Снегов Сергей

Отрывок

Сергей Снегов

Отрывок

Рассказ

Потом пошел мелкий сухой снег, фигуры прохожих возникали в белом сумраке, как тени, и полустертые пропадали среди неясно видневшихся домов. На повороте улицы, у линии железной дороги стоял закрытый магазин. Андрей смотрел на прохожих, взглядывал на часы. Стрелка ползла, как больная, — было всего десять часов. Время шло медленно — пока проходила минута, он успевал продумать десятки мыслей, видеть десятки образов. Его томило странное ощущение. Ему казалось, что все это уже было в его жизни и сейчас повторяется, лишь призрачно измененное в мелочах. Все было — и этот вечер, и такой необычный для Крайнего Севера густой снег, ровно падающий на землю, и черные лица домов с приглушенным сиянием окон, и даже эти согнутые, закутанные до глаз в теплые одежды, торопливо выплывающие из белого сумрака и торопливо пропадающие в нем одинокие фигуры прохожих. И сам он тоже уже стоял на этом месте, в парадной чужого дома. И его попеременно охватывали все те же чувства — отчаяние, тревога, восторг. Андрей знал, что это вздор, — ничего не было, ничто не повторялось. Но ему было приятно от этого чувства, он не хотел с ним расставаться.

Скоро свет в окнах погас — на электростанции, видимо, что-то случилось — и наступила черная темь, чуть-чуть освещенная мерцанием тихо падавшего снега. В темноте фигуры появлявшихся прохожих были еще спутанней, еще больше походили на унылые тени.

— Холодно! — сказал Андрей вслух и, только сказав это, почувствовал, что у него в валенках мерзнут пальцы.

Он затопал ногами, стараясь согреться, и тут же забыл об этом. А после из темноты выступил силуэт знакомой женской фигуры. Он торопился догнать ее, но парадная, где он прятался, была на другой стороне улицы — когда он поравнялся с женщиной, она уже пересекла железную дорогу и вступила на мост, висевший над Медвежьим ручьем.

— Здравствуй, Нина! — сказал он несмело, осторожно разглядывая ее.

. Она не повернула в его сторону головы, не ответила на приветствие. Он сдерживал шумно рвавшееся дыхание, старался шагать в лад с нею, рассматривал ее сбоку. Она была в беличьей шубке, в беличьей шапочке с длинными ушами, в меховых сапожках, отороченных белкой, — и серая, и молчаливая, тоже походила на тень, неслышно бредущую в тумане.

— Ты давно ждешь меня? — спросила она, не поворачивая головы.

— Нет, недавно, — ответил он неопределенно.

— Не лги! — сказала она гневно, обратив к нему сверкнувшие в темноте глаза. — Ты должен мне говорить правду.

— Я жду тебя около часу, — признался он.

Она снова отвернула голову и шла молча. В течение нескольких минут он слышал только скрипение сухого снега. Они проходили мимо черных домов, занесенных с северной и западной стороны до крыш снегом, и телеграфных столбов, превратившихся в снеговые курганы. Потом улица повернула налево, в сторону гор, и около двухэтажного дома, наглухо погребенного в снеговом холме, они остановились. В снегу был пробит оледеневший туннель для входа в дом, а вверху, поднимаясь прямо из снега, торчали трубы, выбрасывавшие светящийся в темноте дым, прорезанный острыми искрами. Она стояла, полускрывшись в туннеле, и глядела вниз, гладя беличьей рукавицей мех шубки.

— Нина, как ты себя чувствуешь? — спросил он, облизав схватившиеся на морозе губы.

— А как я должна себя чувствовать? Неужели ты не знаешь? — спросила она с гневом. — Меня иногда удивляет глупость твоих вопросов. Если бы ты был шестнадцатилетним мальчиком, то можно было бы допустить, что ты спрашиваешь по невежеству. Но ты должен сам знать. Я чувствую себя так, как должна чувствовать женщина, совершившая то, что я совершила. Тебя это устраивает?

Он молча смотрел в ее блестевшие в темноте глаза и чувствовал, что ему нужно оправдаться перед ней. И вместе с тем он знал, что любое его слово будет встречено гневом и укором. Он стоял и смотрел на нее. Он думал о том, что ей очень тяжело, что он в этом виноват и что в жизни его еще не было человека более дорогого, чем она.

— Чего ты молчишь? — спросила она резко.

— Я молчу оттого, что люблю тебя, Нина, — ответил он тихо.

Она зябко передернула плечами и вобрала голову в воротник шубки. На другой стороне улицы, свободной от снежных заносов, в окнах вспыхнул свет, и дома из угрюмых и черных стали обычными — светло-желтыми, легкими зданиями. На улице не было видно никого. Снег перестал валить, только мелкая, сверкавшая разноцветными огнями пыль еще наполняла воздух.

— Холодно. Когда я уходила из управления, было тридцать восемь градусов мороза, а сейчас, наверное, еще ниже, — сказал она. — Ты идешь домой или в клуб?

— Домой. Мне ни с кем не хочется разговаривать. Если бы не было так холодно, я гулял бы всю ночь.

— Этого ты не должен делать. Ночью будет еще холоднее.

— Да, и это меня сдерживает. На нашем проклятом севере даже прогуляться по воздуху можно лишь несколько дней в году.

— А раньше ты хвалил север и гулял в самые скверные погоды, даже в черную пургу. У тебя все дни годились для прогулок.

— Что же, это хорошо или плохо?

— Плохо. Ты должен думать не только о себе, но и обо мне. Разве мне приятно сидеть дома и знать, что ты в мороз бегаешь по улицам? Нет ничего проще, как застудить легкие.

— Обещаю тебе немедленно вернуться домой.

— Я не верю. Я лучше провожу тебя.

Они шли обратно по той же дороге. Нина взяла его под руку, Андрей чувствовал тепло от ее прикосновения. Тепло нарастало, распространялось по телу, доходило до сердца, было похоже на легкое опьянение, как после залпом выпитого стакана вина.

— Я плохо себя чувствую, — сказала Нина, когда они подходили к мосту. В голосе ее была почти детская жалоба. — Я не знала, что это так трудно вынести. Мне все противно — запахи, вид пищи, даже слова и звуки. Сегодня Иван Иваныч зашел к нам и стал кричать — ты ведь знаешь, он все время кричит. И его усы так шевелились, что меня чуть не вырвало. Если я закрою глаза, мне кажется, что все кругом приходит в движение и кружится, все время кружится. И мне постоянно чего-то хочется, я сама не знаю чего — все, о чем я подумаю, мне противно. Я словно голодная, но есть мне ничего не надо.

— Я слыхал — если беременность проходит тяжело, будет мальчик, — сказал он.

— Ах, боже мой, это все глупости. Как можно знать заранее, кто родится?

— Я знаю. Мальчик.

— Почему?

— Потому что я хочу мальчика. Толстого, сильного, веселого мальчика.

— А если девочка?

— Ну, что же. Кто будет, тот лучше. Но только тогда я постараюсь, чтоб следующий был мальчик.

— Боже мой, ты такой глупый, с тобой невозможно разговаривать.

— Но что же глупого в том, что я хочу мальчика? Это вполне разумное желание. Дети нужны. Помнишь, как на последнем хозяйственном активе начальник комбината сказал с гордостью: «Мы народили в этом полугодии пятьсот детишек, и процент рождаемости у нас, на Крайнем Севере, достиг самых высоких норм, известных мировой статистике». Я тоже хочу включиться и в это «мы», и в этот процент и опровергать законы мировой статистики. Нет, это не глупо.

— Глупо. Все страшно глупо. Как ты можешь говорить о ребенке, когда еще не решен вопрос, будем ли мы жить вместе?

— Для меня этого вопроса не существует. Будем жить вместе.

Нина остановилась и выдернула свою руку. Она воскликнула с болью и негодованием:

— Не смей так говорить, не смей, слышишь! Я знаю, я ужасная женщина, раз изменила Николаю с тобой. Но совесть у меня еще есть, я мучаюсь. И он мне дорог, я ежечасно вспоминаю его, говорю ему ласковые слова, да — ласковые, а тебе — плохие. Я мечтаю, чтоб он меня простил, хотя знаю, это невозможно. И я думаю только о том, чтоб не видеть тебя больше, никогда не видеть, никогда!

Она замолчала, подавляя рыдания. Андрей пробормотал, страдая за нее:

— Не надо, Нина, дорогая, успокойся. Поверь, я не лгу, — все, что ты сделаешь, будет хорошо. Я пойду на все, на что пойдешь ты.

Нина понемногу успокаивалась после вспышки, снова взяла его под руку. Она сказала устало:

— Ах, я не знаю, что я сделаю.

Андрей не удержался, он знал, что больше плакать она не будет:

— Я знаю, Нина.

Она повернула к нему измученное лицо:

— Ты знаешь? Ты так уверен во мне? Что же я сделаю, по-твоему?

— То, что заставит тебя сделать любовь. Не сердись на меня за эти слова, я не хочу тебя раздражать, но я спокоен — нет таких преград, чтоб были слишком трудны для любви. Настанет момент решения, и твои колебания разом кончатся. Я ничего не боюсь. Я знаю:

...Любовь сильнее,

Чем слово бога, крепче, чем скала,

И гибче, чем тростинка. Полюби —

И все тебе простится!

Так говорил в старые времена один соблазнитель влюбленной женщине. — Андрей продолжал с жаром, не давая ей прервать себя. — Он был прав, он был тысячу раз прав. Нет, разреши, я должен все высказать. Я знаю, ты любишь Николая, и это хорошо — Николай чудесный человек, у него к тому же такая трудная судьба. Но меня ты любишь больше, любишь по-другому, в этом вся суть. И хоть наши отношения названы грязным, мещанским словом «измена», они чисты и высоки самой чистой, самой высокой чистотой. Я тебе скажу одно — приедет Николай, я сам с ним поговорю, ему будет нелегко, но он поймет нас, я знаю!

Она зажала его рот рукавицей.

— А я знаю, что ты безумец, а я дура — позволяю тебе безумствовать. Сейчас ниже сорока, ты опять не надел шарфа и читаешь стихи на всю улицу. Ты знаешь сам, ледяной воздух нельзя глотать ртом! Это же не Ленинград. Скажи, почему ты не надел шарфа?

— Когда я выходил, было тепло, — сказал он, оправдываясь.

В центральной части поселка было много света, теперь он видел ее всю. Она казалась совсем больной, под глазами у нее лежали черные круги, губы вспухли, глаза лихорадочно блестели. Впереди них двигалась парочка — мужчина и женщина, они не торопились, склонялись друг к другу головами, приглушенно смеялись. Девушка, почти девчонка, одетая в тяжелый мужской костюм — ватные брюки, шапку, доху — прогуливалась с пареньком. Немного обогнав парочку, Андрей оглянулся — парень, остановившись, крепко целовал свою подругу. Андрей рассмеялся.

— Ты чего?

— Нет, так — мыслям.

— Каким мыслям?

— Я раньше думал, что любить можно только на юге, где есть подходящая обстановка: цветы, тепло, деревья, а зимой легкий морозец градусов не ниже двадцати. Мне казалось, что ледяная пурга, мороз и вечная темнота полярной ночи тушат любовь, как вода свечу. Короче, я думал, что любовь имеет тонкую анатомию и нуждается в хорошей декорации, как посредственная актерская игра. А любовь груба, у нее железные мускулы. Смотри, пар от моего дыхания падает вниз, так быстро в нем срастаются льдинки. А этот паренек целуется с таким усердием, что его губы могут примерзнуть к ее губам.

— Нет, ты совсем глупый! Ты замечаешь странности в других и радуешься им, как ребенок. Разве ты не помнишь, как мы первый раз поцеловались?

— Помню. Это была адская погода. Мороз пятьдесят два градуса и ветер пять метров в секунду. Достаточно было две минуты постоять на ветру — и кожа становилась белой. Какое там адская! Самый отпетый грешник не сумел бы целую вечность выдерживать такую погоду. Ты оттолкнула меня, рассердилась, потом обняла.

— Ты был, словно пьяный. Ты сорвал с меня шарф, я выставила лицо на ветер и сама этого не заметила, пока ты не спохватился. И ты целовал меня крепче, чем этот паренек свою девочку. Разве ты тогда боялся, что твои губы примерзнут к моим губам?

— Нет, нисколько. Твои губы были так теплы, что мне казалось, будто это все происходит в Крыму, под тополями или кипарисами. Или на лучшей в мире реке Фонтанке. Я весь горел. Разве такие порывы можно охладить каким-то жалким морозом в пятьдесят два градуса с ветром в пять метров в секунду?

— Да. И ты стал лицом к ветру, чтоб он не обжигал меня, и на твоих щеках от нашего дыхания сел густой иней. Я тоже все заметила.

— А ты прижалась голой щекой к моей щеке. А потом ты сняла рукавицы и обняла мою шею обнаженной рукой, отчего пальцы твои тут же свело.

— Они у меня весь вечер болели. Ах, боже мой, Андрей, какие мы глупости говорим, когда нам нужно рассуждать о серьезных вещах, о жизни нескольких человек. Нет, мы ведем себя, как дети.

Около здания управления им встретился знакомый, толстый диспетчер Симонов — он выскочил из двери, надевая на ходу пальто. Андрей наклонил голову, чтоб не встречаться с ним глазами. Симонов ошеломленно стоял на месте, глядел им вслед, забыв одеться: его пальто висело, надетое на одну руку. Андрей поморщился.

— Ты чего? — спросила Нина, подняв на него усталые глаза.

— Знаешь, нам лучше, как раньше, ходить по железной дороге. Здесь могут встретиться знакомые.

— И это тебя смущает? Того, что произошло, нам не скрыть — через месяц все узнают.

— Но этот месяц ты проживешь спокойно, огражденная от сплетен.

— Я его спокойно не проживу. Я потеряла спокойствие с той минуты, как поцеловала тебя. А что будут говорить люди, мне все равно. Я скажу о себе хуже, чем они скажут.

У дома Андрея они остановились. Тучи разошлись, в небе играло неяркое сияние. Нина положила голову на грудь Андрея и молчала. Он гладил ее рукавицей, прижимал к себе. От ее близости у него захватывало дыхание.

— Иди домой, — сказала она, отстраняя его.

— Я не пойду. Я провожу тебя назад.

— Послушай, это нелепо. Я провожаю тебя, ты провожаешь меня, совсем как если бы нам было по двадцать лет и мы гуляли вдоль твоей любимой Фонтанки. Сейчас мороз.

— Ну, и что же? Я не могу оставить тебя одну ночью. Не спорь, Нина, я пойду.

— Тогда зайди домой и надень шарф. Я не могу смотреть на твою открытую шею.

— Мне не холодно.

— Почему ты не исполняешь мои просьбы? Разве тебе приятно мучить меня? Иди, я подожду.

Когда он возвратился, она стояла у столба, прислонившись к нему головой. Он тронул ее рукой, она повернула к нему усталое лицо с лихорадочно блестевшими глазами. На щеке у нее виднелось белое пятно.

— Нина, ты ведь обморозилась, — сказал он испуганно, оттирая ей щеку.

Она покорно поворачивала голову, подставляя обмороженное место, а потом схватила и поцеловала его руку.

— Теперь хорошо, — сказал он.

— Да, хорошо. У тебя всегда теплые руки. Помнишь, в ту пургу ты потерял одну рукавицу и прятал руку в рукав. У тебя даже тогда она была теплее, чем у меня в рукавицах. Почему это так?

— Горячий человек. Когда дышу на морозе, пар идет.

— Нет, не шути, я серьезно.

— И я серьезно. Тебе не холодно? Ветер сейчас прямо в лицо.

— Нет, не холодно. Ты не говори так много, ты простудишь легкие. Лучше будем опять идти молча.

Они медленно шли и молчали. И в этом молчании было столько значения, оно было полно такого чувства, содержало в себе столько дел, мыслей, переживаний, одновременно возникавших у них обоих, что они молчанием вели между собой оживленный, серьезный, захватывающе интересный разговор. Они шли одни по ярко освещенной улице, до ночной смены было больше часа. Начал появляться морозный туман, фонари светили сквозь мутную дымку — верный признак, что температура упала ниже сорока. И, как всегда при сильных морозах, полярное сияние тускнело и гасло, становилось неопределенным свечением угрюмо-черного неба, смотревшего сотней неярких звезд на заваленную снегом землю.

У ее дома они снова остановились. Она протянула ему руки в рукавицах, он крепко сжал их.

— Иди, Нина, иди! — сказал он, стараясь сделать шумно рвавшееся наружу дыхание маленьким и тихим. — Больше тебе стоять нельзя.

— Да, нужно идти. Так трудно тебя отпускать, если бы ты знал.

Она втянула Андрея в снеговой туннель, ведший в парадную, и, прислонившись спиной к обледенелому снегу, обняла его за шею.

— Не сердись на меня, Андрей! — сказала она умоляюще. — Я тебе много плохого говорила, ах, я такая злая и несправедливая сейчас ко всем. Я хожу, как сумасшедшая, это даже другие замечают. Но ты не сердись на меня. Хорошо, родной мой, милый мой мальчик?

— Я не сержусь. Как ты могла это подумать? Я понимаю тебя. Я ведь сам во всем виноват, сердиться мне, если уж сердиться, нужно на себя.

— Ты ни в чем не виноват. Ни в чем! И я злюсь не за то, что у нас случилось. Нет, Андрей, нет. Я тебе скажу все, все, чтоб ты знал. Я люблю тебя, так люблю, что все другое забываю. Я подбираю лекарства для экспедиции, пишу рецепты, сижу на заседаниях, а думаю только о тебе, только о тебе. Я стараюсь представить, что ты делаешь, с кем разговариваешь, о чем думаешь. Я вижу тебя всюду, что бы я ни делала. Я вспоминаю Николая, мне страшно, сколько придется пережить, когда он приедет, а сквозь все мои мысли вдруг проступишь ты, и я уже вижу только твое лицо, твою улыбку, слышу твой голос. И я начинаю разговаривать с тобой, говорю тебе нежные слова, такие слова, которых никогда не могу сказать при встрече. И я злюсь на себя и прихожу в отчаяние, что так тебя люблю. Нет, ты этого не можешь понять!

Он обнимал и. гладил ее, она оттолкнула его, говорила, не останавливаясь, — ей нужно было высказаться.

— Я сидела в управлении, было важное совещание. И все было хорошо до девяти часов. Но в девять я подумала, что ты вышел и ждешь меня где-нибудь на морозе, и больше ни о чем не могла думать. Я воображала себе, где ты стоишь, какой у тебя вид и что ты, наверное, опять вышел без шарфа. Ты знаешь, я просто ненавидела тебя за то, что ты забыл надеть шарф.

— Но ведь было тепло, когда я выходил.

— Ну, вот видишь, ты совсем не думаешь о себе! Сейчас тепло, а через час мороз или пурга. А я все время думаю, что ты что-то делаешь себе во вред, и так терзаюсь, что ни о чем другом не могу думать. Милый мой, милый мой, я так тебя люблю!

Он долго целовал ее, все больше хмелея с каждым поцелуем, и прошло несколько минут, прежде чем она нашла в себе силы оторваться от него.

— До свидания! Не сердись на меня.

— До свидания! Я не сержусь.

Он шел назад, пошатываясь, как пьяный или больной, спотыкался, останавливался посреди дороги около столба или снегового сугроба. Он не помнил своих движений. Он вдруг открыл, что сидит в снегу у линии железной дороги, словно ожидая поезда. На электростанции загудел полуночный гудок, и на улице появились люди, шедшие со смены. Он никого не замечал, ни на что не смотрел. И мысли, и чувства его были так же хаотичны и спутанны, как и его движения, и все они были поглощены огромным всеподавляющим сознанием какого-то необыкновенного счастья. Только у двери своей квартиры, уже взявшись рукой за звонок, он попытался отдать себе отчет в происходящем. Нет, в самом деле, что случилось? Почему он ходит, как человек, подлинно сошедший с ума? Отчего он так глупо, так полно, так великолепно счастлив? Ничего не случилось. Все было так, как оно бывает теперь у них каждый день. Он встретил ее и проводил домой, потом она его проводила обратно, потом он проводил ее еще раз. Она сначала разговаривала с ним резко, затем попросила прощения. Больше ничего. Кусок жизни, отрывок, нечто без начала и конца, ничего не решающее, ничего не открывающее. Все, что было запутанного, и мучительного, и прекрасного, осталось запутанным, мучительным и прекрасным. Да, сложная штука жизнь. Хорошая штука жизнь. Люблю, люблю!

Content

Снегов Сергей Отрывок

Сергей Снегов Отрывок Рассказ