, с пустыми глазами. Она мне жутко не нравится.

– Джиролама самое безобидное существо на свете. Она родственница Катерины, к тому же прекрасная поэтесса.

– А мне она жутко не нравится, – упрямо повторил Камилло. – Я вижу на ней кровь!

«Спятил! Точно спятил, – понял Дзордзи с сожалением. – Надо его успокоить».

– Ладно, Джулио, у тебя все женщины плохие. Давай лучше подумаем, как нам быть с помощником. – Дзордзи вдруг стало невыносимо тяжело. – Я могу поработать с тобой несколько дней. Изо всех сил. Ну, неделю.

– Этого мало, – тихо ответил Камилло. – Чтобы продвигаться вперед, мне все время нужны умные руки художника. Понимающего. Мы же дошли только до уровня Пещеры.

– Знаю, но в Венеции у меня Маддалена. Прости, сейчас я не смогу остаться дольше. Хочу жениться на ней.

– О, Д-дио! Не делай этого, мой Дзордзи! – возглас Камилло прозвучал как всхлип, он воздел руки к потолку и застонал.

– Маддалена – моя великая любовь. И она моя жизнь! – твердо сказал Джорджоне. – Итак. Нам нужен новый помощник. Или можно вернуть Лотто? Вдруг он живет все там же, в Азоло, где жил прошлым летом?

– Я был там, – признался Камилло неожиданно. – Он забрал вещи больше недели назад и больше в Азоло не появлялся.

– У Катерины он тоже не был, я спрашивал. Ох, как это грустно, мой дорогой! – Дзордзи подошел к другу, они постояли, обнявшись. – Знаешь, Джулио, у меня есть помощник. Он немного необычный человек, можно сказать, при жизни побывал на том свете, но сильный и умный. Я сам поработаю с тобой еще какое-то время, сделаю все, что скажешь, а потом пришлю этого толкового парня. Надеюсь, вы подружитесь и сможете работать вместе, – сказал Джорджоне.

* * *

В полночь девочка-служанка впустила Тициана. Он чувствовал аромат жасмина с порога, живо представил, как они с Виолантой будут вместе принимать ванну. Горячая, добрая, Виоланта наверняка ждет не дождется его поцелуев. Он тоже смертельно соскучился.

Она сидела за столом перед горящей свечой. Тициан отметил, что Виоланта успела переодеться после пира в скромное платье.

– Сядь туда, – указала она на кресло.

– Ты разве не поцелуешь меня?

– Сядь, пожалуйста. Выслушай.

– Слушаю, конечно. – Он был обижен. Виоланта разговаривала как чужая, совсем забыла о любви. А он-то думал, что она тоже хочет обнять его, бежал как идиот. – Ты разлюбила меня, что ли?

Виоланта смотрела на свечу, будто старалась сосредоточиться.

– У нас любви не было. – Голос ее звучал строго.

– С ума сошла? – Тициан привстал. – Что ты говоришь? – Он бросился к Виоланте, но она подняла руку, останавливая его.

– Я говорю так, Тициан, потому что знаю. Да, нам было хорошо. Очень хорошо. Теперь все иначе: я должна быть с Пьетро… с Контарини. У тебя в будущем много славы и работы, так мне даже гадалка сказала. Но мы больше никогда не должны встречаться, – произнесла она медленно.

– Какая еще гадалка, Виоланта, что ты несешь?

– Не перебивай, и сядь там, как я тебя просила! Думаешь, мне легко быть с тобой честной? – Виоланта вдруг всхлипнула.

– Вот именно, тебе трудно быть честной! Потому что мой брат правильно говорит – ты с тем, у кого кошелек больше, тебя даже не член интересует! И тем более сердце! Одни деньги на уме, – не выдержал Тициан.

Столько дней он был счастлив, им с Виолантой было доступно блаженство, и вдруг на нее что-то накатило. Он размечтался, он так хотел ее, когда шел сюда, а она читает ему глупые нотации.

– Я больше не намерен это слушать, и я ухожу, – он направился к выходу, надеясь, что она его остановит. И оглянулся: женщина, которая прежде преданно любила его, сидела, закусив губы, напряженно. Ему показалось, что она сейчас заплачет.

– Что случилось, милая? Скажи мне? – он бегом вернулся, встал на колени, обнял ее ноги, чувствуя, как Виоланта вздрагивает. Она плакала.

– Не надо, не плачь, прошу тебя, – шептал он нежно и гладил ее колени, закрытые платьем.

– Тициан, ты любил меня когда-нибудь?

– И сейчас люблю.

– Тогда давай даже не будем целоваться, – попросила она жалобно. – Попрощаемся, и все. Прости меня, уходи скорее, пожалуйста, уходи.

* * *

Тициан думал о том, что потерял все. Любимую женщину – неизвестно почему. Поддержку учителя, поскольку тот счел его неблагодарным выскочкой. Потерял, наверное, доверие прекрасного друга Джорджоне – не по своей вине.

«Я упустил возможность блестящего будущего, потому что я, дубина деревенская, совершенно не готов к такому будущему, – объяснил он сам себе. – Прав Франческо, я пошел не своей дорогой. Из-за этого все и рассыпалось. Обломки воздушного замка падают мне на голову, лупят по башке, поэтому так больно».

Лунная вода плескалась перед его глазами. Вдруг Тициан вспомнил, что брат завтра рано утром уходит на войну. Он побежал изо всех сил, мечтая застать его и обнять на прощание.

Марс

Щит на руке, меч направо, меч налево,

А враги всею грудой со всех сторон:

Лудовико Ариосто. «Неистовый Роланд. Песни I–XXV»

«Si quaeris» – «Если ты потерял»

Si quaeris miracula,

Mors, error calamitas,

Daemon, lepra fugiunt,

Aegri surgunt sani.

Молитва святому Антонию Падуанскому

Джорджоне рано утром явился в Верхний замок и застал друга у раскрытого окна. Камилло медленно вкушал самодельный напиток: воду из горного источника, настоянную на кореньях и смешанную с диким медом. Он то сидел расслабленно, устремив взгляд в загадочный туман над горами, то вставал и усердно растирал себе шею деревянной палкой, делая глубокие вздохи.

– Долго еще будешь пыхтеть? – спросил Дзордзи.

– Ступай на кухню, сейчас приду, – откликнулся Камилло, громко отдуваясь.

После завтрака они уселись перед окном, слушая пение птиц.

– Вчера говорил с Катериной, – вздохнул Дзордзи. – Главное, о чем я прошу тебя, – позаботься о себе, пожалуйста. Я немного испугался, ты вроде есть стал меньше и принюхиваешься все время. Скоро станешь похож на суслика. Понимаю, как было тяжело, когда ты работал один, но это мы исправим.

– Обо мне никогда не беспокойся, природа и Господь не дадут мне пропасть, уверяю тебя. Я слишком важный человек для Вселенной.

– Успокоил, – улыбнулся Дзордзи.

– Я вот больше о тебе тревожусь. Вокруг тебя вьются сущности какие-то, которых я не знаю, но мне они не нравятся. Ладно – твоя судьба, она только твоя. О чем говорили с Катериной?

– О войне. Ты, мой друг, можешь не замечать ее, но война способна прийти сюда, и это меня, конечно, тоже волнует.

Камилло неожиданно весело расхохотался.

– Само мое присутствие – лучшая защита и замка, и Театра! – заявил он. – Тут такие лабиринты защиты, что без моей воли никто не проберется. Ни с оружием, ни с пустыми руками.

– Ну ладно. В общем, мой друг, Катерина поменяла свое отношение к твоей, то есть к нашей работе. Сказала, что снова готова оплачивать постройку Театра в полной мере. Но, разумеется, тут же поинтересовалась, когда твое великое изобретение сможет работать. И еще, ей хотелось бы сегодня или завтра прийти взглянуть на Театр. Все-таки она снова собирается платить нам деньги, Джулио.

– Мало ли что она хочет! – Камилло состроил высокомерную гримасу. – Я ей что-то объяснил в общих чертах о том, как она в будущем сможет взаимодействовать с Театром. Но допущу ее только тогда, когда полностью будут готовы семь уровней. До этого никто, кроме тебя и помощника, к Театру не подойдет и на пушечный выстрел. Не позволю!

– Она просто спросила: нельзя ли ускорить?

– А можно ускорить солнце? – Камилло повысил голос. – Как ты считаешь? Мы делаем такое, что вообще никто не пытался делать, а она спрашивает, не можем ли мы работать быстрее и по ее команде! Я тебе так скажу: не везде аристократы могут командовать, а мы не всегда обязаны им подчиняться. Даже если ты, Дзордзи, считаешь иначе! Так-то.

Джорджоне тоже чуть было не вспылил, но вдохнул глубоко, помедлил и успокоился.

– Ну ладно, давай сегодня поработаем подольше. Главное, как я понимаю, нам надо, чтобы у тебя был надежный помощник. Знаешь, Джулио, я ночью подумал, что, кроме того парня, о котором я тебе уже говорил, есть еще один знакомый художник, зовут Тициан.

– Двоих брать не хочу, присылай одного. Расскажешь мне и о том, и о другом завтра. А теперь за дело, – Камилло, весело напевая, отправился за чертежами. – Сейчас главное, чтобы ты до отъезда сделал как можно больше эскизов.

* * *

Если бы несколько недель назад Тициану сказали, что Совет Десяти вызывает его в палаццо Дукале, он был бы горд и счастлив. Теперь же, понимая, что его спросят о картине для Зала Совета, Тициан знал, что ничего предложить не сможет. Откуда черпать вдохновение, подобное тому, что позволило ему удачно расписать Подворье? Все любящие люди, все добрые помощники покинули его.

«Ну что же, так и скажу им, откровенно, – рассуждал Тициан, медленно подходя к палаццо. – Я пока не написал ни одной битвы, и мне рано давать такую работу. За это ведь не казнят, даже в военное время, не так ли?»

Тициан вздрогнул, заметив у входа в палаццо Дукале грумов принцессы Джироламы.

«Плохая примета, – почему-то решил он. – А где сама принцесса? Неужели я ее встречу? И что она здесь делает?»

Поднимаясь по Лестнице гигантов, Тициан чувствовал себя ничтожеством. Неприятнее всего было то, что признаться в бессилии придется перед самыми могущественными людьми Венеции. У входа в Зал Совета стражники преградили ему путь алебардами, спросили имя и повели его по длинному коридору вглубь здания. Навстречу им шла принцесса Джиролама – без сопровождающих. Тициан узнал ее, хотя лицо принцессы было скрыто под каскадами вуалей. Он ощутил ее аромат, будто принцесса, проходя, коснулась его щеки. Разволновавшись, художник не заметил, как оказался в овальной комнате, богато украшенной картинами и скульптурами. В центре зала в кресле с высокой спинкой, развернувшись к высоким окнам, сидел секретарь Совета Никколо Аурелио. Он не встал навстречу художнику.

– Тициан? Подойди, – приказал секретарь, обернувшись.

Тициан был представлен секретарю, но раньше не присматривался к нему. Теперь он увидел мужчину лет тридцати пяти без бороды, с большими карими глазами, яркими чувственными губами. Сенатор сидел, положив ноги на скамейку, обитую бархатом, ковырял в зубах золотой зубочисткой. Перед ним на круглом столике стояли четыре колокольчика, три медных и один серебряный. Тициан соображал, должен ли он сейчас поцеловать руку сенатору, однако Аурелио сделал жест ладонью, словно отмахнувшись.

– Сядь, вон возьми табурет. Ближе. Ну что скажешь?

– Я? – Тициан не знал, хорошо или плохо, что Аурелио принял его с глазу на глаз. Это явно лучше, чем оправдываться перед целым Советом. Но, с другой стороны, Тициан слышал, что Аурелио суров. Да и как иначе, он – второе лицо в Республике после дожа.

– Да все неплохо вроде бы, – промямлил художник.

– На войну собираешься?

– У меня брат ушел от нашей семьи. Старший брат Франческо Вечеллио, ваша светлость.

– Ну и хорошо. Ты пока послужишь Серениссиме своей кистью.

Аурелио замолчал. Тициан собрался начать разговор о том, что картину на сюжет победоносной битвы он пока выполнить не способен, увы…

– Ты в Падуе бывал? – спросил Аурелио.

– Нет, ваша светлость, никогда.

– Мессир.

– Я не был в Падуе, мессир, – Тициан был обескуражен.

– Слышал, что год назад папа Юлий отлучил Венецию от церкви?

– Ну да, из-за войны. Это все знают.

– Так вот. Сейчас мы снова союзники, он уже поссорился с нашими врагами французами, и теперь венецианцы опять считаются не мерзкими «неверными», а добрыми христианами, – усмехнулся Аурелио, стараясь не вспоминать о том, как вместе с другими сенаторами стоял в Риме на коленях перед папой. – Я решил, а Совет поддержал меня, что твои умения художника могут быть полезны нам. Дело вот в чем, сейчас объясню. Вина выпьешь?

Пока Аурелио призывал слугу и тот наливал вино в красный, необычайной красоты бокал, художник радовался, что нет разговора о большой картине.

– Есть богатый шерстянщик, Никола да Страда, он готов оплатить твою работу. Нам нужно, Тициан, чтобы ты расписал фресками, их там должно быть три или четыре, может, и больше, часовню Скуола дей Санти в Падуе, это часть базилики Сан-Антонио. Ты слышал, наверное, про святого Антония – покровителя Падуи?

Тициан не слышал, в чем честно признался.

– Ну хорошо. Любой священник расскажет тебе о Житии святого. Ты сам выберешь сюжеты, разумеется, но согласуешь их с братьями. Кто у них там все решает – Совет Скуолы или настоятель, выяснишь уже в Падуе.

Тициан растерянно помалкивал.

– Нужно укрепить дух прекрасного города, входящего в нашу Республику. И, кроме того, важно показать папе Юлию, что мы чтем заветы Христа, в городах нашей Террафермы вкладываем деньги в развитие и поддержание Церкви. Поэтому сейчас мы желаем, чтобы ты украшал не Венецию, а именно Падую. Ясно?

Тициан молча кивнул, раздумывая. Забавно звучало, что Аурелио в своей речи поставил понятия «вера» и «деньги» рядом, но было понятно, что так мыслит государственный ум сенатора, сразу обо всем.

– Счастлив буду служить Серениссиме, если это в моих силах, – ответил он.

– Конечно, ты сможешь, – Аурелио зазвонил в один из колокольчиков, появился секретарь. – Найди в приемной Николу да Страда и приведи его, – приказал сановник. – И пока мы вдвоем, – Аурелио заговорил тише, – я скажу тебе важную вещь. Нет, пожалуй, не здесь. Тициан, сначала ты переговоришь с Николой да Страда, выяснишь, сколько он будет платить тебе за фрески, еще спроси про жилье, еду, про материалы. Пусть шерстянщик не скупится. А потом, через час, мы с тобой несколько минут прогуляемся по Пьяцце, – сказал сенатор скороговоркой, почти шепотом. – Это все!

* * *

Катерина Венета выглядела помолодевшей и бодрой. Джорджоне, заметив, что у королевы появился румянец и заблестели глаза, искренне сделал королеве комплимент.

– С тобой я могу быть откровенной, Дзордзи. Только с тобой и с Бембо. Сразу скажу, что я делаю это не из ненависти к Венеции, да и Азоло я люблю, но я… – Катерина запнулась. – Я скучаю по Кипру. Понимаешь, когда судьба дает тебе корону, когда Господь единожды допускает, что ты становишься властителем, то будто в крови у тебя появляется особое вещество. Ты начинаешь мыслить и чувствовать иначе, чем другие смертные.

– У вас голубая кровь.

– Да, наверняка. Священная кровь драконов! – серьезно согласилась Катерина. – И вот Кипр, мой Кипр, родина Афродиты, зовет меня… Кстати, ты думал о том, что там она и возникла – Афродита? Значит, любовь и совершенство родом с Кипра?

– Нет, не знал даже, – сказал Джорджоне опечаленно, понимая, к чему клонит королева.

– Кипр снова может стать моим. И станет! – Катерина с вызовом посмотрела на Джорджоне. Он похолодел.

– Мне… я боюсь за вас, ваше величество, – честно признался художник.

– На все воля Божья, мой Дзордзи, – ответила королева насмешливо. – У меня страха нет, мне кажется, что все будет очень хорошо. Но мне нужна сейчас помощь вашего сооружения, о силе которого так вдохновенно рассказывает твой друг.

– Мне страшно за вас, – повторил Дзордзи. – Мы расстанемся?

– Просто у всех нас жизнь изменится. Сейчас я чувствую, что способна обуздать эту волну и благодаря ей снова стану королевой моего прекрасного острова. Как бы я хотела, Дзордзи, показать его тебе! Ты поговорил с Камилло насчет меня, ну, что я приду посмотреть на вашу работу? – Катерина расхаживала по комнате, мечтательно улыбаясь и жестикулируя. Джорджоне, наоборот, чувствовал вялость.

– Я спросил его, ваше величество.

– И?

– Сейчас немного рано, но в скором времени, ну, например, когда я уеду, просто приходите к нему, и все. Я очень хочу, чтобы Театр сделал для вас то, что вы желаете.

– Хорошо. Мне тоже надо съездить в Венецию по делам, поедем вместе. А когда вернусь, буду ходить к Камилло каждый день. Если он так силен, пусть помогает мне.

– Вы наверняка с ним договоритесь. Я пришлю ему помощника, и дело пойдет гораздо быстрее.

– Ступай, мой Дзордзи, я должна отдохнуть.

Джорджоне вышел из спальни королевы и столкнулся с принцессой Джироламой, она чуть не упала от удара тяжелой дверью.

– Принцесса, осторожнее! – испугался художник. – Извини, что нечаянно задел тебя, Джиролама. А я думал, ты в Венеции.

– Приехала утром. Здравствуй, Дзордзи, – пропела принцесса, поправляя юбки.

«Чудной все-таки человек Камилло, подозревает всех. Принцесса – ангел, такая беспомощная», – Джорджоне протянул ей руку. Он заметил, что Джиролама покраснела, будто от смущения.

– Ты словно ангел во плоти, Джиролама, – сказал художник, поцеловав ее пальцы. – Почему слуги оставили тебя одну? Давай помогу спуститься в сад.

– Долго будешь здесь? – Она взяла его под руку. – Появились новые песни?

– У меня нет. Слишком был занят. А у тебя?

– Сочинила. Хочешь послушать?

– Конечно, хочу, Джиролама, – Джорджоне повел ее по галерее, затем по парадной лестнице. – Я восторгаюсь твоим даром.

– Ты надолго в Азоло, Дзордзи?

– Уеду скоро. Потому что знаешь, Джиролама, я ведь собираюсь жениться. Скоро Катерина поедет в Венецию и возьмет меня с собой, у нее есть пропуск на время карантина. А когда в городе все наладится, я сразу женюсь. На свадьбу придешь?

Джиролама будто споткнулась. Она вырвала руку.

– Жениться? Что ты говоришь?!

Зрачки глаз принцессы стали вдруг очень светлыми, почти белыми.

– Да! На Маддалене! Она прелестная девушка.

Принцесса опустила вуали.

– Прости. Позови моих грумов, я устала с дороги. Нехорошо мне. – Джорджоне показалось, что он услышал всхлип.

* * *

Тициан ждал сенатора Аурелио на Пьяцце. Толпа, завидев секретаря Совета, восхищенно расступилась.

– Давай встанем так, чтобы казалось, будто мы обсуждаем фасад Сан-Марко, – предложил сенатор.

Людям, которые подходили, чтобы поприветствовать его, Аурелио говорил:

– Вот, это прекрасный художник Тициан Вечеллио. Люди, пойдите лучше во-он туда, к немецкому Подворью, посмотрите на его фреску.

– Мы уже видели! Это здорово! – отвечали зеваки, разглядывая Тициана. – Ты молодец, парень! – хвалили художника более смелые.

– Мессир, а правда, что этих золотых коней… – Тициан указал на золотую колесницу в небе над Сан-Марко. – Правда, что мы, венецианцы, украли их в Иерусалиме триста лет назад? – Тициана всегда интересовала эта история, но никто не мог рассказать ее достоверно.

– Слушай, я сказал «сделаем вид». На самом деле мне некогда болтать и пялиться на этих коней! Какое мне дело до них? – скривился Аурелио. – Я скажу кратко, а ты слушай внимательно. Накануне отъезда придет к тебе мой старый слуга. Его зовут, как меня, Никколо. Ты живешь там же, с братом?

– Брат Франческо на войне, я остался один.

– Отлично. Никколо принесет важное письмо. В Падуе к тебе обратится пожилая женщина, похожая на кормилицу. В сущности, она кормилица и есть, но это не важно. Бьянка ее зовут. Просто отдашь письмо. Но предупреждаю, если потеряешь письмо или скажешь о нем кому-то – это будет считаться государственной изменой, – взгляд Аурелио стал жестким. – В военное время.

За измену людей вешали, Тициан прекрасно помнил об этом.

– О нашем разговоре никому ни слова, ни полслова, – добавил Аурелио. – Я пойду, – сенатор фальшиво улыбнулся и поднял руку, приветствуя небольшую толпу, глазевшую на них. – Ну что, им делать, что ли, нечего? – тихо процедил он. – Идиоты. Да, Тициан, когда ты разговаривал с шерстянщиком, то не спросил его об оплате твоего переезда в Падую. Спроси при первой же встрече! А впрочем, я увижу его сегодня, сам скажу. Прощай, – сенатор, не глядя по сторонам, быстро направился в палаццо Дукале.

Тициан пошел домой. Зеваки и мальчишки поспешили за ним, пытаясь заговорить или даже дотронуться. И только его кухарка Рина смогла непреклонно и находчиво отогнать назойливую толпу от порога дома.

* * *

– Я обдумал все, что ты мне сказал, об этих художниках. Жаль, что ты не знаешь время их рождения. Этот второй, о котором ты говорил, горец из Кадора…

– Тициан Вечеллио.

– Да. Его судьба тесно связана с твоей. Не могу объяснить почему, просто еще не знаю, но твои картины будто становятся его творениями.

– Что это значит, Джулио? Объясни мне.

– Э-э-э, не спрашивай, – Камилло чертил диаграмму. – Я понятия не имею, честно. Здесь, в восьмом доме, доме имущества, твое каким-то образом переходит к нему. Но, как я увидел, Тициан сейчас не в Венеции. И это плохо для тебя.

– Ладно, все равно я ничего не понял. А второй? Морто да Фельтре?

– Этот вообще-то демон, не человек, – спокойно ответил Камилло, рассматривая вторую диаграмму.

– Ну Джулио, все у тебя плохие и нам не подходят. Верного Лоренцо Лотто ты прогнал, – не удержался Джорджоне. – Надо тебе учиться быть терпимее к людям.

– Я знаю, – кротко согласился Камилло. – У меня не получается.

– С кем нам теперь работать?

– Я не сказал, что этот первый, Тициан, не годится! Просто он придет не сразу, пока еще не готов быть полезным нашему делу. Мы будем с ним работать, он как раз тот, кто нам нужен, – уверенно заключил Камилло.

– А что говорит обо мне такая диаграмма? Ты чертил уже, наверное? – Дзордзи взял в руки тетрадь друга.

– Конечно, не один раз.

– Ну что там?

– Я тебе не скажу, – ответил Камилло ласково. Он забрал тетрадь и убрал ее в стол, затем встал и обнял Дзордзи. – Пойдем лучше поедим немного.

* * *

Падуя оказалась уютным городом. В Венеции, с ее цветной непостижимостью и громадными дворцами, Тициан часто чувствовал себя потерянным и ничтожным. Воздух Падуи был иным, город показался художнику человечным. Больше всего радовало, что в нем много рощ и садов. Сидя под деревом, на берегу реки Бренты, было приятно думать и просто отдыхать.

Тициан полюбил базилику Святого Антония с пятью куполами и колокольнями. Ему нравилась торжественность собора, не отягощенная роскошью, характерной для Венеции. Монастырь при Скуоле дей Санти, где он жил и где ему предстояло работать, примыкал к базилике, был ее продолжением, так что Тициан бывал в этом храме по нескольку раз в день.

Служка, назначенный в помощники художнику, скороговоркой рассказал о главных городских святынях и вызвался показать город. Но Тициан, решив осматриваться самостоятельно, в первый же день долго гулял. Его поразило, что толпа в Падуе совсем не была похожа на венецианскую: там было много паломников-францисканцев, в коричневых рясах, подпоясанных веревками, босиком, – несмотря на войну и опасности, они пришли поклониться мощам святого Антония Падуанского. Иначе выглядели студенты университета; днем они собирались группами вокруг университетского корпуса, по вечерам сидели на траве в рощах, слонялись по городу, их песни и нетрезвые крики не давали спать горожанам и благочестивым паломникам. Кроме того, в городе разгуливали нарядно одетые куртизанки, особенно много их было в квартале Санта-Лючия. В веселые дома квартала захаживали солдаты, офицеры и путешественники. Людей с оружием тоже можно было встретить на каждой площади, венецианские полки размещались и внутри города, и в окрестностях. Падуя готовилась к осаде, к ней приближались французские войска.

Тициан проникся деяниями Антония, любимого ученика святого Франциска, умевшего, по утверждению богословов, при жизни проповедовать не только людям, но рыбам и животным. По всей Италии его называли просто «Святой», без имени. Служка в первый же день несколько раз повторил рассказ о его чудесной проповеди, надеясь, что художник выберет именно этот сюжет для фрески:

– Однажды святой Антоний находился в Римини, где было множество еретиков, которые не пожелали его слушать, – при этих словах служка заглядывал Тициану в глаза. – Тогда Святой пошел к морю, соединенному с устьем реки, и там начал проповедовать рыбам: «Слушайте Слово Божие, вы, рыбы морские и речные, раз еретики избегают слушать его». Едва он так сказал, к берегу приплыло множество рыб. Все они высунули головы из воды и глядели на Святого. Прямо перед ним и ближе всех к берегу стояли маленькие рыбки, за ними – рыбы средней величины, а позади всех – самые большие рыбы. Посмотреть на это сбежались жители города и между ними еретики. Последние, видя столь явное чудо, бросились к ногам Святого, внимая его проповеди. Она была так прекрасна, что заставила всех еретиков вернуться к истинной вере!

Тициан не смог представить себе фреску с рыбами и выбрал другие сюжеты из жития Святого, окончившего свои дни именно в Падуе: «Святой излечивает юношу с отрубленной ногой», «Убиение ревнивцем своей жены» и «Чудо с младенцем, свидетельствующим о невинности матери».

Толпы людей, ежедневно припадающие к мощам, тоже произвели на Тициана большое впечатление. Служка просветил Тициана, что повсеместно Святой, называемый также Солнцем Падуи и Учителем жизни, считается покровителем детей и бедняков, матери заболевших детей молят его об исцелении. Но чаще всего люди обращаются к нему с молитвой, которая называется «Если ты потерял», она помогает чудесным образом находить или возвращать потерянное. На следующее утро, пока еще паломников было мало, Тициан подошел к раке с мощами. Прижавшись к холодному мрамору саркофага, он горячо молился:

– Святой Антоний, милостивый отче, чего я только не потерял за последнее время. Самое грустное, самое главное – я лишился любви Виоланты. Не знаю, Учитель жизни, как ты можешь помочь в этом, но я почти ни о чем больше не могу думать. Я скучаю по Виоланте, по ее объятиям. Еще, отче святый! Кажется, я утратил веру в себя. Раньше я ничего не боялся, считал, что могу выполнить любую работу. Так и получилось с Подворьем, и я был счастлив. Неужели это от того, что рядом были Джорджоне и Виоланта? Вдруг я совершил грех, присвоив себе этот успех? Или грех мой был в том, что я покинул мастерскую Джамбеллино, который любил меня? В общем, очень прошу тебя, помоги мне написать эти фрески, чтобы я снова обрел уверенность. Благодарю тебя, Святой, всей душой я верую в твои щедрость и милость.

На следующий день Тициан пошел посмотреть на капеллу, расписанную Джотто двести лет назад. Тридцать семь фресок, полностью покрывших стены простого прямоугольного пространства капеллы, выразительность образов Джотто оглушили художника, он смог выдержать среди фресок совсем недолго, но пообещал себе, что будет приходить сюда каждый день, чтобы учиться. Особенно поразили его лица и глаза на фресках: узкие, с восточным разрезом, глаза персонажей запоминались, придавая лицам сильное, страстное выражение.

«В следующий раз, – решил Тициан, – буду рассматривать только одну фреску, «Поцелуй Иуды». Попытаюсь понять, как удалось Джотто передать напряжение великого поединка, скрещение взглядов Иисуса и Иуды. Всеобъемлющая любовь Спасителя – и покорность, великая любовь ученика, перерастающая в предательство. Была ли это жертва или сознательное злодейство? Тайна поступка Иуды не разгадана, я чувствую, что и Джотто мучился этим вопросом! Вся сложность отношений в мире передана только близостью их глаз. А вокруг-то что творится на фреске! Черное облако зла, шлемы центурионов образовали это облако, повисшее над головами Христа и Иуды. Но ведь правда, это поворотный момент в истории, предательство Иуды, исполнившего предначертанное Отцом, – ох, это слишком сложно! Но Джотто показывает эту невероятную сложность в таком небольшом фрагменте».

Чтобы успокоиться, Тициан отправился к хорошо сохранившимся развалинам римского амфитеатра, рядом с капеллой Джотто. Он бродил по рядам, по ступеням, сидел, глядя на арену, – и удивительное ощущение силы наполняло его. Он вспомнил, как Джамбеллино объяснял ему трактат «О божественной пропорции», написанный Лукой Пачоли, говорил, что древние архитекторы умели выстроить пространство, поднимающее человека над суетой земного, словно открывающее его для высшего знания.

«Хорошо все-таки, что я оказался здесь, – понял Тициан, оказавшись рядом с древним зданием университета. – Здесь город божественного, но и город разума». Он подумал, что когда сделает эскизы и приступит к фрескам, то сможет ходить в библиотеку университета, рассматривать фолианты и пытаться их читать. «Меняться и расти, как говорил Джамбеллино, – вот что важно», – напомнил себе Тициан.

Он решил, что начнет с самого странного и трудного сюжета – «Чуда с отрубленной ногой».

– Фрески Джотто, у которых я пытаюсь учиться, – рассуждал он, работая за столом в своей келье, – полны веры, лучезарны и убедительны. Но я попробую выразить свое время, рассказать о чудесах и вере новым языком.

С помощью толкового служки закончив затирку и грунтовку стены, Тициан приступил к первой фреске. Это была история об уважении к матери и, разумеется, о милосердии Святого. «Молодой человек, – говорилось в легенде о чуде, засвидетельствованном комиссией из богословов и профессоров, – ударил собственную мать ногой, а затем, превратно поняв своего духовника, отрезал сам себе эту ногу. Тогда святой Антоний, видя искреннее раскаяние несчастного и его страдания, помолился и сделал так, что нога юноши приросла чудесным образом».

Композиция фрески получилась простой и даже скучноватой, чтобы как-то оживить ее, Тициан изобразил вокруг лежащего юноши небольшую толпу людей в цветных венецианских одеждах. Только святой Антоний был в рясе францисканского монаха.

На фреске, словно помимо воли художника, появились двое: один персонаж, очень похожий на Джорджоне, и рядом человек, словно списанный с Джамбеллино. Ну что же, понял Тициан, ничего удивительного, я все время думаю о них.

За две недели композиция была наполовину готова: передний план прописан, оставалось решить, как написать пейзаж. Тициан вставал вместе с монахами, шел на службу, после трапезы работал, гулял немного. После обеда спал и потом снова работал или шел на вечернюю службу. Служка помог Тициану написать письмо родителям, в котором он сообщил, что работает в Падуе, интересовался, нет ли известий от Франческо. Ему было тревожно и немного стыдно: все-таки он занимался любимым делом в спокойной Падуе, а брат рисковал жизнью. Еще он написал, что если брат появится в родных краях, то пусть ему обязательно передадут – Тициан ждет его в Падуе в любое время, здесь для Франческо найдется и работа, и кров.

Наступил сентябрь, днем уже не было жарко, и часто Тициан оставался в городе, пренебрегая дневным отдыхом в келье. Ему нравилось гулять в можжевеловой роще на берегу Бренты. В тот день художник задремал, лежа на траве. Когда он открыл глаза, над ним стоял прекрасный ангел с нимбом золотых волос, подсвеченным солнцем. «Господи, – ахнул Тициан. – Пресвятая Мадонна и святой Антоний! Как хорошо жить в городе, где воистину случаются добрые чудеса!»

* * *

Виоланта улыбалась так, как она улыбалась в первые дни их знакомства, – солнечно и безмятежно.

– Я была уверена, что найду тебя в роще.

– Виоланта… Виоланта моя!

– Тициан! – Смеясь, она села рядом с ним. – Можешь потрогать, это не твой сон!

– Но все-таки как ты меня нашла?

– А Святой на что?! «Если ты потерял»!

– Пойдем тогда туда, в заросли, там никто нас не увидит.

– А помнишь, как я всегда хотела посидеть с тобой на траве, посмотреть на небо?

– Сейчас мне хочется смотреть только на тебя, Виоланта.

Спустя час или даже больше они наконец смогли разговаривать.

– Знаете что, синьор художник, в таком виде в монастырь вас точно не пустят. – Виоланта отряхивала одежду Тициана от листьев и травы.

– А я сам себе хозяин, и вообще мне надоел уже нарисованный дурак с отрезанной ногой. Но и вас, синьорина, в таком виде, в помятом платье, пустят только в веселый дом здесь неподалеку, в квартале Санта-Лючия.

– Там я и живу, между прочим.

– Вот я и смотрю, пристаете к приличным молодым людям прямо на улице, средь бела дня.

– Пойдем ко мне, – прошептала Виоланта. – Будем сегодня спать вместе!

Тициан думал лишь мгновенье:

– Мне надо зайти в монастырь, шепнуть своему помощнику, что сказать, если настоятель спросит обо мне. И прибегу!

– Лучше попозже вечером, не сейчас. Хотя мне страшно оставаться без тебя так надолго.

Виоланта объяснила, как ее найти, она остановилась во флигеле большого дома, у родственников.

– Я скоро! – Тициан был не в силах отпустить ее руку. – Ты не исчезнешь?

– Нет, я буду ждать тебя, когда стемнеет.

Пробравшись сквозь толпу паломников, приводя себя в порядок в келье, Тициан не переставал думать о том, какой же он удачливый. Неужели правда Святой ему помог? Тициан на всякий случай поблагодарил его за то, что он помог отыскать пропавшую прекрасную любовь. Пробыв в монастыре буквально несколько минут, он дал помощнику задание и просил передать настоятелю, что фреска про «Чудо с ногой» должна просохнуть, что ее нельзя трогать два-три дня. А он, Тициан, чудесным образом обнаружил в окрестностях города своего брата, военного, и должен пойти к нему. Сразу после этого художник побежал разыскивать дом, о котором сказала Виоланта, и, лишь обнаружив его, вспомнил, что она просила дождаться темноты. От нечего делать он походил по улицам, обошел все площади города и решил зайти в капеллу Джотто.

О, этот цвет! Краски фресок Джотто сияли. Возможно, в них слишком много голубой лазури и золота, сам Тициан не стал бы так писать. И все же это было прекрасно! Как радостно было находиться в этой часовне, особенно после счастливого свидания. Он вспомнил, что хотел подробно рассмотреть «Поцелуй Иуды», но был не в силах вникать в столь страшный сюжет, хотелось смотреть только на радостные краски, ощущать восторг жизни. Он будет с Виолантой сегодня вечером! Какая же это благодать – бескорыстная любовь женщины!

Виоланта рассказала, что в Венеции началась эпидемия чумы, уже две недели в город никого не пускали, и покинуть его тоже было трудно. Она поехала в Виченцу, где жила ее семья – родители и двое младших братьев. Тициан знал, что Виоланта заботилась о семье, посылала им деньги. Но вокруг Виченцы через несколько недель французские и австрийские войска готовились замкнуть кольцо блокады, и жители, все кто мог, бежали оттуда в Падую или в горные селения. Еще Виоланта успела рассказать, что в доме, где она остановилась, было свое страшное горе. Три месяца назад на главу семьи, профессора Падуанского университета, кто-то написал донос, обвинив его в сотрудничестве с войсками императора. Якобы профессор, читая лекцию студентам, сказал, что Падуе пора выйти из-под венецианского владычества и стать самостоятельным городом. Его схватили, пытали и затем повесили на глазах жены и детей. Мадонна Багаротто, пожилая жена профессора, после этого сошла с ума. Семья Виоланты была в дальнем родстве с семьей Багаротто, и сейчас Виоланта гостила в их доме по приглашению дочери казненного профессора, Лауры.

Он был в саду около заветного дома гораздо раньше темноты. Сел под старое фиговое дерево и стал смотреть на балкон, где жила Виоланта. С нежностью вспоминал, как она объяснила ему, почему в Венеции избегала встреч.

– Совет Десяти искал замену старому Джамбеллино для должности главного художника. Сначала обсуждали Джорджоне. Но Дзордзи сам, как его музыка, которая всех восхищает, но не принадлежит и не служит никому, – сказала она.

– Уже слышал об этом, но не могу понять, почему Джорджоне не хочет. Он правда лучший художник.

– Ты знаешь, что Дзордзи из аристократической семьи? Он ведь Барбарелли! Его полное имя Джорджо Барбарелли да Кастельфранко.

– Даже если он из семьи нобилей, разве это мешает ему быть полезным Венеции?

– Какая бы ни была причина, Дзордзи не согласился. И тогда я узнала от Таддео Контарини, что они думают о тебе.

– Знаю, Виоланта. Какое-то время они думали об этом. Но почему из-за этого нам надо было расстаться?! Какая тут связь?

– Ты глупый у меня еще, не понимаешь многого, – они разговаривали в роще, Виоланта то и дело целовала его. – В Совет Десяти входят и Таддео, и Пьетро Контарини. Это два голоса! Нельзя было рисковать твоей будущей жизнью ради моего, ну, или даже ради нашего удовольствия!

– Что ты такое говоришь, Виоланта?!

– Я говорю, что не хотела, чтобы Пьетро Контарини приревновал и лишил тебя возможности занять должность.

– Господи, и твоя жертва, и наши страдания были напрасными! Я не готов заменить Джамбеллино. И еще – я так рад, что не сделал подлость, не сместил его, моего учителя. Он и так сердится на меня.

– Но когда я узнала, что ты уехал в Падую, и когда Пьетро Контарини сам отослал меня к родителям в Виченцу, подальше от чумы, то поняла, что мы можем быть счастливы несколько дней. Хотя бы одну ночь.

* * *

На втором этаже, в комнате с балконом, зажглась свеча – условный знак. Тициан стал карабкаться наверх, цепляясь за крепкие ветки цветущего куста. Постель, вино, фрукты, аромат жасмина, свечи, – Виоланта приготовила все так, как было у них в счастливые времена в Венеции. На отдельном столе был накрыт ужин: сыр, хлеб, отварное мясо, зелень и фрукты. Сейчас подруга выглядела не такой беззаботной, Тициан впервые заметил у нее складку меж бровей. Волосы девушки были не распущены, как днем, а заплетены в косу.

– Какой красивый дом, – заметил он, рассматривая лепнину потолка и роспись.

– Да, но грустный сейчас. Мать Лауры очень любила мужа.

– А твоя подруга живет здесь?

– Отдельно. Лаура замужняя дама, ее супруг на войне сейчас. Но ее слуги приходят присматривать за матерью, с нее нельзя спускать глаз, приходится запирать. После казни мужа мадонна Багаротто каждый день ищет способы наложить на себя руки.

– Страшная история, – поежился Тициан.

У них была нежная, восхитительная долгая ночь. Было чудесно заниматься любовью с Виолантой, и было чудесно заснуть в ее объятиях. Видеть сны, помня о том, что она спит рядом. И проснуться от поцелуев, чувствуя ее руки на своем теле.

Поздним утром они устроились завтракать на балконе, вокруг которого был старинный сад. Еду принесли две служанки, молодая и пожилая. Взглянув на старшую, Тициан еле сдержал удивленный возглас.

– Почему ты так смотрел на почтенную Бьянку? – спросила Виоланта, когда служанки вышли.

Тициан помолчал, взвешивая, не рискует ли он жизнью возлюбленной, посвящая ее в свой секрет.

– Нас никто не может слышать?

– Да нет, конечно! Говори! В этом доме все меня любят.

Тициан рассказал о письме без адресата, которое ему вручил секретарь Совета Десяти Никколо Аурелио. И о том, что в Падуе за этим письмом, как и предупредил Аурелио, явилась маленькая пухлая старушка Бьянка.

– Господи, я прекрасно знаю про это, – рассмеялась Виоланта. – Никакая это не государственная тайна. А любовная.

– Как? – опешил Тициан. – Это же Аурелио, сам Аурелио! Он сказал, что это дело государственной важности и, если я не сохраню тайну, меня могут казнить.

– Аурелио привык стращать людей, – усмехнулась Виоланта. – Но здесь он рискует больше всех. И все это из-за любви, как ни странно.

– Аурелио рискует из-за любви? – рассмеялся Тициан. – Скорее поверю, что каменный столб влюблен в веревку и страдает, чем в то, что этот человек… а, я понял! Он влюблен в старушку Бьянку и скрывает это изо всех сил? А я привез ей от него любовное послание! – Тициан расхохотался. – Он это скрывает даже от самого себя!

– Ты дурачок, – Виоланта нежно щелкнула его по лбу. – Маленький великан-дурачок. Бьянка – кормилица моей подруги Лауры Багаротто, самая преданная ее служанка. Всесильный Никколо Аурелио без памяти влюблен в Лауру, он готов ради нее на любые безумства. Вот так-то, – добавила Виоланта, наблюдая за тем, как брови ее возлюбленного поползли вверх. – Ты как ребенок. Глупый детеныш великана! Но все еще сложнее, чем ты можешь представить. Пойдем лучше обратно в постель! – предложила она. – Уж на что я в Венеции привыкла к тайнам и интригам, но все-таки они меня утомляют. А занятия любовью никогда. Ни-ког-да.

– Ты забыла сказать, что это, только когда ты занимаешься любовью со мной.

– Именно любовью я занимаюсь только с тобой, – Виоланта взяла его за руку.

После ласк они снова заснули и проснулись уже вечером. Отдохнувший Тициан снова размышлял об истории с письмом.

– Она, наверное, тоже узнала меня сегодня, – прошептал он.

– Кто, Бьянка? Не сомневайся! Она сообразительная, – зевнула Виоланта. – Несмотря на возраст, зрение и память у нее отменные.

– Тогда она может рассказать своей хозяйке, а та возьмет и передаст Аурелио. Что тогда?

– Не думай об этом, милый, – обнаженная Виоланта встала с постели, Тициан любовался ее телом. – Аурелио вовсе не до тебя в этой истории. Им всем не до нас, – Виоланта снова зевнула и стала расчесывать волосы. – У Лауры есть муж, он сейчас воюет на стороне императора. Так что если в Венеции кто-нибудь узнает, что у Аурелио страстный, о-о-очень страстный роман с женой предателя, то еще неизвестно, сможет ли наш влюбленный сенатор сохранить собственную жизнь.

* * *

– Мессир Пьетро примет вас, – сказал слуга, и Джорджоне ворвался в личные покои сенатора.

– Послушай, Пьетро, может, хоть ты сумеешь мне помочь? – Художник осунулся и выглядел неряшливо. Контарини, зная Джорджоне давно, ни разу не видел его дурно причесанным или плохо одетым.

– Сядь и сначала поешь! – кивнул сенатор на богато накрытый стол.

– Не могу я есть. Неделю назад приехал из Азоло. Таддео нет во дворце, а в моей мастерской творится что-то жуткое. Я ничего не понимаю.

– Да, Таддео месяц назад послан к южным войскам, он пока не появлялся в Венеции. Но с ним все в порядке, есть письма от него. И для тебя тоже, кстати.

Взгляд у Джорджоне был блуждающим.

– В моей мастерской все разорено, представляешь? Слуги говорят, что ничего не знают, не видели и не слышали. Я не могу найти многих своих вещей, куда-то делись две картины! Самое главное, я не знаю, где Маддалена! Ищу ее, ищу, бегаю по всему городу! Говорят, ее и Да Фельтре видели на Бурано, я плавал туда вчера, но следов не нашел.

«Вдруг ее похитили? – пришло вдруг на ум Джорджоне. – Как я не подумал об этом?»

– О, я должен бежать! Вдруг ее похитили?! Я понял, скорее всего, так и есть!

– Зачем тебе нужна эта девица, Дзордзи? – спросил строго сенатор.

– Это только мое дело, Пьетро. Один слуга говорит, что Тициан воровал вещи из моей мастерской и продавал. Что из-за этого Морто да Фельтре подрался с Тицианом. Ты что-нибудь слышал?

– Не знаю, честно говоря, не интересовался. Спроси у Аурелио, он, кажется, встречался с Тицианом перед его отъездом. Тициан в Падуе по заданию Сената. Но он на вора не похож. Однако повторяю – я не знаю ничего, даже не слышал. А что за имя такое странное – Морто да Фельтре?

– Мой помощник, помогал мне на работе в Подворье. Ты, наверное, видел его.

– Нет, я все время был с войсками. Послушай, Дзордзи, мне жаль, что у тебя трудности с помощниками, с этими художниками. Сходи к Джамбеллино, может, он что-нибудь знает про Тициана?

– К старцу Джамбеллино не пойду, сейчас нет сил. И потом, я с ним несколько лет не разговаривал.

– Пойми, Дзордзи, у нас столько сложностей! Кроме войны, теперь еще и чума. Зачем ты вообще вернулся из Азоло, да еще вместе с Катериной Венетой, как я слышал?

– Да, приехал вместе с ней и по ее пропуску. Я спешил к Маддалене, но она исчезла, – Джорджоне беспомощно развел руками, он все время горестно тряс головой.

– Давай лучше поговорим о Катерине. Как она себя чувствует?

– Нормально. Почему ты спрашиваешь?

– Она тоже зря приехала, – Пьетро Контарини устало вздохнул и отвернулся. – Чума здесь. Она женщина немолодая, может и не выдержать. Ладно, не будем о ней, – добавил сенатор, опустив глаза.

Джорджоне в который раз за эти дни показалось, что его накрывает черное облако беды.

* * *

– Я ужинал с ней позавчера! Она была здорова! – Джорджоне, измученный, нечесаный, не похожий на себя, сидел в кабинете Аурелио.

– Врачи сказали, что у нее могла быть чума, хотя в основном горожане уже здоровы. Многие требуют возобновить проведение кулачных боев и других развлечений. Ты сам побольше чесноку ешь! И в нос его закладывай! – посоветовал Аурелио. Он взял в руки какую-то бумагу, будто хотел показать ее Джорджоне, но затем отложил. – Республика упокоит свою дочь с почетом. Сейчас, правда, на это нет средств и сил, но семья постарается, конечно. Я сам расстроен, – добавил Аурелио.

Джорджоне вышел из палаццо Дукале, медленно доплелся до мастерской, сел с лютней у окна, стал наигрывать и тихо напевать. Песни получались тоскливые. Совсем иначе он представлял себе свое возвращение домой из Азоло! Обворован в собственной мастерской, Мадди куда-то делась, друзья при разговоре с ним прячут глаза. Катерины Венеты не стало в одночасье! Как случилось, что он остался один, словно обведенный зловещей чертой? Вдруг его Мадди была уведена силой?! Господи, сделай так, чтобы она была жива и здорова! Только об этом прошу тебя, Всемилостивый! В остальном Мадди свободна, пусть делает что хочет. Дзордзи отложил лютню и пошел к «Венере», упал перед ней на колени. Наплакавшись, стал оглядывать мастерскую. По его просьбе слуги убрали грязь и мусор, но помещение все равно выглядело разоренным. Кто посягнул на античные вещи, с такой щедростью подаренные Таддео? Здесь была собрана красота со всего света, кто лишил его этого?

Почему о смерти Катерины Венеты говорят так буднично, будто королева должна была умереть? Неужели Совет Десяти узнал что-то о ее планах? Правда ли заразилась чумой Катерина или ее отравили? Джорджоне решил немедленно встретиться с Пьетро Бембо.

Бембо, одетый в черное, сидел за столом перед открытым фолиантом и шахматной доской с расставленными на ней фигурами. Он выглядел спокойным и сосредоточенным.

– Мой Дзордзи, – Бембо встал, не выпуская из руки шахматную фигуру и не отрывая взгляд от доски. – Как это случилось с Катериной? Не могу поверить просто.

– Когда похороны?

– Завтра. Боимся, вдруг из-за чумы запретят ее хоронить вблизи монастыря. С трудом удалось вырвать разрешение, потому и торопимся.

– Пьетро, – Дзордзи перешел на хриплый шепот. – А ты знаешь, в городе говорят, что ее отравили, нашу Катерину?

Бембо изменился в лице и отвлекся наконец от шахматной доски:

– Слушай, в Венеции всегда так говорят, а ты не забивай себе голову политикой. Не надо тебе это! Хочешь посмотреть трактат Луки Пачоли о гармонии? Тут рисунки Леонардо с шахматными задачами, я как раз сижу разбираю.

– Как ты можешь сейчас думать об этом, Пьетро! – возмутился Дзордзи. – И кто тебе сказал, что смерть Катерины связана с политикой? Как они могли узнать о ее планах? Кому еще, кроме тебя и меня, Катерина могла сказать, что к ней приезжал младший сын султана Джема?

– Да тихо ты! – Бембо подскочил к художнику и зашептал ему в ухо. – Не говори про это, а лучше даже не думай! Не кликай беду на себя и на меня тоже, Дзордзи. Да, скажу тебе по секрету – был донос… Я не знаю, кто предал Катерину, но это не я! Клянусь тебе всем святым! Я даже догадываюсь, кто это может быть, кто эта гадина… Я предупреждал Катерину, между прочим. В Совете узнали про письма принца Саида, это правда. Но лучше всего тебе сделать вид, что ты ни-ког-да не слышал имени принца. Ни-ког-да. И вот, – продолжал Пьетро Бембо громким голосом, отойдя к окну, – мне предложили должность кардинала в Ватикане. Буду служить Серениссиме, налаживать хорошие отношения с папой Юлием. Смогу наконец быть полезным нашей Республике. О, как же это получилось, что чума проклятая, – нет, какая-то неясная болезнь отправила на небеса нашу Катерину Венету, преданную и прекрасную дочь Серениссимы?!

* * *

– Ненадолго, – Виоланта снова поцеловала Тициана.

– Ты сладкая, такая добрая, ты нужна мне каждый миг.

– Знаю. Ты тоже теперь сладкий.

– Просто в моей бороде мед.

– Всего две недели, а может быть, я быстрее успею, – Виоланта окунула палец в мед, стоящий на столике около кровати, облизала палец и провела по плечу Тициана. – Вот сейчас осы слетятся… и-и-и покусают, потому что им тоже нравится такой сладкий великан.

Виоланте надо было вернуться в Виченцу, чтобы помочь выехать оттуда родителям и братьям. Они с Тицианом решили, что устроят ее родных здесь. И поженятся тоже в Падуе, чтобы вернуться в Венецию, когда закончится карантин. К родителям Тициана они поедут позже, когда прекратится война.

Меркурий

«Безумие есть источник подвигов всех героев».

Эразм Роттердамский (1469–1536). «Похвала глупости»

Errare humanum est, ignoshere divinum.

«Ошибки свойственны человеку, прощение – божеству».

В мастерской Джорджоне сделал подобие алтаря перед «Венерой» и зажигал свечи, взывая к Маддалене. Ночью он тоскливо музицировал перед открытым окном. Художник никого не хотел видеть – ни друзей, ни поклонников. После похорон Катерины Венеты он впал в горестное оцепенение.

Той ночью шел сильный ливень, ледяной ветер задувал струи дождя в окно, капли попадали на лицо Дзордзи, но он не закрывал окно. То пел тихонько печальную песню, то замолкал и молился. Послышалось тихое движение у двери и жалобный звук, похожий на поскуливание щенка. Дзордзи встал, положил лютню на кровать и пошел к двери, решив, что, кого бы ни послал Господь в такую жуткую ночь, – это вестник. В небольшом пространстве между дверью и залом стояла, согнувшись, пожилая женщина с длинными обвисшими от воды волосами, в грязной юбке. Это вымокшее, исхудавшее существо протягивало синюшные руки к художнику, кашляло, не в силах вымолвить внятную фразу. Джорджоне подхватил несчастную на руки и понес на свою кровать.

– Сейчас, сейчас, моя Мадди, я так счастлив, что ты пришла, я все сделаю! Прости, прости, что я все время призывал тебя – знаю, ты слышала меня. Я люблю тебя, моя дорогая. Моя красавица.

Дзордзи укутал Маддалену покрывалами и закричал истошно, призывая слуг. Они давно спали под шум дождя. Дзордзи крикнул громче:

– На помощь! Помогите! – не дождавшись никого, он побежал в ту часть дворца, где жили слуги.

– Синьора… Маддалена… больна, ей нужна помощь, – воззвал он к сторожу и кухарке, те спросонья тупо таращились.

– А если чума? – спросил сторож и посмотрел на жену, потом на спящих детей. – Как вы думаете, синьор, если она чумная? Пусть тогда ее отвезут…

– Ни-ку-да ее не отвезут! Она останется со мной, я вылечу ее, – Джорджоне разговаривал спокойно и бодро. – Мне нужна горячая вода, чтобы помыть и согреть ее.

– Но я не пойду туда, синьор! У меня ведь дети, пожалейте нас! – взмолился сторож.

– Так. Сделай мне таз горячей воды. А вот ты, – указал Джорджоне на кухарку, – быстро сделай болтушку из муки, жидкую. Еще яиц свари, штук пять. Потом принеси уксус, сам буду ухаживать. И еще… мне нужно тряпок побольше! А ладно, у меня есть тряпки. Все, это все! Оставьте все перед дверью! И еще – ты, – он ткнул в грудь сторожа, – принеси дров, много дров, туда же, в коридор. И никому ни слова. Она будет здесь! Со мной! – крикнул он и убежал.

Сторож и кухарка мрачно переглянулись. Если они не донесут, что во флигеле есть больная, и, скорее всего, это чумная больная, то могут донести соседи. Вдруг они видели, как она шла сюда? Может, ей удалось сбежать из Лазаретто Веккьо? Но если узнают, что в палаццо такое творится, то «служители чумы» могут не только заколотить вход во флигель, – эту дверь, за которой сейчас скрылся Джорджоне, – но имеют право и их семью силой заставить отправиться на Повелью, на зловещий остров чумных. В конце концов они решили, что, как только рассветет, сторож пойдет просить совета у мессира Пьетро Контарини, дяди молодого хозяина.

* * *

– Ты правильно сделал, старик, что пришел ко мне, – сказал сторожу Пьетро Контарини. – Хотя, слава Господу, умерших стало гораздо меньше, карантин мы снимаем. Но чумные законы пока действуют. Надо спасать Дзордзи, дай подумать.

Сенатор молча ходил по комнате.

– Говоришь, эта… эта тварь пришла ночью?

– Да, мессир, синьор сказал, что она… синьора Маддалена у него, и он будет сам ухаживать за ней.

Сенатор громко выругался, потом молча размышлял и снова ругался.

– Если она помрет там, рядом с ним, мы должны будем заколотить дом! И сжечь картины! Никто не вправе нарушать законы! – простонал он и схватился за голову. – Подожди еще, старик, я должен решить, как мы можем поступить. За что, за что Господь наказывает Дзордзи?! За что он наказывает нас?!

Несмотря на раннее утро, Пьетро Контарини выпил залпом бокал вина.

– Будешь? – спросил он у сторожа.

– Да, спасибо, мессир, с удовольствием, – старик потянулся к бокалу, который предложил сенатор. Тот в последний момент подумал, что, возможно, сторож успел заразиться. Контарини не стал отдергивать руку, просто решил, что выбросит посуду.

– Иди к своей семье и не выходите из дома. Ничего не говорите соседям. Я что-нибудь придумаю, – приказал сенатор.

Когда старик ушел, Контарини первым делом вызвал слугу и велел выбросить стакан, из которого пил сторож. Потом приказал вынести стул, на котором тот сидел. После этого сенатор задумался. Если позвать прислужников чумы, приказать им вынести труп или полуживое тело этой девицы, отправить в Лазаретто Веккьо, то по закону надо будет отправить Дзордзи в Лазаретто Нуово. Ладно, допустим из Лазаретто Нуово многие возвращаются, многие вылечиваются, там даже хорошо кормят. Но! Если мастерская во флигеле палаццо его племянника будет занесена в реестр как «очаг чумы», то вступают в силу особые правила: весь дворец должен быть осмотрен «прислужниками чумы», обработан, а затем заколочен. Вещи из дворца, особенно те, что находились рядом с больными, использовались ими, по закону должны быть сожжены. Но почти всегда, как известно, вещи присваиваются «прислужниками чумы». То, что чумные команды собраны из всякого сброда и чаще всего они страшные мародеры, – это известно. Негласно им даже разрешается быть мародерами, ведь люди рискуют жизнью.

– Последнему варвару не придет в голову, что можно бросить в костер полотна Дзордзи, – рассуждал сенатор. – Их надо спасти! Возможно, окурить чем положено, обработать уксусом. Нас не будет, дома могут сгореть, золото будет разграблено, переплавлено, перелито в украшения – но много золота будет всегда! А другой Джорджоне родится не скоро. Или вообще никогда. Например, – пришло вдруг в голову Контарини, – хотел бы я взять картины себе? Очень хочется! Но, наверное, сразу не надо рисковать. Пусть бы они сначала побыли где-то, прошли что-то вроде карантина. О чем это я? – опомнился сенатор. – Дзордзи живой! Еще можно спасти его! Этим и надо заняться в первую очередь.

* * *

Тициан после отъезда Виоланты снова взялся за работу над фресками. Он успел приспособиться к местным материалам и условиям, одновременно грунтовал пространство для двух фресок о чудесных деяниях Святого: «Убиение ревнивцем своей жены» и «Чуда с младенцем». Из Кадора пришло письмо с радостной вестью: домой вернулся брат Франческо, он был ранен в ногу, но рана оказалась неглубокой. Его уже почти вылечили, и брат был готов, как только поправится, выехать в Падую. «Хорошо, – написал отец, – что вы будете вместе в Падуе, пока чума не успокоится».

«Ну что же, – рассуждал Тициан, – под боком у добрейшего Святого моему ворчливому братцу будет легче примириться с моей будущей женой. В конце концов, Франческо не настолько глуп, чтобы не понять, что лучшей женщины художнику не найти».

Особенно приятно Тициану было приступить к фреске «Чудо с младенцем». Перед отъездом Виоланта сказала, что она беременна, добавив, что три недели, конечно, слишком малый срок, чтобы знать наверняка. Но теперь, сказала она, ей понятно, о чем говорят женщины, утверждая, что всегда могут сказать, в какой день близости с любимым они забеременели. Тициан мечтал о младенце, об их с Виолантой ребенке. Это главное чудо, которое может подарить им святой Антоний! Дни Тициана проходили однообразно, спокойно. Иногда он ходил в Университет, подружился с профессором Фракасторо, они виделись часто и беседовали, Тициан начал писать портрет ученого. Однажды, увлеченный эскизом портрета, он услышал:

– Привет славному венецианцу от скитальца! Как только я приехал в Падую, мне похвастались, что здесь сейчас работает лучший художник Венеции! Я их спрашиваю – и кто же это, лучший? Отведите меня к нему немедленно!

Перед Тицианом стоял похудевший, подурневший, но по-прежнему нарядный и веселый Лоренцо Лотто. Художник обрадовался так, будто увидел родного человека. Они обнялись. Потом Тициан повел друга обедать в трапезную монастыря и попросил бутылку вина для себя из подвала Скуолы. Они отправились в рощу на берегу Бренты. Был сухой и теплый день конца октября.

Тициан рассказал Лоренцо про фрески Подворья, про свои сомнения насчет большой картины для палаццо Дукале. Ему нравилось разговаривать с Лоренцо, в его ответах и вопросах, Тициан чувствовал, не было ни зависти, ни ревности, только искренний интерес. А Тициан так соскучился по разговорам о ремесле и картинах.

– Расскажи о себе, Лоренцо, – попросил он, с удовольствием растянувшись на траве. – Последний раз слышал о тебе, когда Дзордзи поехал в Азоло навестить тебя и еще своего друга.

– Джулио Камилло Дельминио.

– Вы работали вместе, втроем?

– Ну, – протянул Лотто неопределенно, – какое-то время да. И еще один заказ я сделал для церкви в Азоло. Катерина Венета оплатила, щедрая королева.

– Ну да, ты же из-за этого и ушел тогда от Джамбеллино.

– Зато ты, Тициан, сразу стал его правой рукой. Я знал, что так будет.

– И правда, получается, что это все благодаря тебе. Но как было у тебя с этим Камилло?

Лоренцо усмехнулся грустно:

– Он странный тип. Однажды мы поругались, просто устали друг от друга. Дзордзи не было с нами, мы с Камилло всю зиму работали рядом, затем всю весну. Там замок мрачный и холодный, я устал. В общем, с тех пор как я ушел от Джамбеллино, решился уйти, я понял, что никогда не надо бояться начинать все сначала.

– Да, – оживился Тициан, ему было приятно поговорить о мастере. – Помнишь, Джамбеллино всегда говорил, что надо идти вперед и меняться.

– Именно так, – Лотто замолчал надолго, оживление его вдруг угасло. Потом сказал грустно: – Но еще он говорил, что у каждого есть свой потолок, выше которого он прыгнуть не может.

– Что-то не помню такого, мне он, наоборот, твердил, что наши возможности безграничны.

– Да? А меня Джамбеллино учил, что у каждого есть предел возможностей, за который человек выйти не сможет, будет прыгать, как привязанная мартышка. И что иногда надо понять вовремя, где твоя подлинная судьба, а не гнаться за недосягаемой целью, к которой тебя толкает гордыня.

Тициан услышал горечь в словах друга. Он заметил, что его приятель пьет вино жадно, будто не ради удовольствия, а чтобы справиться с душевной болью.

– Что у вас случилось с Камилло? – осторожно спросил Тициан. Ему почему-то стало жалко Лоренцо. – Ты ведь сильный художник.

– Да! – выдохнул тот и хлебнул из бутылки. – Камилло иногда давал мне такие задания, которые я не мог выполнить, – признался он. – То ли время не пришло, не знаю. Его идеи часто пугают, не понимаешь, не от лукавого ли то, чем он бредит. Магия какая-то, – вздохнул Лоренцо. – Еще мне, как ни странно, тяжело работать рядом с Джорджоне. Он очень отличается от нас и от всего, чему учил Джамбеллино.

– Я понимаю, о чем ты говоришь. Сам проработал с ним больше чем полгода в его мастерской.

– Правда? Ты тоже работал с ним? – Голос Лотто дрогнул. – Не знаю, может, тебе удается работать рядом с Дзордзи, а я не могу. Становится страшно: каждый день я вижу, чувствую свое несовершенство! Это ужасно! Он даже эскизы не делает, берет кисть и начинает писать прямо по холсту. Ты видел когда-нибудь, как он пишет свои картины?!

– Нет, – признался Тициан, подумав. – Видел сами картины, но ни разу – как он над ними работает. А для фресок у него были эскизы, я точно знаю.

– Для фресок? Может быть. Но каким образом возникают его картины – мне непонятно. Ладно, больше не хочу говорить о Джорджоне, стараюсь меньше думать о нем. В общем, когда я ушел из этого Верхнего замка, не так уж плохо у меня все сложилось. Повторяю: когда перестаешь бояться что-то менять, сразу становится интересно жить. В Тревизо доминиканцы заказали мне две фрески, и я неплохо заработал. Еще у них там епископ де Росси, очень ему понравились мои фрески.

– Что же ты ушел от епископа этого? – поинтересовался Тициан осторожно.

– Не забывай, что я родился и вырос в Венеции, поэтому в тихих маленьких городах Террафермы, даже в самых красивых, мне скучно жить подолгу. А, во-вторых, епископ Бернард де Росси так меня полюбил, что нашел для меня работу в Риме, у папы Юлия.

– Вот это да! У самого папы?! – восхитился Тициан. – Значит, ты в Рим сейчас?

– Да, если смогу пробраться невредимым мимо всех этих военных лагерей и лесов с лихими людьми, – ответил весело Лоренцо. – Но, думаю, проберусь.

* * *

– Он никого не пускал целые сутки, – рассказывал сторож, – потом жуткий вой стоял всю ночь, будто волки выли. Мне кажется, мессир, там завелась нечисть, демоны пировали. Кровь стыла в жилах от этих звуков из преисподней, поэтому я и послал к вам, вы же сами сказали, если что… – Сторожа бил озноб.

– Ну? И что там теперь? – перебил его Контарини. С отрядом пеших аркебузиров сенатор пришел ко дворцу своего племянника.

– Я… я думаю, эти бесы заснули.

– Почему так решил? – спросил Контарини серьезно, не обращая внимания на смешки своих помощников и на их призывы немедленно штурмовать мастерскую.

– Тихо стало, мессир. Это совсем под утро. А потом дым пошел, странный какой-то дым, я же говорю, прямо как из преисподней.

– Дым? А что же ты молчал, дубина?! Сказки мне рассказывал? Пожара нам не хватало! Картины Джорджоне погибнут! Быстро на штурм! – скомандовал Контарини солдатам, те бросились к двери, словно спущенные с поводков псы. Повозившись с заколоченной и забаррикадированной изнутри дверью, солдаты сокрушили ее. Контарини ждал, а сторож, надеясь, что о нем забыли, потихоньку ушел.

– Пошли во-о-н! Быстро пошли вон отсюда! – раздался изнутри мощный рык. Сквозь выбитую дверь вырвались клубы дыма, сочился странный запах. Солдаты послушно вышли и окружили Контарини.

– Ну что? – спросил он. – Кто орет там? Почему вернулись, ослы трусливые? Хвосты поджали?

Аркебузиры пожимали плечами и топтались на месте.

– О господи, ну что вы уставились? Быстро перекрестились, пошли вперед и – сразу ко мне, доложить обстановку!

Солдаты переглянулись и нехотя поплелись в мастерскую.

– Если там огонь – картины выносите! Картины первыми выносите! – рявкнул им вдогонку Контарини.

Снова изнутри раздался яростный крик, переходящий в рычание, потом ругательства:

– Вы не нужны здесь, я вас звал, что ли? Кто там вами командует, бараны безголовые?! Быстро его сюда, я сказал! А вы – пошли вон! Во-о-н отсюда!

Контарини, не веря собственным ушам, сам отправился внутрь мастерской, натыкаясь за дверью на своих солдат, которые торопились ему навстречу.

– Эй! – крикнул Контарини в коридоре: – Ты кто?! Почему так разговариваешь с моими людьми?! И что делаешь в мастерской моего друга, Джорджо Барбарелли да Кастельфранко?!

Ему никто не ответил. Контарини понял, что напугал мародера или бандита, который пробрался к ослабевшему Дзордзи. Сейчас бандит или бежал, или спрятался. Дым потихоньку рассеивался, но странный запах остался. Наконец посреди зала сенатор увидел круглую патлатую фигуру, удивительно напоминающую огромного льва, вставшего на задние лапы. Человек загораживал кровать, повсюду были расставлены медные блюда и плошки, от которых поднимался дым.

– Я – Джулио Камилло Дельминио! – сказал человек, размахивая кадилом, словно великан – дымящей палицей. Контарини вспомнил, что видел этого человека на приемах у своего племянника. Был архитектор неделю назад и на похоронах королевы Кипра.

– Где Дзордзи? Ты ухаживаешь за ним? Он жив, по крайней мере? – Сенатор попытался заглянуть Камилло за спину.

– О чем ты спросил? – Камилло не отошел, продолжая дымить, загораживая то, что лежало на кровати.

«Еще один сумасшедший в этой страшной истории, – понял Контарини и машинально перекрестился. – Пробрался сюда какими-то путями и от горя свихнулся».

– Ты прекрасно меня слышал и хорошо меня понял, – повторил сенатор властно, давая понять, что его трудно запугать. – Покажи мне, что здесь произошло. И рассказывай, что знаешь.

Камилло отступил в сторону. На кровати, аккуратно убранной, лежали два человека. Два тела. Одно, совсем маленькое, было плотно завернуто в белое полотно, лицо тоже замотано. Рядом лежал с закрытыми глазами Джорджо Барбарелли да Кастельфранко, руки его были сложены на груди, лицо выглядело бледным, но умиротворенным.

– Он жив? Спит?

– Спит? – переспросил Камилло тонким сорвавшимся голосом. – В некотором смысле да. Но для нас с вами он больше не п-п-проснется.

– Дзордзи заразился… от этой? Так быстро? Я тебя спрашиваю! – заорал сенатор страшным голосом.

– Нет. Он не болел… ч-ч-чумой, – отвечал Камилло задумчиво, ничуть не испугавшись крика и продолжая смотреть на Джорджоне.

– Что тогда с ним случилось?! Почему мямлишь, отвечай прямо! Ты что, убил его, негодяй?! Отравил? – осенило Контарини. Тут сенатор заметил, что огромный человек беззвучно плачет, трясясь всем телом. Однако спустя несколько долгих минут Джулио Камилло перестал трястись, гордо выпрямился и ответил, лишь слегка заикаясь:

– Я служу Господу нашему Иисусу Христу, и я служу р-разуму. Мне незачем травить людей! В отличие от вас, я не принадлежу земной власти и не буду принадлежать. Ни-ккк-коггг-да!

– Ладно, – примирительно произнес Контарини. – Скажи, что произошло с ним?

– Он, он… от горя. Не хотел жить без нее, она похитила его душу, – сказал Камилло будто нехотя. – Есть такие сущности, что похищают души самых лучших… сердце его разорвалось.

– Ты успел? Говорил с ним?

Камилло кивнул, затем положил кадило на пол, взял две свечи, зажег от третьей, горящей, и одну взял себе, а другую отдал сенатору. Все это время он смотрел на Джорджоне и шевелил губами, молился.

Внезапно в зал с топотом ворвались аркебузиры Контарини. Они столпились у порога, уставившись на своего командира, стоявшего со свечой в руках.

– Вон! Пошли вон отсюда! – заорал на них Пьетро Контарини. Аркебузиры молча развернулись и вышли, подталкивая друг друга. – Нет, вернитесь быстро! Пятеро из вас вернитесь! – снова закричал сенатор. – Возьмите это, – он указал на запеленатое тело Маддалены, – и отправьте на Павелью, в общую могилу. Остальные свободны, ступайте в казарму.

* * *

– Когда я понял, что он запер дверь изнутри, – начал свой рассказ Камилло, оставшись наедине с сенатором, – то стал искать способ попасть в мастерскую. Потерял много времени, пытаясь залезть в окно, наставил себе синяков, но не пролез ни в одно – если пролезала голова и плечи, то остальное никак… До сих пор ругаю себя, что не догадался сразу пойти через покои вашего племянника, а то бы, может быть, не опоздал… Наконец я прошел через двор палаццо, прокрался по парадным залам. Никого, слава богу, ни слуг, ни мародеров там не встретил и довольно-таки быстро нашел ход, соединяющий палаццо с мастерской.

– Так ты успел попрощаться с ним? – снова уточнил Контарини.

– Он не узнавал меня, был почти… почти за чертой. Его подруги уже не стало, но он не спускал с рук ее тело, хотел оживить. То звал ее, то дремал, обнимая тело, целовал ее. Потом положил перед вот этой картиной, где она. Это ведь она, – кивнул Камило на «Венеру». – Это был ужас. Потом хотел сжечь свои картины. Собрал их все, – Камилло указал в угол зала, где стояло несколько полотен на подрамниках. – Бегал, кричал… я боялся подходить к нему. Картин принес семь штук, он говорил, что обещал ей перед ее уходом доказать, что она ему дороже, чем картины. У меня он требовал только, чтобы я принес огня.

– И ты?

– Я что, похож на сумасшедшего?

Вопрос заставил Контарини усмехнуться, он вспомнил о суждении древних о том, что трагическое и комическое часто неразличимы.

– Он не слышал и не узнавал меня, к сожалению, но, думаю, сам бы не решился причинить вред своим картинам. Не смог. А потом… у него разорвалось сердце от всего этого. – Камилло снова заплакал. – Не знаю, как долго было больно его телу… Думаю, боль была ничтожна по сравнению с тем, как страдала его душа последние дни, даже недели. Но все равно он кричал, а я ничем не смог помочь ему, моему любимому другу. В общем, когда он успокоился, мне тоже стало немного легче. Я ведь люблю его, как самого себя… пожалуй, больше. Чтобы помочь его душе, я стал окуривать здесь можжевельником, розмарином. Без него будет пусто, я знаю.

– С дымом ты перестарался. Я уж даже испугался за картины.

Камилло помолчал, потом подошел к стоящим в углу полотнам.

– Вон он теперь, наш Дзордзи, – нежно сказал Камилло, перебирая полотна. – Здесь весь он и остался.

– Их сколько всего? – Контарини хотелось посмотреть, но он по-прежнему опасался заразы и не прикасался ни к чему.

– Я нашел еще две. Теперь девять. Больше – никто – не создаст – ничего похожего на его полотна. Никогда. Но видите, все картины прописаны как бы отчасти. Кроме портрета, где он сам себя изобразил. Потому что здесь фон не нужен. – Камилло долго смотрел на автопортрет и потом повернул его к стене, всхлипнув. – Вот Венера… то есть обнаженная Маддалена. Нет – Венера! Посмотрите, здесь Дзордзи начал писать пейзаж, но даже деревья не закончил. Вот здесь тоже что-то надо закончить, – Камилло показал странную картину, где женщина, сидя на берегу реки, кормила ребенка. – Дзордзи даже не подписал ни одну свою работу.

– А почему?

– Он художник от Бога! Как никто понимал, какой дар имеет и кто дает этот дар. При чем здесь человеческое имя? Ну вот, только здесь надпись, – Камилло повернул «Венеру» и прочел: «Свою Мадди Дзордзи так пылко любил», – он снова всхлипнул, но на этот раз успокоился быстро и продолжил перебирать полотна. – На других картинах ничего. А чтобы его работы смогли пережить века, то есть для того, чтобы чудесная душа нашего Дзордзи радовалась как можно дольше, картинам надо дать ту гармонию, которую он задумал, но не успел до конца воплотить. Иначе работы, столь драгоценные, не смогут жить долго и счастливо, как они того заслуживают. Здесь нужна тонкая кисть, особая деликатность, даже священнодействие.

– Ты сам не можешь помочь картинам? – тихо спросил сенатор.

– Что? Я даже курицу не могу нарисовать, только все испачкаю.

– И кто же ее выполнит, такую работу? Может, Джамбеллино?

– Нет. У вас есть один – из Кадора, не помню его имя. Он хорошо знал Дзордзи, у него есть сила, необходимая для такой работы.

– Тициан Вечеллио.

– Да! Приведите его ко мне! – сказал Камилло требовательно. – Только он справится.

* * *

– У нас полно дел и в городе, и на войне. Но картины Дзордзи, ты прав, тоже нужны Серениссиме, всегда надо думать о будущем Республики.

– Опять играете? – Контарини рассматривал позицию на доске в шахматной партии Никколо Аурелио и Пьетро Бембо.

– Решили отвлечься. У меня голова раскалывается, – пожаловался Аурелио.

– Ну что, надо посылать за Тицианом? – спросил его Пьетро Контарини.

– Не знаю, ему еще надо фрески в Падуе закончить.

– Ну, во-первых, – произнес задумчиво Бембо, – по-моему, жестоко не дать Тициану возможность попрощаться с Джорджоне, его другом и в некотором роде наставником. Во-первых, – Бембо сделал ход. – Шах! – объявил он. – А во-вторых, Изабелла д’Эсте, например, узнав о том, что Дзордзи не стало, написала мне, что готова купить все его полотна за любые деньги. Все сразу!

– От кого она узнала? – спросил Контарини, уставившись на кардинала.

– Понятия не имею, – невозмутимо ответил Бембо. – У нее в Венеции, между прочим, есть поверенный. Можете допросить его, если хотите.

– И что тут сложного? – Аурелио после раздумий сделал ответный ход. – Откажем Мантуе. Родной брат Изабеллы д’Эсте, герцог Феррарский, между прочим, воюет сейчас против нас. Так что даже отвечать на ее запросы не обязательно. Джорджоне – достижение Венеции, и его картины должны остаться здесь, навечно.

– Мат. – Произнес Пьетро Бембо. – Вы, как всегда, правы, мессир. Изабелла д’Эсте сейчас для нас сестра врага Венеции. Но как вы полагаете, если она предложит неограниченные кредиты не в частном письме, как сейчас, а напишет нашему Сенату? Венеции нужны деньги на войну, на восстановление хозяйства после чумы. Лучше меня знаете, какие убытки понесли ремесленные цеха от карантина, в каком состоянии банки. Надо же успокаивать людей, давать ссуды и прочее.

– Так ты что, предлагаешь продать картины Мантуе?

– Нет, – помедлив, ответил Бембо. – У меня к вам, синьоры, простой вопрос. Кому вообще по закону теперь принадлежат полотна Дзордзи? Разумеется, те, которые не были им проданы ранее. Эти девять картин, которые спас Джулио Камилло, – они чьи теперь? Какова их стоимость? Что принесут Республике?

– Они должны принадлежать Серениссиме. А если будут выкупаться, то за большие деньги, и только благородными гражданами Республики Венеция, – отчеканил Аурелио. – Затем нобили будут передавать их по наследству.

– Разумно. Вполне. – Пьетро Бембо повернул доску и расставлял фигуры заново. – В любом случае картины надо дописать, почистить и закрепить лаком или что там художники обычно делают. Я внимательно их осмотрел: мало того что они не вполне закончены, этот чудак Камилло впопыхах закоптил их.

При словах Бембо о том, что он осматривал полотна, прикасался к ним, сенатор Контарини слегка от него отодвинулся.

– И Камилло утверждает, что дописать их, не нарушая замысел Дзордзи, может только Тициан Вечеллио. Я верю Камилло, он лучше всех нас знал Дзордзи, – заключил Бембо.

* * *

– Да нет же, не могу я сейчас покинуть Падую, – в который раз повторял Тициан. Они с сенатором Аурелио в третий раз обошли площадь, после каждого круга останавливаясь около статуи Гаттамелаты, в том месте, где конь прославленного кондотьера мощным копытом опирался на небольшую сферу. – Вы сами меня сюда отправили, мессир. Я не привык бросать работу незаконченной. Скуола хочет, чтобы я сделал еще две фрески, говорят, сам папа Юлий скоро нанесет визит в Падую. И для меня важно, в каком виде предстанет мой труд перед понтификом.

– Я посмотрел, вы славно трудитесь вдвоем с братом.

– Да, Франческо помогает мне. В работе мы хорошо понимаем друг друга.

– Пусть он закончит эти фрески по твоим наброскам и эскизам, так что все равно деньги останутся в семье. Тициан, пойми же, наконец! Совет не просит! Приказывает тебе вернуться в Венецию, – Аурелио старался говорить сурово и твердо, но художник заметил, что сенатор расстроен, ему трудно сосредоточиться. – И не говори никому, что мнение понтифика для тебя важнее, чем приказ Совета Десяти.

– Послушайте, мессир. Я не на государственной службе, служу Господу и за фрески отвечаю перед ним, да вот еще перед святым Антонием Падуанским. Мне так жаль Дзордзи! Я горюю вместе с вами, но, если его картины подождут меня два-три месяца, ничего страшного не случится.

Тициан, разумеется, не сказал сенатору о главном: он обещал Виоланте дождаться ее в Падуе. Святой Антоний свел их снова, пусть он же и обвенчает!

– Знаешь что, – сенатор поднял глаза на памятник, на мощную шею коня и маску гения на груди бронзового кондотьера, – скажи мне, Тициан, зачем Донателло сделал скульптуре Гаттамелаты такой высокий постамент? – вдруг спросил он. – Тут какая высота, по-твоему?

– Не задумывался, – пожал плечами художник и тоже поднял голову, впервые внимательно разглядывая постамент. – Метров восемь, наверное.

– Почему так много?

– Ну, не знаю. Хотел, наверное, подчеркнуть величие Гаттамелаты.

– Я тебе объясню. Любая фигура, любой человек, будь то кондотьер или художник, ремесленник или сенатор, – никто и ничто без поддержки государства. Если, предположим, художник всю жизнь сам за себя, ему тяжело придется.

Тициан вспомнил о Лоренцо Лотто, который поехал в Рим, в полную неизвестность. Одинокий и незащищенный.

– Повторю еще раз: сейчас в Совете Десяти очень заинтересованы, чтобы ты собрал работы Джорджоне, подправил там, я не знаю, покрыл лаком, – в общем, сохранил их для Серениссимы, – настаивал Аурелио. – Возможно, мы потом передадим их самым богатым и достойным людям в Венеции, выручив этим деньги на какие-то нужды Республики. В общем, это – государственный заказ.

– Так поручите его Джамбеллино! Он главный художник.

– Ты прекрасно знаешь, Тициан, что у него с Дзордзи были сложные отношения. Поэтому трудно представить, чтобы Джамбеллино мог заниматься его картинами. Кроме того, у них разница в возрасте почти пятьдесят лет, поэтому твоя техника ближе картинам нашего друга, так и Бембо считает. Предлагаю: ты дня через два едешь с моими людьми в Венецию, и там я, когда вернусь, поставлю вопрос о том, чтобы ты стал главным художником Республики.

– При живом Джамбеллино? – спросил Тициан возмущенно.

– Это то, что тебе нужно, – Аурелио будто не слышал вопроса. – Ты сразу получишь большую мастерскую и годовую ренту. Сможешь взять нескольких помощников. Мы уже выбрали для твоей студии свободный дом в Сан-Самуэле, тебе он должен понравиться.

– А как же Джамбеллино? – повторил Тициан менее уверенно.

– Надо менять стариков, мы много раз говорили об этом. Ты больше, чем он, сможешь сделать для города, и твоя мастерская ведь не лишит заказов мастерскую Джамбеллино? Но, с другой стороны, Тициан, – конечно, в Венеции художников много, мы можем поискать кого-то другого. В конце концов обратимся к братьям Досси или к дель Пьомбо.

Своя мастерская. Эти слова так сладко отозвались в сердце Тициана. Он возьмет к себе Франческо, наберет способных мальчишек, выучит их. Даже можно кого-то пригласить из мастерской Джамбеллино – но нет, это совсем уж неблагородно. Хотя некоторые будут рады перейти к нему. Он сделает Виоланту хозяйкой собственного дома, их ребенок родится там! Да, это будет сын, разумеется, и с ранних лет Тициан будет заниматься с ним рисунком. Нет, важнее все-таки дать сыну хорошее образование. Сын будет гордиться тем, что его отец важный человек в городе.

– Дело в том, что у меня есть невеста, – задумчиво произнес Тициан.

– Виоланта. Я знаю, – впервые улыбнулся Аурелио. – Вот что я придумал, Тициан.

Хороший стратег Никколо Аурелио хотел использовать ситуацию, чтобы попытаться восстановить отношения с любимой женщиной. Лаура Багаротто, чей отец был казнен по навету, снова надела траур, – месяц назад она потеряла и мужа. Да, она его не любила и тем не менее не собиралась радоваться тому, что ее супруга, кондотьера, наемника, который воевал на стороне австрийского императора, венецианские власти схватили и казнили. Когда Аурелио примчался в Падую, Лаура не пустила его на порог, сказала прямо, что благородный мужчина никогда не допустил бы казни соперника. Затем выкрикнула гневно, что не хочет видеть столь низкого и коварного человека. Аурелио чувствовал себя несчастным, но сдаваться не собирался: главное, теперь ничто не мешало ему жениться на Лауре.

По плану сенатора Тициан должен был немедленно уехать в Венецию и заняться там обустройством мастерской. Сам Никколо Аурелио попытается проникнуть в дом Лауры Багаротто под предлогом, что Тициан просил его передать письмо для Виоланты, которая скоро прибудет в Падую. Если сенатору повезет и он добьется беседы с гордой Лаурой, то сможет намекнуть, что именно он, Аурелио, способствовал благополучному устройству судьбы Тициана и Виоланты, родственницы и близкой подруги Лауры. И расскажет, что художник ждет любимую в Венеции, работает день и ночь для того, чтобы их с Виолантой семейное гнездо было хорошо устроено. А там – кто знает? – может, случай позволит сенатору перейти к обсуждению их общей с Лаурой совместной семейной жизни. Все получалось складно.

– Осталось написать письмо Виоланте! – заключил повеселевший сенатор. – Вернувшись в Венецию, я соберу Совет, и мы оформим решение о твоем назначении.

– Мне надо подумать.

– Не надо тебе думать, – отрезал Аурелио. – Когда счастье подваливает, ты должен действовать, как на охоте или на войне, поверь моему опыту. Хочешь с братом посоветоваться?

– Нет! Франческо мне точно не советчик.

– Тогда завтра и выезжай, дам тебе пару конных солдат. Поедешь как государственный человек.

– Кто мне поможет написать письмо Виоланте?!

– Идем! Сам напишу и сам отнесу в дом Лауры. Видишь, Тициан, какой тебе почет! – довольный Аурелио быстро повел художника через толпу паломников во внутренний двор Скуолы.

* * *

Квартал Сан-Самуэле был не из самых богатых и не из самых приличных кварталов Венеции. Но этот дом, который Совет выделил ему! Тициан много раз видел во сне именно такой. Да нет, не такой, – он видел в точности этот дом. Балкон на третьем этаже был расположен таким образом, что в ясную погоду, поднявшись на него, можно было смотреть на далекие горы. Тициану казалось, что он видит родной Кадор.

От Виоланты пока известий не было, Франческо трудился в Падуе. Тициан был доволен, что у него есть возможность обустроить мастерскую до приезда близких. Он выносил мусор, мыл, скоблил, прибивал, подкрашивал, мастерил полки, делал стол на кухне, подыскивал в городе недорогую мебель, искал кровать для их спальни с Виолантой. Только один раз его вызвали на заседание Совета, где объявили, что отныне его должность называется Соляной посредник, и это означает, что он является главным художником Венеции. Зачитали обязанности, в том числе припомнили обязательство создать картину битвы для зала Совета. Ну, а то, что Сан-Самуэле – «веселый» квартал с гулящими девицами, – пусть! Храмов здесь тоже много, пусть жизнь вокруг кипит и искрится, в таком живом потоке работается лучше. Тициан каждый раз, вспоминая о Джамбеллино, поеживался, совесть его беспокоила. Но потом он начинал думать о том, что есть ведь над ним высшая власть Венеции; так нужно городу.

Прошло всего несколько дней после его возвращения из Падуи, и ранним утром к его дому приплыла гондола, доставившая огромного лохматого человека и картины. Пока слуги носили картины в дом, человек стоял у дверей и внимательно следил за разгрузкой. Отпустив слуг, он представился:

– Джулио Камилло Дельминио.

– Тициан Вечеллио.

Они не знали, как начать разговор. Оба любили Джорджоне, это было единственное, что их объединяло. Тициан опоздал на похороны друга, которые, впрочем, были очень скромными и поспешными, поскольку Санитарный Совет все-таки настаивал на захоронении в общей могиле. Этого удалось избежать, как и в случае с Катериной Венетой, но пришлось делать все впопыхах.

А Камилло проводил Дзордзи в его последний путь, но продолжение жизни Дзордзи, картины, он теперь передавал в руки неизвестного ему человека.

Камилло так и сказал:

– Плохо знаю тебя, Тициан, а вот привез самое дорогое.

– Я уже готов работать.

– Кхм, – кашлянул Камилло. – Ты не можешь быть готов к такому!

– Почему это? – оторопел Тициан.

– Ну вот, взгляни, – Камилло, суетясь и кряхтя, стал расставлять полотна вдоль стен зала. – Вот эти холсты прибиты на п-пэ-палки.

– На подрамники, – поправил Тициан, с изумлением рассматривая архитектора. Толстяк был косматым, одет в рясу наподобие монашеской, при этом ряса была грязной. А когда Камилло оказывался рядом, Тициан чувствовал сильный запах дыма.

– И две просто так, – Камилло, отдуваясь, расстелил еще два холста на полу. – Все. Теперь я объясню тебе, как с ними работать. П-принеси, что у тебя есть, табурет или кресло, что ли. Только покрепче. И п-питье, – сказал он тоном, который Тициану показался слишком властным, словно гость обращался к слуге.

– Я только начал готовить помещение для работы, и кухарки нет, моя погибла от чумы, – объяснил Тициан.

– Слушай, я привез тебе картины и готов объяснить, что именно тебе надо с ними сделать. Мне неинтересно про кухарку, – отрезал Камилло. – Не могу сидеть на полу, я не собака. П-принеси мне куда сесть, побыстрее.

Ошарашенный Тициан пошел на кухню за табуретом.

– Ну вот, – Камилло устроился посреди зала. – Начнем работать завтра с утра. Будем разбирать картины одну за другой. Я же п-просил попить еще!

Тициан снова побрел на кухню и принес вина. Камилло возмущенно отверг вино, потребовав воды. Тициан мечтал остаться с полотнами Дзордзи, рассмотреть их и сосредоточиться, а вместо этого ему приходилось ублажать странного гостя.

– Где ты спишь? – вдруг спросил Камилло.

– В соседнем зале, – удивился Тициан.

– Я останусь посмотреть, как п-пойдет у тебя работа. Постелишь мне прямо здесь. Кажется, я не должен пока расставаться с Дзордзи и его картинами, время не п-пришло. Вокруг них бродят разные сущности, вчера пыталась пробраться одна якобы слепая, которая п-постоянно попадается мне на пути… уж я-то ее не подпустил! И ее бесенята черные тоже слоняются вокруг мастерской. Так я п-понял, что картины из дворца Контарини пора вывозить и прятать.

Слушая сбивчивую речь толстяка, казавшуюся обычным бредом, Тициан чувствовал раздражение.

– И знаешь, что п-пришло мне в голову? – продолжал Камилло задумчиво. – Хорошо бы и тебе п-перебраться спать сюда. Чтобы ночью ты тоже мог настраиваться на искусство Дзордзи.

Ожидая Камилло, Тициан думал, что расспросит его о последних днях друга, поговорит об их совместной работе в Азоло, на которую Дзордзи намекал, когда Тициан видел его в последний раз. И что стало с Маддаленой? Знает ли Камилло, куда делся Морто да Фельтре? Но теперь Тициану хотелось одного – как можно быстрее избавиться от толстяка, вообразившего себя всезнающим и всесильным, и не слушать его бредни.

– Знаешь, что я теперь – главный художник Республики? – не сдержался Тициан и добавил, медленно произнося слова. – Три сенатора из Совета Десяти заказали мне портреты. И еще одна крупная церковь в Венеции сделала большой заказ. Фрески о деяниях святого Антония в Падуе тоже имели успех, профессора университета приходили любоваться на них. Да! И скоро их увидит сам папа Юлий.

– Почему говоришь об этом? – Камилло прищурился. – К-какое это имеет зн-значччч… отношение к делу?!

– Потому. – Тициан чувствовал, что действовать надо решительно. – Это моя мастерская. Мне ее дал Совет Десяти!

– И что? – Круглые глаза Камилло смотрели изумленно, будто он видел перед собой лунатика. – Могу ответить тебе: Honores mutant mores[3]… – насмешливо сказал Камилло. – Понятно?

– Нет.

Тициан живо представил, как толстяк проводит здесь день за днем, изводит его нотациями, издевается, разговаривая на латыни, вмешивается во все, подобно ворчливому Франческо. Он произнес решительно:

– Для работы мне нужен покой. Полное одиночество.

– Понимаю тебя, – к удивлению Тициана, Камилло ответил спокойно. – Но я знаю и чувствую такие вещи, которые наверняка пригодятся тебе в работе. Я обязан научить тебя, дать ключи. Ведь картины Дзордзи особенные.

– Все пойму сам, – повторил художник упрямо. – Пожалуйста, уходи. Я чувствую работы Джорджоне, достаточно времени провел рядом с ним и его полотнами.

– Т-ты не прав. Есть знания, которые понадобятся…

– Лучше бы ты со своими знаниями спас Дзордзи, когда он был еще жив! – выкрикнул Тициан. – Куда ты смотрел?! Что ты сделал ради Дзордзи, всезнайка?!

Камилло побледнел. Он встал и стал топтаться на месте, поворачиваясь всем корпусом то в сторону расставленных полотен, то к Тициану. Со стороны казалось, что толстяк медленно танцует.

– Хочешь, ч-ч-чтобы я ушел? – спросил наконец Камилло.

– Да, и могу оплатить гондолу.

Не ответив, Камилло, не торопясь, прошел вдоль ряда картин Джорджоне, одним кивая, другим полотнам кланяясь, будто прощался. Затем походкой, неожиданно легкой для такого тучного человека, он направился к выходу. На пороге обернулся:

– Еще некоторое время я буду в Верхнем замке. Да, и если будешь покидать дом – картины прячь, под замок. Пэ-понял?

Тициан прикрыл глаза и улыбнулся, чувствуя себя счастливым обладателем сокровища.

Юпитер

Выдающимся людям надлежит прощать, когда они заносятся.

Бальдассаре Кастильоне (1478–1529)

Майское цветение было чудесным. Тициан шел все быстрее и непрерывно молился, чтобы не думать. Но цветы, трели птиц, прекрасные запахи – все обостряло чувства и возвращало боль. Тогда он останавливался и рыдал, всхлипывал громко, не сдерживаясь. Недалеко от Тревизо ему все же пришлось сесть на землю в дубовой роще. Он не устал, но красота вокруг была такой щедрой, так ярко напоминала ему детство, что художник бурно разрыдался и не мог остановиться, пока не задремал. Проснувшись, он долго смотрел на небо, потом на стаю черных птиц неподалеку. «Горе преследует меня: найду ли я дорогу из этого темного мира?» Слабый и хмурый, отяжелевший после сна, он продолжил путь, остановившись только для того, чтобы умыться и попить из ручья.

Первую рану ему нанесли картины друга. Сколько раз он пытался подходить к ним, как только не ставил их на станок: по одной, по очереди, – ничего не получалось. Полотна Джорджоне молчали надменно и не допускали, чтобы Тициан смел прикасаться к ним кистью. Картины словно ненавидели его и издевались. Он поворачивал их к стене, убирал в чулан, делал наброски для большой картины церкви Санта-Мария дей Фрари. Легче ему не становилось: полотна Дзордзи тревожили его днем, являлись во сне, занимали его мысли. Он очень устал. Поразмыслив, Тициан понял, что есть только один путь примириться с полотнами Джорджоне: найти Камилло, попросить у него прощения и выслушать, о чем тот собирался поведать. Тициан спросил об архитекторе у Барбариго – но оказалось, что Камилло уже покинул Венецию.

Еще Тициан надеялся, что приезд Виоланты принесет вдохновение и даст ему силы. Но приехал только Франческо, вдвоем с мальчиком лет десяти. Приезд брата стал для Тициана не избавлением от одиночества, а самым страшным днем в его жизни. Потому что маленький Алессандро оказался единственным из семьи Виоланты, оставшимся в живых, он был ее младшим братом. Только из-за присутствия этого мальчика Франческо остался жив, хоть Тициан и ударил брата сразу наотмашь, почему-то припомнив все, что тот раньше говорил о Виоланте. Художнику в охватившем его горестном безумии показалось, что и эту страшную новость о его подруге Франческо придумал. Крик мальчика отрезвил Тициана, хотя по-прежнему ему хотелось убить кого-нибудь.

Франческо тогда смертельно обиделся и уехал к родителям. Тициану пришлось возиться с Алессандро, выхаживать его. Мальчик боялся засыпать, не спал много ночей и Тициан, это вымотало обоих. Но рок еще не насытился: месяца два спустя, каждый день из которых Тициан не прожил, а пытался привыкнуть к своей беде, его настиг новый удар. Джамбеллино и его сторонники в Большом Совете потребовали пересмотра решения Совета о главном художнике Венеции. Споры вокруг этого не были долгими. Авторитет Никколо Аурелио в тот момент пошатнулся, а сам Тициан был не в силах защищаться, да и не знал как. Совет рассмотрел жалобу Джованни Беллини и поддерживающих его сенаторов, и произошло небывалое: Тициана лишили должности главного художника, а Джованни Беллини вернули его законное звание. Тициана также обязали вернуть деньги, которые Республика успела выплатить ему в качестве ренты. Только благодаря заступничеству Контарини и Барбариго ему оставили мастерскую в Сан-Самуэле, чтобы он мог закончить работу над картинами Джорджоне. Процедура лишения должности была унизительной, но Тициан воспринимал ее отчужденно, оглушенный настоящей потерей – гибелью Виоланты. Таким был очередной урок наставника: Джамбеллино выставил ученика выскочкой и проходимцем. После такого унижения он не мог делать ничего, не мог думать ни о чем, кроме своего горя и своего позора. Не стало любимой, перестал чувствовать дар, лишился уверенности в своих способностях, правители Венеции отвернулись – таким был его скорбный список.

Единственный из нобилей, с кем он продолжал общаться, – Никколо Аурелио. Но тот сам попал в опалу, был смещен с поста секретаря Совета из-за своей роковой любви к вдове из Падуи. Вопрос о женитьбе Аурелио на Лауре Багаротто вскоре должен был решаться на заседании Большого Совета. Прошение об этом бывшим сенатором было подано, но предмет обсуждения считался весьма противоречивым, все же невеста – вдова предателя Республики и дочь предателя. В случае положительного рассмотрения прошения Аурелио обещал Тициану заказать ему картину к свадьбе. Но художник не был способен думать ни о чьей-либо свадьбе, ни о любви. Как можно надеяться на любовь в мире, где жизнь человеческая сгорает мгновенно?

Франческо вернулся из Кадора довольно быстро, нашел для них новую помощницу по хозяйству. Но отношения между братьями так и не наладились. Тициан чувствовал, что подошел к черному обрыву. Он теперь хорошо понимал, в каком состоянии люди решаются свести счеты с жизнью, бросившись в канал.

Однажды ночью он, никого не предупредив, исчез, взяв с собой лишь одну свернутую в трубку картину Дзордзи, другие картины друга он спрятал в тайнике. Тициан ступил на дорогу, ведущую в Тревизо. В его большой мастерской остались брат Франческо, помощница по хозяйству и малолетний Алессандро.

* * *

Эту дорогу Тициан знал, в отрочестве они с братом часто проходили часть пути домой пешком. Увидев крыши Тревизо, Тициан вдруг вспомнил о подлом Морто да Фельтре, который здесь одно время работал, и решил обойти городишко. До Азоло, по его расчетам, оставалось часа два пути. Пытаясь пройти по холмам, художник попал в заросли ежевики, он застревал в заросших канавах, падал в болотистые ямы, ожесточенно продирался сквозь препятствия, подняв свою ношу высоко над головой, будто переходил вброд большую воду. Ему казалось, что он герой старинной сказки, пробирающийся к заколдованному замку. «Из всего того, что произошло со мной за последние полгода, полезно для меня только одно: я избавился от страха, потеряв все, что было мне дорого», – понял он.

В Азоло он вошел вечером, на улицах городка уже не было жителей. Тициан помнил, что ему надо идти в Верхний замок, туда вела только одна дорога. У ворот замка солдаты лениво играли в трик-трак. Увидев оборванного, чумазого мужчину огромного роста, они потянулись за арбалетами. Тициан подошел к стражникам.

– Я пришел к Джулио Камилло Дельминио, – сказал он громко.

– Из Венеции, что ли? – отозвался солдат, выговор у него был странным для уха Тициана. – Оружие есть?

– А звать-то как?

– Тициан Вечеллио. Меня зовут Тициан Вечеллио из Кадора.

– Иди спроси его, что ли? – сказал один стражник другому.

– Почему я? – вяло отозвался тот, но поплелся за ворота.

Вскоре Тициан увидел Джулио Камилло, тот впустил его как ни в чем не бывало, будто они расстались накануне.

– Заходи, Тициан, – сказал Камилло, запирая дверь. – Я этих ослов внутрь не пускаю.

– Почему тебя караулят? – спросил Тициан и передал архитектору свою легкую ношу.

– Мне сейчас герцог Феррарский платит, он же и прислал головорезов, – Камилло принял свернутый холст, не удивившись. – Не обращай на них внимания.

– Герцог Феррарский? Альфонсо д’Эсте? – Тициан оглядывался. – Теперь он здесь хозяин, что ли?

Камилло вместо ответа взял его за руку и повел по лестнице в зал, держа холст под мышкой.

– А где ты ободрался так? На пузе, что ли, полз от самой Венеции? – поинтересовался Камилло. – Отдыхай. П-пойду подыщу тебе одежду.

Тициан остался один в мрачном зале. Помещение было большим, в нем художник заметил только грубо сколоченные столы и стулья. Окна не давали много света, кроме того, столетние деревья под окнами уже сейчас, в мае, закрывали проемы свежей зеленью. Пахло сыростью. Тициан, почувствовав тяжелую усталость, плюхнулся на стул перед окном.

– Вот чт-то я решил, – сообщил Камилло, возвращаясь с одеждой в руках. – Семь дней тебе не надо разговаривать. Еды на кухне – она вон там! – достаточно. Пока наденешь эту рясу. Не знаю, сможет ли кухарка твои тряпки починить, спросим. Г-гулять можешь вокруг замка. А п-ро этих, феррарских псов, – Камилло неопределенно махнул в сторону ворот, – забудь. Хозяин здесь только я!

Тициан не удивлялся ничему и не возражал. «Так отдают себя в руки правосудия», – думал он отстраненно.

– Вино мне не приносят, я п-пью только воду и отвары, – продолжал Камилло. – А есть можешь досыта, сейчас деньги у меня есть. Ты г-голоден?

Тициан не мог думать о еде.

– Спать будешь тоже на кухне, потому что я храплю бесподобно. Кухарка вечером уходит к себе в деревню, – говорил Камилло. – На заднем дворе у меня м-мастерская, ход туда как раз через кухню. Можешь смотреть, как я работаю, но семь дней м-молчи, чтобы не слышал тебя совсем.

Художник поплелся на кухню, у него не было сил даже осмотреться. Положив под голову рясу, он повалился в углу у закопченного камина. Когда завизжала старая служанка, утром споткнувшаяся об его ноги, Тициан не проснулся, только накрыл голову подолом рясы.

* * *

Во сне он часто бродил в этом месте, мог ориентироваться, только не мог вспомнить, как надо действовать. Пещера перед ним возникала часто, он чувствовал, что ему необходимо в нее попасть. А вот лестница, лестница Джамбеллино, по ней куда поднимаются? Виоланта хочет научиться петь. Значит, она спаслась? Он ведь так и знал, что спаслась.

* * *

С трудом встав на ноги, Тициан вышел во двор. Была ли это первая ночь или прошло несколько дней – он не помнил. Едва светало, но небо оставалось звездным. Он подошел к колодцу и напился, его качнуло, словно он опьянел. Сел на землю, прислонившись к камню, и долго вспоминал, зачем он здесь. Потом сидел, удивляясь звездам, насколько они ближе в горах и ярче. Как много их! Перед рассветом звуки и запахи сделались оглушительными.

Тициан изумился вслух:

– Как могут люди спать, когда происходит такое? Все звучит, все благоухает и движется! А на земле ли я? Жив ли я сам?

Ему захотелось раздеться, невыносимо было чувствовать на себе грязную, тяжелую одежду.

Голый Тициан катался по земле, трава нежно касалась его боли, роса холодом ранила кожу, но очищала и исцеляла. Он перекатывался с боку на бок, как животное, извивался на спине. Хотелось завернуться в мокрую траву и замереть, уткнувшись носом в землю, вздохнуть так глубоко, чтобы вспомнить разом о тысяче важных вещей. Он слушал птиц, зажмурившись, затем вскакивал – и снова падал, кричал, тело и руки его были в лепестках и травинках, прошлогодняя листва и земля прилипли к коже. Не одеваясь, Тициан вернулся на кухню в свой угол, там натянул на себя рясу – она лишь прикрывала ему колени, а рукава доходили до локтей.

Потом он отправился в большой сарай, похожий на конюшню. Там стоял огромный верстак, а вокруг рядами были расставлены деревянные ящики примерно одинакового размера. Еще были арки и дуги, необычно расписанные. Будто некоторые знаки из «Гипнэротомахии Полифила», отметил Тициан, перебрались на эти деревянные предметы. Художнику хотелось их рассмотреть, но он почувствовал тошноту и слабость; надо было выбираться из мастерской и дойти до тюфяка. Он побрел, выставив руки вперед, чтобы не упасть. Снова рухнул в сон.

* * *

Каждый раз во сне подходил к пещере все ближе. Джамбеллино и Дзордзи, наконец понял Тициан, изображали именно эту пещеру. Дзордзи поссорился с мастером из-за того, что хотел первым войти в нее, а мастер, конечно, не мог этого допустить, никак не мог, он гораздо старше и имеет право первенства, но Дзордзи не уступил. Дзордзи очень добрый человек, но ошибся. Он не обманывал, просто не знал заранее, что в пещере не свет, а беспощадный огонь, смертоносный. Но ведь с Виолантой ничего плохого не произошло? Что за бред снова несет Франческо? Тициан со всего маху дал Франческо кулаком по лицу и заорал.

* * *

– Обтирай ему тело уксусом, и виски тоже. Тряпицу намочи и обтирай. А ты перевернись, Тициан, давай, помоги нам.

– Да ведь он не слышит вас, синьор! Переодеть его надо. Как кричит, жалко парня-то, – сокрушалась старая Мария.

– Вот и п-переодень.

– Как я могу перевернуть огромного мужика, синьор?

– Давай вместе. Пить ему больше давай, у него губы ссохлись! Г-говорил тебе, Мария, – воду ему подноси чаще, вода – главное лекарство.

– Если выживет, я завтра лекаря приведу из деревни, он травы знает. Вдруг сами его не вылечим, я грех на душу не желаю брать.

– Amor non est medicabilis herbis[4]. Сперва надо дождаться утра. Но надежда есть.

* * *

Тем утром Тициан дошел до колодца и упал, волна сладкой боли оглушила его. Очнулся он с ощущением, будто только что родился на свет. Голова болела так, будто огромная птица расклевала ему череп. Перед ним стоял улыбающийся Камилло с деревянным корытом в руках.

– Вот видишь, Мария, вода всегда помогает, – сказал толстяк.

Тициан лежал в луже, повернувшись на правый бок. Он попытался встать, но смог только подняться на четвереньки; стоял в смешной позе, мокрый и грязный, продрогший.

– Великан, вставай сам, мы уже хотели звать солдат, чтобы тебя п-перенести, – подбадривал Камилло, помогая ему.

Тициан смог самостоятельно дойти до кухни и впервые ел за столом вместе с Камилло. К полудню он лежал на матрасе около стены замка, на зеленой лужайке под вишнями. Сквозь бойницы было видно горное ущелье. Слепило солнце, воздух нагрелся, но Тициан мерз. Камилло сказал, что ему надо продолжать молчать еще хотя бы неделю, чтобы набраться сил. Хотя Тициану не только говорить, даже думать пока не хотелось.

– Сегодня только ешь и лежи, это будет твое задание на ближайшую неделю, – приказал Камилло. – Пока силы не вернутся.

Сам архитектор устроился рядом с матрасом, притащив два табурета и бумагу. Он работал и говорил почти без остановки. Теперь слова толстяка и его решимость распоряжаться его временем, даже самой его жизнью, не раздражали Тициана. Речи Камилло убаюкивали.

– Постичь связь между отдельными частями природы – значит почувствовать аромат сущего. Ты лежи, дыши и размышляй. Постарайся осознать, что ты тоже частица этого неба и земли, гор и камней. Кажется, нет ничего проще, чем осознать это. Но почувствовать сердцем, вот этим местом, посмотри, – Камилло положил ладонь себе в середину груди, повыше огромного живота. – Всегда удерживать внимание здесь совсем не просто. Однако это делает человека неизмеримо сильнее других.

Между ними на расстеленной холстине лежали хлеб и головка козьего сыра в сырой тряпице. Время от времени Камилло отрезал большие куски, ел сам и передавал Тициану, который тоже ел жадно. Но чаще, слушая монотонные речи, художник дремал.

– Существует четыре стихии, из них состоит наш мир. Сегодня размышляй о воде: она создает все и затем переиначивает, проникая всюду. Вода творит и разрушает, она соединяет далекое и близкое. Поэтому, глядя на воду, хорошо размышлять об отдаленном, вода приближает его. Вон там, вглядись в ущелье, – есть горный поток. А откуда он взялся? Куда стремится? В чем его непостоянство и в чем постоянство? Сильный он или беспомощный? О чем поток знает в начале своего пути и куда попадает впоследствии? Остается ли его вода прежней, преодолев такой путь? Думай об этом. Почему есть вода моря, соленая, а есть иная – как в этом ручье. Для чего их разделили? Слышишь меня, Тициан? – Камилло ткнул его кулаком в плечо.

Художник встрепенулся, повернулся и поморщился от сильной головной боли.

– Еще существуют тайные хранилища воды в глубине земли. Мы их не видим, хотя они питают нас через колодцы, дают жизнь растениям, людям, животным, – бубнил архитектор. – Без этих тайных хранилищ мы бы не родились и не выжили. Леонардо назвал воду «возницей» природы, я готов с ним согласиться. Наш мир пронизан водой, в определенном смысле он покоится на воде. Наш мир – плывущий, а Венеция особенно, в этом ее сила и отличие. Все царства возникают и погибают, а моря и реки остаются. Значит ли это, что вода самая стойкая и постоянная субстанция? Некоторые считают воду кровью в жилах земли. Хотя другие утверждают, что таковой субстанцией, кровью земли, является золото – эта вода Солнца, Аполлона.

Задремавший Тициан почувствовал, как сильные неласковые пальцы неожиданно впились ему в плечи. Он закричал от страшной боли.

– Сейчас разомну тебе здесь, – приговаривал Камилло. – Надо пробить тебе вот это место, у основания черепа. Потерпи, это очень важно. Лучше повернись на живот.

Огромная туша навалилась на Тициана и придавила к земле, будто гора обрушилась ему на голову. Это было неприятно и невыносимо больно. Шея громко хрустнула.

– Не трогай меня! – заорал художник изо всех сил, но получился сдавленный писк. Он сполз с матраса, в рот ему набилась сырая земля.

– Терпи, твоя голова начнет работать по-другому, как должно. Это необходимо, – прошипел Камилло ему в ухо. – И, кстати, кто разрешил тебе разговаривать? Да не бойся ты, я не содомит.

Сил сопротивляться у Тициана не было, пришлось вытерпеть пытку: казалось, что дракон терзает его шейные позвонки когтями и зубами. Когда архитектор наконец отпустил его плечи, голова действительно сделалась легкой. Тициан снова заснул под шум горного потока, на этот раз без сновидений. Проснулся он вечером, рядом с матрасом стояла большая миска с садовой черешней. Ягоды показались Тициану необыкновенно вкусными, он съел их все, любуясь на высокую густую траву, на цветы нежных оттенков.

Так прошла неделя. Тициан спал и ел. Слушал рассуждения о стихиях. Голова его больше не болела, он мог с легкостью размышлять о том, на что обращал его внимание Камилло. Иногда он думал о том, что когда-то много болтал, и удивлялся: оказалось, очень приятно обходиться без слов.

* * *

Тициан полюбил гулять один в саду Нижнего замка. Не прошло и года, как сад остался без присмотра: слуги Катерины уехали в Венецию вместе с хозяйкой и не вернулись, а деревенская обслуга не приходила. Мародеры тоже не добрались сюда – солдаты герцога Феррарского охраняли замок снаружи. Двадцать лет хозяйка пестовала сад, и он до сих пор питался этой любовью. Здесь были цветущие кусты и плодоносящие деревья, растения из дальних стран. Художник бродил среди них, собирал ягоды и фрукты, для себя и Камилло. Любовался розами и другими цветами, их благоухание исцеляло. Навестив сад утром после завтрака, Тициан возвращался во владения Верхнего замка и шел в мастерскую.

Первое время он только рассматривал то, что там находилось. Из небольших деревянных ящиков, расставленных рядами, можно было составить полукруг. Ящики были расписаны знаками и орнаментами, Тициан узнал руку Джорджоне. На некоторых ящиках орнамент был нанесен в иной манере, колорит в этих работах тоже отличался, очевидно, их выполнял Лоренцо Лотто. Кроме уже расписанных, было много ящиков, пока нетронутых кистью. Камилло продолжал делать новые деревянные предметы, например мастерил полки, напоминающие ступени; он что-то измерял, строгал, подгонял размеры, полировал поверхности. Много места в мастерской занимали крупные, выше человеческого роста, деревянные панели, похожие на двери. Расписаны из них были только девять. Они выглядели как картины, написанные на досках. Тициан долго рассматривал каждую вблизи, затем отходил. «Наверное, из них пять расписал сам Джорджоне, – решил он, – а Лотто – остальные». Были и другие деревянные детали, сложенные в углу.

На отдельном столе были разложены архитектурные эскизы, похожие на зарисовки античных храмов и амфитеатров, эскизы статуй. День за днем Тициан после прогулки приходил, следил за работой архитектора, ни о чем не спрашивал. Камилло позволял Тициану трогать, рассматривать все, что тому было интересно, но ничего не объяснял. Наконец настал день, когда художнику захотелось работать. В то утро он бродил среди вишен и яблонь, беседовал с древними оливами и вдруг почувствовал, что его руки тоскуют по умной работе.

– Я думал ночью о том, как ты грунтуешь поверхности под роспись. Я могу сделать лучше, – сказал Тициан. – И полируешь тоже неправильно.

– Делай, если знаешь, как лучше, – сказал архитектор, не удивившись.

Теперь они работали вместе. Обрабатывали дерево, мастерили ящики и полировали панели. Древесина была разных пород, разной выдержанности: податливая липа и жесткая, волнистая сосна, дуб с прямыми волокнами. Лаки, грунтовка, олифа, воск – Тициан с удовольствием вдыхал запах материалов. Когда Камилло усаживался за стол, чтобы обдумать чертеж и свериться с записями, подобрать эскизы для новых панелей, художник садился рядом, вникал.

– Ну что, попробуешь сделать роспись? – однажды Камилло протянул ему эскиз Джорджоне для очередной двери. Этот эскиз был цветным, тогда как многие другие были лишь набросаны углем, с обозначением цвета фрагментов.

Тициан приступил к работе, будто выполняя картину по эскизу Дзордзи. Спустя много дней у него получился пейзаж в приглушенных тонах, с башнями, замками и ночным небом. Камилло похвалил:

– У т-тебя хорошо выходит! – Тициана обрадовал лучистый взгляд, которым тот смотрел на его работу. – Манера сдержанная, но уверенная, то, что нужно. В этом ряду будет семь порталов, – объяснил Камилло. – Изучи чертеж, найди сам эскиз для следуюшего – и начинай.

Тициан взял в руки стопку листов с рисунками Джорджоне.

– А сколько этих картин, ну, порталов, тебе всего понадобится?

– Сорок девять. Для всего Театра.

– Но тут не так много набросков осталось.

– Да, Дзордзи успел сделать эскизы только до третьего уровня, до уровня Пещеры.

– И сколько всего будет уровней?

– Семь. Р-разумеется.

Тициан хотел спросить, кто придумает и выполнит остальное, но промолчал.

* * *

Настал день, когда Камилло принес холст с картиной Джорджоне, положил на большой стол в мастерской:

– Сегодня отложим Театр и поработаем с этим.

Художник вздохнул обреченно: ему было страшно. Но он привык повиноваться Камилло.

– Как ты считаешь, Тициан, если бы мы попросили Дзордзи дать название этому полотну – каким бы оно было?

Он помнил каждый фрагмент картины: обнаженная женщина кормит младенца на берегу реки. На другом берегу стоит солдат в красном и смотрит вбок. Вдали хорошо видны мост и башни, небо бурное, среди туч и облаков хорошо видна молния. Его эта работа завораживала, но не давала чувства радости или утешения. Сплошная тайна, темный намек и смятение чувств.

– Молния там в небе – значит, это гроза?

– Да, явление Юпитера, громовержца, п-повелителя стихий. Я вижу, что эта к-картина пугает тебя больше всех других.

– Правда, поэтому я ее и взял с собой.

– Объясню тебе ее немного и потом расскажу, почему она пугает и меня тоже. Я вижу в ней предсказание того, что произошло с нашим Дзордзи.

– Не понимаю.

– Когда картина только появилась, она выглядела иначе.

– Ты видел ее другой?

– Да, года два назад я увидел, что Дзордзи пытается на холсте выразить то, что мы с ним перед этим обсуждали: некоторые идеи Театра памяти и символы из числа тех, что есть на первом уровне Театра.

Тициан молча ждал, надеясь, что Камилло объяснит хоть что-то понятным языком.

– Он изобразил на полотне взаимодействие всех четырех стихий, – сказал архитектор.

– А правда, что он сразу наносил краску на холст, без эскиза? – зачем-то спросил Тициан.

– Правда. Но это к делу не относится, – добавил Камилло строго. – Какая вообще разница? Стихии здесь взаимодействуют активно, и священный огонь Юпитера – то, что люди называют молнией, – есть результат взаимопроникновения, когда воздух, вода, земля вместе производят животворящий огонь. А вот здесь, посмотри, изображены семь врат, семь башен на картине! Получилась иллюстрация к нашей с Дзордзи совместной работе, к нашему Театру Памяти.

«Может быть, поэтому она внушает мне такое беспокойство? Я профан, ничего в символах не понимаю и даже не могу объяснить, как они на меня действуют», – разволновался Тициан.

– Но ты сказал, что картина была другой? Что поменялось в ней?

– Болтливость и нетерпеливость вдруг вернулись к тебе, – снова одернул его архитектор. Тяжело вздохнув, он продолжил: – Дам тебе испытание, Тициан. Ты должен остаться наедине с картиной, попытаться войти в ее пространство. И почувствовать, какой фрагмент вызывает у тебя чувство незаконченности, кажется чужеродным.

– Может, завтра? – Художнику не хотелось входить в мир, созданный Дзордзи.

– Даже если тебе сейчас страшно, ты сможешь, – подбодрил его Камилло. – Ты изменился и окреп. Я вернусь, – пообещал он, бодро направляясь в сторону кухни.

Тициан добросовестно постарался представить себя на мосту, потом под деревом. А можно ли пройти под дальней аркой? Встать рядом с солдатом?

* * *

– Все вроде на месте, – сказал Тициан Камилло. – Не знаю, о чем ты меня спрашивал. Только вот солдат…

– Что солдат? – Камилло был весел, он вернулся с половиной круга колбасы в руках. – Среди арок ты побродил, прежде чем вернуться к солдату? По мосту прошел?

– Да. Только солдат кажется мне неопределенным, что ли. Необязательным! Вот верное слово.

– А что бы ты мог сделать, чтобы убрать эту неопределенность?

– Наверное, контур фигуры сделал бы четче. Да, поработал бы с контуром.

– Молодец! – Камилло радостно ринулся к Тициану, на художника пахнуло чесноком и луком. – Правильно Дзордзи говорил про тебя – ты молодец!

– Он правда так говорил?! Чему ты радуешься?

– Когда я впервые увидел картину, – объяснял архитектор, продолжая жевать колбасу, – на ней, кроме башен и буйства стихий, были изображены две женщины без одежды, одна из них с ребенком. Никакого солдата не было и в помине. Но затем Дзордзи изменил картину.

– А где была вторая женщина?

– Там, где сейчас солдат, вояка с палкой! Раньше на его месте сидела прекрасная женщина, она мечтала, опустив ноги в воду. Прежняя картина была гармоничной: две богини уравновешивали мир Театра Памяти, который был их миром. Но когда я снова увидел картину перед последним отъездом Дзордзи в Венецию, вместо нимфы у реки появился солдат. То есть Венеру сменил Марс, все дело в этом.

– Потому что тогда началась война?

– Это самое простое объяснение, но не единственное. Дзордзи захотел жениться.

– На Маддалене.

Камилло кивнул с долгим вздохом:

– Да, он попытался привнести в сюжет картины мужское начало: агрессию и активное действие. И одновременно, возможно, чувствовал, что приходит конец его земной жизни.

– Но не бывает одновременно: или ты хочешь жениться, продолжать свой род и радоваться жизни, или же ты чувствуешь, что скоро предстанешь перед лицом Господа, – удивился художник.

– Не умничай! Хватит болтать, Тициан, сделай с этой картиной, что требуется от тебя.

– Я совсем немного допишу фигуру солдата.

* * *

Теперь «Гроза» казалась ему законченной. Единственное, что он чувствовал, – у него не осталось сил. Он побрел в сад Нижнего замка, чтобы прийти в себя. Сидя под древним платаном, Тициан наблюдал за небом. Природа воплощала перед его глазами то действо, что Дзордзи изобразил на картине. Художник думал о словах Камилло, что Юпитер объединяет небесное и земное. В этот момент действительно все смешалось, начался ливень, ветер стал порывистым, как во время бури. Тициан заметил молнию, рядом еще одну, гром бухнул оглушительно и страшно, и треск падающих деревьев послышался совсем рядом.

– Если я выживу, – думал Тициан спокойно, – то расскажу Камилло о главном.

Мощные потоки воды обрушились с неба, грязные ручьи мчались с гор, быстро заполняли огромные лужи, затапливали все вокруг. Художник промок до нитки, но сидел неподвижно, думая о той пещере, в которой осталась Виоланта. Как раз воды там не было, да и воздуха не хватило, для нее – не хватило.

* * *

– Я же предупредил, что будет гроза, – упрекнул Камилло, увидев у порога кухни Тициана, промокшего насквозь, с его одежды на пол кухни натекла большая лужа. – Д-даже печь затопить нечем, сухого хвороста мало. Ну давай снимай все с себя, попробую нагреть тебе воды.

– Я хочу тебе рассказать кое-что, должен, – сказал Тициан. – Налей мне вина, есть вино где-нибудь?

– Есть граппа, осталась после Лотто. Разотрешься ею заодно. Холстиной вытрись насухо, я быстро схожу за шкурой, чтобы ты согрелся.

Когда Камилло вернулся, они сели за стол лицом друг к другу. Тициан уже выпил полчаши.

– Моя невеста Виоланта. Мы были счастливы в Венеции, а потом встречались в Падуе, когда я писал фрески для Скуолы Антония Падуанского. И так нам было хорошо! Она очень меня любила. Я тоже. Она вернулась в Виченцу только за родителями и братьями. Все знали, что французы осаждают город и вот-вот замкнут кольцо. Зачем я отпустил ее, она же могла остаться со мной в Падуе? Я не знаю. В этом есть моя вина, мне кажется. Она сказала, что, наверное, беременна. Мой маленький сын был у нее внутри.

Камилло придвинул к Тициану тарелку с едой, но тот только пил граппу.

– В Виченце, вернее, около города, есть гора Монте-Берико и там часовня рядом. Мне сказали так, сам я там не был. Это место считается священным, потому что лет сто назад какому-то крестьянину там являлась Мадонна. Два раза. Да, так говорят. И в той горе есть огромная пещера. Когда французы напали на город быстрее, чем предполагалось, многие жители Виченцы, которые только-только собрались убежать в Падую, укрылись в пещере Монте-Берико. – Тициан сморщился, хлебнул еще граппы и заставил себя говорить дальше: – Много семей прибежали туда, чтобы спастись, они верили, что будут под защитой Мадонны. Виоланта с родителями и братьями тоже там была. Но французы, одна банда негодяев… – Тициан был готов зарыдать, но сдерживался.

Камилло сел рядом с ним, положил руку на плечо, тихо сказал:

– Говори дальше, говори обязательно, рассказывай до конца. Я слушаю тебя, мой б-брат.

Тициан сглотнул и продолжил медленно:

– Бандиты развели костры у единственного входа в эту… священную пещеру. Ха, священную! В ней было больше тысячи человек. Живых людей. И Виоланта была там. – Тициан долго молчал. Заговорил снова тонким прерывающимся голосом, но слез на его лице не было. – Все они задохнулись от дыма. Бандиты рассчитали точно: люди погибнут, а вещи и драгоцен-н-ности, – Тициан всхлипнул, – останутся целыми. Они потом все забрали себе, с мертвых, все их вещи. Грабили и раздевали теплые тела. Она погибла там. Может быть, беременная нашим сыном. Это все, – прошептал Тициан еле слышно.

Художник продолжал пить, но не плакал. Потом снова заговорил:

– Нет, еще не все. В пещере была трещина, куда проникал воздух. Виоланта была рядом с этим местом, рядом с тонким потоком воздуха, и струйка эта могла спасти ее. Но Виоланта ушла оттуда, посадила вместо себя маленького брата Алессандро.

– Он выжил?

Тициан закивал:

– Он долго был с больной головой, от испуга тронулся. А я – от горя! Двое сумасшедших в одном доме! И оба любят Виоланту! – Тициан стал смеяться и наконец заплакал.

– Ingenium mala saepe movent[5], – грустно произнес Камилло и налил себе граппы. – Хорошо, что рассказал мне. М-молодец. Ты будешь жить долго, брат мой. Долго-долго.

* * *

– Альфонсо д’Эсте пришлет за мной подводы через неделю. Бездельники с аркебузами будут охранять Театр и меня по дороге в Феррару, – объявил Камилло, получив письмо с сургучными печатями.

Несколько дней они упаковывали готовые части Театра. Часто спорили: сложить ящики и двери так, чтобы ни одна деталь не повредилась на горных дорогах, было нелегко. Думая о том, что скоро расстанется с Камилло, Тициан чувствовал, что привязался к ученому толстяку.

– Сколько времени у тебя уйдет на то, чтобы одному полностью построить Театр в Ферраре?

– Разве ты не поедешь со мной? – Камилло смотрел жалобно, он вдруг стал похож на растерянного ребенка.

– Нет. Прости, мой брат. Хочу пока остаться в Азоло, – выговорил Тициан то, о чем не решался сказать раньше.

– Не поедешь, – протянул архитектор. – Конечно, я, честно говоря, так и полагал. Но надеялся немного.

– Джулио, можно задать вопрос? О Театре?

– Ну давай.

– Если это театр, как у древних, то где будут сидеть зрители? Я видел похожее строение в Падуе, только оно было очень большим.

– Нет, это не для зрителей. Мой Театр для одного лишь человека. В нем все перевернуто, и единственный зритель будет стоять посередине, в центре, как бы на сцене, – а Театр будет перед ним. Там, где в древнем амфитеатре сидели зрители, в моем Театре будет разыгрываться великое действо. И у этого человека, который в центре, – в душе и в разуме словно откроется окно, он мгновенно сможет постичь и вспомнить все взаимосвязи. Прозреет.

– И кто будет этим человеком? Кого ты пустишь в свой Театр?

– Хватит! Я и так уже разболтался. Больше не скажу ничего.

– Ну да, я же профан, – усмехнулся художник.

– Ты не совсем профан, но и не посвященный пока. Когда мы встретимся в Ферраре, расскажу еще. Кстати, ты дал знать родным о себе?

– А что это ты стал таким заботливым, Джулио?

– Хочу, чтобы у тебя все было хорошо. Ты мне еще понадобишься. И мне, и Театру.

– Я написал родителям и Франческо, что жив и здоров. И еще, что вернусь в Венецию, наверное, к марту.

– Знаешь, здесь нелегко зимой одному. Даже мне бывало грустно, – предупредил Камилло.

– Я должен написать свою картину. Хочу вернуть Виоланте ее любовь.

– Это правильно. Ты получил знания и с ними новые возможности. Самое время тебе заняться собственным искусством. Только… береги себя, Тициан.

– Хорошо. Прости меня, что оставляю тебя без своей помощи.

– Пока что.

– Я хотел бы когда-нибудь снова работать рядом с тобой, – улыбнулся Тициан. – Слушать тебя, твои занудные рассуждения.

– Ты приедешь в Феррару и будешь слушать! Я оставил тебе деньги, там хватит на зиму. Не забудь вернуть картину Дзордзи Венеции!

– Помоги мне сочинить письмо Контарини, – попросил Тициан. – Надо написать ему, что другие картины Дзордзи я спрятал в надежном месте, а с одной уже закончил работу, к весне она будет в Венеции. И еще, Джулио, хотел сказать тебе, что я жив благодаря тебе.

– Это Дзордзи нас свел: «amore, more, ore, re»[6], – вздохнул Камилло.

Они бережно заворачивали в холст каждый расписанный ящик Театра, каждую дверь. Когда прибыли подводы из Феррары, Тициан проводил друга до выезда из Азоло. Глядя вслед обозу, он думал о том, как странно бывает, когда человек, меньше других похожий на тебя, человек, которого ты еще недавно не знал вовсе, становится тебе родным.

* * *

Слова Камилло, символы из росписей, образы из «Полифила» возникали в голове Тициана, когда он обдумывал новую картину. Сколько прогулок в саду, сколько бессонных ночей и вдохновенных рассветов понадобится, чтобы придумать полотно, посвященное Виоланте? Каким образом запечатлеть образ чистой души подруги и ее прекрасное тело, как суметь соединить эти достоинства?

Тициан подолгу смотрел на ноябрьское небо, вглядываясь в облака. Иногда с утра уходил в горы, бродил по тропинкам и взбирался по козьим тропам на перевалы, там снова поднимал глаза к небу. Он спускался в сад Нижнего замка, прикасался к деревьям, к отцветшим кустам роз. По вечерам иногда шел в город, в трактир, чтобы отвлечься в разговорах с горожанами. Там пил сидр или вино с местным лекарем и нотариусом. Жизнь городка напоминала ему о детстве в Кадоре. Три дочери нотариуса считались самыми красивыми девушками Азоло. Тициану понравилась старшая Джиорджина, яркая высокая брюнетка, под стать ему самому. Нотариус пригласил художника на рождественский ужин в свой дом, до Рождества оставалось меньше двух недель.

Иногда по утрам в солнечную погоду художнику хотелось петь. А ночью, особенно в дождь, когда дул сильный ветер, замок становился холодным и старые печные трубы завывали, – ему было страшно тоскливо. Он скучал по разговорам с Камилло и жалел, что не поехал с другом в Феррару.

За неделю до Рождества Тициан пришел на площадь Азоло: побродить, посмотреть на рождественскую ярмарку. День был холодный и солнечный. Он встал рано, гулял по замерзшему саду, потом по окрестностям, работал над эскизом. На ярмарку пришел в хорошем настроении – наконец ему стало ясно, какой будет картина, посвященная Виоланте. Формат будет горизонтальным, немного больше метра в высоту и три метра в длину. В центре он изобразит древнеримский саркофаг, из которого младенец-ангел будет черпать воду. Саркофаг с водой станет символом того, что Виоланта для него, Тициана, живая, он чувствует ее рядом. В левой части картины будет изображена дорога в Верхний замок, это будет извилистый, трудный подъем, символ обретения опыта и знаний. Справа он напишет озера в окрестностях Азоло и замок, похожий на владения Катерины Венеты. Правая часть будет символизировать ошибки и заблуждения человека при жизни. Женщина, античная богиня рядом с саркофагом, будет похожа на Виоланту. Тициан пока не решил, как лучше ее написать, в одежде или обнаженной. После ярмарки он собрался сколотить большой подрамник для картины.

На ярмарке художник болтал то у одного, то у другого прилавка. Встретил и нотариуса, счастливого отца местных красавиц.

– А ты знаешь, Тициан, что в Нижнем замке снова появилась хозяйка?

– Кто это?

– Сегодня утром прибыла надменная дама, ну эта, с черными слугами. Она ведь родственница покойной Катерины Корнаро? Наследница, что ли? Пока она ко мне не обращалась, но уверен, я все узнаю первым. В городке говорят, она будет набирать слуг, чтобы привести в порядок дворец нашей Катерины, да упокоит Господь ее душу.

– Так это что – принцесса Джиролама?

– Точно, так ее и зовут! Она и раньше бывала здесь. Так ты придешь к нам на Рождество? Что сказать моим девицам? – улыбался нотариус. – Они готовят подарки!

– Прости, Джованни, прости, – Тициану показалось, будто волна из прошлого накрывает его. – Вспомнил, мне надо бежать в мастерскую!

– Ответь про Рождество!

– Ладно!

Как ему поступить: завтра пойти к принцессе? Предложить свою помощь по обустройству замка? Или лучше, если они встретятся на прогулке в саду словно случайно? «Здравствуйте принцесса, если вы меня помните, мы виделись в мастерской Джамбеллино!» Или так, более изысканно: «Приветствую вас, ваше высочество, позвольте, я…» Оказалось, что его все еще будоражит образ поэтессы. Надо постричь бороду. И привести в порядок костюм! Это, конечно, не так важно, но он совсем обносился.

* * *

Тициан завернул в мастерскую, хотел взглянуть на эскиз своей картины. Он отворил небольшую боковую дверь – и услышал шум, какое-то движение. Тициан замер: шорох повторился и затих. Тогда художник спрятался за дровами, потом осторожно выглянул: в мастерской горела одна свеча, видно было плохо, но он заметил – около большого рабочего стола возилось существо, не похожее на обычного человека. Оно явно собиралось что-то сделать с «Грозой» Джорджоне.

«Неужели правда говорят, что перед Рождеством бесы выходят наружу?» – Тициан перекрестился. Свеча вспыхнула, и Тициан вдруг сообразил: в темной одежде один из грумов принцессы и правда казался человеком без лица. Слуга внимательно рассматривал полотно Дзордзи при тусклом свете, затем пошарил на столе и взял в руки эскиз новой картины. В ярости Тициан метнулся, с разбегу прыгнул груму на плечи и скрутил ему руки.

– Почему здесь хозяйничаешь, паршивец? – прошипел он. Не отпуская запястья грума, силой отвел его туда, где лежала корабельная веревка, и связал ему руки за спиной. Затем грубо кинул слугу на солому и связал ему лодыжки.

– Или ты рассказываешь мне, что ты здесь делал, кто тебя подослал – все! Или я подожгу солому и закрою сарай, а сам пойду в замок. И никто не спасет тебя, клянусь!

– Умоляю, не делай этого! Меня послала принцесса, она заставила! Отпусти меня! Я ведь невольник, сжалься надо мной, ты же не злой человек!

Тициан беззлобно пнул грума ногой по тощему заду.

– Хватит петь жалостливые песни, разбойник. Рассказывай, что ты задумал, и побыстрее. И помни – я могу оценить, врешь ты или нет, ума хватит. От этого зависит твоя жизнь. Слушаю! – Тициан сел на табурет перед пленником, держа в руке свечу.

– Я не могу, я боюсь, принцесса мучает нас, – хныкал грум, сверкая белками. – Если бы ты знал, как она издевается над нами! Она очень, очень злая женщина! Ведьма!

– Это никак не объясняет, почему ты копался на моем рабочем столе и трогал картину. Быстро говори, а то получишь пинка посильнее.

– Только ничего не говори ей, умоляю! Лучше правда подожги, пусть я сгорю! А то она будет мучить меня каждый день… Если ты добрый, придуши меня сначала, перед тем как жечь, – заплакал грум.

– Хватит ныть! – рявкнул художник. – Говори по делу.

– Если ты отпустишь меня, я тоже спасу твою жизнь, клянусь!

– Ну-ка говори, зачем она тебя послала? И называй меня, как положено! Мессир!

– Слушаюсь, мессир. Мы приехали сегодня рано утром. Она велела мне пойти сюда и взять картину, пока вы в городе.

– Откуда она узнала, что я в городе?

– Мой брат следил за вами. Она сразу послала разведать, кто здесь. А мне велела найти картину Джорджоне и принести ей. Два дня назад принцесса была у Контарини и читала ваше письмо, мессир. Я сам видел, как она стащила его в кабинете сенатора.

– Значит, она только притворяется слепой? А сама видит все?

– Не все, но она видит. Она ведьма, правду я сказал вам, мессир, очень опасная. Не губите меня! Я рассказываю вам только чистую правду. И вы тоже берегитесь, принцесса может отравить, а может наслать убийц, и они будут пытать вас, чтобы вы рассказали, что стало с этим толстым синьором, который раньше был тут. Ей это важно, я говорю все, что знаю, клянусь своей жизнью, мессир! Только, пожалуйста, отпустите меня.

Тициан вздохнул, размышляя. Потом взял большой нож:

– Ладно. Я разрублю веревки. Но помни: у меня в руках тесак, так что если вздумаешь вытворить что-нибудь, тебе не поздоровится.

– Я не буду! Помилуйте, мессир.

– Пойдешь к своей госпоже и скажешь, что я внезапно вернулся, а ты убежал незамеченным. И пока что ваше дело надо отложить на завтра.

– А что дальше, мессир?

– Делай что хочешь, это меня не касается.

Тициан, не выпуская из рук нож, довел грума до ворот Верхнего замка и вытолкнул. Тот побежал вниз. Художник быстро вернулся, аккуратно свернул в трубку полотно Джорджоне красочным слоем наружу, радуясь, что фрагменты, которые он дописывал, успели просохнуть. Бережно обернул ее чистой холстиной. Он собрал свои эскизы, с сожалением окинул взглядом материалы, которые приходилось оставить, – и пошел в Азоло. Знакомому трактирщику Тициан дал денег и объяснил, что его обуяла такая тоска, что он хотел бы посидеть подольше с кружкой яблочного сидра и, возможно, захочет потом подремать на трактирной лавке.

Еще не рассвело, когда Тициан отправился в сторону Тревизо. Дальше его путь лежал в Венецию.

* * *

В дороге Тициану хорошо думалось о картине. Он нашел решение: на полотне будут изображены две Виоланты. Одна будет сидеть на саркофаге слева, одетая как невеста, серьезная, немного грустная. Другую он изобразит с правой стороны саркофага, это будет Виоланта в образе античной богини – обнаженная, утешающая, она будет держать в руке светильник, символ любви и вечной жизни. Ангел-младенец, черпающий живую воду из колодца-саркофага, как раз окажется между ними. «В Виоланте было все – и возвышенная душа, и то, что дает нам радость и утешение на земле. Может, так смогу отблагодарить ее за любовь», – грустно думал Тициан.

Венеция в рождественском убранстве поразила художнка. Как в детстве, когда он попал сюда впервые. Неужели в этом сказочном городе у него есть свой дом?

Он сразу пошел на Сан-Лио. Во дворе мастерской Джамбеллино Тициан напился из колодца и умылся, чувствуя себя провинившимся подмастерьем.

– Мастер дома? – спросил Тициан на кухне у Марии. Женщина всплеснула руками и обрадованно бросилась ему на шею.

– Да отдыхает он, Тициан, он сейчас часто отдыхает. – Впервые она назвала его по имени. – У тебя что, дело к нему?

– Да, дело есть, – поежился Тициан.

– Пойду спрошу. Да ты садись! Накормите-ка его как следует! – приказала Мария кухаркам.

– Не надо, дома поем. Вдруг он меня выгонит? – смутился художник. Ему было страшно.

– Не выгонит, – бросила Мария и пошла наверх.

Мастер принял его в своем старом кресле. Не найдя свободного места на столе, Тициан осторожно положил сверток с картиной на пол, потом встал на колени перед Джамбеллино.

– Пришел просить у вас прощения, мессир.

– Надо же, только молодые могут вставать на колени. Я бы не смог уже, – сказал Джамбеллино. – Но и ты вставай, ладно. Иди сюда, дай на тебя посмотреть. Каким же ты стал здоровым мужиком! Еще подрос, что ли? Повзрослел сильно, дай рассмотреть твое лицо. Но ты весь зарос, взгляд у тебя печальный и будто одичавший, хоть Иоанна Предтечу, явившегося из пустыни, с тебя пиши.

Тициан увидел, что Джамбеллино согнулся и стал бестелесным – маленьким и худым.

– Ну зачем ты явился ко мне, Тициан?

– Просить прощения за то, что… посмел встать на ваше место, – повторил молодой художник.

– Должен быть порядок во всем. Порядок – это и есть справедливость. Но в чем-то я тебя понимаю, ладно. Ну и что, снова хочешь быть моим помощником?

Тициан оторопел:

– Нет, мессир.

– Ладно. Это я шучу. Картину притащил, не вижу отсюда – что за картина?

– Это Джорджоне. Я ее дописывал, лаком покрывал.

– А, – легко вздохнул Джамбеллино. – Ведь я тоже еще работаю.

– Вы еще будете трудиться.

– Буду, но недолго.

– Если вы правда простили меня, мессир, я хотел еще попросить вас.

– Вот! Так просто ты не пришел бы! – неожиданно захихикал Джамбеллино. – Знаешь, Тициан, есть в тебе что-то простое, нахальное. Но иногда я думаю, глядя на тебя, что это и неплохо. Ну, говори.

– Я начал новую картину в честь Виоланты. Она погибла, знаете? – тихо спросил Тициан.

– Слышал. – Джамбеллино прикрыл глаза, будто от слабости. Беззвучно пошевелил губами, перекрестился. – Славная была девушка Виоланта.

– Можно мне взять для работы эскизы, которые я делал к ее портрету?

– Эскизы? – задумчиво повторил мастер, поворачиваясь в кресле, будто искал взглядом что-то поблизости. – Ну возьми. Если моя умница Мария их не сожгла, не засунула куда-нибудь. Мне они не нужны. Но лучше приходи завтра с утра, ищи сам и поболтаем еще.

Тициан приблизился к Джамбеллино, чтобы поцеловать ему руку.

– Иди-иди, – отстранил его мастер. – Завтра придешь.

* * *

Когда Тициан подошел к кварталу Сан-Самуэле, в улочках, на набережных и на мостах зажглись разноцветные фонари, освещая праздничное убранство города. Перед домом он остановился полюбоваться: как красиво здесь! Неужели он вернулся к себе? Дверь его дома тоже была украшена рождественской гирляндой.

В мастерской при свечах работал брат, напевая.

– Франческо, это я! Здравствуй, рыжий! – окликнул его Тициан. Тот сначала испуганно, потом радостно вскрикнул. Тициан осмотрелся: в мастерской было тепло и опрятно.

– Как ты вовремя! Господин сенатор Никколо Аурелио присылал людей, каждую неделю спрашивал о тебе. А недавно сам пришел. Сам! Деньги передал. Ты же не позаботился, – упрекнул брат. – У Аурелио свадьба будет во время карнавала, значит, уже через два месяца. Он говорил про какую-то твою картину и задаток за нее оставил.

– Будет ему к свадьбе картина – большая, необычная! Таких еще ни у кого не было. Как Алессандро? Где он?

– Люция, помощница, им занимается. Они сейчас в кухне, Люция читает ему.

– Читает?

– Она даже из Кадора свои книги привезла. Хорошо, когда читает мальчишке молитвенник. А то каждый вечер все вруна этого, Марко Поло по прозвищу Миллион. Они мне все уши прожужжали, верят всем его байкам, смехота! Ну пойдем же к ним, пока они спать не улеглись.

В кухне Тициан увидел две светловолосые головы, склоненные над книгой. Люция и Алессандро подняли глаза, Тициан шагнул к ним:

– Ну, накормите меня. Я домой вернулся.

Примечания

1

Яснейшая, сиятельная (итал.).

2

Или всё, или ничего (лат.).

3

Почести меняют нравы (лат.).

4

Любовь травами не лечится (лат.).

5

Талант часто вызывается к жизни несчастьями (лат.).

6

(Друг познается) по любви, нраву, словам, делам (лат.).

Content

Елена Селестин
Тициан. Любовь небесная – земная

Венера

Сатурн

Солнце

Луна

Марс

Меркурий

Юпитер

Примечания