Филип Пулман

Книга пыли. Прекрасная дикарка

© 2017 by Philip Pullman

© А. Блейз, А. Осипов, перевод на русский язык

© ООО «Издательство АСТ», 2018

* * *

Посвящается Джуд

«Мир безумен, еще безумнее, чем мы думаем,

Неисправимо пестр…»

– Луис Макнис[1], «Снег»

Часть первая. «Форель»

Глава 1. Зал-на-террасе

В трех милях вверх по Темзе от центра Оксфорда, вдалеке от людного участка реки, где Иордан, Габриэль, Баллиол и еще пара дюжин именитых колледжей состязались за первенство на веслах, – в общем, там, откуда город казался лишь толчеей башен и шпилей, вздымающихся над туманным лугом Порт-Медоу[2], – стоял монастырь Годстоу[3], где кроткие монахини предавались своим богоугодным делам; а напротив монастыря, через реку, расположился трактир «Форель».

Трактир, привольно раскинувшийся на берегу, был старый, каменной кладки, большой, но уютный. Над рекой тянулась терраса, где расхаживали павлины (одного звали Норман, другого – Барри), бессовестно подкрепляясь закусками со столиков и время от времени задирая головы, чтобы испустить свирепый и бессмысленный вопль. Имелся в трактире и закрытый бар, где местные сливки общества, если можно так назвать университетских профессоров, собирались, чтобы выкурить трубочку за кружкой эля; и бар открытый, где лодочники и батраки с окрестных ферм посиживали у камина и поигрывали в дартс, сплетничали за стойкой, заводили шумные споры или просто потихоньку заливали глаза; имелась кухня, где жена трактирщика каждый день готовила бычью ногу на вертеле, вращая его над очагом при помощи хитроумной системы цепей и блоков; и, наконец, имелся мальчик на побегушках, Малкольм Полстед.

Малкольм – одиннадцати лет от роду, рыжий, невысокий и крепко сбитый – был сыном трактирщика, единственным ребенком в семье. Он вырос любознательным и дружелюбным, и в улверкотской начальной школе[4], куда он ходил, всего за милю от дома, друзей у него хватало, но все-таки больше всего Малкольм любил играть сам по себе, со своим деймоном Астой. У них была лодка – каноэ с гордым именем «La Belle Sauvage» – что по-французски означало «Прекрасная дикарка». Один приятель-весельчак решил, что выйдет забавно, если переправить «v» на «s», и «Дикарка» превратилась в «Сосиску». Малкольм попытался закрасить царапины и некоторое время терпеливо трудился, но после третьего слоя краски рассвирепел и столкнул того придурка в воду, после чего они заключили перемирие.

Как и всякому сыну трактирщика, Малкольму приходилось помогать родителям: мыть посуду, разносить полные тарелки и кружки и забирать со столиков опустевшие. Это его ничуть не огорчало: работа есть работа. Только одно портило ему жизнь – судомойка Элис, высокая худющая девица с темными волосами, которые она зачесывала назад и собирала в жидкий хвостик. Ей было всего пятнадцать, но на лбу и в уголках рта уже наметились складки – так часто она хмурилась от досады на саму себя. Малкольма она принялась дразнить с первого же дня, как устроилась на кухню: «Эй, Малкольм, а как твою подружку звать? Что значит “нет подружки”? А с кем это ты гулял вчера вечером? Ну и как, поцеловал ее? Ты что, еще ни разу не целовался?» Он долго старался не обращать внимания, но в конце концов не вытерпела Аста: накинувшись на деймона Элис, она швырнула этого тощего галчонка прямо в лохань с мыльной водой и принялась кусать и трепать, пока Элис не завизжала и не запросила пощады. Потом она, конечно, нажаловалась матери Малкольма, но та заявила: «Поделом тебе! Не жди, что я тебя пожалею. И впредь держи свой бесстыжий язык за зубами».

С тех пор Элис помалкивала. Они с Малкольмом старательно не замечали друг друга: он ставил стаканы на сушилку, она брала их и мыла, а он вытирал и нес обратно в бар – и все это в полном молчании, не обменявшись ни словом, ни взглядом. Малкольм не то что говорить – даже думать о ней не желал.

Но вообще трактирная жизнь была ему по душе. Особенно разговоры, которые иногда удавалось подслушать. Интересно было все, о чем бы ни толковали завсегдатаи, – о продажных чиновниках из Комиссии по очистке рек, о правительстве, которое, очевидно, состояло сплошь из беспомощных идиотов, или, что было лучше всего, о философских материях. Например, что старше – Земля или звезды?

Беседы такого сорта порой настолько его захватывали, что, устав стоять с пустыми стаканами в руках, Малкольм пристраивал их на стол и встревал в разговор – но сперва непременно прислушивался и старался вникнуть. Многие ученые из университета, да и прочие посетители знали его в лицо и по имени и не скупились на чаевые, но Малкольм никогда не стремился разбогатеть: деньги, полученные от чужих щедрот, казались ему милостью судьбы, он привык считать себя везунчиком, и впоследствии это пошло ему на пользу. Будь он из тех мальчишек, к которым прилипают клички, его наверняка прозвали бы Профессором, но Малкольм был не из таких. Когда его замечали, он людям нравился, да только замечали его нечасто, – и это тоже оказалось к лучшему.

Еще один мир, в котором Малкольма считали своим, лежал по ту сторону реки, сразу за мостом, до которого от трактира рукой было подать, – в серых каменных зданиях, среди зеленых полей, ухоженных садов и огородов монастыря святой Розамунды[5]. Монахини сами обеспечивали себя почти всем необходимым: выращивали овощи и фрукты, держали пасеку, шили великолепные церковные облачения и продавали их за золото, не стесняясь торговаться. Но все же и у них порой возникала нужда в услугах расторопного мальчишки: то сбегать с поручением, то починить стремянку под надзором пожилого плотника Тапхауса, то принести рыбу из Медли-Пондс, рыбацкой заводи чуть ниже по течению. «Прекрасная дикарка» тоже помогала добрым монахиням: не раз и не два Малкольм отвозил сестру Бенедикту на станцию почтовых дирижаблей с драгоценной посылкой – епитрахилями, ризами или казулами для епископа Лондонского, который, судя по всему, носил свои облачения, не снимая ни днем, ни ночью (иначе совершенно непонятно, почему они так быстро изнашивались). И в каждой такой неспешной поездке вниз по реке и обратно Малкольм узнавал много нового.

– Сестра Бенедикта, а как это у вас ихние посылки так аккуратно выходят? – спросил он однажды.

– Их посылки, – поправила сестра Бенедикта.

– Ага, их. Как это они выходят так аккуратно?

– «Такими аккуратными», Малкольм.

Малкольм не обижался. Это была игра, в которую они с сестрой Бенедиктой играли уже давно. Но последнее замечание его смутило:

– Я думал, «аккуратно» тоже можно.

– Все зависит от того, что ты хочешь назвать аккуратным: сам процесс или его результат.

– Ну ладно, неважно, – сдался Малкольм. – Я просто хотел спросить, как это вы… их так ловко заворачиваете.

– Когда в следующий раз буду собирать посылку, обязательно тебе покажу, – пообещала сестра Бенедикта и слово свое сдержала.

Малкольм обожал монахинь – за то, что они вообще всё делали аккуратно, и за то, с какой любовью сажали плодовые деревья вдоль шпалер у солнечной стены сада, и за прелестные голоса, которыми возносили хвалы Господу в общем хоре, и за все те маленькие благодеяния, которые они оказывали разным людям. И разговаривать с ними о религии было интересно.

– А вы знаете, что в Библии сказано, будто Бог сотворил мир всего за шесть дней? – спросил он однажды старенькую сестру Фенеллу, заглянув на кухню, чтобы помочь ей с готовкой. Монастырская кухня была огромная, с высокими потолками.

– Так оно и было, – подтвердила сестра Фенелла, вымешивая тесто.

– А откуда же тогда взялись все эти ископаемые, которым уже сто мильонов лет?

– Ах, это! Ну, видишь ли, в те времена дни были куда длиннее, – пояснила монахиня. – Ты уже нарезал ревень? Давай не зевай, а то я тебя обгоню. Тесто уже готово.

– А почему мы режем ревень этим ножом, а не старыми? Старые острее.

– В ревене – щавелевая кислота, – ответила сестра Фенелла, выкладывая тесто на противень. – Поэтому его лучше резать нержавеющей сталью. Подай-ка мне сахар.

– Щавелевая кислота, – повторил Малкольм, с удовольствием пробуя новые слова на вкус. – Сестра Фенелла, а что такое казула?

– Это такое церковное облачение. Священники надевают казулу поверх стихаря.

– А почему другие сестры шьют, а вы – нет?

Деймон сестры Фенеллы, белка, сидевшая рядом с ней на спинке стула, тихонько зацокал.

– Каждый делает, что умеет, – ответила монахиня. – В вышивке я не сильна. Только посмотри, какие у меня толстые пальцы! Зато сестры хвалят мои пироги.

– И мне ваши пироги нравятся, – сказал Малкольм.

– Спасибо, мой хороший.

– Почти такие же вкусные, как мамины. Только у мамы они пышнее. Наверное, вы тесто тоньше раскатываете.

– Да, наверное.

На монастырской кухне ничего не пропадало зря. Из обрезков теста, оставшихся от пирогов с ревенем, сестра Фенелла налепила корявеньких крестиков, пальмовых ветвей и рыбок, украсила их смородиной, посыпала сахаром и поставила печься на отдельном противне. Кресты, ветви, рыбки – все имело свой религиозный смысл, но из-под рук сестры Фенеллы они все выходили почти одинаковыми («Видишь, какие толстые у меня пальцы!»). Малкольму удавалось лучше, но ему пришлось как следует вымыть руки, прежде чем его допустили к тесту.

– А это печенье кто-нибудь ест? – поинтересовался он.

– О, рано или поздно съедают все до крошки. Гости иногда не прочь получить что-нибудь к чаю.

Монастырь стоял у моста, так что мимоезжих путников здесь хватало, и многие заворачивали к сестрам переночевать. «Форель», разумеется, тоже не жаловалась на недостаток гостей: каждый вечер в трактире оставались на ночь человека два-три, а с утра Малкольм подавал им завтрак, но все это были рыбаки или «коммерсанты», как называл их отец, – разъездные торговцы курительным листом, скобяным товаром или всякой технической всячиной, полезной в фермерском хозяйстве. В монастыре же останавливались гости куда более важные: высокородные дамы и господа, порой даже епископы или священники, – короче, все те знатные особы, которые не имели связей с университетом и не могли рассчитывать на гостеприимство в одном из городских колледжей. Однажды даже приехала настоящая принцесса и осталась на целых шесть недель, но Малкольму удалось увидеть ее только дважды. Принцессу отправили в монастырь в наказание. Ее деймон-горностай злобно скалился на всех и рычал.

Малкольм помогал управляться и с этими гостями: ходил за лошадьми, чистил обувь, носил письма и иногда получал монетку-другую. Все деньги отправлялись в жестяного моржа-копилку, стоявшего дома, у него в комнате. Малкольм нажимал моржу на хвост, чтобы тот разинул пасть, и просовывал монетку между клыками, один из которых когда-то отломался, но был приклеен на место. Сколько там уже набралось денег, Малкольм не знал, но морж был увесистый. Когда-нибудь накопится столько, что можно будет купить ружье… Только, наверное, придется еще подождать, потому что вряд ли отец разрешит.

А пока мальчик разглядывал путников, простых и знатных, – смотрел и учился. Пожалуй, думал он, нигде в целом свете не узнаешь столько всего о жизни, как здесь, в этой маленькой излучине реки с трактиром на одном берегу и монастырем – на другом. Рано или поздно он вырастет и станет помогать отцу за стойкой, а потом, когда родители состарятся, дело перейдет к нему. Малкольма это вполне устраивало. Если уж суждено стать трактирщиком, то места лучше «Форели» и не придумаешь. Здесь можно посмотреть на мир, не сходя с места, и всегда найдется с кем поговорить: ученые и всякие интересные люди захаживали сюда часто. Но на самом деле мальчику хотелось совсем другого. Будь его воля, он бы сам стал ученым – занялся бы астрономией или экспериментальной теологией и совершал бы великие открытия, проникая в тайную суть вещей. Вот бы какой-нибудь философ взял его в ученики – до чего было бы здорово! Да только об этом и мечтать не стоило: улверкотская начальная школа готовила будущих ремесленников или, в лучшем случае, клерков, и уже в четырнадцать лет выпускала своих питомцев во взрослый мир, – а стипендию простому мальчишке с лодкой, пусть и смышленому, никто, конечно, не даст.

* * *

Настала и перевалила за середину зима, и вот однажды вечером в трактир вошли трое, не похожие на обычных посетителей. Они приехали на антарном автомобиле и направились прямиком в Зал-на-Террасе – самый маленький обеденный зал, выходивший окнами на террасу, откуда открывался вид на реку и монастырь. Этим залом в конце коридора даже летом почти никто не пользовался: окошки там были маленькие, а двери на террасу, вопреки названию, не было вовсе.

Малкольм уже доделал свое единственное, да и то совсем крошечное, домашнее задание (по геометрии) и с большим аппетитом поужинал ростбифом, йоркширским пудингом и печеным яблоком с кремом на закуску, когда отец окликнул его из бара.

– Пойди спроси, чего желают те джентльмены в Зале-на-Террасе, – велел он. – Сдается мне, они иностранцы и не знают, что напитки надо заказывать у стойки. Ждут, пока их обслужат.

Малкольм обрадовался: это было что-то новенькое. Войдя в маленький зальчик, он обнаружил, что трое джентльменов (а по ним было сразу видно, что они не из простых) столпились у окна и разглядывают что-то снаружи.

– Чем могу вам помочь, джентльмены? – спросил он.

Гости тут же, как по команде, отвернулись от окна. Двое заказали кларет, третий пожелал порцию рому. Когда Малкольм вернулся с напитками, джентльмены спросили, можно ли здесь поужинать, и если да, то что сегодня подают.

– Ростбиф, сэр. Очень вкусный. Честное слово, я сам только что ел.

– О, le patron mange ici?[6] – промолвил самый пожилой из троих, вслед за остальными придвигая стул поближе к столику. Его деймон, красивый черно-белый лемур, спокойно сидел у него на плече.

– Я здесь живу, сэр. Мой отец – хозяин «Форели», – объяснил Малкольм. – А мать готовит.

– Как тебя зовут? – спросил другой, самый высокий и худой из гостей, похожий на ученого, с густой седой шевелюрой и деймоном-вьюрком.

– Малкольм Полстед, сэр.

– Что это там, за рекой, Малкольм? – спросил третий, черноусый, с большими темными глазами. Какой у него был деймон, Малкольм не понял: тот лежал на полу, свернувшись клубком.

Само собой, на дворе уже стемнело, и гости не могли разглядеть за рекой ничего, кроме тусклых витражных окон часовни да фонаря, день и ночь горевшего над воротами.

– Это монастырь, сэр. Там живут сестры ордена святой Розамунды.

– А что это за святая?

– Не знаю, я у них никогда не спрашивал. Только видел картинку на витраже. Такая, знаете, большущая роза – и святая Розамунда там стоит, прямо внутри. Может, ее в честь этой розы и назвали. Надо будет спросить сестру Бенедикту.

– Так ты с ними знаком?

– Да я с ними каждый день вижусь, сэр. Ну, почти каждый. Помогаю им немного – ну, знаете, то да се.

– А скажи-ка, к этим монахиням кто-нибудь приезжает? – спросил пожилой джентльмен. – Бывают у них посетители?

– Бывают, сэр, и частенько. Кто только не ездит. Вы уж простите меня, сэр, но что-то тут совсем холодно. Вы не против, если я разожгу камин? А нет, так, может, в бар перейдете? Там тепло и славно.

– Спасибо, Малкольм, но мы останемся здесь. А вот камин и впрямь не помешает.

Малкольм чиркнул спичкой, и огонь тотчас занялся. Отец умел укладывать дрова – Малкольм не раз наблюдал, как он ловко это делает. И подбрасывать новые не придется: и так хватит на весь вечер, даже если гости засидятся.

– Много сегодня народу? – спросил темноглазый.

– Человек десять, сэр. Как обычно.

– Хорошо, – кивнул пожилой. – Ну что ж, пора отведать пресловутого ростбифа.

– Не желаете начать с супа, сэр? У нас сегодня пряный с пастернаком.

– Почему бы и нет. Неси три порции, а уж после супа – этот ваш знаменитый ростбиф. И еще бутылку кларета.

Малкольм очень сомневался, что пресловутый ростбиф так уж знаменит, – должно быть, это просто фигура речи. Тем не менее, он повернулся и поспешил на кухню – взять чистые приборы и передать матери заказ.

– Они и сами все знали про монахинь, – шепнула ему на ухо Аста, в образе щегла порхавшая у него над головой.

– Тогда зачем спрашивали? – поинтересовался Малкольм, тоже шепотом.

– Они нас проверяли. Хотели узнать, скажем ли мы правду.

– Интересно, что им надо?

– На ученых они не похожи.

– А по-моему, похожи. Что-то в них такое есть…

– Знаешь, на кого они похожи? – перебила Аста. – На политиков!

– А откуда ты знаешь, как выглядят политики?

– Просто чувствую.

Малкольм не стал с ней спорить. Во-первых, было не до того – другие посетители тоже ждали, когда их обслужат. А во-вторых, чутью Асты он доверял. Сам он редко что-то такое чувствовал: ему просто нравились все, кто обращался с ним по-доброму. А вот у деймона была хорошая интуиция, и Малкольм много раз имел возможность в этом убедиться. Хотя, конечно, они с Астой все равно были одно целое, так что хорошая интуиция, по большому счету, принадлежала ему – точно так же, как Аста, по большому счету, разделяла все его симпатии.

Отец Малкольма сам отнес заказ в Зал-на-Террасе и откупорил для гостей бутылку вина. Малкольм еще не научился управляться с тремя горячими тарелками одновременно. Вернувшись в главный бар, мистер Полстед поманил сына пальцем и спросил вполголоса:

– О чем эти джентльмены с тобой говорили?

– Спрашивали про монастырь.

– Они хотят еще с тобой побеседовать. Сказали, ты умный мальчик. Будь повежливее с ними. Знаешь, кто они?

Малкольм вытаращил глаза и покачал головой.

– Тот, что постарше – лорд Наджент. Бывший лорд-канцлер Англии.

– Откуда ты знаешь?

– Узнал его по портрету в газете. Ну все, иди. Скажи им все, что они хотят узнать.

Малкольм двинулся по коридору под шепот Асты:

– Вот, видишь? А я тебе что говорила? Сам лорд-канцлер Англии!

Гости уже приступили к ростбифу (мама Малкольма положила им двойные порции). Они негромко переговаривались между собой, но как только Малкольм вошел, сразу умолкли.

– Я просто хотел спросить, не темно ли вам тут, господа, – сказал он. – Если угодно, могу принести масляную лампу на стол.

– Через минуту эта идея станет просто замечательной, – ответил тот, в ком отец опознал лорда-канцлера. – Но сначала скажи мне, Малкольм, сколько тебе лет?

– Одиннадцать, сэр.

Возможно, его полагалось называть «милорд», но бывший лорд-канцлер Англии, похоже, не возражал и против «сэра». Должно быть, предположил Малкольм, он хочет остаться неузнанным, а потому только рад, что к нему не обращаются по всем правилам.

– А в какую школу ты ходишь?

– В улверкотскую начальную, сэр. Это напротив Порт-Медоу.

– И чем же ты будешь заниматься, когда вырастешь?

– Скорее всего, стану трактирщиком, сэр, как мой отец.

– Отличная работа. Мне всегда казалось, трактирщикам интересно живется.

– Я тоже так думаю, сэр.

– Каждый день видишь самых разных людей, и все такое…

– Точно, сэр. К нам и ученые из университета приходят, и лодочники со всей округи.

– Жизнь так и кипит, верно? Каждый день что-нибудь да происходит?

– Да, сэр.

– И вам отсюда все хорошо видно. Видно, кто проплывает по реке…

– Самое интересное происходит на канале, сэр. Во-первых, там все время плавают цыганские лодки – туда-сюда, туда-сюда. Особенно в июле, когда Конская ярмарка, – тогда они наезжают целыми толпами.

– Конская ярмарка… цыгане, говоришь?

– Да, они отовсюду съезжаются на ярмарку. Кто покупает лошадей, кто продает.

– А монахини в монастыре? – вмешался джентльмен, похожий на ученого. – На что они живут? Делают духи на продажу?

– Нет, они овощи выращивают, – ответил Малкольм. – Моя мама всегда покупает овощи и фрукты в монастыре. И мед. А, да, они еще шьют и вышивают одежду для священников. Казулы и все такое. По-моему, им за это очень неплохо платят. По крайней мере, деньги у них точно водятся, а иначе как бы они покупали рыбу в Порт-Медоу?

– Ты говоришь, в монастыре бывают гости, – подал голос бывший лорд-канцлер. – А скажи-ка, Малкольм, что за люди обычно туда приезжают?

– Ну, иногда какие-то дамы… молодые леди… Иногда – старые священники. Может, даже епископы. Наверное, они приезжают отдохнуть.

– Отдохнуть?

– Так мне сестра Бенедикта сказала. Она говорит, в старину, когда еще не было ни трактиров вроде нашего, ни гостиниц, ни тем более больниц, люди часто останавливались на постой в монастырях и аббатствах. Но теперь так обычно делают только священники, ну и, может, монахини из других мест. Приезжают отдохнуть после болезни. Она сказала, это нужно для реко… ково…

– Для реконвалесценции, – подсказал лорд Наджент.

– Да, сэр, вот именно это слово. В общем, чтобы поправиться.

Последний из троих, темноглазый, покончил со своим ростбифом и положил вилку и нож.

– А сейчас там кто-нибудь гостит? – спросил он.

– По-моему, нет, сэр. Если только не сидит все время в доме… Вообще, гости обычно любят гулять в саду, но погода в последние дни не очень, так что… Не желаете ли пудинг, господа?

– Смотря что вы тут называете пудингом.

– Печеные яблоки с заварным кремом. Яблоки из монастырского сада.

– Было бы досадно так и не попробовать, – заметил ученый. – Неси свои яблоки с кремом.

Малкольм подошел ближе к столу и начал собирать тарелки и приборы.

– Ты всю жизнь тут живешь, Малкольм? – спросил лорд Наджент.

– Да, сэр. Я и родился здесь.

– Значит, с монахинями ты знаком уже давно. Скажи, за все это время тебе хоть раз доводилось видеть, чтобы они ухаживали за младенцем?

– Вы хотите сказать, за совсем маленьким ребенком, сэр?

– Да. Не таким большим, чтобы ходить в школу. Возможно, даже грудным. Ну так что?

Малкольм глубоко задумался.

– Нет, сэр, ни разу такого не было, – наконец, промолвил он. – Знатные дамы и господа у них бывали… ну, и священники… но маленьких детей я не видел.

– Ясно. Спасибо, Малкольм.

Малкольм растопырил пальцы и ухитрился подхватить все три бокала под донышки одной рукой. В другой руке он уже держал стопку тарелок.

– Грудной ребенок? – прошептала Аста по дороге в кухню.

– Тут какая-то тайна, – с явным удовольствием откликнулся Малкольм. – Может, это сирота.

– Или что похуже, – мрачно добавила Аста.

Малкольм поставил тарелки на сушилку (как обычно, не удостоив Элис даже взгляда) и сообщил, что джентльмены желают пудинг.

– Твой отец утверждает, что один из них – бывший лорд-канцлер, – заметила мать, раскладывая по мискам печеные яблоки.

– Они расспрашивают про монастырь.

– Справишься? Смотри, а то миски горячие.

– Ничего, зато маленькие. Я донесу.

– Будем надеяться. Если уронишь яблоки лорда-канцлера, попадешь в тюрьму.

Малкольм справился с мисками на «отлично», хотя по дороге они и вправду сильно нагрелись. Джентльмены больше ни о чем не спрашивали, только заказали кофе, и Малкольм принес им масляную лампу, а потом поспешил на кухню за чашками.

– Мам, ты ведь знаешь, что к монахиням иногда приезжают гости? Ты не слыхала случайно, им ребенка не привозили?

– А зачем тебе это знать?

– Это не мне. Это они спросили – ну, лорд-канцлер и его друзья.

– И что ты им сказал?

– Сказал, что, наверное, нет.

– Вот и правильно. Сходи-ка в бар, принеси еще стаканов.

Уже в баре, где за шумом и смехом никто бы ее не услышал, кроме Малкольма, Аста прошептала:

– Ты заметил, что она испугалась? Когда ты спросил, Керин сразу проснулся и навострил уши.

Керином звали деймона миссис Полстед, ворчливого, но снисходительного барсука.

– Просто это было неожиданно, – сказал Малкольм. – Когда они спросили меня, ты наверняка тоже удивилась.

– Ничего подобного. Я и виду не подала.

– Ну, зато я удивился. И по мне наверняка было видно.

– Спросим монахинь?

– Думаю, стоит, – согласился Малкольм. – Завтра. Они должны знать, что о них кто-то расспрашивает.

Глава 2. Желудь

Отец Малкольма оказался прав: лорд Наджент действительно был лордом-канцлером – но только при прошлом кабинете министров, более либеральном, чем нынешний, и правившем в более либеральные времена. Сейчас политики все как один взяли моду пресмыкаться перед церковными властями и, в конечном счете, перед Женевой. Некоторые религиозные организации обнаружили, что их власть и влияние внезапно возросли, а чиновникам и министрам, прежде придерживавшимся светской линии, спешно пришлось подыскивать себе новое занятие или же работать скрытно, под ежеминутной угрозой разоблачения.

Одним из них и был Томас Наджент. Для правительства, для прессы, да и для всего мира в целом – отставной законник, утративший почти все былое влияние, герой вчерашних дней, уже не представляющий особого интереса. А на самом деле – глава учреждения, фактически исполняющего обязанности секретной службы и еще совсем недавно входившего в блок разведки и безопасности Короны. Сейчас, при лорде Надженте, оно в основном вставляло палки в колеса тем самым церковным властям, при этом усердно прикидываясь совершенно безобидным и, в сущности, бесполезным. Для этого требовались изрядная храбрость, изобретательность и немалая доля удачи. Пока что их никто так и не поймал за руку. Под прикрытием обманчиво невинного названия они выполняли всевозможные миссии – опасные, сложные, скучные, а подчас и откровенно незаконные. Но еще никогда в их задачи не входило надежно укрыть шестимесячного младенца от тех, кому не терпелось его убить.

В субботу, благополучно покончив с утренними делами в «Форели», Малкольм отправился на ту сторону реки, в монастырь. Он постучал в двери кухни и вошел. Сестра Фенелла чистила картошку. С картошкой вообще-то можно обращаться и поаккуратнее – Малкольм не раз видел, как ловко снимает с нее шкурку миссис Полстед, и если бы ему дали хороший острый нож, он бы показал доброй монахине, что к чему. Но, подумав, не стал портить ей настроение.

– Пришел помочь? – спросила сестра.

– Да, если хотите. Но на самом деле мне нужно вам кое-что сказать.

– Тогда займись брюссельской капустой.

– Ладно, – согласился Малкольм.

Он нашел в ящике самый острый нож и подтащил к себе через стол несколько кочешков.

В окно бледно светило февральское солнце.

– И не забудь вырезать снизу крест, – напомнила сестра Фенелла.

Когда-то давно она объяснила, что каждую капустину надо помечать знаком Спасителя, чтобы дьявол не пробрался внутрь. На Малкольма это тогда произвело большое впечатление. Теперь-то он знал, что дело не в этом: просто овощи так лучше варятся. Мама раскрыла ему на это глаза и добавила строго:

– Только не вздумай спорить с сестрой Фенеллой. Она добрая старая леди, пусть как хочет, так и думает. Не нужно ее расстраивать.

Малкольм был готов на многое, лишь бы не расстраивать сестру Фенеллу, которую любил глубоко и простодушно.

– Так что же ты хотел мне рассказать? – поинтересовалась она, когда мальчик уселся рядом на старую табуретку.

– Знаете, кто вчера приходил ужинать к нам в «Форель»? Три джентльмена, и один из них был лорд Наджент, лорд-канцлер Англии. То есть, бывший лорд-канцлер. Но это еще не все. Они все смотрели на ваш монастырь, и было видно, что им очень интересно. И еще вопросы задавали: что у вас тут за монахини, бывают ли гости и что это за люди… И, наконец, спросили, не бывало ли здесь когда-нибудь ребенка.

– Младенца, – вставила Аста.

– Ну, да, младенца. У вас тут когда-нибудь бывали младенцы?

Сестра Фенелла даже картошку скрести перестала.

– Сам лорд-канцлер Англии? Ты уверен?

– Папа уверен – он видел его фотографию в газете, вот и узнал. Есть они пожелали отдельно, в Зале-на-Террасе.

– Вот прямо-таки лорд-канцлер?

– Ну, бывший вообще-то. Сестра Фенелла, а чем лорды-канцлеры занимаются?

– Лорд-канцлер – лицо высокопоставленное и очень важное. Не удивлюсь, если это как-то связано с законами. Или даже с правительством. Каков же он был собой? Величественный и гордый?

– Да нет. Он джентльмен, это сразу видно, сам приятный такой и дружелюбный.

– И он хотел знать…

– Не бывало ли у вас в монастыре младенца. Он, верно, имел в виду, не привозил ли вам кто-нибудь малыша, чтобы вы за ним смотрели…

– И что же ты ему сказал, Малкольм?

– Сказал, что вряд ли. А что, было такое?

– Ну, уж точно не на моем веку. Святые небеса! Наверное, надо сказать сестре Бенедикте…

– Может и так. Я подумал, может, он подыскивает место для какого-нибудь особенного ребенка, чтобы, скажем, выздоравливал после болезни. А то вдруг даже и королевских кровей, только мы про него ничего не знаем – потому что он болел долго или вот змея его укусила…

– А змея-то откуда?

– А оттуда, что нянька за ним плохо смотрела – может, газету читала или болтала с кем-то, а тут, откуда ни возьмись, змея. И тут крик, она оборачивается и видит ребенка, а с него змея свисает. Крупно она влипла, эта нянька, – могла и в тюрьму загреметь. Ну, ребенка от змеиного укуса, конечно, вылечили, но ему все равно надо еще дальше поправляться. Вот король, а с ним премьер-министр и лорд-канцлер все и принялись искать, где бы ему окончательно выздороветь. А зачем им такое место, где с детьми обращаться не умеют?

– Понятно, – сказала сестра Фенелла. – Звучит разумно. Пожалуй, я и в впрямь пойду расскажу сестре Бенедикте. Уж она-то знает, что в таких случаях делать.

– Я вот только думаю, что если бы лорды всерьез такое затеяли, они бы сами сюда пришли да спросили. Мы в «Форели» много чего знаем, но спрашивать-то все равно надо у вас, правда?

– Если только они не хотели от нас это скрыть, – заметила сестра.

– Зато они спрашивали, имел ли я с вами дело, а я сказал, что да и довольно часто, потому что я у вас работаю. Они явно ожидали, что я вам что-нибудь да разболтаю, и молчать специально не просили.

– А вот это ты хорошо подметил, – сказала сестра Фенелла и бросила последнюю выскобленную картофелину в большую сковородку. – Но все-таки странно все это. Возможно, они напишут госпоже настоятельнице письмо, вместо того чтобы самим приезжать. Может быть, им нужно убежище?

– Убежище? – Малкольму понравилось это слово. Он даже представил в уме, как оно пишется, по буквам. – А что это такое?

– Ну, допустим, кто-то нарушил закон и его ищут представители власти – тогда он может войти в любую часовню и потребовать убежища. И его не смогут арестовать, пока он будет там, внутри.

– Но младенец-то вряд ли нарушил закон. Ему еще вроде как рановато…

– Да, но убежище годится и для беглецов. Для тех, кто не по своей вине оказался в опасности. Никто не может их схватить, пока они в убежище. Некоторые колледжи раньше тоже давали убежище ученому люду. Не знаю, так ли это сейчас.

– Ну, это у нас точно не ученый люд – младенец-то. Всю капусту обреза́ть?

– Всю, кроме вот этих двух стеблей. Их мы оставим на завтра.

Сестра Фенелла собрала ботву, нарубила стебли большими кусками и высыпала в ведро для свиней.

– Чем ты сегодня занимаешься, Малкольм?

– Хочу спустить каноэ на воду. Правда, река сегодня высоковата, надо будет поосторожнее. Но я все равно хочу почистить лодку и вообще привести ее в порядок.

– Куда-нибудь далеко собираешься?

– Я бы не прочь. Да только ма и па без моей помощи не обойдутся.

– И вдобавок станут за тебя беспокоиться.

– А я им буду писать.

– Куда поплывешь?

– Вниз по реке, до самого Лондона. А может, и до моря. Хотя вряд ли моя лодочка годится для моря. На больших волнах и перевернуться может. Но тогда я ее привяжу, а сам поплыву на другой лодке. Или на большом корабле. Когда-нибудь так и будет.

– Пришлешь нам открытку?

– Непременно. А то поплыли со мной!

– И кто тогда будет готовить для сестер?

– Они будут устраивать пикники. Или ходить в «Форель».

Сестра Фенелла рассмеялась и захлопала в ладоши. Бледный солнечный свет лился сквозь пыльные окна. В нем Малкольм разглядел, как потрескалась кожа на ее руках, какие они красные и натруженные. Как, наверное, больно каждый раз совать их в горячую воду, подумал он… а еще – что он никогда не слышал от сестры ни слова жалобы.

После обеда Малкольм пошел под навес сбоку от дома и скатал тент, под которым пряталась «Прекрасная дикарка». Он осмотрел лодку от носа до кормы, дюйм за дюймом, отчищая наросшую за зиму зеленую слизь. Павлин Норман подошел узнать, не найдется ли чем поживиться, и, выяснив, что нечем, недовольно затряс перьями.

Все деревянные части были в полном порядке, хотя краска уже начала шелушиться. Малкольм подумал, что стоит, пожалуй, соскрести название и написать заново, получше. Сейчас буквы были зеленые, но красные будут заметнее и ярче. Наверняка можно подработать на верфи в Медли в обмен на небольшую жестянку красной краски. Он подтащил каноэ по склону поближе к воде и даже подумал, не махнуть ли в Медли прямо сейчас, но оставил эту затею на будущее. Вместо этого он погреб вверх по течению и вскоре свернул в Герцогский канал – одну из проток, соединявших реку с большим Оксфордским каналом.

Ему повезло: в шлюз как раз собиралась войти моторная лодка, к которой он тут же пристроился. Бывало, он по часу ждал, пытаясь убедить мистера Парсонса открыть шлюз для него одного, но смотритель был помешан на правилах – а заодно и на том, чтобы ни за что не делать работу, которую можно не делать. Впрочем, если через шлюз шло другое судно, он ничего не имел против того, чтобы Малкольм прошмыгнул туда или обратно за компанию.

– Куда собрался, Малкольм? – крикнул он, когда вода ринулась на свободу с дальнего конца отсека и уровень пошел вниз.

– На рыбалку, – крикнул мальчик в ответ.

Он всегда так отвечал, и временами это даже была правда. Впрочем, сегодня он только и думал, что про жестянку красной краски, и решил даже сплавать до лавки с судовой утварью в Иерихоне[7], – просто прицениться. Конечно, краски у них могло и не оказаться, но лавку он все равно любил.

Очутившись в канале, он мерно погреб мимо огородов и школьных игровых полей и вскоре причалил к северной оконечности Иерихона – сплошь маленькие террасы с кирпичными домиками, где жили печатники из «Пресса» и плавильщики из «Орла» со своими семьями. Район уже наполовину облагородили для среднего класса, но кое-где еще оставались и уголки старой застройки, и темные переулочки, и заброшенное кладбище, и церковь со звонницей на итальянский манер[8], надзиравшей сверху за верфью и лавкой корабельных причиндалов.

По западному берегу – то есть справа от Малкольма – вдоль воды тянулась тропа, едва заметная из-за буйно разросшейся водяной зелени. Малкольм замедлил ход и тут же краем глаза заметил, как в тростниках что-то шевелится. Он подождал, пока «Прекрасная дикарка» замрет, и повернул ее носом к зарослям. Когда лодка бесшумно проскользнула среди твердых стеблей, Малкольм увидал, как крупная хохлатая утка-поганка выбралась на тропинку, неуклюже проковыляла дальше и плюхнулась в прудок по ту сторону. Держась как можно тише, он очень медленно завел каноэ еще глубже в тростники: утка встряхнула головой и, бодро шлепая лапками, поспешила через пруд навстречу своему избраннику.

Малкольм и раньше слыхал, что тут водятся хохлатые поганки, но не слишком в это верил – теперь же его глазам предстало живое тому доказательство. Надо будет непременно наведаться к ним попозже, в сезон, и поглядеть – вдруг у них появятся птенцы.

Тростники поднимались выше его головы – если сидеть в лодке на банке; Малкольм подумал, что если не шевелиться, его, наверное, совсем не будет видно. Позади послышались голоса – мужской и женский; он замер, как статуя, и сидел так, пока двое не прошли мимо, рука об руку, поглощенные друг другом. Их деймоны, две маленькие птички, порхали чуть впереди, присаживались пошептаться и снова летели дальше.

Его собственный деймон, Аста, сейчас имела облик зимородка и восседала на планшире. Когда влюбленные их миновали, она взлетела к нему на плечо и просвиристела:

– Тот мужчина, вон там… – смотри!

Малкольм только сейчас его заметил: он стоял в нескольких ярдах от него под дубом, в плаще и серой фетровой шляпе-трилби, едва различимый сквозь заросли тростника. Держался он так, будто прятался от дождя – только вот дождя-то никакого не было! В плаще и шляпе цвета ранних сумерек разглядеть его было не проще, чем утку-поганку, – даже сложнее, подумал Малкольм: у той, по крайней мере, есть приметный хохолок.

– Что он там делает? – прошептал мальчик.

Аста превратилась в муху и отлетела от Малкольма, насколько смогла, остановившись, когда стало больно. Она села на верхушку тростинки, откуда чужака было хорошо видно. Тот явно пытался остаться незамеченным, но делал это так нескладно и даже бездарно, что только притягивал к себе внимание.

Вскоре Аста разглядела и его деймона – кошку, которая беспокойно топталась на одной из нижних веток дуба, под которым стоял человек, и зорко поглядывала в обе стороны вдоль тропинки. Потом кошка тихо мурлыкнула. Человек посмотрел вверх, и она спрыгнула ему на плечо, выронив что-то изо рта.

Человек что-то недовольно проворчал, и деймон слез на землю. Они оба принялись искать – под деревом, у воды, среди травы.

– Что она там такое уронила? – прошептал Малкольм.

– Вроде как орех. Что-то размером с орех.

– Ты видела, куда?

– Кажется, да. Оно отскочило от корня и покатилось вон туда, под куст. Смотри-смотри – они делают вид, что ничего и не ищут!

И правда. Кто-то еще шел по тропе – человек с деймоном-собакой. Мужчина в плаще подождал, пока они пройдут, притворяясь, что смотрит на часы. Он даже потряс рукой, послушал, опять потряс, будто часы вдруг встали, снял их с запястья, завел… Когда прохожий удалился, серый плащ надел часы обратно на руку и снова принялся искать ту штуку, которую уронила его кошка. Он сердился, это было видно, а деймон всем своим видом выражал смущение и раскаяние. Оба явно были ужасно расстроены.

– Пошли поможем, – предложила Аста.

Малкольм не знал, что и делать. Ему отсюда было видно поганок, он так хотел еще посидеть и понаблюдать за ними… но человеку с кошкой, кажется, и правда требовалась помощь, а острые глаза Асты наверняка обнаружат пропажу в считаные минуты.

Однако прежде чем он успел хоть что-то предпринять, человек нагнулся, сгреб своего деймона и бросился прочь по тропе, как будто решил отправиться за помощью. Малкольм тут же вывел каноэ из тростников кормой вперед и погреб к дубу. Мгновение спустя он уже выскочил на берег с фалинем[9], а Аста – теперь в образе мышки – шмыгнула через тропу под куст. Послышалось шуршание листьев, потом тишина… опять шуршание и опять тишина… Малкольм смотрел, как человек вдалеке достиг кованого чугунного мостика, ведущего на пьяццу[10] и поднялся вверх по ступенькам. Из-под куста раздался взволнованный писк – Аста нашла пропажу. В виде белки она прискакала назад, взобралась по руке на плечо и уронила ему в ладонь какой-то предмет.

– Это наверняка оно! – воскликнула она. – Вот просто наверняка оно.

На первый взгляд это был обычный желудь, только слишком тяжелый. Присмотревшись, Малкольм понял, что он вырезан из твердого мелкозернистого дерева и состоит из двух частей. Чашечка повторяла неровные, лежащие внахлест чешуйки настоящего желудя и была немного запачкана зеленым. Сам орешек шелковисто сиял светло-коричневым и был отполирован и навощен. Очень красивый желудь. Аста наверняка не ошиблась: это его потерял тот серый человек.

– Давай догоним его, пока он не перешел мост, – сказал Малкольм и уже поставил ногу в лодку, но тут…

– Стой! Гляди! – пискнула Аста.

Она уже превратилась в сову, как делала всегда, когда хотела разглядеть что-нибудь вдалеке. Она смотрела в сторону канала. Малкольм проследил за ее взглядом. Человек в плаще уже поднялся до середины моста, но остановился, потому что с противоположного берега ему навстречу вышел другой человек, коренастый, одетый в черное. Его деймон-лисица ступал легко и неслышно. Малкольм и Аста сразу поняли, что он хочет остановить незнакомца в плаще и что тот испуган.

Серый развернулся и сделал несколько поспешных шагов, но снова остановился, потому что на мосту позади него возник третий человек, ниже первого, но тоже в черном. Его деймон – крупная птица непонятной породы – сидел у него на плече. Оба черных человека выглядели очень уверенно, словно времени у них было предостаточно. Они что-то сказали серому и схватили его за руки – каждый со своей стороны. Несколько секунд тот бился в захвате, но потом как-то обмяк, так что им пришлось встряхнуть его, чтобы поставить на ноги. Черные поволокли серого через мост на небольшую пьяццу под колокольней и с глаз долой. Его кошка-деймон бежала следом, несчастная и напуганная.

– Спрячь! – прошептала Аста. – В самый глубокий карман!

Малкольм сунул желудь во внутренний нагрудный карман куртки и медленно сел. Он весь дрожал.

– Они его арестовали.

– Это не полицейские, – возразила Аста.

– Нет. Но и не грабители. Они вели себя слишком спокойно – как будто могут делать что хотят.

– Давай просто пойдем домой, – сказала Аста. – Вдруг они нас видели.

– Да они даже не дали себе труда по сторонам посмотреть, – сказал Малкольм, но с деймоном все равно согласился: им и правда лучше убраться отсюда подобру-поздорову.

Он быстро погреб обратно к Герцогскому каналу, тихонько обсуждая происшествие с Астой.

– Бьюсь об заклад, он шпион.

– Может быть. А те двое тогда…

– ДСК.

– Тс-с-с!

ДСК – это был Дисциплинарный Суд Консистории, церковное подразделение, занимавшееся еретиками и неверующими. Малкольм не слишком много о них знал, но тот липкий ужас, который внушал Дисциплинарный Суд, узнавать умел. Посетители в «Форели» как-то судачили о том, что случилось с одним их знакомым газетчиком: тот задавал слишком много вопросов о ДСК в своих статьях, а потом вдруг взял да исчез. Редактора газеты арестовали и посадили за подстрекательство к мятежу, а сам автор статей словно сквозь землю провалился. Никто больше никогда его не видел.

– Об этом нельзя ничего говорить, даже сестрам, – предупредила Аста.

– Сестрам – особенно, – кивнул Малкольм.

Понять это было нелегко, но Дисциплинарный Суд Консистории, как ни странно, находился на той же стороне, что и кроткие сестры монастыря Годстоу: все это были части Церкви. Малкольм единственный раз в жизни видел, чтобы сестра Бенедикта расстроилась, – и случилось это как раз тогда, когда он надумал ее об этом спросить.

– Есть тайны, в которые нам соваться не следует, Малкольм, – сказала она. – Они для нас слишком глубоки. Святая Церковь знает волю Господню и знает, что надлежит делать. Нам же остается любить друг друга и не задавать слишком много вопросов.

Первое для Малкольма было не слишком трудно – ему вообще почти все на свете нравилось. А вот со вторым вышло потруднее. Впрочем, про ДСК он больше не спрашивал.

Когда они добрались до дома, уже почти стемнело. Малкольм выволок «Прекрасную дикарку» из воды и затащил под навес сбоку от трактира, а сам поспешил внутрь и поскорее поднялся в свою комнату. Руки у него ныли.

Плащ он кинул на пол, ботинки запинал под кровать, потом зажег ночник. Аста тем временем пыталась выковырять желудь из глубокого кармана. Малкольм взял находку в руки и стал поворачивать так и сяк, пристально разглядывая.

– Ты только погляди, как искусно он вырезан! – воскликнул он, дивясь.

– Попробуй открыть, – подсказал деймон.

Он уже и сам хотел это сделать и осторожно попытался повернуть шапочку – но безуспешно. Желудь не развинчивался. Малкольм поднажал, потом попробовал просто разнять половинки, но у него ничего не вышло.

– А если в другую сторону? – предложила Аста.

– Так он только крепче закрутится, – возразил Малкольм, но последовал ее совету.

И у него получилось! Резьба и правда шла в другом направлении.

– Никогда такого не видел, – сказал он. – Вот странно!

Нарезка была такая тонкая и аккуратная, что ему пришлось повернуть раз десять, прежде чем половинки распались. Внутри оказался сложенный во много раз клочок бумаги, – той самой, тончайшей, на которой печатали библии.

Они обменялись взглядами.

– Это чей-то чужой секрет, – сказал, наконец, Малкольм. – Мы не должны смотреть.

Но он все равно развернул тонкую бумажку – очень осторожно, чтобы ненароком не порвать. Впрочем, она оказалась совсем не хлипкой, а наоборот, очень даже прочной.

– Кто угодно мог найти желудь, – заметила Аста. – Тому человеку еще повезло, что это мы.

– Ну, это еще как посмотреть.

– Зато ему повезло, что при нем не было этой штуки, когда его арестовали.

На бумажке черными чернилами и очень тонким пером было выведено:

Переключите внимание на другую задачу. Как вы понимаете, само существование поля Русакова подразумевает существование соответствующей частицы, которую нам до сих пор обнаружить не удавалось. Когда мы пробуем одну систему измерений, искомая субстанция ускользает от нас, словно предпочитая другую, но стоит нам обратиться к другому методу, как неудача подстерегает нас и там. Метод Токодзимы, категорически отвергнутый большинством официальных организаций, все же кажется многообещающим, поэтому просим вас выяснить с помощью алетиометра, есть ли какая-то связь между полем Русакова и явлением, неофициально именуемым Пылью. Не станем лишний раз напоминать, в какой опасности окажется проект, если ваши штудии привлекут внимание другой стороны. Имейте в виду, что они и сами развернули масштабную исследовательскую программу по этому предмету. Будьте очень осторожны.

– И что это должно означать? – спросила Аста.

– Что-то насчет поля. Типа магнитного, наверное. Похоже на экспериментальную философию.

– А что они подразумевают под «другой стороной»?

– ДСК, конечно. Что это еще может быть, кроме ДСК, если его люди охотились за тем человеком?

– А этот, как его… алет… альте…

– Малкольм! – донесся снизу мамин голос.

– Иду, – крикнул он в ответ, тщательно сложил бумажку по тем же линиям, спрятал в желудь и, завинтив его, сунул в чистый носок у себя в бельевом ящике.

И побежал вниз – его ждала вечерняя работа.

Субботние вечера всегда выдавались хлопотные, но сегодня разговоры не слишком клеились. В воздухе будто висела какая-то взвинченность и настороженность. Люди, как обычно, стояли за барной стойкой или сидели за столами, играя в домино или в щелкни-пенни, но тоже странно тихие, тише обычного. Малкольм даже спросил отца, в чем дело.

– Тс-с-с, – прошептал тот, нагибаясь к нему через стойку. – Вон те двое у камина. ДСК. Не смотри туда. И следи за языком, когда будешь ходить мимо.

Дрожь страха пробежала у мальчика по спине – он почти услышал ее, будто по тарелкам быстро-быстро простучали барабанными палочками.

– А ты откуда знаешь, что это они?

– По цвету галстука. Да и вообще, такое просто видно. Погляди на остальных вокруг… Да, Боб, чего тебе налить?

Пока отец цедил клиенту пару пинт, Малкольм пошел собирать пустые стаканы – ненавязчиво, неприметно (он был очень рад, что руки у него не трясутся), но тут почувствовал от Асты легкий толчок страха. Она сидела мышкой у него на плече и глядела прямо на тех двоих у огня. Они в ответ посмотрели на нее – и да, это были те самые люди с моста.

Один из них поднял палец.

– Молодой человек, – обратился он к Малкольму.

Мальчик обернулся и в первый раз посмотрел на него как следует. Это был румяный, коренастый мужчина с глубоко посаженными карими глазами – его он увидел на мосту первым.

– Да, сэр?

– Подойди-ка сюда.

– Принести вам чего-нибудь, сэр?

– Может, да, а может, и нет. Я сейчас задам вопрос, а ты мне ответишь на него, только честно, идет?

– Я всегда говорю правду, сэр.

– А вот и нет. Никакой мальчишка не может говорить только правду. Подойди сюда, ко мне… ближе.

Он говорил негромко, но Малкольм знал, что все кругом, и в особенности отец, навострили уши. Он подошел к камину и встал возле того, кто его позвал, отметив про себя исходящий от него запах одеколона. На посетителе был темный костюм и белая рубашка, а галстук – в темно-синюю и охряную полоску. Лисица-деймон лежала у ног, широко раскрыв бдительные оранжевые глаза.

– Да, сэр?

– Надо полагать, ты примечаешь большинство входящих сюда людей, так?

– Вероятно, да, сэр.

– И знаешь всех постоянных посетителей?

– Да, сэр.

– И ты бы обратил внимание на незнакомца?

– Наверное, да, сэр.

– Так вот, не видал ли ты несколько дней назад тут, у вас, вот этого человека?

Он показал фотограмму, и Малкольм мгновенно узнал лицо – один из тех, кто заходил тогда с лордом-канцлером, человек с черными усами.

Так это еще, может, и не о сером плаще и желуде! Он постарался сохранить бесстрастное и вежливое выражение лица.

– Да, я его видел, сэр.

– С кем же он был?

– Еще с двумя господами, сэр. Один такой, староватый, и другой, худой и высокий.

– Ты кого-нибудь из них узнал? Может, в газете видел или еще где?

– Нет, сэр, – ответствовал Малкольм, медленно качая головой. – Никого я из них не узнал.

– А о чем они говорили?

– Ну, я вообще-то не подслушиваю чужие разговоры, сэр. Отец говорит, это невежливо…

– Но ты ведь все равно случайно слышишь, о чем люди толкуют, так?

– Да, сэр, так.

– Так что же ты случайно услышал?

Он говорил все тише и тише, и Малкольм непроизвольно подходил все ближе и ближе. За соседними столиками вообще замолчали, так что все, что Малкольм скажет, услышат во всем баре.

– Про кларет они говорили, сэр. Про то, какой он тут хороший. И вторую бутылку к столу заказали.

– Где они сидели?

– В Зале-на-Террасе, сэр.

– Это где?

– Дальше по коридору. Там малость холодновато, так что я им сказал, мол, не желают ли они пересесть сюда, к огню, но они не захотели.

– Тебе это не показалось слегка странным?

– Посетители всякие бывают, сэр. Я не то чтобы очень об этом задумываюсь.

– Так они, выходит, хотели уединиться?

– Возможно, да, сэр.

– А ты кого-нибудь из них с тех пор видел?

– Нет, сэр.

Человек побарабанил пальцами по столу.

– И как же тебя зовут? – спросил он, помолчав.

– Малкольм, сэр. Малкольм Полстед.

– Очень хорошо, Малкольм. Можешь идти.

– Спасибо, сэр, – сказал мальчик, стараясь, чтобы его голос не дрожал.

Его собеседник окинул взглядом зал и повысил голос. Стоило ему заговорить, все разговоры тут же стихли, словно остальные гости только этого и ждали.

– Вы все слышали, о чем я сейчас спрашивал юного Малкольма. Мы ищем одного человека. Сейчас мы повесим его портрет на стену возле стойки, чтобы вы могли его рассмотреть. Если кто-то из вас что-нибудь о нем знает, свяжитесь со мной. Мое имя и адрес тоже указаны на листовке. Запомните и хорошенько обдумайте мои слова. Это важно, и вы все это должны понимать. Если кто-то захочет побеседовать об этом человеке после того, как посмотрит на картинку, не стесняйтесь – я буду сидеть здесь.

Его спутник взял листовку и приколол к пробочной доске, где вывешивали объявления о танцах, распродажах, собраниях для игры в вист и тому подобном. Чтобы освободить место для своего листка, он сорвал парочку других, даже не взглянув на них.

– Эй, – сказал стоящий рядом мужчина, и его деймон-пес ощетинился. – Повесь-ка обратно, что снял.

Человек из ДСК повернулся и посмотрел на него. Деймон-ворона у него на плече раскрыла крылья и негромко каркнула.

– Что ты сказал? – спросил тот из двоих, что остался у камина.

– Я твоему приятелю сказал, пускай повесит обратно, что снял. Это наша доска объявлений, не ваша.

Малкольм подался назад, к стене. Говорившего звали Джордж Боутрайт. Это был краснолицый и вспыльчивый лодочник, которого сам мистер Полстед уже раз десять вышвыривал из «Форели», – но человек он было честный, и не сказал Малкольму ни одного грубого слова.

В баре воцарилась тишина, глубокая как омут. Даже в других залах посетители поняли, что творится неладное, и подошли к дверям поглазеть.

– Тише ты, Джордж… – пробормотал мистер Полстед.

Тот, что у камина, хлебнул своего брендвейна, потом поднял глаза на Малкольма.

– Малкольм, как зовут этого человека?

Не успел тот раскрыть рот, как за него громко и грубо ответил сам Боутрайт.

– Джорджем Боутрайтом я прозываюсь. И мальца ты сюда не приплетай, так только трусы делают.

– Джордж… – начал было мистер Полстед.

– Нет, Редж. Я уж как-нибудь сам за себя, – оборвал его тот. – А еще я вот что сделаю – раз уж твой кисломордый друг меня не расслышал.

Он протянул руку, сорвал листовку, смял и швырнул в огонь. Потом встал посреди зала, слегка покачиваясь и с вызовом глядя на главного из двоих церковников. Малкольм не сводил с него восхищенных глаз.

Лисица-деймон поднялась. Грациозно выйдя из-под стола, она встопорщила хвост щеткой, вытянула нос по струнке и посмотрела Сэйди, деймону Боутрайта, прямо в глаза.

Сэйди была гораздо крупнее – крепко сбитая дворняга, помесь стаффордширского терьера, немецкой овчарки и волка (насколько мог судить Малкольм). И сейчас ее явно тянуло в драку. Ощетинившись, оскалив клыки, неторопливо хлеща хвостом по бокам, она стояла у колена хозяина, из ее горла доносился глухой, похожий на отзвук дальнего грома, рык.

Аста поскорее юркнула Малкольму за пазуху. Драки между взрослыми деймонами случались, но никогда еще мистер Полстед не дозволял подобного в стенах трактира.

– Джордж, тебе лучше уйти, – распорядился он. – Давай, проваливай! Вернешься, когда протрезвеешь.

Боутрайт нетвердо повернулся к нему, и Малкольм с огорчением увидел, что лодочник и правда слегка пьян: он даже покачнулся и вынужден был сделать шаг, чтобы устоять на ногах. И заметил это не только Малкольм. Однако шатало его не спиртное, а страх – страх его деймона.

Что-то перепугало собаку, и теперь эта могучая сука, чьи зубы смыкались на загривке не одного деймона, тряслась и скулила, глядя на медленно приближающуюся лису, – а потом и вовсе упала на пол и перевернулась на спину. Боутрайт и сам съежился, пытаясь удержать деймона и уберечь его от смертоносных белых зубов лисицы.

Человек из ДСК тихо назвал имя. Лиса замерла на мгновение, потом сделала шаг назад. Собака Боутрайта так и валялась, скорчившись, на полу и тряслась. Выражение лица самого Джорджа было жалким. Малкольм отвел глаза, не желая быть свидетелем его позора.

А щеголиха-лиса аккуратно потрусила назад и улеглась под столом.

– Джордж Боутрайт, выйдите и ждите снаружи, – приказал человек из ДСК, и голос его прозвучал так повелительно, что никому и в голову не пришло, что Боутрайт может ослушаться.

Гладя и чуть не на руках неся своего сжавшегося от страха деймона – собака клацнула зубами и прокусила дрожащую руку Боутрайта, – он проковылял к дверям и вышел в ночную темень.

Второй гость вытащил из портфеля другое объявление и приколол к доске. Потом оба не торопясь допили напитки, взяли плащи и вышли вон, туда, где их должен был ждать смиренный арестант.

Никто не сказал ни слова.

Глава 3. Лира

Как вскоре оказалось, Джордж Боутрайт все-таки не стал дожидаться, пока люди из ДСК выйдут и заберут его. Он просто исчез – должно быть, пустился в бега. «Вот и славно», – подумал Малкольм, но никто не обсуждал вслух, что же случилось с лодочником. Так уж было принято во всем, что касалось ДСК: ни о чем не спрашивать, а еще лучше – даже не задумываться.

На несколько дней в «Форели» стало тише обычного. Малкольм ходил в школу, делал уроки, разносил заказы в трактире и снова и снова перечитывал секретную записку из желудя. На сердце у него было тягостно: атмосфера подозрений и страха никак не желала рассеиваться, и это было очень странно. Ведь мир, к которому Малкольм привык, был таким местом, где все вокруг интересно и весело.

Еще очень странным было то, что люди из ДСК интересовались другом лорда-канцлера (этот самый друг и спросил тогда Малкольма о младенце). А между тем забота о судьбах младенцев вряд ли входила в круг обязанностей ДСК. Вот желуди с секретными записками – это да, совсем другое дело, но про желудь они почему-то расспрашивать не стали. В общем, все было очень загадочно.

Несколько дней подряд Малкольм плавал к дубу в надежде застать кого-нибудь еще, кто придет за желудем или принесет новое тайное послание. Заодно можно было посмотреть на уток-поганок – и если бы кто-то вдруг спросил, чем его так заинтересовал этот ничем не примечательный участок канала, у Малкольма было оправдание. Еще он подолгу околачивался в лавке судовых товаров: очень уж удобное это было место для наблюдений за пьяццей. Люди так и сновали через площадь, а кое-кто заглядывал в кафе напротив, выпить кофе. В лавке торговали всем, что имело хоть какое-то отношение к лодкам, и красная краска тоже нашлась. Малкольм купил маленькую жестянку краски и кисточку в придачу, но уходить не спешил. Женщина за прилавком вскоре сообразила, что краской дело не ограничится.

– Что тебе еще нужно, Малкольм? – спросила она. Звали ее миссис Карпентер, и Малкольма она знала еще с тех пор, как ему разрешили плавать на лодке одному.

– Хлопковый шпагат, – ответил мальчик.

– Я тебе вчера показала, что у нас есть.

– Да, но, может, где-то завалялся другой моточек…

– А что не так с тем шпагатом, который я тебе показывала?

– Тонковат. Хочу сделать фалинь, а для него нужен шпагат потолще.

– Можешь сложить этот вдвое.

– А ведь и правда… Да, наверное, можно и так.

– Ну так сколько тебе нужно?

– Где-то четыре фатома[11].

– Одинарного или двойного?

– А, ну да. Восемь фатомов. Если сложу вдвое, этого должно хватить.

– Надо полагать, – кивнула миссис Карпентер и, отмерив восемь фатомов, щелкнула ножницами.

По счастью, в жестяном морже у Малкольма денег скопилось изрядно. Забрав шпагат, аккуратно уложенный в большой бумажный пакет, он вернулся к прерванному наблюдению, которое вел вот уже четверть часа, – подошел к окну и принялся поглядывать то вправо, то влево.

– Это, конечно, не мое дело, – не сдержалась миссис Карпентер, и ее деймон-селезень тихонько курлыкнул в знак согласия, – но все-таки, что это ты приклеился к окну? Все стоишь да смотришь, да уже не первый день. Ждешь кого-нибудь? А его все нет да нет?

– Нет! Никого я не жду. Просто…

«Если уж миссис Карпентер нельзя верить, то кому тогда вообще можно?» – подумал он и решился.

– На самом деле я кое-кого ищу. Человека в сером пальто и шляпе. Я заметил на днях, как он кое-что уронил, а мы нашли эту штуку, и я хочу ее вернуть этому человеку. Но я его с тех пор так и не видел.

– И это все, что ты можешь о нем сказать? Серое пальто и шляпа? А сколько ему лет?

– Я его толком не разглядел. Лет – ну, примерно как моему папе. И довольно худой.

– А где он потерял эту вещь? Возле канала?

– Да. Там, у тропы, есть одно дерево… Ну, неважно.

– А это случайно не он?

Миссис Карпентер достала из-под прилавка свежий номер «Оксфорд Таймс», пролистала до нужной страницы и показала Малкольму заметку с фотограммой.

– Да, похоже, что он… А что с ним… Что?! Он утонул?

– Его выловили из канала. Пишут, оступился и упал в воду. Дожди-то уж который день идут, а тропинка вся заросла – никто за ней не следит, как положено. Так что он не первый, многие там падают. Одним словом, что бы он ни потерял, ему уже ничего не вернешь.

Малкольм не слушал ее – он жадно пожирал глазами заметку. Человека звали Роберт Лакхерст, он был профессором из колледжа Магдалины, историком. Жены у него не было, но остались мать и брат. Как полагается в подобных случаях, дело расследуют, но никаких признаков насильственной смерти при осмотре тела не обнаружили.

– А что он потерял? – полюбопытствовала миссис Карпентер.

– Да просто такую маленькую штучку. Что-то вроде украшения. – Малкольм ухитрился произнести это ровным голосом, хотя сердце у него в груди так и подпрыгивало. – Он ее подбрасывал и ловил, пока шел вдоль берега. А потом уронил и стал шарить в траве, но тут припустил дождь, и он бросил искать и ушел.

– А ты что там делал?

– Смотрел на хохлатых уток. Вряд ли он меня заметил. Но когда он ушел, я решил сам поискать эту штуку, и она нашлась, так что я с тех пор пытался его разыскать, чтобы отдать. Но теперь уже не получится.

– А когда именно ты его видел? Случайно не в прошлые выходные?

– Надо подумать… – И Малкольм глубоко задумался. Он снова бросил взгляд на газетную заметку – не сказано ли там, когда нашли тело? «Оксфорд Таймс» выходила раз в неделю, так что запросто могло пройти уже дней пять или шесть. Подсчитав дни, Малкольм вздрогнул: по всему выходило, что тело Лакхерста нашли на следующий день после того, как люди из ДСК его схватили.

Но ведь не могли же они его просто убить? Или могли?

– Нет, за несколько дней до того, – соврал он, постаравшись не допустить в голос ни намека на сомнения. – Не думаю, что тут есть какая-то связь. По этой тропинке люди все время ходят. Может, он и сам каждый день там ходил – ну, упражнялся или что-нибудь такое. И, по-моему, он не особо расстроился, что потерял эту штуку. Если бы она была ему так уж нужна, он бы еще поискал, а не ушел бы, как только начался дождь.

– Ну ладно, – вздохнула миссис Карпентер. – Не повезло бедняге. Но, может, хоть теперь кто-то займется этой тропинкой и приведет ее в порядок.

Тут в лавку вошел другой покупатель, и миссис Карпентер занялась им. А Малкольм сразу же пожалел, что рассказал ей о мистере Лакхерсте и о своей находке: будь у него побольше ума, он бы сообразил притвориться, что просто ждет приятеля. Но, с другой стороны, тогда она бы не показала ему заметку в газете. До чего же все это сложно!

– До свидания, миссис Карпентер, – пробормотал он, направляясь к двери. Хозяйка лавки лишь рассеянно махнула рукой: ее внимание уже было приковано к новому покупателю.

– Надо было попросить ее ничего никому не рассказывать, – сказал Малкольм, разворачивая каноэ.

– Тогда бы она решила, что это все неспроста, и нарочно бы запомнила, – возразила Аста. – Здорово ты ей наврал.

– Я и не знал, что так умею. Но все-таки лучше бы это делать как можно реже.

– И каждый раз хорошенько запоминать, что мы кому сказали.

– Ну вот, опять дождь…

Малкольм неторопливо греб вверх по каналу. Аста уселась ему на плечо, поближе к уху, как обычно делала, когда нужно было пошептаться.

– Выходит, они его убили? – спросила она.

– Если только он сам не убился…

– А, может, это все-таки был несчастный случай?

– Что-то не верится. Ты же видела, как они его схватили.

– Да, и как они обошлись с мистером Боутрайтом… Они всё могут! И пытать, и убить – что угодно. Точно тебе говорю!

– И что же тогда значит эта записка в желуде?

К записке они возвращались снова и снова. Малкольм даже переписал ее собственной рукой, чтобы можно было спокойно перечитывать, не разворачивая лишний раз тонкую бумажку, но яснее от этого не стало. Кто-то кого-то просил что-то выяснить насчет каких-то измерений – вот и все, что он понял. И все это имело отношение к некой Пыли, с большой буквы, то есть не простой пыли, а какой-то особенной.

– А может, нам пойти в колледж Магдалены и расспросить ученых…

– О чем?

– Ну, провести расследование, как детективы. Выяснить, чем он занимался…

– Он был гисториком. Так в газете сказано.

– Историком, – поправила Аста. – Может, стоило бы разузнать, над чем он еще работал. С кем дружил. Поговорить с его студентами, если удастся. Выяснить, вернулся ли он в колледж тем вечером, после того как его схватили, – или мы с тобой были последними, кто видел его живым. Ну и все в таком духе.

– Они нам ничего не скажут, даже если знают. Мы с тобой на детективов не похожи. С какой стати им что-то рассказывать обычному школьнику? И, потом, это опасно.

– Люди из ДСК…

– Вот именно. Если до них дойдут слухи, что мы о нем расспрашиваем, они наверняка что-то заподозрят. Придут, обыщут «Форель», найдут желудь – и тут-то мы угодим в настоящую беду.

– Некоторые студенты приходят в «Форель» в колледжских шарфах. Если бы выяснить, какого цвета шарфы у студентов Магдалины…

– А вот это отличная мысль! Можно будет с ними поболтать, и если мы спросим о чем-то таком, им и в голову не придет, будто мы что-то вынюхиваем.

Дождь между тем полил еще сильнее, и Малкольм уже с трудом различал, куда грести. Аста превратилась в сову и села на носу каноэ. Промокнуть она не боялась: однажды она попыталась превратиться в какое-нибудь небывалое существо, и хотя ничего из этого не вышло, один полезный фокус Аста освоила. Теперь она могла принять вид одного животного, добавив к нему что-нибудь от другого, – например, как сейчас, стать совой с утиными перьями. Правда, так она делала лишь тогда, когда ее никто не видел, кроме Малкольма. Полагаясь на ее огромные зоркие глаза, Малкольм греб изо всех сил. Правда, время от времени вода в лодке поднималась до лодыжек, и приходилось останавливаться, чтобы ее вычерпать. Домой он добрался мокрым до нитки – в отличие от Асты, которая только встряхнулась и мигом обсохла.

– Где пропадал? – спросила мать, строго, но не сердито.

– Смотрел на сову. Что на ужин?

– Стейк и пирог с почками. Вымой руки. Нет, ты только посмотри на себя! С тебя ручьями течет! Когда поешь, переоденься в сухое. И не бросай мокрую одежду на пол!

Малкольм ополоснул руки под кухонным краном и для виду обтер их чайным полотенцем.

– Мистера Боутрайта нашли? – спросил он.

– Нет, а что?

– В баре все говорили о чем-то интересном. Я толком не расслышал, но что-то точно случилось.

– К нам сегодня заходил один известный человек. Ты бы его застал, если бы не застрял там со своими дурацкими совами.

– А кто это был? – полюбопытствовал Малкольм, накладывая себе картофельное пюре.

– Лорд Азриэл, знаменитый путешественник.

– А-а, – пробормотал Малкольм. Он впервые слышал это имя. – И где он путешествовал?

– Говорят, в основном в Арктике. Но не в этом дело. Ты помнишь, о чем спрашивал лорд-канцлер?

– А, насчет младенца? Не привозили ли сестрам в монастырь младенца?

– Именно. Оказывается, это ребенок лорда Азриэла. Внебрачная дочь. Совсем еще малышка.

– Он что, сам об этом сказал?

– Нет, конечно! Он что, по-твоему, стал бы болтать в баре о таких вещах?

– Не знаю. Наверное, нет. А откуда же тогда ты…

– Да просто сложила два и два! Сначала этот лорд Азриэл убивает мистера Колтера, политика, – месяц назад об этом писали в газетах.

– Но если он кого-то убил, почему его не…

– Ешь, ешь свой пирог, не отвлекайся. Его не посадили в тюрьму, потому что это был вопрос чести. Жена мистера Колтера родила ребенка, да вот только не от него, а от лорда Азриэла. И мистер Колтер нагрянул в поместье лорда Азриэла, вломился в дом и стал кричать, что убьет его. Они сразились, лорд Азриэл победил, и тут оказалось, что по закону человек имеет право защищаться сам и защищать своих родных, – то есть, этого ребенка тоже, потому что она – его дочь. Вот потому-то его и не посадили в тюрьму, и не повесили, а только оштрафовали. Правда, штраф назначили такой большой, что лорд Азриэл лишился почти всего, что имел. Да что ты застыл? Ешь свой пирог, бога ради!

Завороженный ее рассказом, Малкольм и впрямь почти забыл о пироге. Он ковырнул еду вилкой и снова уставился на мать:

– Но откуда ты знаешь, что он привез младенца сюда, нашим монахиням?

– Ну, точно я ничего не знаю, но как же иначе? Вот увидишь сестру Фенеллу в следующий раз – спроси ее сам. И что это ты заладил – «младенец», «младенец»? Хотя, конечно, девочка еще совсем маленькая. Сейчас ей должно быть… по-моему, месяцев шесть. Ну, может, чуть больше.

– А почему она не осталась с матерью?

– Господи, ну откуда же мне знать? Говорят, мать ее и знать не желает, но, возможно, это просто сплетни.

– Но если сестры никогда не ухаживали за маленькими детьми, как они с ней справятся?

– Не волнуйся, они найдут, у кого спросить совета. Давай сюда тарелку. Теперь можешь положить себе ревеня с заварным кремом.

Как только выдался случай – а выдался он через три дня, – Малкольм поспешил в монастырь, чтобы разузнать побольше о дочке знаменитого путешественника. Первым пунктом в его мысленном списке значилась сестра Фенелла. Под шум дождя, неутомимо барабанившего в окна, мальчик и пожилая монахиня сидели за кухонным столом, замешивая тесто для хлеба. После того как Малкольм вымыл руки в третий раз, а на вид они остались такими же, как были, сестра Фенелла прекратила гонять его к крану, но все-таки, не сдержавшись, воскликнула:

– Да что же это такое у тебя под ногтями?

– Смола. Я чинил свое каноэ.

– Ну, если только смола… говорят, она даже полезная, – с сомнением сказала монахиня.

– Из дегтя даже мыло делают, – заметил Малкольм.

– И то правда. Хотя оно, по-моему, другого цвета. Ну да ладно, будем считать, что руки у тебя чистые. Можешь месить.

Некоторое время Малкольм трудился молча, но вскоре решил, что уже можно спрашивать.

– А правда, что говорят насчет ребенка лорда Азриэла?

– Хм-м… А что именно ты слышал?

– Что вы присматриваете за его ребенком, потому что он убил человека и суд отобрал у него все деньги. Наверное, поэтому лорд-канцлер и приезжал к нам в «Форель». Так это правда?

– Да. Нам привезли малышку.

– А как ее зовут?

– Лира. Не понимаю, почему ее не назвали в честь какой-нибудь доброй святой…

– И она будет у вас жить, пока не вырастет?

– Ох, не знаю, Малкольм. Ну-ка давай, подналяг! Покажи этому тесту, кто в доме хозяин!

– А лорда Азриэла вы видели?

– Нет. Я хотела подглядеть из коридора, но сестра Бенедикта закрыла дверь так плотно, что и щелочки не осталось.

– Значит, это ей поручили смотреть за девочкой?

– Ну, по крайней мере, с лордом Азриэлем говорила именно она.

– А кто ухаживает за ребенком? Кормит и все такое?

– Мы все, Малкольм.

– А откуда вы знаете, как это все делается? Ведь вы все…

– …незамужние дамы? Ты это имеешь в виду?

– Ну, просто монахини такими вещами обычно не занимаются.

– Ты себе не представляешь, сколько всего мы знаем, – возразила сестра Фенелла, и ее деймон, старенькая белка, рассмеялся, а вслед за ним и Аста, и сам Малкольм. – Только вот что, Малкольм… Об этом ребенке никому нельзя рассказывать. То, что она здесь, большой секрет. Заруби себе на носу: никому ни слова!

– Многие и так уже знают. Мама и папа точно, и в баре об этом говорят.

– О господи! Ну ладно, может, это не так уж и страшно. Но все равно лучше держать язык за зубами. Может, все еще обойдется.

– А к вам на днях не приходили люди из ДСК? Ну, знаете, Дисци…

– Дисциплинарный Суд Консистории? Боже упаси. Что мы могли такого натворить, чтобы они к нам пожаловали?

– Не знаю. Ничего, наверное. Просто к нам в «Форель» на днях приходили двое и всех напугали. Спрашивали о человеке, который у нас ужинал вместе с лордом-канцлером. А мистер Боутрайт с ними повздорил, и они хотели арестовать его, но он исчез. Наверное, сбежал и живет теперь в лесу.

– Господи боже мой! Джордж Боутрайт, браконьер?

– Так вы его знаете?

– Еще бы. И у него теперь неприятности с… О господи, господи!

– Сестра Фенелла, может, вы знаете… Чем все-таки занимается этот ДСК?

– Полагаю, трудится во славу Божию, – ответила монахиня. – Но все это слишком сложно. Нам не понять.

– Ну так они сюда приходили?

– Даже если бы и приходили, я бы ничего не узнала. Я-то им ни к чему. Они пошли бы сразу к сестре Бенедикте, а уж она оставила бы все при себе, чтобы никого не пугать. У нее храброе сердце.

– Просто интересно, есть ли им какое-то дело до этого ребенка.

– Не знаю и знать не желаю. Все уже, хватит месить, давай сюда тесто.

Сестра Фенелла с силой шлепнула ком теста на каменную доску. Все эти расспросы явно ее расстроили, и Малкольм пожалел, что вообще завел разговор о ДСК.

Впрочем, когда он спросил, нельзя ли посмотреть на Лиру, монахиня возражать не стала. Малышка спала в монастырской гостиной – там, где обычно принимали посетителей. Сестра Фенелла сказала, что взглянуть на нее можно, только очень тихо.

Малкольм на цыпочках вошел вслед за монахиней в комнату – холодную, пропахшую мебельным лаком и уныло-серую в скудном свете, пробивавшемся сквозь пелену дождя. Посреди комнаты стояла дубовая колыбель, на вид очень тяжелая, а в колыбели спала крошечная девочка.

Малкольм никогда не видел маленьких детей так близко и поначалу даже глазам своим не поверил: она настоящая! Конечно, сказать вслух это прозвучало бы очень глупо, так что он придержал язык, но первое впечатление никуда не делось: раньше ему и в голову не приходило, что такое маленькое существо может оказаться настолько совершенным. Само совершенство, как тот деревянный желудь! Деймон Лиры, крошечный птенец какой-то птички, вроде ласточки, спал рядом с ней. Но как только Аста подлетела к нему, тоже превратившись в ласточку, и присела на край колыбели, птенец тут же проснулся и широко разинул желтый клюв, словно выпрашивая угощение. Малкольм не сдержал смеха. Малышка, разбуженная звуками, открыла глаза, увидела, как он смеется, и тоже засмеялась. Аста между тем разыграла пантомиму, притворившись, будто ловит мошку и заталкивает ее крохотному деймону в клювик. Птенец сделал вид, что глотает, и довольно кивнул. Малкольм рассмеялся еще громче, а Лира так разошлась, что начала икать. И это было тоже очень смешно, потому что стоило ей икнуть, как деймон-птенец подпрыгивал.

– Ну-ну-ну, тише, тише. – Сестра Фенелла наклонилась и взяла ее на руки, но личико Лиры тут же сморщилось, словно от боли и ужаса. Не понимая, куда подевался ее деймон, малышка замахала ручками и забилась в руках монахини, так что та едва ее не уронила. Но Аста тут же пришла на помощь: подхватив клювом птенца, она взлетела и усадила его девочке на грудь. Птенец тотчас превратился в крохотного тигренка, зашипел и оскалился. Зато Лира мгновенно успокоилась у сестры Фенеллы на руках, поглядывая вокруг с царственным благодушием.

Малкольм был очарован. В этой малышке все было идеально, и он не мог оторвать от нее восхищенных глаз.

– Уложим-ка мы тебя обратно, солнышко, – промолвила сестра Фенелла. – Зря тебя разбудили, да, милая?

Она уложила малышку в колыбель и подоткнула одеяльце – очень осторожно, чтобы случайно не задеть рукой ее деймона. Малкольм подумал, что запрет на прикосновение к чужому деймону, должно быть, распространяется даже на таких маленьких детей. Впрочем, если бы и нет, он и помыслить не мог о том, чтобы причинить этой чудесной малышке какое-то огорчение. Он провел рядом с ней лишь несколько минут, но уже твердо знал, что будет служить ей всю свою жизнь.

Глава 4. Уппсала

В Швеции, в удобном кабинете Уппсальского университета сидели за разговором трое. Ливень хлестал в оконные стекла; ветер то и дело загонял клубы дыма вниз по трубе и тревожил огонь в чугунной жаровне.

Хозяина звали Гуннар Халлгримссон; он был холостяк лет шестидесяти или около того, дородный и проницательный, и читал в университете метафизическую философию. Его деймон, зарянка, сидел на плече и в основном помалкивал.

Один из гостей был из того же университета – Аксель Лёвгрен, профессор физики: худощавый, немногословный, но добродушный, с деймоном-хорьком. Они с Халлгримссоном давно дружили и обычно после славного ужина любили почесать языками, не стесняясь поддеть друг друга. Однако на сей раз веселью не давало разгуляться присутствие третьего джентльмена, им обоим незнакомого.

Гость был примерно того же возраста, что и хозяин, но выглядел значительно старше. Опыт и испытания оставили на его лице больше следов, чем на пухлых щеках и гладком лбу профессора Халлгримссона. Он был цыган из Восточной Англии, звали его Фардер Корам, он много путешествовал по северным землям, был поджарый, среднего роста, и двигался очень размеренно, словно боялся что-нибудь ненароком разбить или сломать, будучи непривычен к хрупким стаканам и тонкой посуде. Его деймон, крупная кошка с шерстью тысячи прекрасных осенних оттенков, обошла все углы кабинета, а потом легко запрыгнула Кораму на колени. Через десять лет после этого вечера, а потом еще через десять Лира будет дивиться краскам ее шубки.

Мужчины только что отобедали. Корам прибыл с севера с рекомендательным письмом от одного знакомого профессора Халлгримссона, который служил Консулом ведьм в Троллезунде.

– Не желаете ли токая? – спросил хозяин, садясь.

Он только что оглядел в окно вымытую ливнем улицу и задернул шторы от сквозняков.

– Почту за особое удовольствие, – отозвался Корам.

Профессор повернулся к столику, придвинутого вплотную к его удобнейшему креслу, и налил золотого вина в три бокала.

– Как поживает мой друг, Мартин Ланселиус? – продолжал он, подавая гостю стакан. – Признаться, мне никогда и в голову не приходило, что он окажется на дипломатической службе у ведьм.

– Процветает, – сказал Корам. – В прекрасной форме. Изучает их религию.

– Я частенько думал, что системы верований ведьминских кланов заслуживают самого пристального изучения, – заметил Халлгримссон. – Но собственные штудии неизменно уводили меня в другую сторону.

– Все дальше в бездну, – вставил профессор физики, принимая от него бокал.

– Извините моего друга за эти глупости. Ваше здоровье, мистер Корам, – Халлгримссон хлебнул из своего бокала.

– И ваше, сэр. Господом клянусь, вино превосходное.

– Рад это слышать. Есть один купец в Буда-Пеште, он присылает мне по ящику каждый год.

– Нам оно нечасто достается, – высказался Лёвгрен. – Всякий раз, как я вижу бутылку, в ней уже меньше, чем в прошлый раз.

– Вздор! Что мы можем для вас сделать, мистер Корам? Что привело вас в Уппсалу?

– Доктор Ланселиус рассказал мне о хранящемся у вас инструменте, измерителе истины, – ответил цыган. – Я надеялся получить с его помощью совет.

– А, вот оно что. Поведайте мне, какова природа вашего интереса.

– Моему народу, цыганам, постоянно угрожают различные британские политические фракции. Они хотят ограничить наши исконные свободы и сферы деятельности, которой мы вправе заниматься, – например, торговлю. Я хотел бы знать, каким из этих сил стоит противостоять, с какими договариваться, а с какими вообще ничего нельзя поделать. Может ли ваш инструмент ответить на такой вопрос?

– В правильных руках – да. Имея в своем распоряжении достаточно времени, я бы даже сам рискнул истолковать его показания.

– Хотите сказать, что вы не эксперт в толковании?

– Увы, до эксперта мне далеко.

– Но тогда…

– Позвольте, я покажу вам инструмент. Возможно, вы сами поймете, в чем суть проблемы.

Профессор выдвинул ящичек невысокого стола и достал круглую свинцовую коробку, размером приблизительно с ладонь взрослого человека и глубиной в три пальца. Лёвгрен пододвинул табурет с ковровой обивкой, Халлгримссон поставил на него шкатулку и поднял крышку.

Корам наклонился поближе. В мягком свете гарной лампы что-то масляно блеснуло. Профессор поправил абажур, чтобы свет падал на табурет, и вынул инструмент из его колыбельки. Короткие толстые пальцы касались его с нежностью влюбленного – так, по крайней мере, показалось Кораму, – словно профессор держал что-то живое.

Инструмент напоминал часы из сверкающего золота с хрустальной полусферой в середине. Под ней находилось что-то прекрасное и сложное – Корам никак не мог взять в толк что именно, пока профессор не начал объяснять, указывая пальцем на разные элементы.

– По краю шкалы – видите? – расположены тридцать шесть картинок, каждая из которых нарисована на слоновой кости тончайшей кисточкой, в один-единственный волосок. А по ободу, как видите, располагаются три колесика: каждое отстоит от остальных двух на сто двадцать градусов дуги. Они похожи на головки для завода часов. Вот что произойдет, если я поверну одно из них.

Корам наклонился еще ближе. Его деймон перебрался с коленей на подлокотник кресла, чтобы лучше видеть. Когда профессор тронул колесико, тонкая черная стрелка, похожая на минутную в обычных часах, отделилась от сложного орнаментального фона и двинулась по шкале коротенькими прыжками. Когда она дошла до крошечного изображения солнца, профессор остановился.

– Стрелки здесь три, – объяснил он, – и каждую из них мы устанавливаем на тот или иной символ. Если бы ваш вопрос формулировал я, то одним из трех символов я выбрал бы солнце, потому что оно, помимо всего прочего, обозначает короля и власть вообще, а по ассоциации с ними, и закон. Положение двух остальных, – тут он занялся другими колесиками, и стрелки послушно побежали по кругу, – будут зависеть от того, какие аспекты вопроса интересуют нас в первую очередь. Вы говорили о торговле. Среди значений грифона имеется и такое. Почему, спросите вы меня? Потому что грифоны связаны с сокровищами[12]. Я бы еще предположил, что третья стрелка должна указывать на дельфина, чье основное толкование – вода. Ведь ваш народ живет на воде, не так ли?

– Так. Я, кажется, начинаю понимать.

– Ну, что ж, тогда попробуем.

Профессор передвинул вторую стрелку на грифона, а третью – на дельфина.

– И вот теперь смотрите, – сказал он.

Игла, такая тонкая, что Корам вообще поначалу ее не заметил, и к тому же невнятного серого цвета, задвигалась будто сама по себе, медленно, нерешительно – а потом вдруг обежала всю окружность очень быстро, ненадолго замирая то здесь, то там, и снова пускаясь в пляс.

– Что она делает? – спросил завороженно Корам.

– Отвечает нам.

– Чтобы понять ответ, нужно очень быстро соображать, да?

– Разум должен быть расслаблен и в то же время собран. Я слышал, что подобное состояние бывает у охотника, который лежит в засаде и готов в любой момент выстрелить – но при этом совершенно спокоен.

– Понимаю, – сказал Корам. – Я видел, как японские лучники делали нечто подобное.

– Правда? Не отказался бы об этом послушать. Но добиться необходимого умственного настроя мало. Еще одна проблема состоит в том, что каждый символ обладает огромным спектром значений, и расшифровать его можно лишь по книгам с толкованиями.

– И сколько их, этих значений?

– Никто не знает. У некоторых символов уже обнаружилось по сотне и больше, и это еще не конец. Возможно, список будет пополняться вечно.

– Но каким же образом открывают эти толкования? – поинтересовался Лёвгрен.

Корам удивленно посмотрел на него: он-то думал, что физик, как и Халлгримссон, знаком с алетиометром и верит в его силы, – однако в голосе профессора явственно слышался скептицизм.

– Посредством созерцания, размышлений и экспериментов, – ответил философ.

– А, это хорошо. В эксперименты я верю, – заметил Лёвгрен.

– Приятно слышать, что ты хоть во что-то веришь, – парировал его друг.

– Если эти значения находятся по принципу подобия, то для каждого символа их может оказаться куда больше ста, – заметил Корам. – Новые аналогии будут появляться без конца – стоит только однажды начать.

– Речь не о тех подобиях, которые способно изыскать ваше воображение, а о тех, что заложены в картинках изначально. Далеко не всегда это одно и то же. Я обратил внимание: чем богаче фантазия толкователя, тем меньше шансов на успех. Вместо того, чтобы терпеливо ждать, разум фантазера сразу хватается за первые попавшиеся предположения. Но самое главное в этом деле – понять, на каком месте в иерархии значений стоит то, которое вы выбрали, и здесь уж без книг никак не обойтись. Вот почему все известные нам алетиометры хранятся в великих библиотеках.

– И сколько же их в таком случае?

– Мы полагаем, что изначально их было изготовлено шесть. Известно, где находятся пять: вот этот, в Уппсале; еще один – в Болонье, один – в Париже, один, собственность Магистериума, – в Женеве, и еще один – в Оксфорде.

– В Оксфорде?!

– В Бодлианской библиотеке. Весьма примечательная история, кстати. В прошлом столетии, когда Дисциплинарный Суд Консистории только набирал силу, его префект прослышал о существовании бодлианского алетиометра и потребовал выдать его. Библиотекарь отказался. Совет университета (как вы знаете, это его основной правящий орган) велел ему подчиниться. Вместо этого инструмент спрятали в выпотрошенном томе по экспериментальной теологии, у которого было несколько совершенно идентичных копий, и преспокойно поместили на открытых полках на виду у всех – только найти его среди миллионов изданий библиотеки, разумеется, не представлялось возможным. В тот раз ДСК сдался. Но потом пришел снова. Префект прислал в библиотеку отряд вооруженных головорезов и пригрозил хранителю смертью, если ему не выдадут искомое. Но хранитель заявил, что не для того принимал пост, чтобы раздавать имущество библиотеки направо и налево, и почитает своим священным долгом защищать его и беречь для науки. Возглавлявший операцию офицер приказал своим людям вывести хранителя во двор и расстрелять.

Библиотекарь встал перед строем и, наконец, посмотрел в глаза офицеру – до тех пор они общались исключительно через посланника. И тут они узнали друг в друге старых университетских однокашников. Как гласит история, офицер смутился и приказал своим людям опустить ружья, после чего отправился с библиотекарем пить брендвейн. В итоге алетиометр остался в библиотеке Бодли, где и находится по сей день; библиотекарь сохранил свой пост, а офицера отозвали обратно в Женеву, где он вскоре и умер – судя по всему, от яда.

Цыган тихо присвистнул.

– И кто сейчас работает с оксфордским инструментом? – спросил он.

– Есть небольшая группа исследователей, которые его изучают. Я слыхал, какая-то женщина, очень одаренная, значительно продвинулась в понимании принципов… Ральф? Релф? Не помню, что-то вроде того.

– Понятно, – сказал Корам, делая глоток вина и пристально глядя на алетиометр.

– Вы сказали, что их было шесть, профессор, но перечислили только пять. Где же шестой?

– Так и думал, что вы спросите. Никто не знает. Точнее, рискну предположить, кто-то наверняка знает, но только не ученые. А теперь, если позволите, вернемся к вашему вопросу, мистер Корам. Он довольно сложен, но основная проблема не в этом. Она в том, что нашего ведущего специалиста сейчас здесь нет. Он в Париже, проводит творческий отпуск в Bibliothèque Nationale[13]. Я сам слишком неуклюж и тугодумен, чтобы отыскать пути с одного уровня на другой, разглядеть все связи и понять, что искать дальше. Иначе, я бы охотно истолковал для вас ответ, если бы мог.

– Несмотря на опасность? – спросил Корам.

Несколько мгновений профессор молчал. Потом повторил:

– На опасность…

– …расправы без суда и следствия, – закончил Корам с улыбкой.

– Ах, да. Ну, полагаю, те дни уже давно отошли в прошлое… к счастью для всех.

– Будем надеяться, – буркнул Лёвгрен.

Корам сделал еще глоток золотого вина и откинулся в кресле с весьма довольным видом. Алетиометр, сколь бы очарователен он ни был, не слишком его заинтересовал, а поставленный перед профессором вопрос носил в целом риторический характер: цыгане прекрасно могли ответить на него сами – и на самом деле давно ответили. Нет, Корам преследовал какие-то иные цели и сейчас обдумывал, как бы ему похитрее перевести разговор на новую тему.

– У вас, наверное, бывает много гостей, – молвил он, помолчав.

– Ну, не знаю, – отозвался профессор. – Не больше, чем в других университетах. Конечно, у нас есть несколько интересных разработок… и бывает, что специалисты приезжают к нам из самых дальних краев. Впрочем, не только специалисты.

– Еще и путешественники…

– Да, среди прочих. По дороге в Арктику.

– Интересно, не встречался ли вам некий лорд Азриэл? Он друг моего народа и видный исследователь этой части света.

– О, он приезжал к нам, но довольно давно. Я слыхал… – тут профессор ненадолго замялся, но потом общительность все же взяла верх над сдержанностью. – Хотя вообще-то я не прислушиваюсь к сплетням, сами понимаете…

– Ну, разумеется, я тоже, – заверил его Корам. – Но ведь иногда все равно невольно да услышишь…

– Невольно! – ввернул Лёвгрен. – Отлично. Именно это слово.

– Так вот, я случайно услышал весьма примечательную историю про лорда Азриэла, и совсем недавно, – сдался Халлгримссон. – Если вы прибыли к нам с севера, она, возможно, еще не достигла ваших ушей. Похоже, что лорд Азриэл замешан в деле об убийстве.

– Об убийстве?

– Женщина, которая была замужем за другим мужчиной, родила ему ребенка. А лорд Азриэл убил ее мужа.

– Господи помилуй! – воскликнул Корам, прекрасно знакомый с этой историей. – Как же так вышло?

Он внимательно выслушал версию событий, изложенную профессором (не слишком отличавшуюся от его собственной), ожидая возможности направить разговор в нужное ему русло.

– А что же случилось с ребенком? – спросил он. – Полагаю, ребенок остался с матерью?

– Нет. Думаю, суд передал его на попечение третьих лиц… на какое-то время, по крайней мере. Мать – женщина изумительной красоты, но, скажем так, не из тех, в ком родительская любовь горит ярким пламенем.

– Вы так говорите, будто знакомы с ней.

– Да, мы встречались, – сказал Халлгримссон, и если бы Кораму нужно было описать его в двух словах, он бы сказал, что профессор гордо пригладил перышки. – Мы как-то ужинали вместе. Она была у нас в гостях всего месяц назад.

– Неужели? Она тоже направлялась куда-то с экспедицией?

– Нет, она приезжала проконсультироваться с Акселем. Миссис Колтер сама выдающийся ученый.

Ага, вот и удачный момент.

– Так она приезжала посоветоваться с вами, сэр? – повернулся Корам к физику.

Лёвгрен улыбнулся. Корам заметил, что его впалые щеки окрасил легкий румянец.

– Я всегда думал, что мой старый друг неуязвим для чар прекрасного пола, – заметил Халлгримссон. – В прежние времена, мистер Корам, он бы едва заметил, что наша гостья – дама, но стрела Купидона наконец-то пробила и эту броню.

– Я нисколько не виню вас, сэр, – сказал Корам Лёвгрену. – Что до меня, я всегда находил могучий разум весьма привлекательной женской чертой. По какому же поводу ей понадобился ваш совет, разрешите спросить?

– Вы из него ничего не вытянете, – сказал Халлгримссон. – Я уже пытался. Впору уж думать, что он подписал договор о неразглашении.

– Потому что ты все равно бы все вышутил, старый клоун, – отрезал Лёвгрен. – Она приезжала, чтобы спросить о поле Русакова. Вам известно, что это такое?

– Нет, сэр. А что это?

– Вы знаете, что такое поле в натурфилософии?

– Имею смутное представление. Область, в которой действуют некие силы, так?

– Пусть будет так. Но это поле не похоже ни на какие прочие, известные нам. Его открыл русский, московит Русаков. Он изучал тайну сознания – человеческого сознания, разумеется. Почему нечто настолько материальное, как наш с вами организм, включая, само собой, и мозг, способно порождать такую незримую, неосязаемую вещь, как сознание? Материально ли оно? Мы не в состоянии ни взвесить его, ни измерить – значит, это явление духовного порядка? Если воспользоваться термином «духовный», необходимость в дальнейших объяснениях отпадет сама собой. Ведь в таком случае явление придется отнести к сфере ведения Церкви, и его уже никто не осмелится исследовать. Но настоящему естествоиспытателю это придется не по вкусу. Не стану пересказывать, какие именно шаги предпринял Русаков, но в конце концов он пришел к гипотезе о том, что сознание – такая же естественная характеристика материи, как масса или антарный заряд; что поле сознания пронизывает всю вселенную и, как мы полагаем, полнее всего проявляется в людях. А вот как именно оно это делает – большой вопрос, над которым, собственно, и бьются ученые по всему свету.

– То есть везде, где им это разрешают, – вставил Халлгримссон. – Сами понимаете, мистер Корам, как легко это может привлечь внимание Суда Консистории.

– О, я понимаю, сэр. Должно быть, это потрясло Церковь до самого основания. И вот об этом-то леди и приезжала поговорить?

– Да, об этом, – подтвердил Лёвгрен. – Интерес миссис Колтер довольно необычен для непрофессионала. Она задавала весьма проницательные вопросы о поле Русакова и человеческом сознании. Я показал ей результаты своих исследований, и она поняла все буквально с полуслова – после чего, к моему прискорбию, как будто утратила ко мне интерес и принялась льстить присутствующему тут же моему коллеге.

– Наверное, она была наслышана о вашем вине, сэр? – улыбнулся Корам.

– Хо-хо! Нет, уверяю вас, мистер Корам, дело было не в вине и не в моем обаянии. Она хотела задать алетиометру вопрос о своей дочери.

– О своей дочери? Вы хотите сказать, о том ребенке, которого она родила от…

– От лорда Азриэла, да, – кивнул профессор философии. – Вот именно. Она хотела, чтобы я с помощью алетиометра выяснил, где находится ее дитя.

– То есть она сама этого не знала?

– Нет. Оно… то есть, прошу прощения, она, дочка миссис Колтер, – сейчас пребывает под защитой суда и может находиться где угодно. Судя по всему, сведения об этом засекречены. И вот мать – напоминаю, мистер Корам, вы совершенно случайно услышали все это, – мать узнала, что о девочке говорится в пророчестве ведьм. Нам она этого не сказала. Мы… гм… случайно узнали это от ее слуг. Миссис Колтер очень хочет разузнать об этом побольше – и прежде всего, о том, куда девалась ее дочь, чтобы ее можно было забрать… Я собирался сказать «к себе под крыло», но, думаю, более уместно будет «под опеку». Если не «под арест».

– Понимаю, – отозвался Корам. – А что говорится в пророчестве? Этого вы случайно не расслышали?

– Увы, нет. Нам известно лишь то, что это дитя по каким-то причинам обладает огромной важностью. Вот и все, что мы знаем. Мать тоже не знает никаких подробностей. Поистине выдающаяся женщина, эта миссис Колтер. Как по-вашему, мистер Корам, стоит ли нам теперь ожидать агентов Суда Консистории?

– Надеюсь, что нет, сэр. Но мы живем в трудные времена.

Вопросов у Корама больше не осталось: он узнал, что хотел. Поболтав еще несколько минут, он встал.

– Джентльмены, – сказал он, – премного вам обязан. Изумительный ужин, одно из лучших вин, что я пробовал в жизни и знакомство с этим примечательным инструментом.

– Жаль, что я не смог сделать для вас ничего большего. Только продемонстрировал базовые принципы работы, – сказал профессор Халлгримссон, не без усилия поднимаясь на ноги. – Но, по крайней мере, вы теперь понимаете, какие с этим связаны затруднения.

– Истинно так, сэр. Как думаете, не закончился ли дождь?

Корам подошел к окну и выглянул на улицу. Налево и направо, куда хватало глаз, было пусто. Между фонарями растекалась глубокая тьма, мокрая мостовая блестела.

– Одолжить вам зонт? – спросил философ.

– В этом нет нужды, благодарю. Там уже достаточно сухо. Доброй ночи, джентльмены, доброй ночи, и еще раз спасибо вам.

Тут, однако, настал черед второй проблемы, с которой Кораму предстояло разобраться.

Дождь уже прекратился, но воздух был тяжелым от влаги и отчаянно холодным. Вокруг фонарей сиял туманный ореол, так что они казались гигантскими серебряными одуванчиками. С карнизов капало. Корам и Софонакс медленно двинулись вдоль реки.

– Хочешь на ручки, Софи? – предложил Корам.

Деймон или нет, но Софонакс была все-таки кошкой, а тротуары блестели от воды.

– Лучше не надо, – сказала она.

– Он все еще там? – тихо спросил Корам.

– Держится незаметно, но да, все еще там.

С тех самых пор, как на прошлой неделе они выехали из Новгорода, Корам знал, что за ними следят. Пора уже положить этому конец.

– Тот же самый?

– Такого деймона не спрячешь, – сказала Софи.

Корам двинулся кружным путем к маленькому тесному пансиону у реки, где снял себе комнатку. Подойдя к самому краю воды, где у каменной пристани было пришвартовано с полдюжины барж, он сбавил шаг. Пробило полчаса пополуночи.

Он постоял, положив руки на мокрые чугунные перила и глядя на черную воду. Деймон вился вокруг его ног, притворяясь, что выпрашивает внимание, а на самом деле зорко высматривая любое движение позади.

Чтобы добраться до пансиона, им предстояло пересечь реку по небольшому чугунному мостику, но Корам этой дорогой не пошел. Когда Софи сказала: «Давай!» – он повернул прочь от реки и, быстро перейдя дорогу, углубился в проулок между двумя домами с каменными фасадами – не то банками, не то правительственными учреждениями. Он заметил его еще раньше, когда шел в университет – просто бросил короткий взгляд, машинально оценивая шансы, – и знал, что проулок открыт с другого конца. Если что, он тут не застрянет – зато сможет сам подкараулить преследователя.

Оказавшись в тени, Корам на цыпочках подбежал к мусорным контейнерам, стоявшим справа посреди переулка и почти неразличимым во тьме.

Там-то он и затаился, присев на корточки и нащупывая в рукаве пальто короткую тяжелую палку из железного дерева, которую носил на левом предплечье. Он знал по меньшей мере пять смертельных способов ее применения.

Софи подождала, пока он достанет палку, и лишь затем вспрыгнула ему на плечо. Осторожно проверив крышку ближайшего бака – вдруг она провалится! – кошка перебралась туда и улеглась, широко раскрытыми глазами наблюдая за входом в проулок. Корам следил за другим его концом, выходившим на узкую улочку, застроенную официального вида зданиями.

Дальнейшее будет зависеть от того, насколько искусен в бою деймон врага. Один раз, еще в молодые годы, они с Софи взяли верх над тартарином и его деймоном-волком. Софи тогда ничего не боялась, была быстрой и очень сильной. В схватке не на жизнь, а на смерть запрет касаться чужого деймона не стоил выеденного яйца. Не раз Софи случалось яростно вцепляться зубами и когтями в дотронувшуюся до нее чужую руку, а после истерически вылизываться, пытаясь избавиться от скверны.

Но этот деймон…

– Там, – прошептала Софи.

Корам повернулся, медленно и осторожно, и увидел на фоне освещенной набережной силуэт: маленькую голову и сгорбленные плечи гиены. Зверь смотрел прямо на них. Другой такой твари Корам не встречал никогда: сами очертания ее тела говорили о воплощенной злобе. И эти челюсти, способные крушить кости, будто сухие макароны… Гиена и ее человек явно поднаторели в искусстве слежки: не меньше, чем Корам – в умении ее распознавать. Он восхитился их мастерством, но, как верно подметила Софи, такому деймону спрятаться нелегко. Что им от него нужно, Корам понятия не имел… но если они хотят драки, они ее получат.

Корам покрепче взялся за палку; Софи распласталась еще на долю дюйма ниже. Гиена-деймон подалась чуть вперед и показалась полностью; из-за ее спины неслышно выступил человек. Корам и Софи заметили пистолет у него в руке за мгновение до того, как он прижался к стене и утонул в тенях.

Воцарилась тишина, только вода все капала и капала с крыш. Корам подумал, что Софи надо было спрятаться за баком, а не притаиться на его крышке – слишком уж она была на виду…

Раздался тихий звук, будто человек сплюнул, – пистолет оказался газовый. Пуля с лязгом ударила в бак; тот перелетел через голову Корама и загромыхал во тьму переулка. За миг до этого Софи взвилась в воздух и приземлилась рядом со своим человеком.

Газовый пистолет плохо держал цель на таком расстоянии, но вблизи был достаточно смертоносен – его придется срочно нейтрализовать. Цыган и кошка замерли. Медленные шаги приближались к ним: уже были отчетливо слышны сопение и ворчание твари и цоканье ее когтей по брусчатке. Корам подумал: «Давай!» – и в тот же миг Софи с выпущенными когтями прыгнула туда, где у гиены, по всей вероятности, сейчас находилась голова. Незнакомец выстрелил еще дважды, и одна пуля прошила шевелюру Корама.

Стрелок выдал себя. Корам ринулся вперед, нанес во мрак удар дубинкой. Попал по руке? плечу? – и выбил пистолет.

Когти Софи – все, сколько их у нее было, – крепко засели в морде и шее гиены. Деймон неистово мотал головой, пытаясь сбросить ее и колотя кошку о землю и стены. Корам увидел, как человек наклонился за пистолетом, и прыгнул вперед, чтобы снова ударить палкой, но промахнулся, поскользнулся на мокрой мостовой и рухнул к ногам нападавшего. Быстро перекатившись, он пнул ногой наугад туда, где валялось оружие.

Его ботинок наткнулся на что-то… что, гремя, запрыгало по камням в сторону, а человек с размаху пнул его под ребра, а потом навалился, пытаясь задушить. Противник оказался крепкий и жилистый, но у Корама все еще была в руке палка, которой он и ударил его под дых, как ножом, со всей силы. Раздался короткий «ах!», противник закашлялся и ослабил захват, но Корама тотчас накрыла волна паники: гиена сумела освободиться от кошки, вырвала у нее клок шерсти своими чудовищными зубами, и сомкнула челюсти у Софи на голове.

Корам инстинктивно взвился – человек свалился с него – и, размахнувшись, со всей силы нанес удар куда-то в сторону гиены. Он не знал, куда попал, и надеялся только, что не задел Софи, – но удар был поистине жесток. Он услышал, как треснули кости, и увидел в сумраке, как кошка пытается вырваться из челюстей монстра. Цыган восстановил равновесие, прицелился и обрушил град ударов на уже сломанную лапу гиены, не ослабляя натиска, ибо стоит той захлопнуть пасть – и Софи с Корамом умрут в то же мгновение.

Гиена разжала зубы и завопила; Софи вывернулась и, невзирая на отвращение, вцепилась в руку незнакомца, разрывая кожу когтями и пуская кровь. Человек, крича от той же боли, которая терзала сейчас его деймона, вырвался и кинулся прочь, волоча за собой гиену. Та рычала и щелкала зубами от нестерпимой муки и ярости. Корам охотно последовал бы за ними и довел дело до конца – теперь, когда оба врага были ранены, – но не успел выпрямиться, как потерял сознание и снова упал на мостовую.

В себя он пришел несколько секунд спустя. Кругом царила тишина. Кроме них с Софи, в переулке никого не было.

Голова у Корама кружилась. Он попробовал сесть, но Софи сказала:

– Лежи. Пусть кровь прильет обратно к голове.

– Они ушли?

– Убежали. Ну, во всяком случае, он. Не думаю, что она еще когда-нибудь сможет бегать. Он нес ее на руках: тварь обезумела от боли.

– Почему… – договорить он не смог, но она все равно поняла.

– Ты потерял много крови.

До сих пор ему было не особенно больно, но теперь, когда боевой раж стал отступать, он вдруг сразу ощутил все: и длинную царапину от пули, оставшуюся на коже головы, и влажное тепло на шее, и холод, окутавший плечи. Корам послушно лег, чтобы восстановить силы, и некоторое время полежал, а потом все-таки осторожно сел.

– Ты сильно пострадала?

– Могла пострадать. Если бы эти челюсти сомкнулись, они бы вряд ли когда-нибудь разжались.

– Надо было его прикончить. Черт, какой противник! Думаешь, он московит?

– Нет. И даже не спрашивай, почему. Может, француз?

Корам встал, держась за стену. Он посмотрел в один конец переулка, потом в другой и сказал:

– Ну, тогда пойдем. Пора спать. Не слишком-то здорово мы с тобой сработали, Софи.

Ребра у него отчаянно ныли – наверняка, как минимум одно сломано. С головы густо бежала кровь; к коже словно прижали раскаленный железный прут. Цыган подхватил деймона на руки, и Софи занялась его раной, нежно вылизывая и промывая ее всю дорогу до пансиона.

Вымывшись в единственно доступной сейчас – то есть холодной, как лед – воде, Корам надел чистую рубашку и сел к столу. При свете свечи он написал письмо, постаравшись рассказать обо всем как можно лаконичнее:

Лорду Надженту.

Леди приезжала в Уппсалу для консультации с профессором физики, Акселем Лёвгреном. Задавала «весьма проницательные вопросы» о поле Русакова и о его связи с человеческим сознанием. Лёвгрен подозревает, что она действовала по указке ДСК. Затем она пожелала, чтобы профессор Халлгримссон воспользовался алетиометром и выяснил, где ее дочь. Он то ли не смог, то ли не захотел – короче, не стал этого делать. Судя по всему, леди узнала, что ведьмы сделали какое-то пророчество об этом ребенке, но что именно в нем говорится, не имеет понятия. Помните нашего доброго друга, Бада Шлезингера? Я встретил его у Мартина Ланселиуса в Троллезунде. Он отправился дальше на север, чтобы расспросить об этом знакомых ведьм, и выйдет с вами на связь, как только вернется. Еще одно: от самого Новгорода за мной следил человек, чей деймон – гиена. Я его не узнал, но он держался, как хорошо тренированный агент. У нас случилась стычка, и ему удалось спастись, хотя его деймон ранен. Он меня очень интересует.

После этого Корам занялся непростым делом – зашифровкой послания. Затем запечатал письмо в самый обычный конверт и надписал адрес в ничем не примечательной части центрального Лондона. Оригинал он тщательно сжег и отправился на боковую.

Глава 5. Ученая дама

Доктор Ханна Релф выпрямила затекшую спину и потянулась, держась за поясницу. Все болело: слишком долго она просидела сгорбившись. Сейчас бы пройтись полчасика… но нельзя. Кроме нее, еще шестеро исследователей работали с бодлианским алетиометром по строгому расписанию, и доктор Релф не могла тратить драгоценное время впустую. Пройтись можно и потом.

Она наклонилась влево, потом вправо, стараясь расслабить мышцы. Подняла руки вверх, покрутила плечами. Стало немного полегче. Ханна сидела в Зале герцога Хамфри, старейшем из читальных залов Бодлианской библиотеки, а перед ней на столе, среди разбросанных в беспорядке бумаг и громоздящихся горами книг, лежал алетиометр.

Работать приходилось сразу в трех направлениях. Во-первых, нужно было делать то, чего от нее, собственно, ожидали в университете, то, ради чего ей выделили время на практику с инструментом: исследовать спектр значений одного из символов – песочных часов. Ханна уже добавила два этажа, как она про себя их называла, к лестнице толкований, уходящей в невидимые бездны, и сейчас пыталась нащупать третий.

Во-вторых, была секретная работа – по поручению организации, которую Ханна знала лишь под названием «Оукли-стрит». Видимо, так называлась улица, на которой находился штаб; правда, в Оксфорде такой улицы не имелось, но, возможно, адрес был лондонский. Ханну завербовали два года назад: профессор византийской истории, Джордж Пападимитриу, сказал, что эта работа очень важна и что труд ее пойдет на благо либерализма и свободы. Ханна ему поверила. «Оукли-стрит» оказалась подразделением какой-то секретной службы, но единственным источником информации о них оставался алетиометр, так что выяснить удалось совсем немного. Впрочем, доктор Релф читала газеты, а умному человеку и по газетам нетрудно сообразить, что творится в стране. Вопросы для алетиометра, поступавшие из «Оукли-стрит», были весьма разнообразны, но в последнее время все чаще подходили вплотную к запрещенным церковью предметам, и Ханна отдавала себе отчет, что попадет в большую беду, если ее изысканиями заинтересуется ДСК.

И, наконец, третьим и самым насущным был вопрос, над которым она ломала голову уже целую неделю: куда подевался желудь? Ханна понятия не имела, какими путями этот крошечный футляр с сообщениями регулярно попадал под камень в университетском парке, откуда ей полагалось его забирать, но никогда еще не случалось, чтобы он настолько запаздывал. И Ханна уже начала не на шутку беспокоиться.

Сформулировать вопрос было непросто, а истолковать ответ – еще труднее. Разумеется, алетиометр никогда не давал легких ответов, хотя с некоторых пор Ханна стала лучше ориентироваться в уровнях значений.

Но сегодня, всматриваясь в инструмент в теплом сиянии антарной настольной лампы, – тусклого света дня, уже угасавшего за шестисотлетними окнами Зала герцога Хамфри, было недостаточно, – она чувствовала, что окончательная разгадка близка. Неделя трудов не прошла даром. Она получила три четких образа: мальчик – трактир – рыба. Будь она по-настоящему опытным толкователем, каждый из этих образов уже окутался бы ореолом конкретных подробностей, но Ханне приходилось довольствоваться тем, что есть.

Она пододвинула к себе чистый листок и расчертила его на три колонки. Первую озаглавила «Мальчик» и оставила пустой. Ханна не знала никаких мальчиков, кроме четырехлетнего сына своей сестры, который вряд ли имел к этому какое-то отношение. Заполнить колонку «Трактир» тоже было нечем. Не так уж много трактиров она знала, хотя и любила посидеть где-нибудь за столиком на открытом воздухе с бокалом вина, но только в хорошей компании и в хорошую погоду. Пожалуй, проще всего будет начать с «Рыбы». В третью колонку Ханна выписала все названия рыб, какие только смогла припомнить: селедка, треска, морской скат, лосось, макрель, пикша, форель, окунь, щука… Что там еще? Рыба-луна… летучая рыба… колюшка… барракуда…

– Голавль, – подсказала мартышка, ее деймон.

Ханна записала голавля, но проще не стало. Конечно, ее деймон знал не больше, чем она, хотя иногда мог припомнить то, о чем она забыла.

– Еще есть рыба линь, – добавил он.

Свою официальную работу, исследование спектра песочных часов, доктор Релф могла обсудить еще с пятью-шестью учеными, но о секретной работе нельзя было обмолвиться ни словом никому, кроме деймона. А вопрос о желуде был напрямую связан с секретной работой, поэтому и о нем приходилось молчать.

Ханна зевнула, потянулась еще раз, встала и медленно прошлась взад-вперед по читальному залу, изо всех сил стараясь не думать абсолютно ни о чем. Сначала казалось, что и от этого толку не будет, но когда она снова села за стол, перед ее мысленным взором возникла отчетливая картина: терраса над рекой, она в компании друзей и нахальный павлин. Словно наяву Ханна увидела, как павлин выхватывает хот-дог из руки ее соседа и пытается скрыться с добычей, но ему мешает неуклюжий хвост, так не вовремя раскрывшийся веером. Она тогда была еще студенткой… сколько же лет прошло? И где это случилось? Как назывался трактир? И был ли это именно трактир, а не ресторан или какое-то другое заведение?

Ханна бросила взгляд на стойку. Помощница библиотекаря сортировала бланки запросов, и никого больше рядом не было.

Поднявшись, Ханна решительно направилась к стойке: стоило хоть на секунду усомниться, и ей бы уже не хватило на это храбрости.

– Энн, – обратилась она к помощнице, – по-моему, у меня уже ум за разум заходит. Не помните, как называется трактир с павлинами и террасой над рекой? Где он находится?

– «Форель»? – отозвалась та. – Это в Годстоу.

– Ну конечно! Спасибо. Вот же дурная голова!

Ханна хлопнула себя по лбу и вернулась за стол. Первым делом она аккуратно сложила и сунула во внутренний карман листок со списком рыб. Позже надо будет его уничтожить. Ее наставники строго-настрого запрещали оставлять письменные улики, но Ханна не привыкла думать, не делая записей. Впрочем, все опасные бумаги она методично сжигала.

Поработав еще полчаса, она вернула книги и алетиометр на стойку. Энн отложила книги на полку для брони и нажала кнопку, чтобы вызвать старшего помощника. Алетиометр хранился у него в кабинете, в сейфе, и старший помощник обязан был возвращать его на место сам – что он и проделывал всякий раз с торжественной серьезностью, которая Ханне очень нравилась.

Но на сей раз она не осталась полюбоваться этим занятным зрелищем. Собрав бумаги в сумку, доктор Релф покинула читальный зал.

«Форель», сказала она себе. Завтра.

И вот настало завтра – субботний день, для разнообразия выдавшийся сухим и даже с проблесками солнца. К полудню Ханна отыскала свой велосипед, накачала шины и покатила по Вудсток-роуд на север. Дорога вела в гору; на вершине холма доктор Релф повернула налево, к Улверкоту и Годстоу. Деймон сидел в корзинке, подвешенной к рулю. Ехала Ханна быстро и, добравшись до «Форели», немного запыхалась и так разогрелась, что пришлось немедленно снять пальто.

Заказав сэндвич с сыром и стакан светлого эля, она села на террасе, где было не слишком многолюдно, но и не вовсе пусто. Должно быть, большинство посетителей не доверяли погоде и предпочли остаться внутри.

Неторопливо откусывая от сэндвича и игнорируя знаки внимания со стороны Нормана (или это был Барри?), Ханна углубилась в книгу. К работе книга не имела никакого отношения: это был приключенческий роман, именно такой, как она любила, с загадочной смертью, чудесными спасениями в самый последний момент и гордой красавицей-героиней, которой предстояло влюбиться в угрюмого, но остроумного героя.

Мальчик, на встречу с которым Ханна так надеялась, тоже появился в самый последний момент – когда она уже доела сэндвич (к негодованию Нормана, которому так и не перепало ни крошки) и допивала остатки эля.

– Не желаете ли еще чего-нибудь съесть или выпить, мисс? – спросил мальчик, вежливо и, к некоторому удивлению Ханны, по-настоящему заботливо, как будто он и вправду хотел помочь. На вид ему было лет одиннадцать – почти уже подросток, крепкий и сильный, с огненно-рыжей головой. Хороший мальчик, дружелюбный и явно неглупый.

– Нет, спасибо. Но… – Ну и как, скажите на милость, ей об этом спросить? Она репетировала эту сцену про себя много раз, но горло все равно перехватило, и голос звучал напряженно и нервно. «Тише, – сказала она себе. – Успокойся».

– Да, мисс?

– Тебе известно что-нибудь о желуде?

Мальчик отреагировал так, что сразу стало понятно: Ханна нашла того, кого искала. Он побледнел, а в глазах вспыхнуло понимание, сменившееся сначала страхом, а затем отчаянной решимостью. Мальчик кивнул.

– Молчи, – быстро шепнула Ханна. – Пока ничего не говори. Через минуту я встану и уйду, но забуду здесь, на стуле, вот эту книгу. Ты ее найдешь и станешь меня искать, но тебе скажут, что я уже ушла. Мой адрес – под обложкой. Я живу в Иерихоне. Завтра, если сможешь, принеси мне эту книгу домой. И… и желудь. Сможешь прийти? Тогда мы поговорим.

Мальчик кивнул опять.

– Завтра, во второй половине дня, – сказал он. – Смогу. В обед я тут занят, но после обеда приду.

Лицо его снова порозовело. «Какой румяный, – подумала Ханна и улыбнулась. – И похож на львенка». Она снова уткнулась в книгу, пока мальчик убирал со стола, а потом разыграла всю положенную пантомиму: надела пальто, порылась в карманах в поисках кошелька, оставила чаевые, взяла сумочку и пошла прочь, оставив книгу на стуле, задвинутом под столик.

На следующий день Ханна с самого утра не находила себе места. Она повозилась немного в садике у дома, что-то подрезала, что-то пересадила, но в мыслях ей было совсем не до этого. Потом зарядил дождь, и она вернулась в дом, сварила кофе и впервые в жизни попробовала разгадать кроссворд из газеты.

– Какая дурацкая игра, – минут через пять проворчал ее деймон. – Слова имеют смысл только в контексте, а не вот так – разложенные по ящичкам, как биологические образцы.

Ханна отбросила газету, развела огонь в маленьком камине, и только теперь сообразила, что совсем забыла про кофе.

– Почему ты мне не напомнил? – упрекнула она деймона.

– А ты как думаешь? Я и сам забыл! – возмутился Джеспер. – Бога ради, успокойся уже наконец.

– Я стараюсь, – пробормотала Ханна. – Только, похоже, я забыла, как это делается.

– Дождь кончился. Ты вроде бы начала обрезать клематис, так пойди и займись им.

– Там все промокло.

– Тогда погладь белье.

– У меня только одна блузка неглаженая.

– Напиши кому-нибудь письмо.

– Не хочу.

– Ну, тогда испеки пирог, заодно и мальчика угостишь.

– А если он придет, как только я начну? Тогда нам придется полтора часа с ним болтать, пока пирог не испечется. К тому же, у нас есть печенье.

– Ну все, я сдаюсь, – вздохнул деймон.

Ханна сняла с крюка у камина старую закопченную сковороду, оставшуюся еще от матери, и поджарила себе сэндвич с сыром. Потом сварила еще кофе и на этот раз не забыла его выпить. На сытый желудок ей немного полегчало и удалось на целый час занять себя чтением. Между тем дождь припустил снова.

– Если и дальше будет так лить, он может и не прийти, – заметила Ханна.

– Придет как миленький! Ему слишком любопытно.

– Думаешь?

– Пока мы с ним говорили, его деймон четыре раза поменял форму.

– Хм-м-м… – протянула Ханна. Это Джеспер удачно подметил. Если деймон ребенка часто превращается и умеет принимать множество разных форм, это верный признак ума и любознательности. – И, по-твоему, это значит…

– …что ему очень интересно выяснить, в чем тут дело.

– Но он испугался. Даже побледнел.

– Всего на секунду. А потом опять раскраснелся, разве ты не заметила?

– Ну что ж, сейчас мы все узнаем наверняка. – Ханна взглянула в окно и увидела, что мальчик уже приближается к воротам. – Он все-таки пришел.

Не дожидаясь стука в дверь, она поднялась, отложила книгу на приставной столик, разгладила юбки и машинально коснулась волос. Господи, да отчего же она так нервничает? Глупый вопрос. Причин для беспокойства и впрямь было немало.

Ханна открыла дверь.

– Ты, наверное, промок насквозь, – сказала она.

– Ну, немного. – Прежде чем Ханна успела забрать у него дождевик, мальчик сам отряхнул его перед дверью. Потом взглянул на чистый ковер и блестящий мастикой пол – и снял еще и ботинки.

– Входи и грейся, – сказала Ханна. – Как ты сюда добрался? Надеюсь, не пешком?

– На лодке.

– У тебя есть лодка? Где ты ее оставил?

– Возле ремонтной мастерской. Мне разрешают ее там ставить. Я подумал, лучше я вытащу ее на берег и переверну, а то воды наберется столько, что за сто лет не вычерпаешь. Она называется «Прекрасная дикарка».

– Почему?

– Так назывался паб моего дяди. Папин брат тоже был трактирщиком, держал паб в Ричмонде. Мне понравилось название.

– Вывеска, наверное, была хорошая?

– Да, такая красивая дама, и она сделала что-то очень храброе, только я так и не понял, что. Ох… вот, держите, это ваша книга. Немного промокла, простите.

– Спасибо. Положи-ка ты ее лучше на каминную полку.

– Здорово вы придумали ее оставить, чтобы я знал, куда прийти.

– Просто у меня спецподготовка, – сказала Ханна.

– Спецподготовка? А что это такое?

– Это когда тебя учат… ну, в общем, передавать сообщения и все такое. Кстати, а как тебя зовут?

– Малкольм Полстед.

– А… желудь?

Мальчик замер, глядя ей в глаза:

– Как вы узнали, что спросить надо именно меня?

– Есть один способ… Существует такой инструмент… Ну, в общем, я это выяснила сама. Больше никто не знает. Ты можешь что-нибудь рассказать мне об этом желуде?

Малкольм порылся во внутреннем кармане и протянул ей руку. Желудь лежал на ладони.

Ханна осторожно взяла его, опасаясь, что мальчик отдернет руку, но тот даже не шевельнулся. Только внимательно смотрел, как она его развинчивает, – а потом кивнул.

– Я решил посмотреть, – сказал он, – знаете ли вы, в какую сторону он развинчивается. Я-то сам поначалу не понял: никогда не видел такую резьбу, чтобы развинчивалась по часовой стрелке. Но вы, я вижу, знали с самого начала. Так что, должно быть, он и вправду для вас.

И с этими словами он извлек из кармана сложенный во много раз листочек тонкой бумаги – в тот самый миг, когда желудь в руках у Ханны распался на две половинки и оказался пустым.

– Значит, если бы я попыталась развинтить его не в том направлении… – начала она.

– …то я не отдал бы вам записку.

Малкольм вручил ей бумажку, Ханна ее развернула, быстро пробежала глазами и сунула в карман жакета. Казалось, мальчик принял ответственность за желудь на себя, и это ей совсем не нравилось. Теперь придется решать, что с этим делать.

– Как ты его нашел? – спросила она.

И Малкольм рассказал все – с того самого момента, как Аста заметила человека под дубом на берегу канала, и до статьи в «Оксфорд Таймс», которую показала ему миссис Карпентер в лавке судовых товаров.

– Боже мой! – ахнула она и побледнела. – Роберт Лакхерст?

– Да, из колледжа Магдалины. Вы его знали?

– Чуть-чуть. Я понятия не имела, что это он… Мы с ним не должны были знать друг о друге, и уж тем более ты… Обычно он просто оставлял желудь в условленном месте, и я его забирала, а потом писала ответ и прятала в другом месте. Но я не знала, кто его оставляет и забирает.

– Хорошая система, – одобрил Малкольм.

Ханна забеспокоилась, уж не сказала ли она больше, чем нужно. Она вообще не собиралась ничего ему говорить – но, с другой стороны, кто мог подумать, что он сам уже так много узнал?

– Ты кому-нибудь об этом рассказывал? – спросила она.

– Нет. Я подумал, что это опасно.

– Правильно. – Ханна нерешительно посмотрела на мальчика. Можно поблагодарить его и распрощаться, а можно… – Не хочешь выпить чего-нибудь горячего? Чашку шоколатла?

– О да, пожалуйста! – воскликнул тот.

Ханна пошла на кухню, поставила молоко на огонь и еще раз перечитала записку. Было ли в ней что-нибудь такое, что может поставить под угрозу лично ее? Да, без сомнения. Ведь в записке упоминался алетиометр, а имена специалистов, работавших с оксфордским алетиометром, ни для кого не секрет. Одно только слово «Пыль» уже сулило большие неприятности.

Она смешала какао-порошок с сахаром, добавила горячее молоко и разлила шоколатл на две чашки. Мальчику уже было известно так много, что волей-неволей придется ему довериться. Выбора нет.

– Я смотрю, у вас много книг, – заметил он, когда Ханна вернулась в гостиную. – Вы – ученая?

– Да. Из колледжа святой Софии.

– Гисторик?

– Историк, – поправила Ханна. – Да, вроде того. Изучаю историю идей. – Она включила лампу у камина, и в комнате сразу же стало как будто теплее, а за окном – наоборот, холодней и темней. – Вот что, Малкольм… Эта записка…

– Э? Да?

– Ты случайно не снял с нее копию?

Мальчик смущенно покраснел.

– Ага. Но я ее спрятал, – быстро добавил он. – У себя в комнате, под половицей. Об этом тайнике никто не знает.

– Можешь кое-что для меня сделать?

Малкольм выжидающе смотрел на нее.

– Сожги, пожалуйста, эту копию.

– Хорошо. Обещаю.

Деймоны их, казалось, уже подружились. Джеспер уселся на крышку стеклянного шкафчика с украшениями и старинными вещицами, Аста – в виде щегла – примостилась рядом, и Джеспер тихонько рассказывал ей про выставленные в шкафчике диковины: вавилонскую печать, римскую монету, куклу-арлекина.

– Ты хочешь о чем-то еще меня спросить? – обратилась Ханна к Малкольму.

– Да! У меня куча вопросов! Кто вообще сделал этот желудь?

– Ну, этого я не знаю. Наверное, он не один такой на свете. Что-то вроде стандартной модели.

– А что за инструмент? Когда я спросил, откуда вы узнали, что желудь у меня, вы сказали про какой-то инструмент. Это и есть тот самый альти… алеми…

– Алетиометр… Да. – И Ханна принялась объяснять, что это такое и как он работает, а мальчик внимательно слушал.

– А-ле-ти-о-метр… Он один такой на свете?

– Нет. Когда-то их было шесть, но один потерялся. Остальные хранятся в других университетах.

– А почему никто не сделает еще один? Почему бы не наделать их много?

– Никто больше не знает, как они делаются.

– Могли бы разобрать и посмотреть. Вот если бы, например, я не знал, как работают часы, но у меня были бы часы, которые нормально работают, я бы мог разобрать их на части, очень осторожно, и зарисовать каждую детальку и как они друг с другом соединяются, а потом наделать еще таких деталек и собрать новые часы. Это, конечно, сложно, но не так уж и трудно.

Ханна мысленно вздохнула с облегчением. Устройство алетиометра – безопасная тема. Если мальчик интересуется только этим, волноваться не о чем.

– Насколько я знаю, проблема не только в этом, – сказала она. – Я слыхала, что механизм алетиометра изготовлен из такого сплава, какого теперь больше не делают. Может, из очень редких металлов, – я точно не знаю, но, одним словом, секрет утрачен.

– О-о! Как интересно! Было бы здорово когда-нибудь на него взглянуть. Любопытно, как там все устроено… мне нравится такое рассматривать.

– В какую школу ты ходишь?

– В улверкотскую начальную. Это в Улверкоте, раньше он назывался Уолверкот.

– А куда пойдешь потом?

– В смысле, в какую школу? Не знаю, смогу ли я вообще учиться дальше. Может, если кто-то возьмет в подмастерья… Но, скорее всего, папа захочет, чтобы я просто работал в «Форели».

– А как насчет средней школы?

– Ну, по-моему, вряд ли меня туда кто-то отдаст.

– А ты сам не хотел бы? Тебе нравится учиться?

– Я-то сам? Ну, наверное, да. То есть, да, конечно! Но вряд ли что-то получится.

Птичка-деймон внимательно слушала. Она перепорхнула к мальчику на плечо и что-то ему шепнула, а он слегка покачал головой. Ханна сделала вид, что ничего не заметила, и наклонилась, чтобы подбросить полено в камин.

– А что такое это «поле Русакова», о котором говорилось в записке? – спросил Малкольм.

– Ох. Честно говоря, не знаю. Мне совсем не обязательно знать все, чтобы задавать вопросы алетиометру. Он как будто и сам знает все, что нужно.

– Ну, просто любопытно. Они там пишут: «Когда мы пробуем одну систему измерений, искомая субстанция ускользает от нас, словно бы предпочитая другую, но стоит нам обратиться к другому методу, как неудача подстерегает нас и там».

– Ты что, выучил все сообщение наизусть?

– Не специально. Просто перечитывал столько раз, что оно само запомнилось. В общем, я что хотел сказать… То, о чем они пишут, – это вроде как похоже на принцип неопределенности.

Все это время Ханна чувствовала себя так, будто спускается по лестнице на ощупь, в полной темноте, – и тут вдруг очередной ступеньки под ногой не оказалось.

– Откуда ты об этом знаешь?

– Ну, к нам в «Форель» часто приходят ученые, и они мне всякое рассказывают. И про принцип неопределенности рассказали – это когда ты можешь знать про какую-нибудь частицу только кое-что, но не всё. Если знаешь о ней что-то одно, то не можешь знать другого, поэтому остается неопределенность. Ну, в общем, так я понял. А еще в записке говорится про какую-то Пыль. Что это за Пыль?

Ханна изо всех сил пыталась сообразить, какие сведения общедоступны, а какие принадлежат только «Оукли-стрит».

– Это такая элементарная частица, о которой мы почти ничего не знаем, – наконец, произнесла она. – Ее трудно исследовать, и не только из-за того, о чем говорится в записке, но и потому, что Магистериум… Ты знаешь, что такое Магистериум?

– Что-то вроде главного церковного начальства?

– Да. Так вот, Магистериум строго осуждает все попытки исследовать Пыль. Они считают, что это греховно. Почему – я не знаю. Это как раз и есть одна из загадок, которые мы пытаемся разгадать.

– А как можно понять, греховно что-то или нет?

– Очень хороший вопрос. Ты случайно не говорил о таких вещах с кем-нибудь у себя в школе?

– Только с Робби, это мой друг. Он ничего толком об этом не знает, но ему тоже интересно.

– А с учителями?

– По-моему, они бы не поняли. Мне просто повезло, что я живу в «Форели» и могу там говорить с разными людьми.

– Да, это очень полезно, – пробормотала Ханна. У нее начала зарождаться одна интересная мысль, но пока что Ханна изо всех сил ее отталкивала.

– Значит, вы думаете, что под Пылью они там подразумевали элементарные частицы? – спросил Малкольм.

– Надо полагать. Но это не моя область, так что наверняка я не знаю.

Некоторое время мальчик молча смотрел в огонь, а потом заговорил снова:

– Если желудь для вас оставлял мистер Лакхерст, то…

– Да, понимаю. Ты хочешь спросить, каким образом я теперь буду связываться с… с другими людьми? Есть еще один способ. Придется им воспользоваться.

– А что это за другие люди?

– Этого я тебе сказать не могу. Просто потому, что и сама не знаю.

– Но как же тогда все это началось?

– Кое-кто попросил меня о помощи.

Мальчик медленно пил шоколатл и, казалось, тщательно что-то обдумывал.

– А эта «другая сторона», о которой они пишут? – наконец спросил он с опаской. – Это ведь Суд Консистории, да?

– Хм-м-м… Ты сам видел достаточно, чтобы понять, – и наверняка понял, насколько они опасны. Дай честное слово, что больше не сделаешь ничего такого, что может указать на твою связь со мной или с тем деревом у канала. Обещай, что не станешь делать больше ничего опасного.

– Обещаю, что постараюсь, – ответил Малкольм. – Но если все это – такой большой секрет, то как я пойму, опасно ли то, что я делаю, или нет?

– Что ж, с этим не поспоришь. Но можешь хотя бы пообещать никому не рассказывать о том, что ты и так уже знаешь?

– Да, это я обещаю.

– Спасибо, это уже очень много. – Но та самая мысль стучалась ей в голову слишком настойчиво. – Послушай, Малкольм, – сказала она. – Когда те двое из ДСК пришли в «Форель» и арестовали мистера…

– Мистера Боутрайта. Но они его не арестовали. Он сбежал.

– Ну да, да. Скажи, они о чем-нибудь таком тебя не спрашивали?

– Нет. Спросили только о человеке, который ужинал в «Форели» за неделю до того. Вместе с бывшим лордом-канцлером.

– Да, я помню, ты говорил. Но ты уверен, что к вам приезжал сам бывший лорд-канцлер Англии? Лорд Наджент? Может, это был обычный человек, а друзья называли его лордом-канцлером просто в шутку?

– Да нет же! Настоящий лорд Наджент. Папа мне потом показал его фотограмму в газете.

– А ты не знаешь, почему эти люди из ДСК о нем расспрашивали? Это как-то связано с ребенком?

Малкольм вздрогнул от неожиданности. По совету сестры Фенеллы он все время был начеку, чтобы не сболтнуть что-нибудь о Лире; но, с другой стороны, когда старушка-монахиня поняла, что о девочке все равно уже знают слишком многие, она сама сказала, что, может, не так уж это и страшно.

– Э-э-э… а вы-то откуда знаете про ребенка? – выпалил он.

– А разве это секрет? По правде говоря, я просто случайно услышала о нем, пока сидела в «Форели». Кто-то говорил, что монахини… не помню точно, но, в общем, как-то это касалось ребенка.

– Ну, – пожал плечами Малкольм, – раз уж вы и так о ней слышали…

И он рассказал все по порядку, начав с того, как трое джентльменов смотрели на монастырь за рекой из окошка в Зале-на-Террасе, и закончив тем, как сестра Фенелла показала ему малышку Лиру и ее крошечного свирепого деймона.

– Да, это и вправду интересно, – согласилась Ханна.

– А вы знаете про закон об убежище? – спросил Малкольм. – Сестра Фенелла рассказала мне об убежищах, и я подумал, не потому ли они решили отправить девочку в монастырь? А еще она сказала, что некоторые колледжи тоже могли давать убежище.

– По-моему, в Средние века убежище можно было найти в любом колледже. Но сейчас беглецов укрывает только один.

– И какой же?

– Иордан. И, кстати, недавно они кое-кого приютили. В наши дни такое случается в основном по политическим причинам. Если какой-нибудь ученый разозлит правительство, он может укрыться в университете. Для этого есть специальная фраза на латыни, которую он должен сказать Магистру – главе колледжа. Как бы заявить о своем праве на убежище.

– А который из колледжей – Иордан?

– На Терл-стрит, с таким высоченным шпилем.

– А, знаю… Как по-вашему, эти люди могли попросить об убежище? Ну, в смысле, для ребенка?

– Не знаю. Честно, понятия не имею. Но мне пришла в голову одна мысль. И я сейчас буду сама себе противоречить, потому что все-таки не хочу терять с тобой связи, Малкольм. Ты ведь любишь читать, да?

– Да! – с жаром подтвердил мальчик.

– Вот и отлично. Давай сделаем так: я забыла свою книгу, ты мне ее принес – и это чистая правда. Ты увидел, сколько у меня книг, мы поговорили о книгах, о чтении и так далее, и я предложила тебе брать у меня книги почитать. Как в библиотеке. Можешь брать по одной-две книги, приносить их обратно, когда дочитаешь, и выбирать новые. Так у тебя будет отличный повод сюда наведываться. Ну как, сыграем в такую игру?

– Да, – без малейших колебаний согласился Малкольм. Белка у него на плече, в которую успел превратиться его деймон, сцепила передние лапки и смотрела на Ханну с надеждой. – И все, что я увижу или услышу…

– Совершенно верно. Специально разузнавать ничего не надо – я не хочу, чтобы ты угодил в беду. Но если ты случайно услышишь что-нибудь интересное, можешь прийти и рассказать мне. И да, о книгах мы тоже будем говорить. Что скажешь?

– Потрясающе! Просто замечательно!

– Вот и славно. Очень хорошо! Тогда можем начать прямо сейчас. Смотри, вот тут стоят детективные романы – тебе такое нравится?

– Мне все нравится.

– А здесь – книги по истории. Некоторые из них, наверное, скучноваты… не знаю… но, так или иначе, кроме них еще хватает всякого разного. Выбирай! Может, возьмешь один роман и еще что-нибудь посерьезнее?

Малкольм вскочил и бросился к полкам. Ханна осталась сидеть и только молча наблюдала за ним, не желая ничего навязывать. Когда она была маленькой и жила в деревне, одна пожилая дама по соседству точно так же одалживала книги ей, и Ханна помнила, какое это счастье – возможность выбирать самостоятельно и взять с полки любую книгу, какая только приглянется. В Оксфорде было две-три платных библиотеки, но со свободным доступом – ни одной; не удивительно, что Малкольм изголодался по книгам!

Ханне было приятно смотреть, с каким удовольствием и страстью мальчик роется на полках, вынимая то одну книгу, то другую, раскрывая, проглядывая первую страницу и возвращая книгу на место, чтобы тут же приняться за следующую. В этом любознательном мальчике доктор Релф узнавала саму себя.

Но, в то же время, ее терзало ужасное чувство вины. Она ведь беззастенчиво пользуется им, подвергает его опасности. Делает из него шпиона. Пусть даже мальчик храбр и умен – это ничего не меняет: он еще так мал, что даже забыл вытереть рот после шоколатла – на верхней губе осталось пятно. Он еще не настолько самостоятелен, чтобы понимать, во что ввязался, – хотя, подозревала Ханна, если бы ему предложили стать шпионом, он бы с радостью согласился. И все же она его вынудила – ну, или соблазнила, неважно. Она была сильнее и взрослее – и злоупотребила своей властью.

Малкольм между тем выбрал две книги и сунул их в ранец, чтобы не промокли. Условившись с Ханной о следующей встрече, он попрощался и вышел в сырую вечернюю мглу.

Ханна задернула занавески, села и обхватила руками голову.

– Нет смысла прятаться, – заметил Джеспер. – Я все равно тебя вижу.

– Я поступила плохо?

– Конечно. Но у тебя не было выбора.

– Я не должна была этого делать.

– Но тебе пришлось. Иначе ты бы чувствовала себя совсем беспомощной.

– А так я чувствую себя виноватой. Нельзя принимать такие решения с оглядкой на чувства!

– Это просто выбор между плохим и худшим. Ты выбирала меньшее из двух зол. Тебе был нужен помощник, и ты его нашла – единственного, какой имелся. Прими это и перестань себя грызть.

– Я понимаю, – сказала она. – Но все равно…

– …тяжело, – закончил за нее деймон.

Глава 6. Стекольные гвозди

Об ученой даме, которой он вернул книгу, и о ее предложении дать ему почитать еще Малкольм решил рассказать родителям – чтобы ничего от них не скрывать… ну, разве что кроме самого главного. Первые две книги он показал маме перед ужином, когда она раскладывала по тарелкам рагу из ягненка.

– «Труп в библиотеке», – прочла она, – и «Краткая история времени». Не таскай их в кухню, а то заляпаешь жиром и подливой. Если кто-то тебе что-то одолжил, береги чужую вещь.

– Я буду держать их у себя в комнате, – пообещал Малкольм, убирая книги обратно в ранец.

– Вот и молодец. А сейчас поторопись, у нас сегодня много народу.

Малкольм сел за стол.

– Мам, – спросил он с полным ртом, – когда я закончу начальную школу, я потом пойду в среднюю?

– Это как папа скажет.

– А как папа скажет?

– Думаю, он скажет: «Давай-ка ешь, да побыстрее!»

– Я могу есть и слушать одновременно.

– Жалко, что я не могу болтать и готовить.

Назавтра монахини были заняты, а мистер Тапхаус сидел у себя, так что у Малкольма не было предлога отправиться после школы в монастырь. Вместо этого он валялся у себя в комнате и читал по очереди то одну книгу, то другую, а когда снаружи перестало лить, пошел поглядеть, достаточно ли уже сухо, чтобы написать на лодке название новой красной краской. Увы, сухо не было, так что он угрюмо поплелся обратно к себе и стал плести фалинь из хлопкового шпагата.

В начале вечера он, как обычно, работал в баре, подавая клиентам еду и напитки, и вот тут-то, разводя огонь в камине, он и стал свидетелем одного необычного происшествия. Судомойка Элис вошла в бар с полными руками чистых кружек и наклонилась, чтобы поставить их на стойку, и тут один из сидевших рядом мужчин протянул руку и ущипнул ее за задницу.

Малкольм затаил дыхание. Элис сначала будто бы и ничего не заметила. Она аккуратно поставила кружки на стойку и лишь затем повернулась.

– Кто это сделал? – преспокойно спросила она.

Малкольм, правда, заметил, что глаза ее сузились, а ноздри затрепетали.

Никто не шелохнулся и рта не раскрыл. Любителем щипаться оказался дородный фермер средних лет по имени Арнольд Хемсли; его деймоном был хорек. Бен, деймон Элис, превратился в бульдога, и Малкольм услышал, как он тихонько зарычал. Хорек тут же попытался юркнуть в хозяйский рукав.

– В следующий раз, – сообщила Элис, обращаясь ко всему залу, – я даже выяснять не буду, кто это сделал. Просто разобью кружку о башку первому, кто попадется под руку.

С этими словами она взяла чисто вымытую кружку и одним ударом расколотила о стойку, так что в ее костлявом кулаке осталась ручка с зазубренным куском стекла Воцарилась тишина – только осколки еще звенели на каменном полу.

– Что у вас тут происходит? – спросил отец Малкольма, показавшись в дверях кухни.

– Кое-кто сделал крупную ошибку, – отозвалась Элис, швырнув ручку от кружки на колени Хемсли.

Тот испугался, дернулся, попытался ее поймать и порезался. Элис равнодушно отвернулась и пошла прочь.

Малкольм, скорчившись у камина с кочергой в руках, услышал, как Хемсли с друзьями, сдвинув головы, зашептались.

– Чертов дурак, она еще слишком молода… блюдет себя… глупо было пытаться, она недостаточно взрослая… да она меня специально подначивала!.. ничего она не подначивала, совсем, что ли, с ума спятил?.. оставь ее в покое, это же девчонка старого Тони Парслоу…

Потом отец велел Малкольму подмести битое стекло, и больше он ничего услышать не успел, да и клиенты сменили тему, потому что на самом деле говорить они хотели только о дожде и о том, как он отразится на уровне воды. Водохранилища были все переполнены, так что властям пришлось много воды спустить в реку и держать все шлюзы открытыми. Вокруг Оксфорда и Абингдона затопило несколько лугов, хотя ничего необычного в этом не было, а вот что плохо, так это что воду никто не отводил и вниз по течению несколько деревень оказались под угрозой паводка.

Малкольм подумал, не стоит ли это все записать – вдруг это важно? – но потом решил, что ну его. Таких разговоров хватает по всем пабам на всех реках королевства. Впрочем, кое-что странное в этом все-таки было.

– Мистер Энском? – дернул он за рукав одного из лодочников.

– Чего тебе, Малкольм?

– А раньше бывало так много воды?

– Еще как. Погляди на домик шлюзового сторожа на Герцогском канале. Там на стене есть доска с зарубками, показывает, как высоко поднималась вода во время потопа… Когда это было, Дуги?

– В 1883 году, – сказал его приятель.

– Нет, гораздо раньше.

– В 1852-м? В 1853-м?

– Ну, вроде того. Каждые сорок-пятьдесят лет бывает жуткий потоп. Могли бы уже и сделать с этим что-нибудь за столько-то времени.

– А что тут сделаешь? – спросил Малкольм.

– Выкопать больше водохранилищ, – сказал Дуги. – Вода-то всегда нужна.

– Нет-нет, – перебил его мистер Энском. – Главная проблема – в реке. Ее нужно правильно драгировать, углублять русло. Видал, небось, эти их землечерпалки рядом с Уоллингфордом? Жалкие, хлипкие машины, вот что я тебе скажу. У них и людей-то недостаточно для работы. Случись большое наводнение, их самих всех смоет. Когда с гор идет много воды, а ложе реки недостаточно глубоко, чтобы всю ее вместить, она разливается куда может.

– Если они там, в Абингдоне, ничего не предпримут, – вставил Дуги, – дело плохо. Все тамошние деревни к черту затопит. А вот если бы выкопать пару-тройку больших резервуаров выше по течению, вода бы не пропадала попусту. Ценная это штука все-таки – вода.

– А то, особенно в пустыне Сахара! – поддакнул мистер Энском. – Только что ты делать-то станешь? Почтой ее туда пошлешь? В Англии в воде недостатка нет. Глубина реки – вот в чем загвоздка. Углубите ее как следует, и она побежит к морю как миленькая.

– Земля у нас слишком ровная по эту сторону Чилтернских холмов, – сказал кто-то еще и даже начал объяснять, как это вышло, но тут Малкольма позвали отнести пива в Оранжерейную комнату.

Первое его стоящее донесение оказалось вовсе даже не из «Форели», а из улверкотской начальной школы. Затяжные ливни сводили учителей с ума, потому что детей не пускали на двор и приходилось надзирать за их играми в четырех стенах – сплошное расстройство, да и только!

В классе на перемене было многолюдно, шумно и тесно. Малкольм с тремя друзьями сдвинули две парты спинка к спинке и забавлялись чем-то вроде настольного футбола, но деймона Эрика так и распирало от каких-то таинственных и волнующих новостей, которые Эрик не слишком-то и старался скрыть.

– Ну, что там? Что? Что? – запрыгал Робби.

– Мне не полагается говорить, – благонравно ответил Эрик.

– Ну, тогда скажи совсем тихо, – посоветовал Том.

– Говорить об этом противозаконно. То есть совсем нельзя.

– А тебе-то кто тогда сказал?

– Мой па. Но он велел никому не говорить.

Отец Эрика работал в суде графства и частенько делился с сыном подробностями особенно интересных слушаний, что только увеличивало популярность Эрика среди сверстников.

– Твой па всегда так говорит, – заметил Малкольм, – только ты потом все равно нам рассказываешь.

– Нет, на этот раз все по-другому. Тут прямо настоящий секрет.

– Тогда и ему не следовало тебе об этом говорить, – не унимался Том.

– Ну, он же знает, что может мне доверять, – возразил Эрик под слаженный хор насмешек.

– Ты сам знаешь, что в конце концов все разболтаешь, – сказал Малкольм, – так что можешь начинать, пока звонок не прозвенел.

Эрик разыграл целый спектакль из оглядываний по сторонам, вздохов и заговорщических подмигиваний. Все сдвинули головы.

– Помните того человека, который упал в канал и утонул? – сказал он.

Робби об этом слышал, Том не слышал, а Малкольм просто кивнул в ответ.

– В пятницу папа вел дознание, – продолжал Эрик, – и все думали, что тот человек утонул, но оказалось, что его задушили, прежде чем тело попало в воду, так что никуда он сам не падал. Его сначала убили, а потом убийца бросил труп в канал.

– Ух ты! – сказал Робби.

– А они откуда узнали? – спросил Том.

– У него не было воды в легких. А на шее оказался след от веревки.

– И что теперь будет? – поинтересовался Малкольм.

– Теперь это дело полиции, – со знанием дела заявил Эрик. – Вряд ли мы еще что-нибудь услышим, пока они не поймают убийцу и не отдадут под суд.

Тут как раз прозвенел звонок, так что им пришлось оставить игру, поставить парты на место и скрепя сердце заняться французским.

Добравшись до дома, Малкольм сразу кинулся за газетой, но не нашел там никаких упоминаний о трупе в канале. Зато «Труп в библиотеке» оказался на редкость захватывающим, так что он проглотил его в один присест, запоем, хотя ему давно уже полагалось спать. Несмотря на все жестокости, которые в ней творились, книга почему-то была не такой страшной, как мысль о человеке, потерявшем желудь, – несчастном, напуганном и задушенном.

Эти мысли никак не шли у Малкольма из головы; от них было невозможно отделаться. Вот если бы они с Астой сразу же предложили ему помочь! Они нашли бы желудь, человек улизнул бы от агентов ДСК и остался бы жив…

С другой стороны, эти двое из ДСК вполне могли следить за ним всю дорогу и, возможно, собирались арестовать в любом случае. То, какой одинокой и тоскливой оказалась его смерть, – вот что терзало Малкольма больше всего.

На следующий день после школы он отправился в монастырь – посмотреть, как там ребенок. Ему сказали, что прекрасно и сейчас она спит, и нет, увидеть ее никак нельзя.

– Но у меня для нее подарок, – взмолился Малкольм, обращаясь к сестре Бенедикте, которая работала у себя в кабинете. Сестра Фенелла была занята где-то еще и повидаться с ним не пришла.

– Очень мило с твоей стороны, Малкольм, – сказала монахиня. – Если ты дашь его мне, я прослежу, чтобы она его получила.

– Спасибо, – сказал с сомнением Малкольм, – но я лучше приберегу его до тех пор, когда смогу отдать сам.

– Как пожелаешь.

– Может, мне что-нибудь сделать, пока я тут?

– Нет, Малкольм, сегодня не надо, спасибо. У нас все отлично.

– Сестра Бенедикта, а когда они прикидывали, поместить сюда ребенка или нет, это бывший лорд-канцлер все решил? Лорд Наджент, да?

– Он, разумеется, принимал в этом участие. А теперь, если позволишь…

– А чем вообще занимается лорд-канцлер?

– Он один из высших представителей судебного ведомства в королевстве. И спикер Палаты лордов.

– Почему тогда он принимает решения об этом ребенке? Детей-то в стране, должно быть, пруд пруди. Если бы это он решал, куда кого из них девать, у него бы больше ни на что времени не оставалось.

– Уверена, ты прав, – сказала сестра, – но так уж получилось. Родители девочки – важные люди, наверняка причина в этом. Надеюсь, ты ни с кем об этом не болтал? Дело наверняка секретное и уж точно частное. А теперь, Малкольм, ты меня прости, я должна привести в порядок эти счета до того, как начнется вечерня. Ступай. Мы с тобой поговорим в другой день.

Она сказала «все отлично»… но это было совсем не так. Сестре Фенелле уже полагалось вовсю заниматься обедом, а ее нигде не было видно, зато по коридорам со встревоженным видом сновали какие-то незнакомые сестры. Малкольм беспокоился за малышку, но ведь сестра Бенедикта всегда говорила правду… И все-таки ему было не по себе.

Малкольм вышел наружу, под темную вечернюю морось. В мастерской горел теплый свет: наверняка плотник, мистер Тапхаус, все еще там. Он постучал в дверь и вошел.

– Что это вы делаете, мистер Тапхаус? – спросил он.

– А на что это похоже?

– На окна. Вот это похоже на кухонное, только… Ой, нет, это ставни, да?

– Верно. Посмотри, юный Малкольм, какая эта рама тяжелая.

Старик поставил раму для кухонного окна посреди комнаты, и Малкольм честно попробовал оторвать ее от пола.

– Ого! Вот это тяжесть!

– Вся из двухдюймового дуба! Еще прибавь вес самого ставня и представь, что получится.

Малкольм представил.

– Нужно очень надежное крепление в стене. Они куда будут открываться – наружу или внутрь?

– Наружу.

– Тогда его ничего, кроме камня, не удержит. Как же быть?

Мистер Тапхаус подмигнул и распахнул шкаф. Внутри Малкольм увидел какое-то большое механическое устройство, опутанное кольцами толстых проводов.

– Антарная дрель, – гордо сказал плотник. – Хочешь помочь? Подмети-ка здесь.

Он закрыл шкаф и протянул Малкольму метлу. Пол был засыпан толстым слоем стружки и древесных опилок.

– А почему… – начал было Малкольм, но мистер Тапхаус его перебил.

– Можешь, конечно, спрашивать, да только много все равно не узнаешь. Все окна разломаны, а почему – никто мне не говорит. Я и не спрашиваю. Я вообще никогда не спрашиваю. Просто делаю, что сказали. Вот только это не значит, что мне не интересно.

Старик поднял раму и прислонил к стене рядом с еще несколькими.

– Что, и витражи тоже? – ужаснулся Малкольм.

– Витражи – пока нет. Сестры думают, что они слишком ценные и вряд ли кто попытается их разбить.

– Так это для защиты? – недоверчиво спросил Малкольм.

Да кому в целом свете понадобится нападать на монахинь или бить им окна?

– Ничего другого я не придумал, – пожал плечами мистер Тапхаус, убирая стамеску обратно в футляр на стене.

– Но… – мальчик не знал, как закончить фразу.

– Но кто станет угрожать монахиням? Да уж, в том-то и дело. На этот вопрос у меня ответа нет. Но что-то носится в воздухе. Чего-то они все боятся.

– Тут как-то все стало… странно.

– Точно.

– Это как-то связано с ребенком?

– Кто его знает. Ее папаша в свое время крупно насолил Церкви.

– Лорд Азриэл?

– Он самый. Но я бы на твоем месте не совал нос в эти дела. О некоторых вещах даже говорить опасно.

– Почему? Что тут может быть опасного?

– Вот что, хватит. А когда я говорю «хватит», это значит – хватит. Не надо забываться.

Деймон мистера Тапхауса, потрепанного вида дятлица, сердито щелкнула клювом. Малкольм замолчал и принялся сметать опилки и стружку к поленнице, из которой плотник завтра будет топить старую чугунную печь.

– Пока, мистер Тапхаус, – сказал он, закончив.

Старик что-то проворчал в ответ.

Разделавшись с «Трупом в библиотеке», Малкольм взялся за «Краткую историю времени». Эта книга пошла куда тяжелее, но он ничего другого и не ждал, тем более что тема оказалась ужасно интересная, пусть даже Малкольм понимал далеко не все, о чем писал автор. Он твердо решил закончить книгу к субботе и почти в этом преуспел.

Когда он пришел, доктор Релф как раз меняла разбитое стекло в задней двери. Малкольма это страшно заинтересовало.

– Как это случилось? – стал допытываться он.

– Кто-то его разбил. Я заклинила верх и низ двери, так что внутрь они бы все равно пробраться не смогли, да, видно, понадеялись, что ключ остался в замке.

– Найдется у вас замазка? И несколько стекольных гвоздей?

– А что это такое?

– Такие мелкие гвоздики без шляпок, чтобы удерживать стекло на месте.

– Я думала, это замазкой делается.

– Не ею одной. Могу принести вам немножко.

На Уолтон-стрит, минутах в пяти пешком, была лавка скобяных изделий – любимое место Малкольма после корабельной лавки. Он мельком взглянул на имевшиеся у доктора Релф инструменты: все нужное у нее было, так что Малкольм помчался в лавку и в мгновение ока вернулся с мешочком стекольных гвоздей.

– Я видал… я видел, как мистер Тапхаус один раз такое делал в монастыре. Он плотник, – пояснил мальчик. – А делал он вот что… глядите, я вам покажу…

Чтобы не расколотить стекло молотком, он приставил стамеску боком к гвоздю, и стукнул уже по ней, вгоняя гвоздь.

– Ух ты, хорошая мысль, – восхитилась доктор. – Дай-ка я попробую.

Убедившись, что она ничего не напортит, Малкольм дал ей забить последние гвоздики, а сам принялся мять и греть замазку.

– Тебе, наверное, нужен шпатель? – спросила хозяйка.

– Нет. Обычный столовый нож вполне сойдет. Лучше с круглым кончиком.

На самом деле Малкольм никогда не шпатлевал стекла самостоятельно, но хорошо помнил, как это делал мистер Тапхаус, а у того выходило очень аккуратно.

– Замечательно, – похвалила доктор.

– Нужно, чтобы она высохла, а потом чуть-чуть подшкурить, и уже можно красить, – авторитетно сказал мальчик. – И тогда ей никакая погода не страшна.

– Ну, думаю, мы заслужили по чашке шоколатла, – сказала она. – Спасибо тебе большое, Малкольм.

– Только я сначала приберусь, – ответил он.

Мистер Тапхаус так бы и сделал. Малкольму казалось, что тот за ним наблюдал и наградил суровым кивком, когда все было, наконец, прибрано и подметено.

– Мне нужно сказать вам две вещи.

Они сидели у огня в маленькой гостиной.

– Хорошо.

– Может, вовсе и не хорошо. Знаете монастырь, где смотрят за тем ребенком? Мистер Тапхаус, плотник, делает для них тяжеленные ставни на все окна. Зачем – сам не знает. Он никогда не спрашивает, зачем… Но ставни и правда очень тяжелые и крепкие. Когда я давеча приходил туда, все сестры были какие-то заполошные, а потом смотрю – мистер Тапхаус ставни делает. Вам такие, может, тоже надо. Мистер Тапхаус сказал, сестры, похоже, чего-то боятся, но чего – он не знает. Не знаю, может я ему не те вопросы задавал… Может, надо было спросить: «У вас тут окно, что ли, разбилось?» – но я не сообразил.

– Не бери в голову. Интересные вещи ты говоришь. Думаешь, это они ребенка защищают?

– Наверняка. Но у них там вообще много такого, что в защите нуждается – распятия всякие, статуи, серебро и прочее. Хотя если бы дело было только в грабителях, они бы не стали морочиться с такими ставнями, какие мистер Тапхаус делает. Так что, думаю, они за ребенка волнуются.

– Наверняка так и есть.

– Сестра Бенедикта считает, сам лорд Наджент, бывший лорд-канцлер Англии, решил поместить ребенка к ним. Но почему – не сказала, а когда я слишком много вопросов задаю, она сердится. А еще она говорит, ребенок – это дело секретное. Но про нее ведь уже так много народу знает… И я подумал, что это вряд ли теперь важно.

– Вероятно, ты прав. А что еще ты хотел сказать?

– А, да.

Малкольм рассказал, что отец Эрика, тот, что из судейских, говорил про человека в канале.

Ханна побледнела.

– Боже мой, какой ужас! – воскликнула она.

– Думаете, это правда?

– Ох, даже не знаю. А ты как думаешь?

– Ну, Эрик всегда немного преувеличивает.

– Да?

– Он любит хвастаться, что знает больше других, – то, что его отец в суде слышал.

– Интересно, его отец вообще стал бы ему такое рассказывать?

– Думаю, стал бы. Я сам слышал, как он обо всяком таком толкует – о судебных заседаниях, и вообще. Эрику-то он наверняка правду говорит, а вот сам Эрик… А, впрочем, кто его знает. Я просто думаю, тот бедняга… он таким несчастным выглядел…

К его огромному смущению Малкольма, голос у него задрожал, горло перехватило, а из глаз неожиданно покатились слезы. Когда ему случалось расплакаться дома – конечно, в более юном возрасте, – мама всегда знала, что делать: она обнимала его и укачивала – нежно, осторожно, пока рыдания не стихнут. Малкольм вдруг понял, что хотел поплакать о том мертвеце с того самого момента, как услышал о нем, но только маме-то он об этом сказать не мог…

– Простите, – буркнул он.

– Малкольм! Прекрати извиняться. Это я должна просить прощения за то, что ты оказался во все это замешан. И думаю, что на этом нам стоит поставить точку. Я не должна была просить тебя…

– Не хочу я ставить никакие точки! Я хочу узнать!

– Это слишком опасно. Если кто-то решит, что ты что-то об этом знаешь, ты окажешься в большой…

– Я знаю. Но я и так уже в ней и ничего не могу с этим поделать. И это вовсе не ваша вина. Я бы и так все это увидел, имеет оно там какое-то отношение к вам или нет. И я хотя бы могу с вами поговорить! Мне же совсем не с кем было – даже с сестрой Фенеллой. Она бы такого точно не поняла.

Малкольм все еще был в замешательстве и видел, что и доктор Релф тоже смущена, потому что она явно не знала, что делать. Ему не хотелось, чтобы она кинулась его обнимать, и обрадовался, что она даже не попыталась… но все равно вышло как-то неловко.

– Ну, хотя бы обещай мне, что не будешь задавать никаких вопросов, – сказала она наконец.

– Да, хорошо. Это я обещать могу, – вполне искренне сказал он. – Никого специально я расспрашивать не стану. А вот если кто-то сам расскажет…

– Только будь осмотрителен. Постарайся не выглядеть слишком заинтересованным. А нам с тобой лучше и дальше заниматься тем, что предполагает наша легенда: говорить о книгах. Что ты думаешь вот об этих двух?

С Малкольмом еще никогда в жизни никто так не разговаривал. В школе, когда в классе сидят сразу сорок человек, на это никогда не хватало времени – даже если расписание позволяло и учителю было интересно. Дома это вообще было немыслимо, потому что ни папа, ни мама чтением не увлекались. В трактире он больше слушал, чем участвовал в разговорах. А у единственных двух друзей, с которыми он и вправду мог поговорить о подобных вещах, – у Робби и Тома – не было ни таких обширных знаний, ни такого глубокого понимания, как у доктора Релф.

Когда он расплакался, Аста, превратившись в маленького хорька, забралась к нему на плечо, потом постепенно успокоилась, и вскоре уже примостилась рядом с Джеспером, мартышкой с приветливой мордочкой, и о чем-то тихо шепталась с ним, пока люди обсуждали «Труп в библиотеке» и почтительно, с осторожностью подступали к «Краткой истории времени».

– Вы в прошлый раз сказали, что занимаетесь историей идей, – спросил Малкольм. – Что вы этот… историк. Вы какие идеи имели в виду? Такие, как в этой книге?

– Да, в основном, – отвечала Ханна. – Представления о всяких больших вещах, вроде вселенной. А еще – о добре и зле, и прежде всего – откуда все это вообще взялось.

– Вот об этом я никогда не думал, – признался Малкольм. – Я даже не думал, что можно думать о таких штуках. Они же просто… ну, есть. Выходит, люди думали о них всякое разное еще в прошлом?

– А как же! И случались времена, когда было очень опасно думать неправильные вещи – или, по крайней мере, говорить о них вслух.

– Прямо как сейчас.

– Да, боюсь, ты прав. Но пока мы держимся официально опубликованных источников, вряд ли мы с тобой попадем в неприятности.

Малкольм хотел спросить ее о тайнах и секретах, с которыми ему пришлось столкнуться, и не были ли они в свою очередь тоже частью истории идей, но почувствовал, что сейчас тему лучше не менять. Поэтому он спросил, нет ли у доктора Релф еще каких-нибудь книг по экспериментальной теологии, и она нашла ему одну, под названием «Странная история частиц», а потом отпустила рыться на полках с детективами, где он нашел себе еще один опус от автора «Трупа в библиотеке».

– У вас тут навалом книг этой писательницы, – уважительно заметил он.

– И это еще не все, что она написала.

– Сколько книг вы прочли?

– Тысячи. Вряд ли мне удастся сосчитать.

– И вы все их помните?

– Нет. Я помню только очень хорошие. Большинство детективов и приключений не слишком-то хороши, так что через некоторое время я начисто забываю, о чем там речь, и могу перечитывать их заново.

– Вот это здорово! – обрадовался Малкольм. – Но мне, наверное, пора идти. Если еще что-нибудь услышу, я запомню и потом скажу вам. А если у вас еще окно разобьется, вы, небось, теперь и сами с ним справитесь, раз уж я вам про стекольные гвозди все показал.

– Спасибо, Малкольм, – сказала она. – И еще раз: будь осторожен.

Тем вечером Ханна не пошла в колледж ужинать, как обычно. Вместо этого она отнесла записку в привратницкую Иордан-колледжа и отправилась домой, делать себе яичницу-болтунью. После еды она выпила бокал вина и стала ждать.

В двадцать минут десятого раздался стук в дверь. Она тут же открыла и впустила мужчину, стоявшего под дождем.

– Жаль, что пришлось вытащить тебя на улицу в такую ночь, – сказала она.

– Мне самому жаль, – отозвался он. – Ладно, неважно. В чем дело?

Звали его Джордж Пападимитриу. Он был профессором византийской истории, и это он два года назад завербовал Ханну для «Оукли-стрит». А еще он был тем высоким джентльменом ученого вида, что ужинал в «Форели» вместе с лордом Наджентом.

Она взяла его плащ и стряхнула воду, а потом повесила сушиться на радиатор.

– Я сделала глупость, – призналась она.

– Это на тебя не похоже. Я выпью бокал все равно чего. Давай, рассказывай.

Его деймон-зеленушка вежливо тронул клювом нос Джеспера и вспорхнул на спинку кресла у камина. Ханна еще раз наполнила собственный бокал и уселась в другое кресло.

Набрав воздуху в грудь, она рассказала ему о Малкольме: о желуде, алетиометре, «Форели» и книгах. Свой рассказ она искусно отредактировала, но сообщила все, что Джорджу нужно было знать.

Тот молча слушал. Его длинное смуглое лицо оставалось спокойным; неподвижные темные глаза под тяжелыми веками смотрели серьезно.

– Я читал о человеке, которого нашли в канале, – сказал он. – Но что он – твой связной, разумеется, не знал. Как и о том, что его задушили. Есть хоть какой-то шанс, что это просто детские фантазии?

– Есть, но только не Малкольма. Ему я верю. Если тут кто и нафантазировал, так это его приятель.

– В газетах об этом не напишут.

– Если за этим стоит ДСК – не напишут. А если нет – скорее всего, газетчики не испугаются и не подвергнут материал цензуре.

Пападимитриу кивнул. Тратить время на то, чтобы соглашаться – да, она поступила глупо, – и упрекать ее за это или грозить карами он не стал. Сейчас он полностью сосредоточился на том, чтобы разобраться с ситуацией: с любопытным мальчишкой и с тем положением, в котором он по ее милости оказался.

– И все же он может быть нам полезен, – заметил он.

– Знаю, что может. Я его с самого начала заметила. Просто злюсь на себя, что подвергла его такому риску.

– Пока ты его прикрываешь, я не вижу для него никакого особого риска.

– Как сказать… он все равно очень переживает. Он даже расплакался, когда рассказывал мне о том, что того человека задушили.

– Это естественно. Он ведь еще очень юн.

– Он чувствительный мальчик… Но есть и еще кое-что. Он очень близок с монахинями из монастыря Годстоу, что через реку от «Форели». Кажется, они присматривают там за ребенком – за тем самым, вокруг которого кипел тот судебный процесс. За дочерью лорда Азриэла.

Пападимитриу в ответ только кивнул.

– Ты знал?

– Да. Я сам обсуждал этот вопрос еще с двумя коллегами в «Форели», а на стол нам подавал как раз твой Малкольм. Это будет для меня хорошим уроком.

– Значит, это был ты – и еще лорд-канцлер? Мальчик его узнал.

– Что он тебе сказал?

Она кратко изложила.

– Надо же, какой наблюдательный ребенок, – заметил Пападимитриу.

– Он единственный у своих родителей – надо думать, маленькая девочка его совершенно очаровала. Ей же всего месяцев шесть или около того.

– Кому еще известно о ее местонахождении?

– Родителям мальчика, я так думаю. Возможно, кому-то из посетителей паба, деревенским, слугам… Вряд ли это вообще тайна.

– Обычно суд передает ребенка матери, но в этом случае женщине ребенок был не нужен и лга прямо об этом заявила. Тогда попечение ложится на плечи отца, но суд это строго запретил, на том основании, что отец – совершенно не подходящий для заботы о младенце человек. Нет, это не тайна, но информация в одночасье может обрести огромную важность.

– Есть еще кое-что, – сказала Ханна и рассказала о том, как агенты ДСК попытались арестовать Джорджа Боутрайта и проявили большой интерес к джентльменам, на днях посетившим «Форель».

– Это, собственно, и был ты с лордом Наджентом, – добавила она. – Но они говорили еще и о третьем…

– Нас действительно было трое, – подтвердил Пападимитриу, допивая вино.

– Еще бокал? – спросила она.

– Нет, благодарю. Не вызывай меня больше так. Привратник Иордана – большой сплетник. Если я тебе понадоблюсь, приколи на доску объявлений возле библиотеки исторического факультета карточку со словом «свеча». Это будет мне сигналом прийти к следующей вечерне в Уикем. Я буду сидеть один. Ты подсядешь ко мне, и мы тихонько поговорим под музыку.

– «Свеча». Поняла. А если ты захочешь связаться со мной?

– Если захочу я, ты об этом узнаешь. Думаю, ты правильно поступила, что завербовала мальчика. Присматривай за ним.

Глава 7. Слишком рано

Штаб-квартира тайной организации, на которую работала Ханна Релф, называлась «Оукли-стрит» по очень простой причине: к этой респектабельной улице в Челси она не имела ни малейшего отношения.

Впрочем, Ханна этого не знала. Она никогда не бывала в штабе и думала, что «Оукли-стрит», где бы та ни находилась, и есть настоящий адрес. Чуть ли не единственной (кроме профессора Пападимитриу) ниточкой, связывавшей ее с организацией, был желудь. Ханна забирала его с вопросом и оставляла с ответом в одном из множества тайников, которые в «Оукли-стрит» называли «камерами хранения». Человек, который, в свою очередь, оставлял желудь для нее, а потом забирал, – покойный мистер Лакхерст – оставался для Ханны безымянным и безликим связным. Он тоже не знал ее ни в лицо, ни по имени, так что они не смогли бы выдать друг друга на допросе, даже если бы захотели.

Впрочем, был еще один способ связаться с руководством – через каталогизатора Бодлианской библиотеки. Нужно было оставить запрос на каталожный номер определенной книги, и тогда агент, работавший в библиотеке, поймет, что доктору Релф необходимо передать сообщение в «Оукли-стрит». Название книги роли не играло, но автор был важен: первая буква его фамилии служила кодом, обозначавшим тему сообщения.

Решив воспользоваться этим каналом, Ханна подала заявление на официальном бланке и на следующий день получила записку, приглашавшую ее встретиться с каталогизатором Гарри Дибдином в одиннадцать часов утра в его кабинете.

Дибдин оказался тощим рыжеватым человечком, а его деймон – какой-то тропической птицей, названия которой Ханна не знала. Он запер дверь, убрал с кресла стопку книг, чтобы посетительнице было куда сесть, и предложил Ханне чашку кофе.

– С каталожными запросами порой приходится повозиться, – заметил он. – К тому же, заявкам выдающихся ученых мы всегда уделяем самое пристальное внимание.

– В таком случае с удовольствием выпью кофе, – сказала она. – Спасибо.

Дибдин включил антарный чайник и принялся возиться с чашками.

– Здесь можете говорить совершенно свободно, – заверил он. – Нас никто не подслушает. Вы хотели связаться с «Оукли-стрит». По какому делу?

– Моего связного убили. ДСК. Информация точная. Таким образом, у меня не осталось способа связи с моими заказчиками.

Под заказчиками она подразумевала нескольких человек, занимавших в «Оукли-стрит» высокое положение и регулярно обращавшихся к ней за консультациями.

– Убили? – переспросил Дибдин. – Откуда вы знаете?

Ханна рассказала. Когда история подошла к концу, каталогизатор уже разлил кофе по чашкам и подал ей одну.

– Если хотите молока, мне придется за ним выйти. Но сахар есть.

– Спасибо, я буду черный.

– У ваших заказчиков дело срочное? – спросил он, усевшись напротив. Его деймон затряс экзотическим хвостом и вспорхнул ему на плечо.

– Будь оно срочным, они не стали бы обращаться к алетиометру, – рассудила Ханна. – Но все равно не хотелось бы откладывать в долгий ящик.

– Разумеется. А вы уверены, что в «Оукли-стрит» не знают о судьбе вашего связного?

– Нет. Я ни в чем не уверена. Но когда система, работавшая полтора года, внезапно дает сбой…

– Вы боитесь, что он мог что-то выдать, прежде чем был убит?

– Конечно. Он меня не знал, но знал, где находятся все тайники. Кроме того, за ним могли наблюдать.

– Сколько тайников вы использовали?

– Девять.

– В четкой последовательности?

– Нет. Был специальный шифр…

– Нет, не рассказывайте. Скажите только, значит ли это, что вы всегда знали заранее, из какого тайника будете забирать записку в следующий раз и в каком оставите свою? И он – тоже?

– Да.

– Значит, девять… Следить за девятью тайниками круглосуточно у них бы не хватило агентов. Но все-таки подыскать несколько новых мест не помешает. Когда найдете подходящие, сообщите в «Оукли-стрит» через меня, где они находятся. И успокойтесь: если связной вас не знал, вы вне опасности.

– Значит, пока что…

– Пока что от вас требуется только подыскать новые тайники. А когда «Оукли-стрит» назначит нового связного, я дам вам знать.

– Спасибо, – кивнула она. – Но у меня есть еще вопрос…

– Да?

– Лорд-канцлер Наджент… то есть, бывший лорд-канцлер… Скажите, он работает на «Оукли-стрит»?

Дибдин моргнул, а яркая птица у него на плече переступила с лапки на лапку.

– Я не знаю, – сказал он.

– Знаете. И, судя по вашей реакции, ответ на мой вопрос – «да».

– Я вам этого не говорил.

– Разумеется. Но тогда еще вопрос: чем так важен ребенок лорда Азриэла и женщины по имени миссис Колтер?

Несколько секунд Дибдин молча смотрел на нее. Потом потер подбородок, а деймон что-то тихо чирикнул ему в ухо.

– Откуда вы знаете про этого ребенка?

– Мне известно, что девочку отдали под опеку монахиням в Годстоу. Она еще совсем маленькая – по-моему, ей месяцев шесть. Какое до нее дело лорду Надженту?

– Понятия не имею. А с чего вы взяли, что он ею интересуется?

– Насколько я знаю, это он решил поместить ее в монастырь.

– Возможно, он дружен с ее родителями. Знаете ли, не все на свете вертится вокруг «Оукли-стрит».

– Да, пожалуй. Возможно, вы правы. Спасибо за кофе.

– На здоровье, – сказал Дибдин и встал, чтобы открыть дверь. – Всегда пожалуйста.

По дороге обратно в Зал герцога Хамфри доктор Релф приняла решение: она никогда не произнесет слова «Оукли-стрит» в присутствии Малкольма. Незачем ему это знать. Довольно и того, что она попросила мальчика шпионить. Ханне до сих пор было от этого не себе – а впрочем, и от всего остального, что касалось ее секретной работы.

Малкольм снова заглянул к мистеру Тапхаусу – помочь со ставнями. Ему очень понравилась новая антарная дрель. А когда мистер Тапхаус после долгих сомнений все-таки дал мальчику попробовать посверлить ею дырки, тот и вовсе пришел в восторг. Сначала они собрали все готовые ставни, а потом вернулись в мастерскую, чтобы сделать еще несколько.

– От этого дуба одно разорение, – ворчал старик. – Сестре Бенедикте не по вкусу платить так дорого, но я ее все ж таки урезонил. Мол, уговор есть уговор, а дуб есть дуб.

– Да что толку, если крепления слабые? Где тонко, там и рвется, – заметил Малкольм, за свою карьеру помощника в мастерской мистера Тапхауса слышавший эти слова, наверное, тысячу раз.

– Ясное дело, да только в таком добром дереве и крепления удержатся как надо. А если кому вздумается вывинтить шурупы из стены, то ему придется повозиться.

– О! – воскликнул Малкольм. – Я тут как раз думал… насчет шурупов. Вы же знаете, что когда головка снашивается, вывинтить шуруп становится труднее? Отвертке не за что зацепиться.

– Да, и что?

– А что, если мы подшлифуем головку напильником? Так, чтобы завинтить было можно, а отвинтить – уже нет?

– Что ты имеешь в виду?

Малкольм взял шуруп, зажал в тиски и стесал часть головки, чтобы показать мистеру Тапхаусу, что он имеет в виду.

– Вот, видите? Завинтить еще можно, а вот если захочешь отвинтить, отвертке уже не во что упереться.

– А, ну да. Хорошая мысль, Малкольм. Очень хорошая. Но что если сестра Бенедикта на следующий год передумает и велит убрать ставни?

– О-о-о… об этом я не подумал.

– Ну, как что придумаешь, скажи, – усмехнулся старик, а его деймон-дятлица насмешливо закудахтала.

Но Малкольм это не смутило: идея ему очень нравилась, и он был уверен, что сможет ее доработать. Он положил шуруп в нагрудный карман и помог мистеру Тапхаусу сколотить очередной ставень.

– А вы будете покрывать их лаком? – спросил он.

– Нет. Только датским маслом. Имей в виду, малец, – нет ничего лучше датского масла. Но знаешь, чего следует беречься, когда с ним работаешь?

– Нет. Чего?

– Спонтанного самовозгорания, – проговорил старик без запинки. – Если смочишь в нем тряпку, а потом так ее и бросишь, не прополоскав в воде, тряпка может сама по себе загореться.

– Как-как вы это назвали? Спон…

– Спонтанное самовозгорание.

Малкольм повторил за ним – просто чтобы еще раз послушать, как это звучит.

Когда плотник ушел домой, Малкольм направился на кухню, поговорить с сестрой Фенеллой. Та как раз резала капусту, и Малкольм тоже взял нож и принялся за дело.

– Где ты пропадал, Малкольм? – спросила старая монахиня.

– Помогал мистеру Тапхаусу. Кстати, вы знаете, что он делает ставни на окна? Зачем они понадобились?

– Это нам полицейские посоветовали, – ответила сестра Фенелла. – Они приходили на днях к сестре Бенедикте и сказали ей, что в Оксфорде развелось слишком много грабителей. А у нас в монастыре – и серебро, и дорогая посуда, и ценные облачения. Так что мы решили принять меры.

– Значит, это не из-за малышки?

– Ну, и ей, конечно, лишняя защита не помешает.

– Как она там?

– Жива-здорова, знай себе резвится.

– А можно мне еще раз на нее посмотреть?

– Если найдется время.

– Я для нее подарок сделал.

– О, Малкольм, как это мило…

– Он у меня с собой. Я его все время так и ношу – на случай, если вдруг удастся с ней увидеться.

– Да ты молодец.

– Ну так что, можно мне к ней?

– Ох, ну ладно. Закончил с капустой?

– Да, смотрите!

– Ну, тогда пойдем.

Сестра Фенелла отложила нож, вытерла руки и повела Малкольма по коридору в ту же комнату, куда они ходили в прошлый раз. Колыбель по-прежнему стояла посреди комнаты, освещенной всего одной тусклой лампой. Девочка лепетала и попискивала, словно пыталась что-то рассказать своему деймону, который сейчас выглядел как крысенок. Тот стоял на задних лапках и внимательно слушал ее, но как только сестра Фенелла и Малкольм вошли, обернулся, уставился на них, юркнул на подушку и что-то запищал на ухо Лире.

– Она учит его говорить! – восхитился Малкольм.

Сестра Фенелла осторожно взяла малышку на руки. Деймон-крысенок вспрыгнул на плечо Лиры и превратился в землеройку.

Малкольм достал свой подарок – тот самый фалинь с привязанным к нему шариком из букового дерева. Шарик он тоже вырезал сам и тщательно ошкурил. На вопрос, можно ли дарить такое маленькому ребенку, мама сказала: «Наверное, можно – если шарик достаточно большой и она его не проглотит».

– Я хотел еще раскрасить его, – сказал он сестре Фенелле, – но потом вспомнил, что малыши часто тянут вещи в рот, а в краске может быть всякая вредная гадость. Так что я просто ошкурил его наждаком. Пальчик она не занозит, не бойтесь. А если вдруг проглотит фалинь, всегда можно будет вытащить его за шарик. В общем, не волнуйтесь, это безопасная штука.

– Да это просто замечательная игрушка, Малкольм! Смотри, Лира! Это шарик из… из чего он?

– Из букового дерева. Видите, можно определить по волокнам! Оно и правда очень гладкое. И я хорошо его прикрепил – ни за что не оторвется.

Лира схватила фалинь и тут же сунула его себе в рот.

– Ей нравится! – воскликнул Малкольм.

– А вдруг она… ну, не знаю… вдруг она попытается проглотить веревку и подавится…

– Пожалуй, может, – неохотно согласился Малкольм. – Наверное, ей еще слишком рано. Можно пока забрать и подождать, пока она подрастет. Или можно перенести колыбельку на кухню. И тогда, если она начнет давиться, вы сразу услышите и спасете ее. Могу себе представить, какой шум поднимет ее деймон! Кстати, а как его зовут?

– Пантелеймон.

– Может, он даже сам ее спасет.

– Нет, это слишком опасно, – вмешалась Аста. – Отдадите ей шарик, когда она станет постарше.

– Уф… ну ладно, – вздохнул Малкольм и попытался аккуратно отобрать у Лиры шнурок. Малышка сопротивлялась, но Малкольм вспомнил их первую встречу и сделал вид, будто икает. Лира тут же засмеялась, отвлеклась и отпустила фалинь.

– А можно мне ее подержать? – спросил Малкольм.

– Лучше сначала сядь, – сказала сестра Фенелла.

Он сел на стул и протянул руки. Сестра Фенелла очень осторожно положила малышку ему на колени. Крошечный деймон Лиры засуетился, стараясь не коснуться Малкольма, да и сам мальчик поначалу держал ее с опаской, но Лире понравилось, что ее опустили пониже. Она спокойно огляделась по сторонам и стала внимательно смотреть на Малкольма.

– Смотри, это Малкольм, – сказала ей сестра Фенелла, стараясь, чтобы ее голос звучал весело и ласково. – Тебе ведь нравится Малкольм, правда?

Малкольм почувствовал, что старая монахиня при всей своей доброте не умеет разговаривать с детьми. Он серьезно посмотрел в маленькое личико Лиры.

– Послушай, Лира. Я сделал для тебя этот фалинь и шарик из бука, но оказалось, что ты еще слишком мала для таких игрушек. Ты не виновата – я просто не знал. Я думал, ты не подавишься. Может, и так, но все равно это пока слишком опасно. Так что я подержу их у себя, пока ты не подрастешь немного и не прекратишь тянуть все в рот. А когда станешь еще постарше, я покажу тебе, как плести фалинь. Это очень просто! Надо только знать, как. Этот я сделал из хлопкового шпагата, но можно взять и другую веревку – шерстяную, пеньковую… А еще я непременно покатаю тебя на «Прекрасной дикарке», это моя лодка. Только, сдается мне, сначала тебе надо будет научиться плавать. Летом мы этим займемся, идет?

– Боюсь, она все еще будет слишком маленькой… – начала сестра Фенелла и вдруг умолкла, услышав голоса в коридоре. – Давай ее сюда! Живо! – шепотом велела она и успела забрать малышку из рук Малкольма буквально за секунду до того, как отворилась дверь.

– О! Что здесь делает этот мальчик?

На пороге стояла женщина с жестким лицом и седыми волосами, собранными в тугой пучок. Монахиней она не была, но ее темно-синий костюм выглядел, словно униформа, а на отвороте пиджака сверкал эмалевый значок: золотой светильник, а над ним – алый язычок пламени.

– Сестра Фенелла? – окликнула сестра Бенедикта, входя в комнату следом за незнакомкой.

– Ох… Э-э-э… Малкольм… Это Малкольм…

– Я знаю, кто такой Малкольм. Что вы тут делаете?

– Я сделал подарок для малышки, – сказал Малкольм, – и попросил сестру Фенеллу, чтобы она меня сюда привела и я смог вручить его.

– Ну-ка дай посмотреть, – велела незнакомая дама.

Она изучила деревянный шарик и обслюнявленную веревку, и на лице ее отразилось легкое отвращение.

– Никуда не годится! Уберите это. А вы, молодой человек, ступайте домой. Здесь вам делать нечего.

Услышав суровый голос женщины, Лира сморщила личико и тихо захныкала. Деймон уткнулся мордочкой ей под подбородок.

– Пока, Лира, – сказал Малкольм и пожал крохотную ладошку. – До свиданья, сестра Фенелла.

– Спасибо, Малкольм, – сдавленным голосом произнесла старая монахиня, и Малкольм заметил, что она очень напугана.

Сестра Бенедикта забрала у нее Лиру, и последним, что услышал Малкольм, покидая комнату, был оглушительный младенческий рев.

«Будет что рассказать доктору Релф», – подумал он.

Глава 8. Лига Святого Александра

Обед застал Малкольма сидящим на корточках в уголке игровой площадки с невывинчиваемыми шурупами в одной руке и швейцарским армейским ножом – в другой. Он все пытался понять, как их можно вывинтить. Вопли и визг играющих детей эхом отскакивали от кирпичных стен школы; холодный ветер подхватывал их и уносил куда-то в сторону Порт-Медоу.

Краем глаза мальчик заметил, что к нему кто-то подошел. Кто – и так ясно, можно даже не смотреть. Конечно, это был Эрик, сын судейского клерка.

– Я занят, – бросил Малкольм, хотя прекрасно знал, что Эрика этим не проймешь.

– Эй, помнишь того убитого? Ну, которого задушили и сбросили в канал?

– Нам не велено об этом говорить.

– Это да, но ты знаешь, что мой папа тут слыхал?

– Что?

– Он был шпион.

– Откуда они знают?

– Этого отец не сказал – из-за Официального акта о секретности.

– А как он вообще мог тебе сказать, что тот человек был шпионом? Это, что ли, не официальный секрет?

– Нет, потому что иначе отец бы мне не сказал, вот.

Малкольм подумал, что папа Эрика, если бы захотел, уж точно нашел бы способ разболтать сыну все, что угодно.

– И для кого же он шпионил? – спросил он.

– Не знаю. Этого отец тоже не мог сказать.

– Ну, а ты-то сам как думаешь?

– Для московитов. Они же враги, так?

– Или он мог шпионить для нас. А убили его как раз московиты, – резонно заметил Малкольм.

– Тогда про что же он шпионил в таком случае?

– Понятия не имею. Может, он в отпуске был. Шпионам тоже отпуск нужен, как и обычным людям. Кому ты еще рассказал?

– Никому.

– Ты бы поосторожнее с этим. Надеюсь, твой па прав насчет официальных секретов. Знаешь, какое наказание полагается за нарушение Акта?

– Я его спрошу.

– Хорошая мысль. А тем временем держи-ка рот на замке, так оно безопаснее. Шпионы-то повсюду.

– Но не в школе же! – презрительно усмехнулся Эрик.

– Учителя могут оказаться шпионами. Мисс Дэвис, например.

Мисс Дэвис преподавала музыку. Самая раздражительная особа, какую Малкольм в жизни встречал.

Эрик пораскинул мозгами.

– Может быть, – сказал он, наконец. – Но уж больно она выделяется. Настоящий шпион не должен бросаться. Он должен быть незаметным.

– Зато какая первоклассная маскировка! Ты вот думаешь, что шпион должен вести себя тихо-тихо и быть незаметным, а мисс Дэвис вон как орет и крышкой пианино хлопает – поглядишь, так ни за что ей шпионкой не стать, а представь, что она всю жизнь ею и была!

– И про что она тут будет шпионить, по-твоему?

– Шпионит она в свободное от работы время. И это может быть где угодно и про что угодно. Любой человек может оказаться шпионом, в том-то и дело.

– Ну, наверное, – согласился Эрик. – Но тот человек в канале точно был шпионом.

Деймон Эрика, принявший облик мышки, взобрался к нему на плечо и сказал достаточно громко, чтобы Малкольм расслышал:

– Папа никогда не говорил, что тот человек точно был шпион. Вот прямо так – не говорил.

– Ну, почти так, – уперся Эрик.

– Да, но ты все равно преувеличиваешь.

– Так что же он тогда сказал? – поинтересовался Малкольм.

– «Не удивлюсь, если он был шпионом». Это ведь совершенно то же самое!

– Вовсе нет.

– Вопрос в том, почему он так сказал? – вмешалась Аста, внимательно следившая за разговором. Она превратилась в зарянку и быстро вертела головкой то в одну сторону, то в другую.

– Вот именно! Благодарю, – напыщенно сказал Эрик. – Он знал что-то важное и решил, что такое очень даже может быть. Значит, так оно наверняка и было.

– А ты можешь точно выяснить? – спросил Малкольм.

– Не знаю… Могу спросить. Но надо еще момент подгадать – нельзя же вот так просто взять и спросить.

– Что значит подгадать?

– Ну, ты сам знаешь. Не в лоб чтобы.

– Ну, ладно, – согласился Малкольм.

Эрик, вероятно, хотел сказать, что действовать надо похитрее. А еще раньше – «не бросаться в глаза», а не просто бросаться.

Тут прозвонил звонок, и всем пришлось строиться на линейку. Детей ждал еще один длинный, скучный школьный день. Обычно дежурный учитель обходил шеренги, делал замечания всем, кто болтал или валял дурака, а потом отпускал классы по одному. Но сегодня все вышло по-другому.

Учитель подождал, пока все успокоятся и замолчат, потом сам замер и устремил взгляд мимо них, на школьное здание. Несколько голов (и Малкольма тоже) повернулись в ту же сторону. Из школы вышел директор – полы его мантии хлопали на ветру – и с ним кто-то еще.

– Сюда смотреть! – рявкнул учитель, и они снова послушно стали глядеть вперед.

Кто был этот второй человек, Малкольм разглядеть не успел. Но всего мгновение спустя он – вернее, она – уже шагала вместе с директором перед рядами учащихся. Малкольм сразу признал в ней ту женщину, что приезжала в монастырь и напугала Лиру своим хриплым голосом. На ней был тот же темно-синий костюм; волосы так же были гладко стянуты назад.

– Слушайте внимательно! – сказал директор. – Сейчас вы войдете в школу, но по классам не расходитесь. Следуйте прямиком в зал, как на утреннее собрание. Рассаживайтесь в обычном порядке, соблюдайте тишину и ждите. Всякого, кто будет шуметь, ждут неприятности. Пятый класс, вперед.

– Кто это такая? Что там будет? Что случилось? С кем? – зашептались вокруг Малкольма.

Он же наблюдал за гостьей, пристально, но скрытно. Она внимательно разглядывала стоящие перед ней классы, холодными глазами следя, как они поворачиваются и строем шагают в школу. Когда ее взгляд должен был скользнуть по нему, Малкольм постарался оказаться за спиной у Эрика, который был чуточку выше него.

В зале стряпухи обычно накрывали столы к обеду, и запах еды потом настойчиво витал по всему зданию до самого вечера. Сегодня в меню царила вареная брюква, и даже последовавшему за ней рулету с джемом не удалось развеять тяжелый овощной дух. Тут же проходили занятия по физкультуре, так что под главенствующей овощной композицией скрывались стойкие ноты, напоминавшие о нескольких поколениях потных детей.

Когда его класс вошел в зал, Малкольм сразу посмотрел на учителей, севших в ряд у задней стены. В основном на их лицах ничего не отражалось, будто ничего необычного не происходило – обычный день, обычное расписание. Только преподаватель математики, мистер Сэйвери, смотрел насупившись. На его лице было написано глубокое отвращение. Прежде чем сесть, Малкольм мельком увидел лицо мисс Дэвис, учительницы музыки, – просто на него упал луч света.

Ее щеки были мокры от слез.

Малкольм мысленно записал все эти детали, чтобы потом рассказать доктору Релф.

Когда дети расселись, успокоились и замолчали – затихли по-настоящему, чувствуя, что происходит нечто из ряда вон выходящее, – вперед выступил директор. Все встали.

– Хорошо, дети, садитесь, – сказал он и, когда в зале снова наступила тишина, продолжил: – Эту леди зовут мисс Кармайкл. Предоставлю ей самой объяснить, чем она занимается.

Он сел, расправив мантию. Деймон-ворона, как обычно, восседал на его левом плече. Пожалуй, позже Малкольму придется еще кое-что записать: его лицо было мрачнее тучи, совсем как у мистера Сэйвери. Женщина этого не видела или просто оставила без внимания. Дождавшись абсолютной тишины, она начала:

– Всем вам известно, дети, что в нашей Святой Церкви есть множество подразделений. Вместе они составляют то, что мы называем Магистериумом, и так же, все вместе, они работают на благо Церкви – а это то же самое, что благо всех и каждого из нас.

Та часть Церкви, которую представляю я, называется Лигой святого Александра. Наверняка кто-то из вас о нем слышал, но вряд ли вы уже проходили это по программе, так что я расскажу вам его историю.

Он жил в Северной Африке со своей семьей много лет тому назад. В те времена Святая Церковь еще сражалась с язычниками – с теми, кто поклонялся злым богам или вообще не верил ни в какого бога. Так вот семья маленького Александра поклонялась как раз такому злому богу. Они не верили в Иисуса Христа и держали у себя в подвале под домом алтарь, где приносили жертвы своему гадкому богу, и насмехались над теми, кто, подобно нам с вами, почитал Бога истинного.

Как-то раз маленький Александр услышал, как некий человек проповедует на базарной площади. Этот человек был миссионером. Он презрел все опасности, поджидавшие его на земле и на водах, чтобы принести весть об Иисусе Христе и о послании истинной веры в земли, лежащие вокруг Средиземного моря, – то есть туда, где жил Александр с семьей.

И вот Александру стало так интересно, что он остался и стал слушать. Он услышал историю о том, как Иисус жил и умер, и как он воскрес из мертвых, и как те, кто верует в него, наследуют жизнь вечную, а потом подошел к проповеднику и сказал ему:

– Я хочу быть христианином.

И он был такой не один. Множество людей приняли крещение в тот же день, включая и наместника провинции – а это был очень мудрый человек по имени Регул. Этот Регул приказал, чтобы все его чиновники стали христианами, и так они и сделали.

Но многие люди не обратились. Многим нравилась их религия, и меняться они не желали. Даже когда Регул издал законы, запрещающие языческую веру и заставляющие всех становиться христианами ради их же собственного блага, они продолжали держаться старых, порочных порядков.

Тогда Александр понял, что может кое-что сделать, чтобы послужить своему богу и Церкви. Он знал людей, которые притворялись христианами, а на самом деле поклонялись старым, злым богам. К таким относилась и его семья. Они даже приютили у себя в подвале язычников, за которыми охотились власти и которые злостно отказывались слышать святое слово Писания, святое слово самого Господа.

Александр знал, что он должен сделать. Он храбро отправился к властям и рассказал им все-все о своих родных и о язычниках, которых они прячут. Солдаты пришли к нему в дом посреди ночи – они знали, какой дом искать, потому что маленький Александр поднялся на плоскую крышу со светильником и подавал им оттуда сигналы. Семейство арестовали, всех язычников в подвале захватили и на следующий день предали смерти на базарной площади. Александра щедро наградили, а потом он стал знаменитым охотником на язычников и безбожников. Когда много лет спустя он умер, его сделали святым.

Лигу святого Александра основали в память этого храброго мальчика. Ее эмблема – светильник, с которым он взошел на крышу, чтобы указать дорогу солдатам.

Вы, возможно, думаете, что те дни давно прошли. У нас больше нет языческих алтарей в подвалах, и все мы верим в истинного Бога. Все мы любим и уважаем Церковь и живем в христианской стране, которая является частью христианской цивилизации.

Но у Церкви все еще есть враги – новые и старые. Есть люди, открыто заявляющие, что Бога нет. Они знамениты – по крайней мере, некоторые из них. Они произносят речи, пишут книги и даже преподают. Но особого значения они не имеют, ибо мы знаем, кто они такие. Куда важнее те, о ком мы пока не знаем. Ваши соседи, ваши друзья, родители, взрослые, которых вы видите каждый день. Не отрицал ли кто-нибудь из них истины о Боге? Не слыхали ли вы, чтобы они насмехались над Церковью или критиковали ее? Не лгал ли кто-нибудь о ней в вашем присутствии?

Дух маленького святого Александра жив и поныне – в каждом мальчике и в каждой девочке, достаточно храбрых, чтобы сделать то же, что сделал он, и сообщить церковным властям о всяком, кто работает против истинной веры. Это жизненно важно, дети. Это самое важное, что вы можете сделать в жизни. И об этом должен задуматься каждый ребенок.

Вы можете вступить в Лигу святого Александра прямо сегодня. Вы получите значок, такой же, как у меня. Носите его и знайте: то, что вы думаете, очень важно. Вам не придется за него платить. Просто будьте глазами и ушами Святой Церкви в том порочном мире, где мы с вами живем. Кто желал бы к нам присоединиться?

Руки взлетели вверх, много рук. Малкольм видел на лицах радостное волнение. Учителя, за исключением одного или двух, смотрели в пол или в окна безо всякого выражения.

Рука Эрика взметнулась первой, а с ним и Робби; оба повернулись к Малкольму, посмотреть, что он будет делать. Малкольму тоже ужасно хотелось такой значок – очень он был красивый… но в Лигу он вступать не хотел. Малкольм не поднял руку и, увидев это, двое его друзей тоже заколебались. Эрик опустил руку, потом поднял снова, уже не так уверенно. Робби опустил и больше не поднимал.

– Я так рада, – сказала мисс Кармайкл. – Господь наш будет счастлив узнать, что так много мальчиков и девочек хотят поступать правильно, служить глазами и ушами власти! На улицах и в полях, в домах и на площадках для игр, в классных комнатах всего мира Лига маленьких Александров будет смотреть и слушать к вящей славе Господней!

Она повернулась к стоящему рядом столу и показала школьникам значок и лист бумаги.

– Через минуту вы вернетесь в свои классы. У каждого из ваших учителей будут вот такие бланки. Вам расскажут, как правильно их заполнять. Когда закончите, вам выдадут значок. И с этой минуты вы станете членами Лиги святого Александра! Ах, да, вам дадут еще кое-что. Вот эта брошюра, – она показала ее, – очень важна. В ней содержится история святого Александра и свод правил Лиги. Вот здесь указан адрес, на который вы будете писать, если увидите что-нибудь неправильное, греховное или подозрительное, – все, о чем, по вашему мнению, Святой Церкви хотелось бы узнать.

А сейчас сложите руки и закройте глаза. Возлюбленный Господь, да снизойдет дух твоего благословенного святого Александра в наши сердца, дабы очистилось зрение наше, дабы мы могли различать порок, с отвагой отвергать его и в силе свидетельствовать о нем, даже когда это труднее и больнее всего! Во имя Господа Иисуса Христа. Аминь.

Ответное «аминь» прошелестело по залу. Большинство детей склонили головы. Малкольм поднял свою и посмотрел на женщину, которая, казалось, смотрела прямо на него. На мгновение ему стало ужасно неуютно, но тут она повернулась к директору.

– Благодарю вас, директор, – сказала она. – Предоставляю дальнейшее вам.

И вышла. Директор встал, держался он скованно и выглядел устало.

– Пятый класс, на выход, – вот и все, что он сказал.

Глава 9. Против часовой стрелки

К субботе у Малкольма скопилось много новостей для Ханны. Он рассказал ей об отце Эрика и его догадке, что убитый человек мог быть шпионом; рассказал о женщине, которая приходила в монастырь, и обо всем, что она говорила в тот странный день в школьном зале. Упомянул и о том, как много его одноклассников вступило в Лигу святого Александра.

– А на следующий день, когда все они пришли в школу со значками, директор сказал кое-что о них на собрании. Заявил, что в школе никогда не разрешалось носить значки, и нарушать это правило он не собирается. Велел, чтобы все они сняли значки. Чем они занимаются дома – это их личное дело, но в школе ничего такого носить нельзя. И еще сказал, что бланки, которые они подписали, – это незаконное дело. В смысле, что никакой законной силы эти бумажки не имеют и ничего не значат. Некоторые попытались с ним спорить, но он наказал их и отобрал значки.

И тогда несколько ребят, вступивших в Лигу, сказали, что пожалуются на него. И, похоже, действительно пожаловались, потому что в четверг директор в школу не пришел, и вчера – тоже. Мистер Хокинс – это его заместитель, и Лига ему нравится, – вчера сам провел собрание и сказал, что мистер Уиллис, то есть директор, совершил ошибку и что значки эти носить можно, если кто хочет. Он нашел в кабинете директора коробку со значками и снова их раздал.

– А что об этой Лиге думают другие учителя?

– Некоторым она нравится, некоторым – нет. Мистер Сэйвери, учитель математики, ее терпеть не может. Кто-то спросил его на уроке, что он о ней думает, – ну и все сразу поняли, что он против. Потому что он сказал, что все это отвратительно и что этот святой Александр – просто маленький негодяй, который погубил своих родителей. По-моему, кое-кто из ребят после этого передумал насчет Лиги – человека два, наверное. Сняли значки, когда никто не видел, и притворились, будто потеряли их. Но никто так и не сказал вслух, что согласен с мистером Сэйвери, – побоялись, что и на них донесут.

– Но ты не вступил?

– Нет. По-моему, примерно половина ребят вступила, а половина – нет. Во-первых, мне не понравилась эта женщина. А во-вторых, я не… Ну, даже если мне покажется, что мои родители делают что-то неправильное, я все равно не стану доносить на них. И еще… мне кажется, что эта Лига как-то связана с ДСК.

Малкольму уже приходило в голову и сейчас опять подумалось, что все эти его разговоры с доктором Релф очень похожи на то, что сделал святой Александр. В чем, собственно, разница? Только в том, что доктор Релф ему нравилась и он ей доверял. Но от этого он не переставал быть шпионом.

Ему стало не по себе, и Ханна это заметила.

– Ты думаешь, что…

– Я думаю, что на самом деле я тоже шпионю, только для вас.

– Ну, отчасти так оно и есть, только я бы не назвала это шпионством. Я ведь и сама делаю то же самое: мне нужно сообщать кое-куда обо всем, что я замечаю. Но видишь ли, разница есть. Я считаю, что те, на кого я работаю, – хорошие люди. Я верю в то, за что они борются. Я уверена, что они на стороне добра.

– Что они – против ДСК?

– Конечно. Против тех, кто убивает людей и бросает трупы в канал.

– И против Лиги святого Александра?

– На все сто процентов против. По-моему, это отвратительно. А что насчет бланков, которые подписали твои одноклассники? Они отнесли их домой показать родителям?

– Нет, потому что та женщина сказала, что Лига – это только для детей. И, мол, если бы святой Александр спросил тогда своих родителей, они бы сказали «нет». Кое-кому из учителей это не понравилось, но им пришлось смириться.

– Надо бы разузнать насчет этой Лиги. Очень уж мне все это не нравится.

– И почему эта женщина приходила в монастырь? Зачем ей понадобилась Лира? Лира еще слишком маленькая, чтобы куда-то вступать.

– Да, это тоже интересно, – согласилась доктор Релф и встала, чтобы приготовить им шоколатл. – Но давай теперь поговорим о книгах. Как продвигается дело со «Странной историей частиц»?

В последние дни Ханна усердно подыскивала места для новых тайников. Когда их набралось с полдюжины, она подала каталожный запрос в Бодлианской библиотеке, и Гарри Дибдин снова назначил ей встречу.

– Хорошо, что вы пришли, – сказал он. – Вам подобрали нового связного.

– Быстро они управились.

– Ситуация накаляется. Вы, должно быть, и сами заметили.

– Действительно. Ну, коль скоро появился связной, новые тайники можно сразу пустить в дело. Скажите, Гарри… у вас ведь есть дети школьного возраста?

– Двое. А что?

– Вы ничего не слыхали о Лиге святого Александра?

– Как же, как же. Я запретил им вступать.

– Они что, сами вам рассказали?

– Да, и были в восторге. Но я сказал им, что это чудовищно.

– Вы случайно не знаете, с чего все началось? Кто за этим стоит?

– Полагаю, как обычно. А что?

– Ну, по-моему, это что-то новенькое. Мне просто любопытно. Вы сказали, ситуация накаляется, – и это один из признаков. В школу, где учатся ваши дети, приходила женщина по фамилии Кармайкл?

– Я не знаю. Они только сказали, что кто-то пригласил их вступить в Лигу. В подробности я не вдавался.

Ханна рассказала ему, что произошло в улверкотской школе.

– И это все сообщил ваш агент? – спросил Дибдин.

– Да. Он очень хороший. Но переживает, что ему приходится заниматься тем же самым, что и в этой Лиге: шпионить за людьми, а потом докладывать мне.

– Ну, так и есть.

– Он еще очень молод, Гарри. У него есть совесть.

– Придется вам за ним присматривать.

– Понимаю, – кивнула Ханна. – Я должна давать ему советы, хотя мне самой посоветоваться не с кем. Нет, не вставайте. Вот список новых тайников. До свидания, Гарри.

Доклад занял четыре листа особой индийской бумаги, хотя Ханна старалась писать как можно убористее и самым твердым и остро заточенным карандашом. С превеликим трудом уместив в желудь плотно свернутые листки, она направилась в Ботанический сад, где находился первый из новых тайников – в ямке под особенно толстым корнем одного из растений в теплице.

Покончив с этим, Ханна вернулась к работе с алетиометром. Она отстала от графика; со стороны могло показаться, что она столкнулась с каким-то серьезным препятствием или потеряла контакт с инструментом. Надо было соблюдать осторожность. Исследователи, работавшие с алетиометром, проводили ежемесячные собрания, сравнивая результаты и обсуждая методы, и если Ханне не найдется, что сказать, ее могут исключить из группы.

Директор улверкотской начальной школы не пришел на работу и в понедельник, а во вторник его заместитель, мистер Хокинс, объявил, что мистер Уиллис больше не вернется и его обязанности отныне будет исполнять он сам. Ученики так и ахнули. Все понимали в чем дело: мистер Уиллис осудил Лигу святого Александра и был за это наказан. Владельцы значков упивались новообретенной властью: шутка ли, им удалось свалить самого директора! Теперь никто из учителей не мог чувствовать себя в безопасности. Малкольм специально наблюдал за ними, когда мистер Хокинс делал объявление: мистер Сэйвери уронил голову на руки, мисс Дэвис прикусила губу, а мистер Крокер, учитель труда, сердито уставился на заместителя. Некоторые не сдержали торжествующих улыбок, но большинство ничем не выдали своих чувств.

После этого собрания владельцы значков совсем распоясались. Ходили слухи, что в одном из старших классов учитель слова Божьего начал рассказывать о библейских чудесах и о том, как некоторые из них можно истолковать с научной точки зрения, – например, чудо о расступившихся водах Красного моря. Не исключено, сказал он, что Моисей привел свой народ к мелкому участку моря, где при сильном ветре воду сносило прочь и действительно можно было перейти на другой берег посуху. Один из учеников встал и принялся с ним спорить, а потом показал значок. Учитель тут же пошел на попятную – мол, это объяснение он привел лишь как пример нечестивой лжи, а в Библии говорится сущая правда: море и впрямь по Божьему велению расступилось перед сынами Израиля.

Другие учителя тоже струсили. Теперь они все следили за языком и не рассказывали почти ничего сверх программы. Уроки стали скучнее, а преподаватели – осмотрительнее, но, похоже, носители значков этого и добивались. Каждый учитель чувствовал себя так, словно за ним наблюдает суровый инспектор, и каждый урок превратился в экзамен – только не для учеников, а для самих учителей.

А затем значконосцы стали давить и на своих однокашников: «Ты почему значок не носишь? Ты еще не вступил в Лигу? Ты что, безбожник?»

Когда к Малкольму подступились с такими вопросами, он просто пожал плечами и сказал: «Не знаю. Я подумаю». Некоторые пытались оправдаться тем, что вступать в Лигу им запретили родители, но увидев, что владельцы значков торжествующе улыбаются в ответ и записывают их имена и адреса, испугались и послушно нацепили значки.

Несколько учителей еще не сдавались. Однажды Малкольм задержался после урока труда – хотел спросить мистера Крокера насчет неотвинчиваемых шурупов. Мистер Крокер терпеливо выслушал, потом огляделся вокруг, убедился, что они остались в классе одни, и сказал:

– Вижу, ты не носишь значок, Малкольм.

– Нет, сэр.

– И почему же?

– Они мне не нравятся, сэр. Мне она не понравилась – эта мисс Кармайкл. А мистер Уиллис мне нравился. Что с ним случилось, сэр?

– Нам не сказали.

– Он вернется?

– Надеюсь.

Деймон мистера Крокера, зеленая дятлица, ожесточенно долбила сосновую деревяшку, стуча клювом, как пулемет. Малкольму, с одной стороны, хотелось еще поговорить о Лиге, но, с другой, он боялся, что от этих разговоров у мистера Крокера будут неприятности.

– А что насчет шурупов, сэр?

– Ах, да. Ты сам это придумал?

– Да, сэр. Но никак не могу сообразить, как их все-таки отвинчивать.

– Ну что ж, Малкольм, тут тебя кое-кто опередил. Смотри…

Учитель выдвинул ящик стола и достал картонную коробочку с шурупами. Головки у всех были спилены – так же, как Малкольм показывал мистеру Тапхаусу, только гораздо аккуратнее.

– Ну и ну! – покачал головой Малкольм. – А я-то думал, я первый их выдумал. Но как же все-таки они отвинчиваются?

– Для этого нужен специальный инструмент. Сейчас, погоди.

Мистер Крокер порылся в ящике и извлек жестяную коробку с полудюжиной стальных стерженьков. Каждый стерженек с одного конца имел резьбу и заострялся на конце, как гвоздь, а с другого был обработан так, чтобы его легко было удержать плоскогубцами. По толщине они все были разные – в полном соответствии с самыми распространенными размерами шурупов.

Малкольм выбрал из коробки самый толстый и присмотрелся к резьбе.

– О! Надо же! Резьба идет в обратную сторону!

– Вот именно. Сначала сверлишь дырку в центре шурупа, который хочешь вынуть, не очень глубокую, а потом завинчиваешь эту штуку внутрь, только крутишь в обратную сторону. И как только она зацепится, шуруп начнет выходить.

Малкольм ахнул от восхищения:

– Потрясающе! Просто гениально!

Он так расчувствовался, что едва не рассказал мистеру Крокеру про тот резной желудь, который тоже развинчивался в обратную сторону, но вовремя прикусил язык.

– Знаешь что, Малкольм, – сказал мистер Крокер, – вряд ли мне это когда-нибудь понадобится. А у тебя руки растут откуда надо, так что забирай-ка их себе вместе с шурупами. Они твои.

– О-о-о, спасибо, сэр! – воскликнул Малкольм. – Спасибо вам огромное!

– Не за что. Кто его знает, сколько я тут еще продержусь. И пусть уж лучше эти инструменты достанутся тому, кто сможет их оценить. Ну все, довольно. Ступай.

К концу недели мистер Крокер тоже исчез. Пропала и мисс Дэвис. Заменить их пока было некем, и мистеру Хокинсу, новому директору, пришлось поднять эту тему на собрании. Тщательно выбирая слова, он обратился к школьникам:

– Мальчики и девочки! Вы, должно быть, заметили, что некоторые учителя нас покинули. Разумеется, это вполне нормально, что преподавательский состав иногда меняется. Это, так сказать, естественная текучка. Но все же из-за нее возникают временные неудобства. Пожалуй, было бы неплохо, если бы эта текучка хотя бы ненадолго прекратилась и мы бы смогли вернуться к привычной системе работы.

Все прекрасно поняли, что это не просто рассуждение, а просьба, обращенная к носителям значков (разумеется, попросить их прямо мистер Хокинс не мог). Малкольму стало интересно, что из этого выйдет. Он внимательно смотрел и слушал – и через несколько дней заметил, что члены Лиги разделились на две партии. Одну группу составляли фанатики, желавшие продолжать наступление и донести на самого мистера Хокинса за то, что он посмел выступить с подобной речью. Другую – более умеренные, призывавшие повременить с новыми доносами и заняться закреплением успехов, почаще напоминая учителям, кто тут главный, и вынося открытые предупреждения, чтобы не дать им расслабиться.

В конце концов, вторая партия взяла верх. Учителя перестали пропадать, но некоторым приходилось брать слово на школьном собрании и приносить извинения за тот или иной проступок:

– К моему великому сожалению, я забыл начать урок с молитвы…

– Я хотел бы извиниться перед всей школой за то, что высказывал сомнения по поводу истории святого Александра…

– Я признаю, что совершил ошибку, когда упрекнул трех членов Лиги за плохое поведение на уроке. Теперь я понимаю, что это было вовсе не плохое поведение, а совершенно оправданная дискуссия по важным вопросам. Простите меня, пожалуйста.

Малкольм рассказал родителям об этих невероятных происшествиях. Родители рассердились, но не настолько, чтобы прийти в школу и пожаловаться, как мамы и папы некоторых других учеников. Или, может, они просто были слишком заняты. В один из вечеров на той неделе о Лиге святого Александра заговорили в баре, и отец велел Малкольму пойти и рассказать людям, что творится у них в школе. Судя по всему, то же самое происходило и в других.

– Кто за всем этим стоит – вот что мне хотелось бы знать, – сказал посетитель, у которого дети ходили в начальную школу в Западном Оксфорде.

– Ты не слышал, кто за этим стоит, а, Малкольм? – спросил мясник, мистер Партридж.

– Нет, – сказал Малкольм. – Те, у кого есть значки, просто доносят на кого хотят, и люди пропадают. Уже не только учителей забрали, но и нескольких родителей.

– Но кому они шлют свои доносы?

– Я спрашивал, но они говорят, что не скажут, пока я сам не стану носить значок.

На самом деле он уже не раз задумывался, не вступить ли все-таки в Лигу, чтобы выяснить о ней побольше и рассказать доктору Релф. Останавливало лишь то, что владельцы значков слишком часто ходили на церковные собрания, которые, опять-таки, были секретными, и узнать, о чем там говорят, не было никакой возможности. Слишком уж много времени на это пришлось бы тратить – а лишнего времени у Малкольма не было.

Впрочем, был еще один способ кое-что выяснить. Эрик, поначалу сомневавшийся, стоит ли вступать в Лигу, в конце концов решился и теперь гордо носил значок. Но, само собой, он остался прежним Эриком, и Малкольм быстро убедился: если задавать правильные вопросы, Эрик выболтает все секреты – просто потому, что делиться секретами вдвое приятнее, чем хранить их. Так что вскоре Эрик рассказал другу почти все, что знал сам.

– А вот если бы, например, ты захотел разоблачить мистера Джонсона, – начал Малкольм, специально назвав самого набожного и потому самого маловероятного кандидата, – кому бы ты об этом сказал?

– А-а, ну смотри. Есть процедура. Нельзя просто пойти и наговорить на кого-то, кто тебе не нравится. Это нехорошо. Но если у тебя есть веские причины и точные факты, указывающие на неподобающее или греховное поведение, – пробубнил Эрик на одном дыхании, так что сразу стало понятно, что эту формулировку он затвердил наизусть, – то надо написать имя на бумажке и отправить ее Епископу.

– Какому епископу? Оксфордскому?

– Не. Просто Епископу, так его называют. Может, лондонскому, а может, еще какому. В общем, просто пишешь имя и отсылаешь ему письмо.

– Но это же кто угодно может сделать! Например, я могу сообщить о миссис Блэнчард, за то что она оставила меня после уроков.

– Ну, нет! В этом же нет ничего неподобающего. Ну, или там греховного. А вот если бы она начала учить тебя атеизму, это было бы греховно. И тогда да. Тогда ты бы спокойно мог о ней сообщить.

В этот раз Малкольм не стал больше давить на него. Это вроде рыбалки: как сказал бы сам Эрик, «нужно подгадать момент».

– Помнишь мисс Кармайкл? – спросил он на следующий день. – Я, кажется, видел ее еще до того, как она пришла в школу. Она приходила в монастырь и о чем-то говорила с монахинями.

– Может, она хочет, чтобы они взяли на перевоспитание некоторых учителей, ну или кого-нибудь там еще, – предположил Эрик.

– Что еще за перевоспитание?

– Ну, это когда тебя учат, как правильно.

– О-о… Так это она – самая главная? Она заправляет всей Лигой?

– Не. Она всего-навсего диаконисса. Священником она быть не может, потому что она – женщина. Наверное, она подчиняется Епископу – ну, я так думаю.

– Так что, выходит Епископ – самый главный?

– Ну, об этом мне нельзя говорить, – насупился Эрик, что означало только одно: он и сам понятия об этом не имеет. – На самом деле мне вообще нельзя с тобой говорить. Или только для того, чтобы убедить вступить в Лигу!

– Ну, так ты именно это и делаешь, – успокоил его Малкольм. – Все, что ты говоришь, убеждает меня все больше и больше.

– Значит, ты тоже примешь значок?

– Пока еще нет. Но, наверное, уже скоро.

Итак, чтобы выяснить, зачем мисс Кармайкл приходила в монастырь, нужно было поговорить с монахинями. Поэтому в четверг вечером Малкольм побежал туда, невзирая на дождь, и постучал в дверь кухни. Переступив порог, он тут же почуял резкий запах краски.

– Ох, Малкольм! Ты меня напугал! – воскликнула сестра Фенелла.

Малкольм очень боялся лишний раз испугать старую монахиню – с тех самых пор, как она сказала, что у нее слабое сердце. Ребенком он думал, что сердце у нее слабое оттого, что давным-давно, когда она была еще девушкой, оно у нее разбилось, и оттого-то она и ушла в монастырь. Она ведь сама сказала однажды, что какой-то молодой человек разбил ей сердце. Теперь Малкольм понимал, что это образное выражение, но все равно бедная старушка легко пугалась. Вот и сейчас она побледнела как мел и присела на стул, пытаясь отдышаться.

– Простите, – сказал он. – Я не подумал. Я совсем не хотел вас пугать! Извините!

– Ничего, ничего, милый. Все хорошо. Все уже прошло. Ты пришел помочь мне с картошкой?

– Да, сейчас займусь, – кивнул Малкольм и подобрал нож, который она выронила. – Как там Лира?

– Да знай себе лопочет! День-деньской щебечет о чем-то со своим деймоном, а он ей отвечает, прямо как две ласточки! Ума не приложу, о чем они могут толковать, да и они, похоже, сами не понимают, но слушать, как они воркуют, одно удовольствие.

– Они, должно быть, сочиняют собственный язык.

– Ну, будем надеяться, что скоро они перейдут на старый добрый английский. А не то, чего доброго, привыкнут и так и будут щебетать всю жизнь.

– Что, правда? Такое может случиться?

– Да нет, милый, конечно нет. На самом деле все малыши так делают. Они так учатся.

– А-а…

Картошка была старая и вся в черных пятнах. Сестра Фенелла обычно не обращала на них внимания и кидала в горшок прямо так, но Малкольм старался вырезать самые крупные пятна. Сестра Фенелла между тем принялась натирать сыр на терке.

– Сестра Фенелла, а что это за дама приходила сюда на той неделе?

– Точно не знаю, Малкольм. Она приходила к сестре Бенедикте, а уж зачем – этого мне не сказали. Надо полагать, она из Службы опеки.

– А что это такое, Служба опеки?

– Это люди, которые следят за тем, чтобы за детьми хорошо ухаживали. Ну, думается мне, должно быть так. Она приходила проверить, хорошо ли мы тут ухаживаем за Лирой.

– А потом она приходила к нам в школу, – сказал Малкольм и рассказал сестре Фенелле обо всем, что у них случилось. Старушка слушала так внимательно, что даже перестала тереть сыр. – А вы когда-нибудь слышали про святого Александра? – спросил Малкольм, закончив рассказ.

– Ну, знаешь ли, святых так много, всех и не упомнишь. И каждый по-своему трудится во славу Божью.

– Но ведь он донес на собственных родителей, и их убили!

– Ну, в наши дни ничего подобного случиться не может. И знаешь что, милый? Есть такие вещи, которые трудно понять. Даже если кажется, будто кто-то поступил плохо, это еще не значит, что в конце концов из этого не выйдет что-то хорошее. Все это слишком сложно, слишком глубоко. Не нашего ума дело.

– Вот, я всю картошку почистил. Еще нужно?

– Нет, милый, этого хватит. А вот если бы у тебя нашлось время почистить серебро…

Но тут кухонная дверь отворилась и вошла сестра Бенедикта.

– Я так и думала, что ты здесь, Малкольм, – сказала она. – Услышала твой голос. Можно я заберу его ненадолго, сестра Фенелла?

– Конечно, конечно, сестра! Спасибо тебе, Малкольм.

– Добрый вечер, сестра Бенедикта, – поздоровался Малкольм.

Монахиня повела его по коридору в свой маленький кабинет. Малкольм прислушался, надеясь услышать лепет малышки Лиры, но ничего не услышал.

– Садись, Малкольм. Не волнуйся, ничего плохого не случилось. Я просто хочу, чтобы ты рассказал мне о женщине, которую ты видел здесь на той неделе. Насколько я поняла, она приходила и в вашу школу. Чего она хотела?

И Малкольм во второй раз за вечер рассказал о Лиге святого Александра, об исчезновении директора и других учителей, и так далее.

Сестра Бенедикта слушала, не перебивая. Лицо ее посуровело.

– Скажите, сестра Бенедикта, а сюда она зачем приходила? – спросил Малкольм. – Чего она хотела от Лиры? Лира ведь еще слишком маленькая, чтобы куда-то вступать!

– Это точно. Не волнуйся, мисс Кармайкл сюда больше не придет. Меня беспокоит другое – все эти дети, которых поощряют к дурным поступкам. Почему никто до сих пор не сообщил об этом в газеты?

– Без понятия. Может…

– Правильно говорить – «я не знаю», Малкольм.

– Я не знаю, сестра. Может, газетам не разрешают такое печатать.

– Что ж, очень может быть. Ну, спасибо, Малкольм. Полагаю, тебе пора домой.

– А можно увидеться с Лирой?

– Не сегодня. Она уже спит. Но знаешь что… иди-ка за мной!

Сестра Бенедикта вывела его из кабинета и остановилась у двери комнаты, где жила Лира.

– Что ты об этом думаешь? – спросила она, открывая дверь и включая свет.

Комната чудесно преобразилась: вместо унылых деревянных панелей стены теперь были выкрашены светлой кремовой краской, а на полу появились теплые коврики.

– А я-то думал, откуда краской пахнет! – воскликнул Малкольм. – Это замечательно! Значит, она теперь будет жить в этой комнате?

– Мы подумали, что для такого маленького ребенка здесь слишком темно. Вот, решили сделать повеселее. Как по-твоему, теперь лучше? И как ты думаешь, что еще ей может понадобиться?

– Столик и стульчик – ну, чуть попозже, когда она немного подрастет. Какие-нибудь красивые картинки. И книжная полка – потому что я точно знаю, ей понравится разглядывать книжки! И она сможет научить своего деймона читать. Да, и еще ящик с игрушками! И лошадка-качалка. И…

– Я поняла. Вы с мистером Тапхаусом сможете что-нибудь из этого смастерить?

– Да! Я могу начать прямо сегодня! У него еще остался отличный дуб.

– Он уже ушел домой. Может, завтра.

– Да, хорошо! Мы все сделаем. Я точно знаю, что ей надо!

– Я не сомневаюсь.

– А зачем мистер Тапхаус делает ставни? – решился спросить Малкольм, когда сестра Бенедикта протянула руку к выключателю.

– Для безопасности, – ответила она. – Спокойной ночи, Малкольм.

К субботе для доктора Релф снова накопилось много интересного. Малкольм едва добрался до нее: река вздулась и неслась так быстро, что пройти в Герцогский канал удалось с большим трудом, да и в самом канале вода поднялась до краев от всех этих дождей, ливших последние недели почти без перерыва.

Доктора Релф он застал за работой: она наполняла мешки песком. Точнее, несколько пустых джутовых мешков лежали на куче песка у нее в садике перед домом, и Ханна безуспешно пыталась наполнить хотя бы один.

– Если вы его подержите, – сказал Малкольм, – я смогу насыпать песок. В одиночку это почти невозможно. Вот если бы вы сделали распорку и повесили на нее мешок…

– Нет времени, – перебила доктор Релф.

– Было предупреждение о паводке?

– Вчера вечером приходил полицейский. Сказал, река скоро разольется. Ну, я и подумала, что мешки не помешают. Попросила строителей, и вот мне завезли немного песка. Но вообще ты прав, одной пары рук недостаточно.

– А вас уже заливало раньше?

– Нет, но я здесь не так уж долго живу. По-моему, наводнение было при предыдущем владельце.

– На реке вода сегодня очень высокая.

– А тебе на этой твоей лодке там не опасно?

– Нет, что вы! Безопасней, чем на суше. Если есть на чем плыть, вода не страшна.

– И то верно. Но все равно будь осторожен.

– Я всегда осторожен. Вот так, а теперь надо зашить горловины. Понадобится парусная игла.

– Придется обойтись тем, что есть. Держи, – Ханна протянула Малкольму еще один мешок. – Это последний.

С неба между тем полило уже не на шутку, и Ханна с Малкольмом, сложив мешки под дверью, поспешили в дом. За уже привычными кружками шоколатла Малкольм стал рассказывать о последних событиях, и довольно бойко – ведь он уже не раз повторял все эти истории.

– Я тут все думал, – добавил он, – может, стоит вступить в эту Лигу? Тогда я смогу больше узнать…

– Не надо, – перебила Ханна, даже не дослушав. – Не забывай, я хочу знать только о том, что тебе удается выяснить просто между делом. Не надо ничего разузнавать специально. Боюсь, если ты свяжешься с этими людьми, они потом тебя так просто не отпустят. Просто говори время от времени с Эриком, этого вполне достаточно. Но у меня есть ответ на один из твоих вопросов, Малкольм. За Лигой святого Александра стоит мать Лиры.

– Что?!

– Мать Лиры. Та самая женщина, которая от нее отказалась. Миссис Колтер – так ее зовут.

– Так, может, поэтому мисс Кармайкл и приходила в монастырь? Посмотреть, хорошо ли там ухаживают за Лирой, чтобы потом рассказать ее матери? Вот черт…

– Не уверена. Не похоже, чтобы миссис Колтер хоть как-то волновала судьба дочери. Может, мисс Кармайкл сама хотела взять ситуацию с ребенком под контроль – для каких-то своих целей.

– Сестра Бенедикта ее выпроводила.

– Это очень хорошо. А людей из ДСК ты больше не видел?

– Нет, и в «Форель» они не приходили – с того самого вечера, как Джордж Боутрайт сбежал.

– Интересно, как он поживает.

– Мокнет, я думаю, – пожал плечами Малкольм. – Если он прячется в Уитемском лесу[14], то там наверняка очень сыро и холодно.

– Это уж точно. Ну что ж, займемся твоими книжками, Малкольм. Что ты успел прочитать?

Глава 10. Лорд Азриэл

Когда Малкольм показал мистеру Тапхаусу новые инструменты, которые подарил ему мистер Крокер, и они опробовали их вместе с антарной дрелью, это произвело на старика такое впечатление, что он даже разрешил мальчику спилить несколько шурупных головок для ставней, которые как раз собирал.

– Теперь-то они сюда не проникнут, Малкольм, – сказал он, словно это ему самому пришла в голову такая отличная идея.

– Кто не проникнет? – спросил Малкольм.

– Злоумышленники.

– А кто это такие?

– Те, кто делает зло. Вас что, в школе ничему не учат?

– Такому – не учат. А какое зло они делают?

– Не твоя забота. Давай, обработай-ка нам еще дюжину шурупов, а?

Малкольм отсчитал нужное количество и зажал первый в тиски. Мистер Тапхаус тем временем принялся натирать уже готовые ставни датским маслом, чтобы защитить от непогоды.

– Конечно, бывают и другие злоумышленники, и это не всегда люди, – проворчал он некоторое время спустя.

– Да ну?

– Еще как. Бывает еще и духовное зло. От такого простым дубовым ставнем не защититься.

– Какое-такое духовное зло? Духи?

– Духи – это еще цветочки, – отозвался мистер Тапхаус. – Ночные тени, призраки, привидения… все, на что они способны, – это выть дурным голосом и пугать людей.

– А вы когда-нибудь видели призрака, мистер Тапхаус?

– Да, трижды. Один раз на кладбище у Сент-Питера в Улверкоте. Другой – в старой каталажке в городе.

– А за что вас в каталажку-то посадили?

– Никто меня в каталажку не сажал, балда. Это была старая каталажка, я там бывал, когда они уже новую построили. Работал у них как-то зимой, снимал старые двери и всякое такое – чтобы они могли там все подновить, покрасить и сдать под конторы или еще подо что. Была там одна комната – большая, с высокими потолками, и всего одно окошко, совсем высоко. Оно густо заросла паутиной и такой из него еще гадкий серый свет лился… Мне надо было сломать там большой помост – дубовые балки, все такое тяжелое, я даже и не понял сначала, что это было и зачем. А посередине люк. Я еще внизу, на полу работал – налаживал козлы, чтоб все это потом распилить, – и вдруг услышал жуткий грохот позади, где, значит, этот помост стоит. Я подскочил, повернулся, и чтоб меня приподняло да шлепнуло, если в люке не болталась веревка, а на ее конце – мертвец! Это был зал для казней, понимаешь? А тот помост был эшафотом.

– И что же вы сделали?

– На колени упал и стал молиться. Когда глаза открыл, все уже пропало. Ни веревки, ни мертвяка, и люк закрыт.

– С ума сойти!

– Очень мне это тогда мозги прочистило, да.

– И вовсе ты на колени не падал и не молился, – сказала с верстака дятлица-деймон. – Как увидел того мертвяка, так разом сознание потерял и на пол – брык!

– Может и так, – согласился плотник.

– Я-то помню, потому что сама с козел упала, – заметила птица.

– Вот это да! – впечатлившись, воскликнул Малкольм, и, как всегда практичный, спросил: – А с деревом-то вы что потом сделали?

– Сжег. Ни в какое дело пустить не смог. Сплошь оно было страданием пропитано и горем.

– Да уж, понятно… А третий призрак где был?

– Да вот прямо тут. Как сейчас помню, вон там он и появился, где сейчас ты стоишь. Самая ужасная штука, какую я в жизни видел. Совершенно неописуемая. Сколько мне, по-твоему, лет?

– Семьдесят? – предположил Малкольм, отлично знавший, что прошлой осенью мистеру Тапхаусу стукнуло семьдесят пять лет.

– Видал, что со мной тот ужас сделал? Мне тридцать девять, малыш. Я был молодым парнем, пока не увидел это привидение вот прямо на этом самом месте. За одну ночь поседел.

– Что-то я вам не верю, – сказал Малкольм, хотя и не слишком уверенно.

– Дело твое. Ничего тебе больше не скажу. Как там шурупы поживают?

– Все вы выдумываете. Я уже четыре сделал.

– Ну и давай, делай даль…

Не успел он закончить, как в дверь неистово застучали кулаками и начали отчаянно дергать ручку. Малкольм и без того уже был готов удариться в панику. Он почувствовал, как покрывается мурашками с ног до головы, в животе заныло. Они со стариком переглянулись, но прежде чем кто-то успел сказать хоть слово, снаружи раздался голос сестры Фенеллы:

– Мистер Тапхаус! Скорее! Пожалуйста, помогите!

Мистер Тапхаус не торопясь выбрал тяжелый молот и лишь потом открыл дверь. В нее ввалилась сестра Фенелла и тут же схватила его за руку.

– Быстрее, пойдемте!

Голос ее дрожал, она пищала и тряслась; лицо ее побелело. Малкольма, с напильником в руке стоявшего за спиной у плотника, она даже не заметила. Мальчик тихонько последовал за ними.

– Да в чем дело-то? – допытывался старик, пока сестра Фенелла чуть не волоком тащила его по тропинке в сторону монастырской кухни.

Сначала Малкольм подумал, что трубу прорвало – но это вряд ли привело бы старую монахиню в такой ужас. В следующую минуту он подумал, что начался пожар, но дымом вроде не пахло и зарева нигде не было видно. Сестра Фенелла сбивчиво бормотала, обращаясь к мистеру Тапхаусу, но тот никак не мог понять, что происходит, и наконец сказал:

– Так! Тише, сестра, тише. Попридержите коней. Хорошенько вдохните и давайте помедленнее.

– Люди… несколько человек в форме… ворвались силой, хотят увезти Лиру… – выдохнула она.

Малкольм чуть не вскрикнул. Они бы его все равно не услышали, так громко хрустел гравий у них под ногами. Кроме того, сестра Фенелла от ужаса ничего не соображала, а мистер Тапхаус вообще был туговат на ухо. Так что, Малкольму никто не мешал следовать за ними. Он только жалел, что тоже не прихватил молоток побольше.

– Они сказали, кто они такие? – спросил мистер Тапхаус.

– Нет… или я не поняла. Они похожи на солдат или полицию, или еще кого в том же духе… Ох, господи…

Тут они добрались до кухни. Сестра Фенелла прижала одну руку к сердцу, другой зашарила вокруг – Малкольм тут же подскочил и придвинул ей стул. Прерывисто дыша, она села. Малкольм подумал: вдруг она сейчас умрет? Нужно срочно что-то делать, как-то спасать ей жизнь, да только он не знал, что… и ведь была еще Лира…

Дрожащей рукой монахиня указала в сторону коридора. Говорить она уже не могла.

Мистер Тапхаус медленно двинулся в том направлении. Против компании Малкольма он, кажется, не возражал. В коридоре, у комнаты, где находилась Лира, толпились монахини, всех их Малкольм хорошо знал. Они взволнованно переминались под закрытой дверью.

– Что тут происходит, сестра Клара? – спросил мистер Тапхаус.

Сестра Клара была пухлая, румяная и на редкость разумная. Она слегка вздрогнула от неожиданности, но тут же зашептала:

– Трое мужчин в форме!.. Сказали, что приехали за ребенком. Сестра Бенедикта сейчас с ними разговаривает.

За дверью громыхнул мужской голос. Мистер Тапхаус двинулся вперед, и монахинь как ветром смело с дороги. Малкольм не отставал от него.

Старый плотник трижды постучал в дверь, потом открыл ее. Малкольм услышал мужской голос:

– …у нас есть все необходимые полномочия.

– Сестра Бенедикта, вам нужна помощь? – громко спросил мистер Тапхаус.

– Кто это… – начал было гость, но настоятельница перебила его.

– Благодарю вас, мистер Тапхаус. Прошу, постойте снаружи, если вам не трудно. Дверь оставьте открытой – эти джентльмены как раз уходят.

– Не думаю, что вы вполне понимаете ситуацию… – произнес другой голос, приятный и, по-видимому, принадлежавший человеку образованному.

– О, я отлично все понимаю, – отвечала монахиня. – Вам пора. И не трудитесь возвращаться.

Малкольм был восхищен тем, как ясно и спокойно звучал ее голос.

– Позвольте, я объясню еще раз, – сказал второй человек. – У нас ордер от Управления защиты детства…

– Ах, да, ордер, – сказала сестра Бенедикта. – Позвольте-ка взглянуть.

– Я вам его уже показывал.

– Хочу посмотреть еще раз. Вы не дали мне как следует его прочитать.

Судя по шуршанию, в комнате развернули лист бумаги. На несколько секунд воцарилась тишина.

– Что это за управление, о котором я никогда не слышала?

– Оно находится под юрисдикцией Дисциплинарного Суда Консистории. О нем, я надеюсь, вы слышали.

А дальше Малкольм, которому удалось заглянуть в дверь, увидел, как сестра Бенедикта разорвала ордер и бросила их в огонь. Кто-то из монахинь ахнул. Мужчины, прищурившись, смотрели, как горит бумага. Они были в черной форме, двое даже не потрудились снять фуражки, что само по себе было уже невежливо, подумал Малкольм.

Сестра Бенедикта взяла Лиру на руки и крепко прижала к себе.

– Неужели вы даже на мгновение могли подумать, – сказала она, и в голос ее звучал гнев, – будто я допущу, чтобы дитя, вверенное нашей заботе, забрали трое проходимцев на основании какого-то клочка бумаги? Трое чужаков, ворвавшихся в это святое место без приглашения! Запугавших самую старую и больную из нас угрозами и оружием – да, оружием, которым вы размахивали у нее перед носом! Да кем вы себя возомнили? И понимаете ли, куда пришли? Восемь столетий сестры с заботой и гостеприимством принимают тут страждущих. Задумайтесь, что это значит. Неужели я забуду святые обеты лишь потому, что трое хулиганов в форме проникли к нам силой и попробовали нас напугать? Забрать беспомощное дитя шести месяцев от роду! А теперь – вон! Прочь отсюда и больше не возвращайтесь.

– Вы, кажется, не расслышали…

– Что ж, расскажите мне, чего я не расслышала. Вон отсюда, негодяй! Забирай своих головорезов и проваливай! А дома советую тебе помолиться и как следует попросить у Господа прощения за то, что вы натворили!

Все это время Лира и ее крошка-деймон чирикали о чем-то на своем, им одним понятном языке. Но тут они почему-то замолчали, и из свертка донеслись тоненькие, неуверенные всхлипывания. Крепко держа на руках девочку, сестра Бенедикта выпрямилась во весь рост перед незваными гостями и обожгла их гневным взглядом. Выбора у них не оставалось; мужчины мрачно направились к двери. Мистер Тапхаус отступил на шаг, чтобы пропустить их. Малкольм и монахини последовали его примеру, и незнакомцам пришлось пройти сквозь своего рода караул – только не почетный, а, скорее, позорный.

Как только они скрылись из виду, монахини ворвались в комнату и окружили сестру Бенедикту. Они гладили Лиру по головке и ворковали что-то сочувственное и восхищенное. Плач тут же прекратился; девочка заулыбалась и словно распушила перышки, как будто только что сделала что-то очень умное.

Мистер Тапхаус взял Малкольма за плечо и мягко, но решительно повлек прочь.

– А вот это были зло… зло-у-мыш-лен-ни-ки? – спросил Малкольм по дороге в мастерскую.

– Они самые, – ответил старик. – Пора нам тут прибраться. Шурупы оставь до следующего раза.

Больше он ничего не сказал, так что Малкольм помог ему подмести и принес ведро воды для тряпок, которыми мистер Тапхаус вытирал датское масло – чтобы они, чего доброго, не загорелись.

А потом пошел домой.

– Мам, а что такое Управление защиты детства?

– Никогда о таком не слыхала. Ешь давай.

Набив рот сосисками и горохом, Малкольм рассказал, что случилось в монастыре. Она уже и сама видела Лиру, и даже держала ее на руках, так что могла понять, как себя чувствовали бы монахини, если бы у них отобрали ребенка.

– Ужас какой! – сказала она. – А как там сестра Фенелла?

– Когда мы шли обратно, ее в кухне не было. Наверное, пошла прилечь. Они ее до смерти напугали.

– Вот ведь бедняжка. Надо будет отнести ей завтра сердечной настойки.

– А вот сестра Бенедикта и бровью не повела. Ты бы видела этих злоумышленников, когда она взяла их ордер и вот так разорвала!

– Как-как ты их назвал?

– Злоумышленники. Это я от мистера Тапхауса новое слово услышал.

– Гм-м, – пробормотала мама.

Пока они разговаривали, Элис мыла посуду, как всегда молча и с мрачным выражением лица. Они с Малкольмом друг друга игнорировали – тоже как всегда. Но стоило только миссис Полстед выйти за чем-то в подвал, как, к огромному удивлению Малкольма, деймон девушки зарычал.

Мальчик в изумлении уставился на него. Деймон Элис, на этот раз в облике крупной жесткошерстной дворняги, сидел на полу позади нее. Шерсть у него на загривке встала дыбом, а глаза были устремлены на Элис. Та вытерла мокрую руку о платье и потрепала его по голове.

– Я знаю, что такое Управление защиты детства, – буркнула она.

У Малкольма рот был набит едой, но он все равно сумел выдавить:

– И что же это? Кто они?

– Сволочи! – сказал деймон и снова зарычал.

Малкольм не знал, что ответить, а деймон больше разговаривать не пожелал. Тут вернулась мама, деймон лег на пол, а Малкольм с Элис снова замолчали.

Посетителей в тот вечер было немного, так что работой Малкольма не завалили. Он поднялся к себе в комнату и написал список главных рек Англии для домашнего задания по географии, а потом нанес их все на карту. Рек оказалось больше, чем он думал. Наверняка сейчас все полны, как Темза, – ну, если, конечно, везде такие же сильные дожди, как у них, на юге. А если это и вправду так, наверняка и в море воды прибавилось. Интересно, как бы «Прекрасной дикарке» понравилось в море? Можно ли дойти на веслах до Франции? Он открыл атлас на странице с Ла-Маншем и попытался его измерить с помощью циркуля и крошечной шкалы внизу листа, но там все оказалось слишком мелким, чтобы нормально прочесть.

Хотя вообще-то нет – не слишком. Ему просто что-то мешало. Что-то совсем маленькое мерцало и плавало прямо в той точке, куда смотрел Малкольм, так что он не мог толком ничего разглядеть. Вокруг все оставалось совершенно четким – вернее, так казалось, пока он не перевел взгляд и не попробовал посмотреть на что-нибудь еще. Мерцающее нечто передвинулось туда же. Оно все время оставалось прямо на линии взгляда и мешало разглядеть то, что было за ним.

Малкольм попробовал смахнуть его со страницы, но безуспешно. Протер глаза, но мерцание никуда не делось. Все оказалось даже интереснее: он продолжал его видеть даже с закрытыми глазами!

А еще оно постепенно увеличивалось. Это было уже не пятнышко, а линия: изогнутая дуга вроде буквы «С»… и она сверкала и змеилась, переливаясь черным, белым и серебряным.

– Что это такое? – спросила Аста.

– Ты ее тоже видишь?

– Я, скорее, чувствую. А ты что видишь?

Малкольм описал, как мог.

– А ты что чувствуешь? – спросил он.

– Что-то странное… как будто издалека. Словно между нами много-много миль, но я все равно вижу все так ясно и спокойно. И ничего не боюсь. Чувствую только спокойствие… А что эта штука делает сейчас?

– Растет. Я уже могу видеть то, что за ней. Она приближается. Я вижу слова на странице и вообще все прямо сквозь нее. От этого голова немножко кружится. Если смотреть на нее в упор, она куда-то ускользает. Сейчас она вот такого примерно размера.

Он свел большой и указательный пальцы, оставив промежуток дюйма в два.

– Может, мы начинаем слепнуть? – предположила Аста.

– Нет, не думаю. Я прекрасно все вижу сквозь нее. Она как будто приближается и растет, но при этом двигается куда-то в сторону, к краю… будто собирается проплыть мимо моей головы, дальше…

Так они и сидели в тихой маленькой комнатке, освещенной теплым светом лампы, и ждали, а сверкающая ленточка постепенно смещалась к краю поля зрения Малкольма и вскоре пропала. Все это, от начала до конца, заняло минут двадцать.

– Это было очень странно, – осторожно сказал Малкольм. – Она была такая… лучистая. Как в том гимне, помнишь? Месяц с рожками в ночи средь сестер простер лучи[15].

– Она была настоящая?

– Конечно, настоящая. Я же ее видел!

– Но я-то нет! Она была не снаружи. Она была внутри тебя.

– Да… но она была настоящая. И ты все равно что-то чувствовала. Это тоже было настоящее… и как-то было с ней связано.

– Да уж… Интересно, что все это означает?

– Может быть… нет, не знаю. Может, и ничего.

– Нет, оно должно что-то означать, – твердо заявила Аста.

Но даже если ленточка что-то и означала, они этого понять не могли. И прежде чем им в голову успела прийти еще какая-нибудь идея, в дверь постучали, и ручка повернулась.

На пороге стоял отец.

– Малкольм, ты еще не в постели? Отлично. Спустись-ка вниз на минутку. Там один джентльмен хочет с тобой поговорить.

– Это лорд-канцлер? – обрадовался Малкольм, подпрыгивая, и бегом припустив за папой.

– А ну-ка, потише! Нет, это не лорд-канцлер. Он сам скажет тебе, кто он такой. Если захочет.

– А где он сидит?

– В Зале-на-Террасе. Отнеси ему стакан токая.

– Это что такое?

– Венгерское вино. Давай, пошевеливайся.

– У нас что, клиентов внезапно привалило? Или как?

– Нет, джентльмен просто желает видеть тебя, вот и все. Следи за манерами и говори все честно, как есть.

– Я всегда говорю правду, – машинально отозвался Малкольм.

– Вот это новость! – съязвил отец, но, прежде чем войти в бар, взъерошил сыну волосы.

Токай оказался густо-золотого цвета и пах сладко и сложно. Малкольма не особенно соблазняли напитки, которые подавали у них, в «Форели»: пиво на его вкус было горькое, вино – как правило, кислое, а виски – вообще отвратительное, но если ему удастся найти бутылку вот с этим… он, пожалуй, отхлебнул бы – когда отец повернется спиной.

Малкольму пришлось постоять немного в коридоре перед Залом-на-Террасе – всего пару секунд, чтобы вернуться к реальности. Голова у него до сих пор была занята блестящей ленточкой. Наконец, он как набрал воздуха в грудь и шагнул в комнату.

При виде ожидавшего там джентльмена он на мгновение остолбенел – хотя тот просто спокойно сидел себе у нерастопленного камина. Может, дело было в его деймоне – красивой леопардихе с серебряной шерстью, покрытой черными пятнами, – а может, в мрачном и замкнутом выражении лица самого мужчины. Как бы там ни было, а обескураженный Малкольм вдруг почувствовал себя очень юным и маленьким. Аста и вовсе превратилась в мотылька.

– Добрый вечер, сэр, – сказал мальчик. – Вот токай, что вы заказали. Желаете, чтобы я разжег огонь? Тут всегда так холодно.

– Тебя зовут Малкольм? – голос у джентльмена был хриплый и глубокий.

– Да, сэр. Малкольм Полстед.

– Я друг доктора Релф, – продолжал тот. – Меня зовут Азриэл.

– Ой. Э-э… Она мне о вас ничего не говорила.

– Почему ты это сейчас сказал?

– Потому что если бы она говорила, я бы знал, что это правда.

Леопард тихонько рыкнул, и Малкольм сделал шаг назад, но потом вспомнил, как сестра Бенедикта разговаривала с теми злодеями, и снова выступил вперед.

Азриэл коротко расхохотался.

– Понятно, – сказал он. – Хочешь других рекомендаций? Я отец того ребенка в монастыре.

– Ах, так вы лорд Азриэл!

– Вот именно. Как ты теперь проверишь правдивость моих слов?

– Как зовут ребенка?

– Лира.

– А ее деймона?

– Пантелеймон.

– Ну, хорошо, – сказал Малкольм.

– Значит, хорошо? Ты уверен?

– Ну, не то чтобы совсем. Но более уверен, чем был.

– Отлично. Можешь рассказать, что случилось сегодня вечером?

Малкольм пересказал происшествие в монастыре так подробно, как только смог.

– Управление защиты детства?

– Так они представились, сэр.

– Как они выглядели?

Малкольм описал их форму.

– Тот единственный, который снял фуражку, наверное, у них главный. Он был вежливее, чем остальные. Такой… обходительный, улыбался все время. Настоящей улыбкой, не фальшивой. Я подумал, что он бы мне даже понравился, если бы пришел сюда как обычный посетитель. Остальные двое были тупые и злые. Кто угодно испугался бы их до смерти, но сестра Бенедикта оказалась не из таковских. Взяла да и прогнала их!

Джентльмен сделал глоток токая. Его деймон лежал на животе, вытянув лапы вперед и подняв голову – прямо как на картинке со сфинксом у Малкольма в энциклопедии. Черно-серебряные узоры у нее на спине на мгновение блеснули и замерцали, и Малкольму даже показалось, что то блестящее колечко превратилось в целого зверя… но тут лорд Азриэл внезапно заговорил.

– Тебе известно, почему я не приезжал навестить мою дочь?

– Я думал, вы очень заняты. Наверняка у вас полно всяких важных дел.

– Я не приезжал к ней потому, что, если бы приехал, ее немедленно забрали бы отсюда и перевезли в гораздо худшее место. И там не было бы сестры Бенедикты, чтобы ее защитить. Но теперь они все равно попытаются ее забрать… и я слышал еще кое-что. Лига святого Александра. Что тебе об этом известно?

Малкольм рассказал ему и об этом.

– Какая гадость, – сказал лорд Азриэл.

– Многие ребята из моей школы вступили. Им очень понравилась идея носить значок и командовать учителями. Простите, сэр, но я уже рассказывал доктору Релф обо всем этом. Она вам разве не сказала?

– Все еще во мне не уверен?

– Ну… нет, – честно признался Малкольм.

– Я тебя не виню. Собираешься пойти к доктору Релф?

– Ага. Она дает мне книги и спрашивает, что у нас тут происходит.

– Правда? Вот молодец. Но расскажи-ка мне лучше о ребенке. О ней правда хорошо заботятся?

– О, да. Сестра Фенелла ее любит, совсем как… – он чуть было не сказал «совсем как я», но вовремя передумал. – Просто очень ее любит. Они все ее любят. Она там очень счастлива – я про Лиру, не про сестру Фенеллу. Все время болтает со своим деймоном – лепечет ему что-то непонятное, а он ей отвечает. Сестра Фенелла думает, что это они так друг друга разговаривать учат.

– Она хорошо ест? Смеется? Активна? Любопытна?

– Да! Сестры правда очень хорошо с ней обращаются.

– Но сейчас им угрожают…

Азриэл вскочил, подошел к окну и устремил взгляд через реку, на монастырские огоньки.

– Выходит, что так, сэр. То есть ваша милость.

– Сэра вполне достаточно. Как думаешь, они разрешат мне ее увидеть?

– Монахини-то? Нет, если лорд-канцлер им не велел.

– А он…

– Не знаю, сэр. Но они точно сделают все возможное, чтобы ее защитить. Особенно сестра Бенедикта. Если они только решат, что кто-то или что-то ей угрожает, они… В общем, они что угодно сделают.

– Я смотрю, ты хорошо знаешь этих монахинь.

– Всю жизнь знаю, сэр.

– И они тебя послушают?

– Думаю, да.

– Можешь сказать им, что я здесь и хочу видеть дочь?

– Когда?

– Прямо сейчас. За мной следят. Верховный суд постановил, чтобы я к ней не приближался ближе, чем на пятьдесят миль, так что если меня тут обнаружат, ее тотчас же увезут. А кто знает, насколько хорошо о ней будут заботиться на новом месте?

Малкольм так и разрывался. Ему ужасно хотелось сказать: «Ну, тогда нечего и рисковать», – но, вместе с тем, он восхищался лордом Азриэлем и прекрасно его понимал: конечно, этот человек имеет право увидеть дочь, и пытаться ему помешать – очень плохо.

Он хорошенько подумал и, наконец, сказал:

– Не думаю, что вам удастся повидать ее прямо сейчас, сэр. Они там рано ложатся, не удивлюсь, если весь монастырь уже спит. Но утром они так же рано и просыпаются. Может быть…

– У меня нет столько времени. Где у них детская?

– На той стороне, что выходит в сад.

– А какой этаж?

– Все спальни на первом этаже, и эта тоже.

– И ты знаешь, где она?

– Да, но…

– Значит, сможешь мне показать. Идем.

Такой человек не потерпел бы отказа. Малкольм вывел его из комнаты, они прошли по коридору на террасу. Отец очень кстати их не заметил. Малкольм осторожно прикрыл за собой дверь. Полная луна заливала сад ослепительным светом – самая чистая и ясная, какую здесь видели за много месяцев. На них двоих будто прожектор направили.

– Вы говорили, что за вами кто-то следит? – тихонько спросил Малкольм.

– Да. За мостом наблюдают. Есть другой способ переправиться через реку?

– Еще есть моя лодка, сэр. Она вон там. Давайте скорее спустимся с террасы, пока нас никто не увидел.

Лорд Азриэл зашагал рядом с Малкольмом по траве к сарайчику, где хранилась лодка.

– Да это же настоящее каноэ, – одобрительно сказал он, как будто ожидал увидеть детскую игрушку.

Малкольм немного обиделся за «Прекрасную дикарку» и ничего не сказал, а просто перевернул лодку и позволил ей легко соскользнуть на траву и дальше, в воду. Он сказал:

– Сначала мы немного спустимся по течению, чтобы нас не увидели с моста. С той стороны есть тропинка в монастырский сад. Садитесь первым, сэр.

Азриэл так и сделал – и куда более ловко, чем Малкольм ожидал. Леопардиха последовала за ним, легкая, будто тень. Лодка едва шелохнулась. Азриэл изящно сел и подождал, пока Малкольм заберется следом.

– Вы раньше плавали на каноэ… – прошептал мальчик.

– Да. Твое очень хорошее.

– А теперь – тише!

Малкольм оттолкнулся изо всех сил и принялся грести, держась как можно ближе к берегу, в тени нависающих над водой деревьев. Он греб совершенно беззвучно. Если в чем он и достиг мастерства, так это в гребле. Оказавшись за пределами видимости тех, кто мог стоять на мосту, он развернул лодку и направился к другому берегу.

– Я пристану возле ивового пня, – очень тихо сказал он. – Там густая трава. Мы пришвартуемся и пройдем через поле, за изгородью.

Лорд Азриэл выбрался с лодки так же ловко, как и сел в нее. Лучшего пассажира Малкольм и представить себе не мог. Он привязал лодку к толстой ветви, торчавшей из пня, и через несколько секунд они вдвоем уже скользили вдоль края луговины под прикрытием живой изгороди.

Малкольм быстро нашел знакомую прореху в зелени и протиснулся в нее. Для взрослого человека это оказалось труднее, но лорд Азриэл ни слова не сказал. Они оказались в монастырском саду. Сливовые, яблоневые, грушевые и терновые деревья, аккуратные и голые, тихо дремали в белом свете луны.

Малкольм провел своего спутника в обход, на ту сторону, куда смотрело окно комнаты Лиры, спрятанное за новыми ставнями. Выглядели они очень внушительно.

Еще раз пересчитав окна и убедившись, что не ошибся, он тихонько постучал по ставню камешком.

Лорд Азриэл тихо стоял рядом. Луна щедро заливала светом эту сторону здания, так что оба они были как на ладони.

– Не хочу разбудить остальных монахинь и перепугать сестру Фенеллу, у нее больное сердце, – прошептал Малкольм. – Мы должны быть осторожны.

– Я тебе полностью доверяю, – ответил лорд Азриэл.

Малкольм постучал снова, уже сильнее.

– Сестра Фенелла! – прошептал он.

Нет ответа. Он постучал в третий раз.

– Сестра Фенелла, это я, Малкольм!

На самом деле беспокоился он о сестре Бенедикте. Что если он случайно разбудит ее? Вести себя как можно тише и все-таки разбудить сестру Фенеллу было задачей не из легких.

Азриэл стоял неподвижно, глядя во все глаза и ничего не говоря.

Наконец они услышали какое-то движение в комнате. Лира тихонько пискнула, а потом раздался звук, будто по полу передвинули стул или маленький столик. Ласковый старушечий голос что-то пробормотал – всего пару слов, чтобы успокоить младенца.

Малкольм снова позвал, чуть-чуть громче:

– Сестра Фенелла!.. – В комнате слегка вскрикнули. – Это я, Малкольм!

Послышался тихий звук, похожий на шлепанье босых ног по полу, потом лязг щеколды.

– Сестра Фенелла…

– Малкольм? Ты что творишь? – она тоже шептала; ее голос был невнятен со сна.

Ставни она так и не открыла.

– Сестра, простите, простите меня, пожалуйста, – быстро заговорил он. – Но тут отец Лиры, его преследуют… враги, и ему очень нужно повидать дочь, прежде чем он… уедет. Просто… он хочет попрощаться, – добавил он.

– Какой вздор, Малкольм! Ты сам знаешь, мы не можем его впустить…

– Сестра, пожалуйста! Ему категорически нужно, – взмолился Малкольм, сам не зная, откуда он выудил это выражение.

– Это невозможно! Уходи сейчас же, Малкольм. Очень плохо просить о таком! Уходи скорее, пока она не проснулась. Подумать страшно, что сестра Бенедикта…

Малкольм и сам боялся об этом думать. Но тут на плечо ему легла рука лорда Азриэла, и голос сказал:

– Малкольм, дай я сам поговорю с сестрой Фенеллой. А ты иди посторожи.

Мальчик отошел к углу здания. Оттуда ему было видно мост и почти весь сад. Лорд Азриэл наклонился к окну и тихо заговорил. Малкольму было совсем ничего не слышно. Сколько лорд Азриэл и сестра Фенелла проговорили, он даже гадать бы не взялся, но это было долго. Он уже озяб и дрожал крупной дрожью, когда, к его огромному удивлению, тяжелые ставни медленно отворились. Лорд Азриэл отступил, чтобы дать им раскрыться, потом снова подошел, показал, что безоружен, и чуть повернул голову, чтобы лунный свет упал ему на лицо.

Он снова зашептал. Минуту, может быть, две ничего не происходило, потом из окна показались тонкие руки сестры Фенеллы, державшие небольшой сверток, и лорд Азриэл принял его с бесконечной осторожностью. Его леопардиха поднялась на задние лапы, а передние положила ему на пояс. Он опустил дитя пониже, чтобы она могла пошептаться о чем-то с деймоном Лиры.

Малкольм терялся в догадках, как ему удалось убедить сестру Фенеллу. Лорд Азриэл прижал к себе сверток и медленно пошел с ним прочь по траве меж двумя пустыми сейчас цветочными клумбами, держа девочку совсем близко к лицу, нежно укачивая и что-то тихо ей говоря. Луна заливала обоих ослепительным светом. Кажется, в какой-то момент он показал луну Лире – ткнул в нее пальцем и поднял малышку повыше, чтобы она могла ее увидеть, – или это он Лиру луне показал? Как бы там ни было, а вел он себя, будто господин в своем поместье, где ему нечего страшиться, и вся эта шитая серебром ночь – в его полном распоряжении.

Он долго ходил туда и сюда, держа в объятиях свое дитя. Малкольм думал, с каким страхом ждет сейчас в комнате сестра Фенелла: вдруг лорд Азриэл не принесет девочку назад, или враги нападут, или сестра Бенедикта проснется и заподозрит неладное. Но из монастыря не доносилось ни звука, и с дороги тоже – как и от мужчины с маленькой девочкой на руках в чистом лунном сиянии.

В какой-то момент леопардиха вроде бы что-то услышала: хвост хлестнул по бокам, уши навострились, голова повернулась в сторону моста. Малкольм и Аста посмотрели туда: каждый камень моста был четко выписан черным и серебром. Ничто, однако, не шевелилось, и ни звука не было слышно, кроме уханья охотящейся совы в полумиле от них.

Леопардиха замерла, а потом, молчаливая и гибкая, растаяла в темноте. Малкольм вдруг подумал, что и человек у этого зверя такой же: за все время, пока они шли к реке, через луг, сад и к монастырю, мальчик не слышал шагов лорда Азриэла. Так что тот вполне мог оказаться призраком.

Дойдя до конца дорожки, лорд Азриэл повернулся и снова направился к окну, где ждала сестра Фенелла. Малкольм еще раз оглядел мост, сад, ту часть тропы, которую ему было видно, и, не заметив ничего лишнего, посмотрел на окно детской. Лорд Азриэл как раз передавал сверток обратно. Прошептав еще пару слов, он тихо закрыл ставни и поманил Малкольма к себе.

Мальчик подошел. Очень трудно не производить при ходьбе совсем никакого шума, даже если ты идешь по траве, и он стал внимательно смотреть, как Азриэл ставит ноги – было в этом что-то кошачье, леопардоподобное, чего так сразу и не схватишь, а схватив, еще долго будешь тренировать.

Они пошли назад, через сад, к живой изгороди, через заросли на луг, к ивовому пню…

Вдруг небо распорол луч света – гораздо более мощный и желтый, чем лунный. У кого-то на мосту был прожектор. Малкольм услышал шум газомотора.

– Ну, вот и они, – тихо сказал лорд Азриэл. – Здесь мы расстанемся, Малкольм.

– Нет! У меня есть идея получше. Возьмите мое каноэ и плывите вниз по реке, только сначала забросим меня на ту сторону.

Этот план только что пришел ему в голову.

– Ты уверен?

– Вниз по течению можно проплыть довольно далеко. Им это и в голову не придет. Скорее!

Малкольм прыгнул в лодку, отвязал фалинь и держался за берег, пока лорд Азриэл садился. Потом быстро и неслышно погреб через реку к саду у паба. Течение попыталось закрутить их и вынести на открытую воду, где каноэ в тот же миг засекли бы с моста, но все обошлось.

Азриэл ухватился за столбик на крошечной пристани и дал Малкольму выбраться, а потом уже мальчик придержал лодку, пока лорд пересаживался на корму. Тот взял весло, а другую руку протянул ему для пожатия.

– Я верну тебе лодку, – пообещал он, отчалил, и длинными сильными взмахами поплыл вниз по течению, по водам вздувшейся реки.

Деймон-леопард восседал впереди, будто красивая носовая фигура.

Никогда еще «Прекрасная дикарка» не плыла так быстро, успел подумать Малкольм.

Глава 11. Защита окружающей среды

Шли дни. Малкольм много думал о лорде Азриэле и о той его странной прогулке в монастырском саду – когда он взял Лиру на руки и ходил с ней взад-вперед, показывая малышке луну. Они с Астой без конца обсуждали это. Малкольму не с кем было поговорить об этом, кроме собственного деймона, – в самом деле, не отцу же с матерью такое рассказывать! У родителей было слишком много дел, и на сына они обращали внимание, только чтобы напомнить ему помыться или сесть за уроки. Например, он точно знал: они даже подумать не могут, что он отдал каноэ. А сам он никому об этом не рассказал, кроме доктора Релф. Он слишком поздно сообразил, что, пока лорд Азриэл не вернет «Прекрасную дикарку», добираться до нее придется пешком, и в следующую субботу постучался в двери знакомого дома в Иерихоне позже обычного.

– Ты одолжил ему лодку? Щедрый поступок, – заметила Ханна, выслушав его рассказ.

– Ну, я ему доверяю. Потому что он хорошо обращался с Лирой. Он показал ей луну и следил, чтобы она не замерзла, и она не плакала у него на руках. Да и сестра Фенелла тоже ему поверила. Иначе она бы просто не дала ему подержать Лиру. Но поначалу я просто глазам своим не поверил!

– Он умеет быть очень убедительным. Но я не сомневаюсь, что ты поступил правильно.

– Он знает, как управляться с каноэ.

– Как по-твоему, эти его враги – те же самые люди, которые пытались забрать Лиру из монастыря? Эта Служба защиты или как там ее?..

– Управление защиты детства. Нет, думаю, это не они. Я сначала подумал, что лорд Азриэл хочет забрать Лиру с собой, чтобы защитить от них. Но он, наверное, решил, что в монастыре ей безопаснее. Если так, то сам он, должно быть, в ужасной опасности! Надеюсь, «Прекрасная дикарка» вернется без дырок от пуль.

– Уверена, что он за ней присмотрит. Ну а теперь – как насчет новых книжек?

На сей раз Малкольм выбрал книжку о символических картинках, потому что алетиометр, о котором рассказывала доктор Релф, очень его заинтриговал, и еще одну под названием «Шелковый путь». Почему-то он думал, что это будет очередной детектив, но «Шелковый путь» оказался книгой современного путешественника о торговых маршрутах Центральной Азии – от Тартарии до Леванта. Добравшись домой, он заглянул в атлас, чтобы найти разные незнакомые места, о которых там говорилось, – и быстро обнаружил, что ему нужен атлас получше.

– Мам, а можно мне на день рождения большой атлас мира?

– Зачем тебе?

Мама жарила картошку, а Малкольм расправлялся с рисовым пудингом. Сегодня клиентов было больше обычного – пора было поторопиться в бар.

– Ну, смотреть там всякое, – неопределенно ответил он.

– А-а, ну понятно, – кивнула мама. – Поговорю с папой. Давай, доедай скорей.

Эта шумная кухня, заполненная чадом, – самое безопасное место на свете, подумал Малкольм. Раньше ему никогда не приходилось задумываться о безопасности. Это было нечто, само собой разумеющееся – вроде вкусной и сытной маминой еды, которая никогда не переводилась и доставалась ему без малейших усилий, или бесконечной череды подогретых тарелок, на которых он разносил заказы.

Но теперь Малкольм чувствовал, что опасности подстерегают его со всех сторон, несмотря на то, что и сам он сейчас в безопасности, и Лира в безопасности под опекой монахинь, и лорд Азриэл тоже, наверное, в безопасности, потому что он все-таки ускользнул от врагов.

На следующий день, в воскресенье, хлынул небывалый ливень. Ханна Релф проверила мешки с песком, сложенные у парадной двери, и прошлась до конца улицы – посмотреть, насколько поднялась вода в канале. К своему ужасу, она обнаружила, что весь Порт-Медоу, огромный луг по ту сторону канала, – акры и акры незастроенной земли, – полностью исчез под серой пеленой воды, по которой молотили струи дождя, а ветер гнал волны. Из-за ветра казалось, будто вода течет, как река, хотя Ханна и понимала, что этого быть не может. Тем не менее, новоявленное озеро неумолимо росло и с каждой минутой подступало все ближе к домам и фабрикам Иерихона.

Ханна не стала стоять и смотреть на эту унылую картину – слишком уж та угнетала, а дождь был холодный и ветер пробирал до костей. Она двинулась обратно к дому в надежде запереться, подбросить в камин еще полено и засесть с чашкой кофе за книги.

Но перед домом стоял какой-то фургон – безо всяких опознавательных знаков и даже без окошек, всем своим серым цельнометаллическим видом выдававший «официальное» происхождение.

– Не подходи, – посоветовал Ханне деймон. – Просто пройди мимо, и держись естественно.

– Что они делают? – шепотом спросила она.

– Стучат в дверь. Не смотри.

Ханна старалась идти ровным шагом. Никаких оснований бояться полиции или других властей у нее не было – не считая тех причин, по которым властей боялись все. Чтобы схватить и задержать ее, не потребуется ни ордера, ни обвинения: старый хабеас корпус акт[16] отменили без особого сопротивления со стороны парламента, якобы призванного обеспечить английским гражданам свободу и неприкосновенность, и теперь все шептались о тайных арестах и заключениях в тюрьму без суда и следствия. Проверить, насколько правдивы эти слухи, никакой возможности не было. Связи с «Оукли-стрит» ей не помогут; наоборот, если кто-то узнает о них, может стать только хуже. Все эти секретные и полусекретные службы яростно соперничали между собой.

Но не могла же она бродить под дождем до вечера! Это просто нелепо. Кроме того, у нее есть друзья. Она – уважаемый сотрудник одного из самых знаменитых оксфордских колледжей. Ее скоро хватятся и начнут разыскивать; у нее есть знакомые адвокаты, которые через несколько часов смогут вытащить ее из любой тюрьмы.

С этой мыслью Ханна повернулась и зашагала прямо к дому, шлепая по воде, уже на пару дюймов покрывавшей мостовую. Подойдя поближе, она крикнула:

– Могу я вам чем-то помочь? Что вам нужно?

Человек, стучавший в дверь, обернулся. Ханна стояла у ворот, стараясь держаться непринужденно и не выказывать страха.

– Это ваш дом, мэм?

– Да. Что вам нужно?

– Мы из Службы защиты окружающей среды, мэм. Просто обходим все дома на этой улице и на соседних, проверяем, приняли ли люди меры на случай наводнения.

Мужчине было лет сорок с небольшим; на плече у него сидел облезлый деймон-малиновка. Второй человек, помоложе, с деймоном-выдрой, стоял возле мешков с песком, которые Ханна свалила у двери. Когда Ханна заговорила, выдра метнулась к своему человеку, и тот подхватил ее на руки.

– Я… – начала Ханна.

– Ваши мешки протекают, мэм, – сказал молодой человек. – Вон там, в углу, целая лужа набралась.

– Ох… Ну, спасибо, что заметили.

– А с той стороны дома?

– Там тоже мешки.

– Разрешите, мы посмотрим?

– Почему бы и нет… Пойдемте.

Она провела работников за собой через узкий лаз между домом и соседским забором, а потом пропустила вперед – осмотреть мешки с песком, сложенные у черного хода. Тот, что помладше, наклонился, внимательно разглядывая щель между дверью и косяком, а старший указал на дверь соседнего дома:

– Не знаете, кто там живет, мисс?

«Мисс, – мысленно повторила она. – Значит, они поняли, что я не замужем».

– Мистер Хопкинс, – ответила она вслух. – Он уже старенький. Наверное, уехал к дочери.

Работник заглянул через забор. В доме мистера Хопкинса было темно и тихо.

– Мешков с песком нет, – заметил он. – Эй, Чарли, давай-ка положим ему мешки, к обеим дверям.

– Ага, – отозвался Чарли.

– Так что, все-таки будет наводнение? – спросила Ханна.

– Трудно сказать. Прогноз погоды… – Он осекся и пожал плечами. – Но на всякий случай лучше готовиться ко всему, так я всегда говорю.

– И вы совершенно правы, – согласилась Ханна. – Спасибо, что заглянули.

– Да не за что, мисс! Ну, бывайте.

И они пошлепали к своему фургону. Ханна еще немного поборолась с мешками, чтобы закрыть течь в углу, а потом зашла в дом и заперла за собой дверь на замок.

Малкольму не терпелось увидеться с сестрой Фенеллой и спросить, что сказал ей в ту ночь лорд Азриэл. Но когда, наконец, в четверг после школы он добрался до монастыря, старушка наотрез отказалась об этом разговаривать.

– Если хочешь помочь, почисти яблоки, – вот и все, что она сказала.

Он и не знал, что сестра Фенелла может быть такой упрямой. Она просто пропускала все вопросы Малкольма мимо ушей. Наконец, он почувствовал, что ведет себя слишком настырно, устыдился, что не понял этого сразу, и умолк. Яблоки были сорта брамли, все до одного корявые и в бурых пятнах. Лучшую часть урожая монахини продавали, а самые неказистые яблоки ели сами. Впрочем, по мнению Малкольма, как бы ни выглядели яблоки, а пироги у сестры Фенеллы всегда получались отличные. Обычно она оставляла ему кусочек.

Выждав немного, Малкольм решил завести разговор о чем-нибудь другом.

– Интересно, что сейчас поделывает мистер Боутрайт.

– Верно, так и прячется в лесах, если его не поймали, – отозвалась сестра Фенелла.

– А может, он переоделся и выдает себя за кого-то другого, – предположил Малкольм.

– Ну и в кого он, по-твоему, мог переодеться?

– Ну, например… не знаю. Его деймону тоже пришлось бы маскироваться.

– Детям это куда проще, – заметила белка сестры Фенеллы.

– Интересно, а в какие игры вы играли в детстве? – полюбопытствовал Малкольм.

– Больше всего мы любили играть в короля Артура, – сказала старушка, откладывая скалку.

– А как вы в него играли?

– Доставали меч из камня. Ты же, наверное, помнишь: никто не мог его вытащить, а король Артур даже не знал, что это невозможно. Он просто взял его за рукоять – и тот вышел…

Сестра Фенелла взяла из ящика чистый нож и воткнула его в большущий ком еще не раскатанного теста.

– Вот так. А теперь давай, сделай вид, будто ты не можешь его вытащить.

Малкольм разыграл целую пантомиму: ухватившись за рукоять ножа, он пыхтел, и ворчал, и скрипел зубами, притворяясь, будто тянет изо всех сил – но все бесполезно. Аста тоже помогала, превратившись в обезьянку и вспрыгнув ему на руку.

– Тем временем юного Артура посылают принести меч его брата… – прокомментировал деймон сестры Фенеллы.

– И вот он проходит мимо, видит меч, застрявший в камне, и говорит себе: «О! Возьму-ка я этот, чтобы не ходить далеко», – подхватила сестра Фенелла, а ее белка тут же продолжила: – Кладет руку на рукоять, и оп-па! Меч выходит из камня!

Сестра Фенелла вытащила нож и взмахнула им над головой.

– Вот так Артур и стал королем, – заключила она.

Малкольм рассмеялся. Сестра Фенелла нахмурила брови, по-видимому, изображая царственное недовольство, а белка взбежала ей по руке на плечо и встала в победной позе.

– Значит, королем Артуром всегда были вы? – спросил Малкольм.

– Нет. Но всегда хотела. Обычно я была оруженосцем или еще кем-нибудь попроще.

– Но мы иногда играли и сами по себе, – добавила белка. – И вот тогда-то ты была королем Артуром всегда!

– Всегда, – со вздохом повторила сестра Фенелла и, обтерев нож, убрала его обратно в ящик. – А ты в какие игры играешь, Малкольм?

– Ну, я люблю играть в исследователя. Открывать затерянные цивилизации и все такое.

– Подниматься на своем каноэ к верховьям Амазонки?

– Э-э-э… ага. Вроде того.

– Кстати, как там твоя лодка? Переживет зиму?

– Ну… я одолжил ее лорду Азриэлю. Когда он приезжал посмотреть на Лиру.

Сестра Фенелла умолкла и снова принялась раскатывать тесто. Прошло, наверное, с минуту, прежде чем она сказала:

– Уверена, он был очень тебе благодарен.

Но Малкольм заметил, что она постаралась, чтобы это прозвучало по-настоящему сурово.

– Она была смущена, – заметила Аста, когда они с Малкольмом покинули кухню. – Ей было стыдно. Она считает, что сделала что-то нехорошее.

– Вот интересно, что будет, если сестра Бенедикта узнает?

– Наверное, вообще запретит сестре Фенелле ухаживать за Лирой.

– Может быть. Но, будем надеяться, она не узнает.

– Сестра Фенелла рано или поздно сама признается.

– Да, – согласился Малкольм. – Скорее всего.

К мистеру Тапхаусу они не стали заглядывать: в мастерской было темно. Должно быть, сегодня плотник ушел домой пораньше.

– Нет, погоди, – внезапно сказала Аста. – Там кто-то есть.

Уже смеркалось; тучи затянули небо за целый час до того, как должно было стемнеть по-настоящему. Малкольм остановился на дорожке, ведущей к мосту, и обернулся, вглядываясь в темные окна мастерской.

– Где? – шепотом спросил он.

– Там, за домом. Я видела тень…

– Да там одни сплошные тени…

– Нет, вроде как человек двигался…

До мастерской было ярдов сто. Пустая дорожка, усыпанная гравием, ясно виднелась в серых сумерках и отблесках желтого света из окон монастыря. Все было тихо. И вдруг из-за мастерской, хромая и пошатываясь, вышло непонятное существо. Издалека оно смахивало на большую собаку, но в плечах было шире любого пса, а загривок его вздымался высоким горбом. Существо остановилось на дорожке и уставилось прямо на Малкольма.

– Это деймон! – прошелестела ему на ухо Аста.

– Собака? А почему она…

– Не собака. Гиена.

– Да у нее же… у нее всего три ноги!

Гиена стояла неподвижно, но от темного здания следом за ней отделилась еще одна тень – человеческая. Мужчина тоже посмотрел Малкольму прямо в лицо, хотя самого его было не разглядеть, и снова отступил в темноту.

Гиена осталась стоять. Расставив задние ноги, она присела и помочилась прямо посреди дорожки. Морда ее оставалась неподвижной, тяжелая челюсть даже не шелохнулась, но глаза сверлили Малкольма яростным взглядом. Потом сверкнули в темноте, поймав отраженный свет, и гиена подалась вперед. Перенеся вес на единственную переднюю ногу, она еще на мгновение задержала взгляд на Малкольме и только затем повернулась и неуклюже поковыляла обратно в тень.

Малкольма это потрясло до глубины души. Он никогда еще не встречал ни искалеченных деймонов, ни гиен, и никогда не сталкивался с существом, источавшим такую свирепую злобу. Но, тем не менее…

– Мы должны… – начала Аста.

– Знаю. Стань совой.

Мгновенно преобразившись, она села ему на плечо и устремила зоркие совиные глаза в темноту вокруг мастерской.

– Никого не видно, – прошептала она.

– Смотри туда все время. Не отворачивайся.

Чтобы не скрипеть гравием, Малкольм припустил обратно вдоль дорожки – по обочине, заросшей травой. Добравшись до двери кухни, он нашарил ручку, повернул ее и ввалился внутрь, не стучась.

– Малкольм! – обернулась сестра Фенелла. – Ты что-то забыл?

– Мне надо кое-что сказать сестре Бенедикте. Она у себя в кабинете?

– Полагаю, да, милый. У тебя все хорошо?

– Да, да, – пробормотал Малкольм, уже выбегая в коридор. Возле комнаты Лиры в воздухе все еще витал слабый запах краски. Малкольм добежал до кабинета и постучал в дверь.

– Войдите, – отозвалась сестра Бенедикта и удивленно моргнула, увидев на пороге сына трактирщика. – Что случилось, Малкольм?

– Я видел… только что… мы возвращались домой мимо мастерской мистера Тапхауса и увидели там человека… у него деймон – гиена на трех ногах… и они…

– Не торопись, – сказала настоятельница. – Ты хорошо их рассмотрел?

– Только деймона. Она… у нее всего три ноги, и она… Мне показалось, им тут делать нечего, и я… то есть, я подумал, вам следует знать, и проверить лишний раз, хорошо ли заперты ставни.

Он так и не смог рассказать, что сделала эта гиена. Даже если бы удалось подобрать подходящие слова, он все равно бы не сумел передать все презрение и ненависть, которые та вложила в свой поступок. Не сумел бы объяснить, как это было грязно и унизительно.

Но, должно быть, сестра Бенедикта что-то поняла по его лицу. Она отложила перо, подошла к Малкольму и положила руку ему на плечо. Это само по себе было удивительно: до сих пор она, кажется, ни разу к нему не прикасалась.

– И ты вернулся предупредить нас, – договорила она за него. – Молодец, Малкольм. Ты все сделал правильно. А теперь пойдем, я провожу тебя домой.

– Вы хотите пойти со мной? Нет, не надо!

– Не хочешь? Ну что ж, тогда я просто постою в дверях и посмотрю, чтобы с тобой ничего не случилось. Ты не против?

– Только будьте осторожны, сестра! Он… не знаю, как сказать… вы когда-нибудь слыхали о людях с такими деймонами?

– Чего только не услышишь за долгую жизнь. Вопрос только в том, стоит ли слушать все подряд. Пойдем.

– Я не хотел пугать сестру Фенеллу.

– Вот и молодец.

– А Лира…

– Она спит. Ты сможешь повидать ее завтра. За ставнями мистера Тапхауса ей ничего не грозит.

Пока они шли через кухню, сестра Фенелла провожала их удивленным взглядом. Сестра Бенедикта подвела Малкольма к двери:

– Не хочешь взять фонарь?

– Ох, нет, спасибо. Не надо, правда. Там довольно светло… и Аста может превращаться в сову.

– Я постою тут, пока ты доберешься до моста.

– Спасибо вам, сестра! Доброй ночи! И хорошенько заприте двери.

– Обязательно. Доброй ночи, Малкольм.

Малкольм понятия не имел, что она сможет сделать, если тот человек все-таки выскочит и бросится на него, но пока монахиня смотрела ему вслед, он чувствовал себя под защитой, – и знал, что она действительно не сведет с него глаз, пока он не дойдет до моста.

Добравшись, он обернулся и помахал ей. Сестра Бенедикта помахала в ответ и ушла внутрь, закрыв за собой дверь.

Всю дорогу до дома Малкольм бежал, а Аста летела чуть впереди. В кухню они ворвались одновременно.

– Ну наконец-то, – проворчала мать.

– А где папа?

– На крыше, подает сигналы марсианам. А сам-то ты как думаешь?

Малкольм бросился в бар – и замер на пороге, как вкопанный. На одном из высоких табуретов сидел, опершись локтем о стойку, незнакомый человек, а у ног его лежала гиена. Гиена без одной передней лапы.

Незнакомец беседовал с отцом Малкольма. В зале было с полдюжины других клиентов, но все держались поодаль. Даже двое завсегдатаев, которые всегда стояли у стойки, сегодня заняли столик в дальнем углу; остальные сидели рядом с ними, – как будто никто не хотел очутиться слишком близко от человека с гиеной.

Малкольму это сразу бросилось в глаза. Потом он перевел взгляд на отца и от души тому посочувствовал. Когда незнакомец повернулся и посмотрел на Малкольма, папа опустил голову. На лице его было написано усталое, беспомощное отвращение. Но как только гость снова повернулся к нему, мистер Полстед поднял голову и изобразил приветливую улыбку, а затем метнул сердитый взгляд на Малкольма:

– Где тебя носило?

– Где всегда, – буркнул Малкольм и отвернулся. Гиена-деймон щелкнула зубами – острыми желтыми зубами, которые казались слишком большими для такой маленькой головы. Она была удивительно уродлива. Наверное, тому, кто лишил ее передней лапы, пришлось несладко, если только этим зубам удалось добраться до обидчика.

Малкольм направился в дальний конец зала, к посетителям.

– Желаете чего-нибудь, джентльмены? – спросил он, остро чувствуя, как дрожит его голос в напряженной тишине, царившей сегодня в баре.

Он принял заказ на пару пинт и двинулся было к стойке, но остановился: один из клиентов украдкой схватил его за рукав. Обернуться Малкольм не посмел.

– Видишь того типа? – донесся шепот из-за столика. – Будь с ним поосторожнее.

С этими словами советчик отпустил его рукав, и Малкольм отнес пустые кружки в другой конец бара. Аста, разумеется, пристально следила за человеком с гиеной, а чтобы тот не перехватил ее взгляд, превратилась в божью коровку.

– Пойду посмотрю, как там в Зале-на-Террасе, – сказал Малкольм отцу, и тот коротко кивнул.

В Зале-на-Террасе не было никого, только на одном из столиков стояли две пустые кружки. Он забрал их и шепнул Асте:

– Ну что?

– Он, как ни странно, выглядит довольно дружелюбным. И смотрит с таким интересом – знаешь, как будто спросил о чем-то важном и теперь слушает ответ. В общем, ничего такого ужасного в нем не видно. Это все она…

– Но ведь они же – одно целое! Как мы с тобой! Или нет?

– Конечно, да, но…

Малкольм тем временем обошел весь трактир и не встретил больше ни единого клиента – только собрал пустые кружки.

– Кажется, никого больше нет, – сказал он Асте.

– Тогда нам и в баре делать нечего, – рассудила она. – Иди наверх и запиши все. Это надо будет рассказать доктору Релф.

Малкольм отнес кружки на кухню и принялся мыть их.

– Слушай, мам, – сказал он. – Там, в баре, один человек…

И он рассказал матери, что случилось на обратном пути из монастыря, опять умолчав о том, что гиена сделала на дорожке.

– А теперь он сидит у нас в баре! – добавил он. – И папа от него уже на стенку лезет! А никто другой к нему и близко подходить не хочет!

– Значит, ты пошел и рассказал сестре Бенедикте? Тогда можешь не волноваться. Они запрут все двери и окна.

– Но кто он такой? Чего ему надо?

– Да кто ж его знает. Если он тебе не нравится, просто держись от него подальше.

В этом-то и была вечная беда с его матерью: ей казалось, что руководство к действию с успехом заменяет объяснение. Ну да ничего, позже можно будет спросить у отца.

– Сегодня почти никого нет, – заметил он. – Даже Элис.

– Сегодня так тихо, что я ее отпустила. Что ей тут делать, когда клиентов – раз-два и обчелся? Только бы этот человек с гиеной не зачастил к нам, а то, чего доброго, всех распугает. На месте твоего отца я бы его прогнала.

– Но почему…

– Какая разница, почему? Тебе задали что-нибудь на дом?

– Немного по геометрии.

– Ну, тогда заканчивай ужинать и ступай делать уроки.

На ужин была сырная запеканка с цветной капустой. Аста превратилась в белку и сидела на столе, играя с орехом. Малкольм так торопился покончить с ужином, что обжег себе рот, но от куска холодного сливового пирога со взбитыми сливками ему полегчало.

Вымытые кружки уже высохли, так что прежде, чем отправиться наверх, он занес их в бар. Там появилось еще несколько клиентов, но человек с гиеной по-прежнему сидел за стойкой, и новоприбывшие тоже сторонились его: все собрались в дальнем конце зала.

– Похоже, все о нем что-то знают, – проворчала Аста. – Кроме нас.

Гиена все так же лежала на полу, покусывая и облизывая обрубок лапы, а ее человек, облокотившись на стойку, поглядывал по сторонам со спокойным интересом, но без малейшего удивления.

Но затем все-таки случилось кое-что удивительное. Малкольм был уверен, что никто больше этого не видел: отец болтал о чем-то с новыми гостями у дальнего столика, а посетители за другими столами играли в домино. Сгорая от любопытства, Малкольм не удержался и посмотрел человеку с гиеной прямо в лицо. Мужчина был черноволос, с блестящими карими глазами, на вид ему было лет сорок, и все черты его лица казались четкими и резкими, как на хорошей фотограмме. Одет он был, как обычно одеваются путешественники. Пожалуй, его даже можно было назвать красивым, если бы в его лице не отражались скрытая сила и озорство, с которыми такое определение сочеталось плохо. Внезапно Малкольм поймал себя на мысли, что этот человек ему симпатичен.

А человек, заметив, что Малкольм на него смотрит, улыбнулся и подмигнул.

Улыбка была теплая и заговорщическая. Она как будто говорила: «Мы с тобой кое-что знаем, только ты и я…» Во взгляде его тоже читалось понимание – и удовольствие от того, что они оба кое-что знают. Мужчина как будто приглашал Малкольма к соучастию: они вдвоем – против целого мира. И Малкольм, не удержавшись, улыбнулся в ответ. При обычных обстоятельствах Аста тут же спрыгнула бы на пол и подошла пообщаться с деймоном нового знакомца, пускай даже просто из вежливости, хотя гиена была уродливая и страшная, – но обстоятельства были далеко не обычные. Поэтому Малкольму пришлось отдуваться за двоих. Как поступил бы любопытный мальчишка, увидев человека с таким интересным и сложным лицом? Он бы улыбнулся в ответ. Нельзя было не улыбнуться.

Этим дело и кончилось. Малкольм поставил чистые кружки на стойку и пошел к себе, наверх.

– Я даже не запомнил, во что он был одет, – пробормотал он, закрыв за собой дверь комнаты.

– Во что-то темное, – сказала Аста.

– Как ты думаешь, он преступник?

– Наверняка. Но вот она…

– Она просто чудовище! Никогда еще не видел, чтобы деймон был так не похож на своего человека.

– Интересно, а доктор Релф может знать, кто он такой?

– Вряд ли. Я думаю, она общается только со всякими учеными. С другими профессорами. А он – совсем другой.

– И со шпионами. Со шпионами она тоже общается.

– Ну какой из него шпион? Он слишком бросается в глаза. Такого деймона всякий сразу приметит.

Малкольм вздохнул и принялся за геометрию. Строить фигуры при помощи циркуля и линейки ему обычно нравилось, но сегодня все валилось из рук. Улыбка человека с гиеной по-прежнему стояла у него перед глазами – и ни о чем другом он думать не мог.

Доктор Релф действительно не слышала ни о ком, у кого был бы такой искалеченный деймон.

– Ну, наверное, иногда такое случается, – предположила она. – Всякое бывает.

Тогда Малкольм рассказал ей, что эта гиена проделала на дорожке у монастыря, и Ханна удивилась еще сильнее. Вообще-то деймоны, как и люди, не совершали естественные отправления напоказ – ведь они, в сущности, и сами были людьми.

– Да уж, загадка, – сказала она.

– Как вы думаете, что это значит?

– Хороший вопрос, Малкольм. Давай поступим с ним, как с вопросами для алетиометра. Посмотрим, удастся ли нам понять, что все это значит. То, что эта гиена сделала на дорожке, выражало презрение, не так ли?

– Ага, думаю, так.

– Презрение к тебе, но не только. Еще и к монастырю. И, возможно, к монахиням и ко всему, что они олицетворяют. Теперь дальше… Гиена – падальщик. Она питается трупами других животных, хотя может и сама убивать добычу.

– Это отвратительно, но все же полезно, – заметил Малкольм.

– Да, верно. Я об этом не подумала. А еще гиена умеет смеяться.

– Правда?

– Да. Говорят же – «хохот гиены». На самом деле она, конечно, не смеется по-настоящему, просто издает звуки, похожие на смех.

– Хохот гиены, – повторил Малкольм. – Как крокодиловы слезы? Крокодил ведь тоже не плачет по-настоящему.

– То есть, лицемерит?

– Лицемерит, – кивнул Малкольм, наслаждаясь вкусом нового слова.

– А ее человек, ты говоришь, прятал лицо?

– Ну, по крайней мере, держался в тени.

– Расскажи мне про улыбку.

– А, да! Это самое странное! Он улыбнулся и подмигнул мне. Никто больше этого не видел. Он как будто хотел сказать: мы с тобой, знаем то, чего никто больше не знает. И это секрет. Только между нами. Но не… Знаете, бывают такие секреты, от которых жутко, или стыдно, или…

– А в этом, значит, ничего такого не было?

– Наоборот, это было здорово. По-дружески и даже весело. И знаете, мне самому сейчас трудно в это поверить, но он мне вроде как понравился.

– Но его гиена продолжала грызть свою лапу, – заметила Аста. – Я с нее глаз не спускала. И рана еще свежая, не зажила и кровоточит.

– И что это значит? – спросил Малкольм.

– Она… он… они теперь, наверное, очень уязвимы, – предположила доктор Релф. – Если она потеряет и вторую ногу, то совсем не сможет ходить. Ужасная ситуация.

– Но мне не показалось, что этот человек чего-то боится. Он выглядел так, словно его вообще ничего не волнует и не может испугать.

– Тебе не жалко его деймона?

– Нет, – отрезал Малкольм. – Я только рад. Если бы не это увечье, она была бы куда опаснее.

– Значит, этот человек вызывает у тебя неоднозначные чувства?

– Именно так.

– Но твои родители…

– Мама просто велела держаться от него подальше, а почему – не сказала. Папе явно очень не понравилось, что он пришел в бар, но повода выставить его не нашлось. И другим клиентам он тоже очень не понравился. Позже я спросил папу, и он сказал, что это плохой человек и больше он его в трактир не пустит. Вот только и папа не объяснил, что в нем такого плохого и что он натворил. По-моему, они все просто чувствуют, что он нехороший, но сами ничего толком не знают.

– А после ты его больше не видел?

– Да это все только позавчера было! Нет, не видел…

– Ну, посмотрим, что мне удастся выяснить, – сказала доктор Релф. – Как насчет книжек, которые ты брал на эту неделю?

– Та, что про символические картинки, оказалась сложная, – признался Малкольм. – Я мало что понял.

– Но ведь что-то все-таки понял?

– Ну… понял, что одни вещи могут обозначать другие.

– Это самое главное. Хорошо. Остальное – просто частности. Запомнить все значения символов на шкале алетиометра невозможно, – потому-то нам и нужны книги для толкования.

– Это как тайный язык?

– Да, именно так.

– А его кто-то изобрел? Или…

– Или его просто открыли? Это ты хотел спросить?

– Да, – с некоторым удивлением подтвердил Малкольм. – Ну так как? Придумали или открыли?

– Не все так просто, Малкольм. Давай рассмотрим для начала другой пример… совсем из другой области. Ты знаешь теорему Пифагора?

– Квадрат гипотенузы равен сумме квадратов остальных двух сторон.

– Совершенно верно. И это правило работает с любым треугольником, какой ни возьмешь?

– Да.

– А до того, как Пифагор открыл его, оно тоже работало?

Малкольм задумался.

– Да, – решил он. – Наверняка.

– Значит, он не изобрел эту теорему. Он ее просто открыл.

– Да.

– Хорошо. А теперь давай возьмем один из символов алетиометра. Вот, например, улей с пчелами. Одно из его значений – сладость, другое – свет. Как ты думаешь, почему?

– Потому что мед сладкий. А…

– Из чего делают свечи?

– Из воска! Пчелиного воска!

– Правильно. Мы не знаем, кто первым обнаружил эти значения, но вот вопрос: эти ассоциации, эти связи по сходству, существовали до того, как этот человек открыл их, или нет? Он их изобрел или открыл?

Малкольм глубоко задумался.

– Но это не то же самое, – медленно проговорил он. – Потому что теорему Пифагора можно доказать. И тогда мы убедимся, что она верна. Но все эти штуки с пчелиным ульем – как вы их докажете? Связь, конечно, видна, но доказать ее нельзя…

– Хорошо, давай зайдем с другой стороны. Предположим, что человек, который создал алетиометр, хотел подобрать символ, выражающий понятия сладости и света. Мог ли он взять для этого что попало? Любой произвольный образ? Меч, например, или дельфина?

Малкольм подумал еще немного.

– На самом деле нет, – решил он. – Можно, конечно, напрячься и придумать сходство, но…

– Вот именно. В случае с ульем мы имеем дело с естественной связью, а в этих двух примерах – нет.

– Ага. Понятно.

– Ну так что, изобрели или открыли?

Малкольм снова погрузился в раздумья, а потом улыбнулся.

– Открыли! – заявил он.

– Ну, хорошо. Давай тогда попробуем вот как: можешь представить себе другой мир?

– Думаю, да.

– Мир, в котором не было Пифагора?

– Да.

– Будет его теорема работать в этом мире?

– Да! Она будет работать везде.

– А теперь представь себе мир, где живут такие же люди, как и мы, но нет пчел. Эти люди знакомы с понятиями сладости и света, но каким символом они могли бы их обозначить?

– Ну… думаю, они нашли бы что-то другое. Может, обозначили бы сладость сахаром, а свет – чем-нибудь еще. Например, солнцем.

– Отлично. А теперь представь себе еще один мир – такой, где пчелы есть, но людей нет. Как по-твоему, сохранится ли в этом мире связь между ульем и понятиями сладости и света?

– Ну, связь, конечно, будет… только у нас, в нашей голове. Но не там, не в том мире. А впрочем… Если мы можем вообразить себе такой мир, то можем увидеть и эту связь, даже если там ее увидеть некому.

– Очень хорошо. Мы все еще не можем со всей уверенностью утверждать, был ли этот язык, язык символов, изобретен или просто открыт, но все-таки больше похоже на то…

– На то, что его открыли, – подхватил Малкольм. – Но все-таки здесь не так, как с теоремой Пифагора. Доказать здесь ничего нельзя. Все зависит от… от…

– Да?

– С этим языком все зависит от того, есть ли на свете люди, которые могут его увидеть. А теорема не зависит.

– Абсолютно верно!

– Но все-таки отчасти этот язык изобрели. Если бы не было людей, способных его увидеть, он был бы как… Ну, его все равно что не было бы вообще. Выходит, это что-то вроде квантовой теории! Там ведь тоже так: есть такие вещи, которые не могут случиться до тех пор, пока ты на них не посмотришь. Мы смотрим – и как будто вкладываем в них кусочек себя.

Малкольм откинулся на спинку кресла. Голова у него немного шла кругом. В комнате было тепло, в кресле – удобно, на столике стояла тарелка с печеньем. Но если на кухне у мамы он чувствовал себя в безопасности, то здесь, в этой маленькой гостиной доктора Релф, его охватывало совсем иное, удивительное чувство. Он ощущал, каким огромным может оказаться этот мир. И понимал, что поделиться этим не сможет ни с кем, кроме Асты.

– Мне уже скоро пора идти, – сказал он.

– Ты хорошо поработал.

– А это была работа?

– По-моему, да. А ты как думаешь?

– Наверное. А можно мне посмотреть на алетиометр?

– Боюсь, что нет. Его нельзя выносить из библиотеки. У нас он всего один. Но есть картинка.

Ханна достала из ящика стола свернутый вчетверо лист бумаги и протянула его Малкольму. Тот развернул и увидел чертеж: большой круг со шкалой по краю. Тридцать шесть делений, и в каждой – картинка: муравей, дерево, якорь, песочные часы.

– А вот и улей, – заметил он.

– Возьми себе, – предложила Ханна. – Я пользовалась этим чертежом, пока заучивала символы, но теперь я их уже знаю.

– Спасибо! Я тоже их заучу!

– Есть один способ, как быстрее запомнить. Расскажу в другой раз. А пока что лучше выбери какой-нибудь один символ и просто о нем подумай. Какие ассоциации он у тебя вызывает? Что он может обозначать?

– Хорошо, попробую. Но этот чертеж… – он запнулся. Этот круг, разделенный на ячейки, кое о чем ему напомнил.

– Что?

– Это похоже на одну штуку, которую я недавно видел…

И Малкольм рассказал о лучистом кольце, которое ему почудилось той ночью, когда в «Форель» пришел лорд Азриэл. Доктор Релф выслушала его с интересом.

– Похоже на ауру мигрени, – сказала она. – У тебя бывают сильные головные боли?

– Нет, ни разу не было.

– Значит, просто аура. Возможно, когда-нибудь ты увидишь ее снова. А вторая книга тебе понравилась? Про Шелковый путь?

– О! Теперь я больше всего на свете хочу побывать в тех местах!

– Может, когда-нибудь и побываешь.

В тот вечер «Прекрасная дикарка» вернулась – кое-кто привел ее обратно.

Глава 12. Элис заговорила

Только Малкольм закончил ужинать и отнес миску из-под десерта в раковину, как в дверь постучали – в ту, что вела в кухню из сада. Обычно через нее никто не ходил. Малкольм вопросительно поглядел на маму, но она хлопотала у плиты, а он был ближе к двери, так что он подошел и слегка ее приоткрыл.

На крыльце стоял незнакомый мужчина в кожаной куртке и широкополой шляпе, вокруг шеи у него был повязан бело-синий платок в горох. Было что-то необычное в его одежде, непривычное в том, как он держался, и Малкольм сразу подумал: это цыган.

– Ты Малкольм? – спросил тот.

– Да, – ответил мальчик почти в один голос с мамой, которая спросила:

– Кто это там?

Незнакомец шагнул вперед, на свет, и снял шляпу. Лет ему было около пятидесяти, жилистый, со смуглой кожей. Выглядел он спокойным и вежливым, а деймоном у него была большая красивая кошка.

– Фардер Корам, мэм, – представился он. – У меня тут кое-что для Малкольма, я передам ему, если вы его на минутку позовете.

– Что-то для Малкольма? И что же это? Входите и передайте ему это здесь, – сказала мама.

– Оно малость великовато для кухни, – ответил цыган. – Да я к Малкольму буквально на пару минут, если позволите. Мне нужно ему кое-что объяснить.

Мамин деймон-барсук выбрался из угла, где сидел, и вразвалочку подошел к двери. Они с кошкой потрогали друг друга носами и о чем-то пошептались. Миссис Полстед кивнула.

– Давайте, – сказала она.

Малкольм вытер руки и вышел на двор. Дождь уже перестал, но воздух был насыщен влагой, а квадраты света, падавшего из окон, лежали на траве и террасе в туманном ореоле, словно этим вечером все погрузилось под воду.

Незнакомец сошел с террасы в сад и зашагал вниз, к реке. На мокрой траве темнела цепочка следов – там, где он поднимался к их дому.

– Помнишь лорда Азриэла? – спросил Корам.

– Да. Это…

– Он поручил мне привести назад твою лодку и просил передать большое спасибо. Он надеется, ты останешься доволен тем, в каком состоянии он ее возвращает.

Зайдя в тень, куда не доставал свет из окон, Корам чиркнул спичкой и зажег фонарь. Он поправил фитиль, закрыл стекло, и яркий луч упал на лужайку и дальше, на маленькую пристань, где покачивалась на воде надежно пришвартованная «Прекрасная дикарка».

Малкольм побежал смотреть. Река вздулась и его любимое каноэ качалось на волнах выше обычного, но он сразу же увидел, что над лодкой потрудились на славу.

– Название… ой, спасибо!

Название лодки было с большим мастерством выведено красной краской и обведено тонкой белой линией – он сам ни за что бы так не смог. Надпись красовалась на зеленом борту, который… Несмотря на мокрую траву, Малкольм встал на колени, чтобы рассмотреть поближе. Что-то в ней изменилось.

– Она побывала в руках самого лучшего лодочника на английских реках, – сказал Фардер Корам. – Каждый дюйм осмотрен и укреплен, а краска специальная – защищает от обрастания. Но это не единственное ее достоинство. Теперь твоя лодка будет самой быстрой на Темзе – ну, кроме настоящих цыганских лодок, конечно. Пройдет через любые воды, как горячий нож сквозь масло.

Зачарованный Малкольм потрогал борт.

– А теперь дай-ка я покажу тебе еще кое-что. Видишь вон те скобки на планшире?

– Для чего они?

Цыган поднял со дна каноэ пучок длинных, тонких прутьев орешника. Взяв один, он протянул остальные Малкольму, а потом засунул конец прута в скобку на дальней стороне каноэ, согнул по направлению к себе, и вставил другой конец в скобку на ближней. Над лодкой поднялся ровный обруч.

– Сгибай второй так же, – он посветил фонарем на следующую пару скобок.

Несколько попыток спустя у Малкольма тоже получилось. Прутья гнулись очень легко, но стоило закрепить оба конца, как они становились совершенно твердыми.

– Для чего они нужны? – спросил мальчик.

– Сейчас доставать не буду, но под средней банкой ты найдешь тент – особенный, из угольного шелка. Вставишь прутья в скобы, натянешь его сверху, и тебе будет уютно и сухо, какой бы ливень ни хлестал снаружи. Там есть крепежи по краю, но с ними ты уж сам разберешься.

– Спасибо! – сказал Малкольм. – Это просто… просто чудесно!

– Благодари лорда Азриэла. На самом деле все это в благодарность тебе, так что главный молодец здесь ты. А сейчас, Малкольм, мне нужно задать тебе пару вопросов. Я знаю, что ты бываешь у леди по имени доктор Релф, и знаю, зачем. Можешь рассказать ей об этом и обо мне тоже, а если она пожелает узнать больше, скажешь ей вот эти два слова: «Оукли-стрит».

– «Оукли-стрит».

– Да. Это ей все объяснит. Имей в виду: не говори этих слов больше никому. И вот еще что. Все, что ты скажешь ей, когда-нибудь дойдет и до меня, но время поджимает, а информация нужна мне немедленно. Рискну предположить, что ты видишь большинство тех, кто приходит в «Форель»?

– Да, так и есть.

– И многих из них ты знаешь по имени?

– Да, некоторых.

– А знаешь ли ты человека, которого зовут Жерар Боннвиль?

Прежде чем Малкольм успел ответить, кухонная дверь распахнулась и послышался мамин голос:

– Малкольм! Малкольм! Где ты там?

– Я тут, – закричал он в ответ. – Сейчас иду.

– Давай быстрее, – сказала мама и скрылась в доме.

Малкольм подождал, пока она захлопнет дверь, и спросил:

– Мистер Корам, скажите, в чем дело?

– У меня есть для тебя два предупреждения, а потом я уйду.

Тут Малкольм впервые заметил на реке другую лодку: длинный баркас с низкой кабиной и тихим мотором, который сейчас еле слышно урчал, не давая течению унести судно. Ни единого огня не было на борту. Малкольм смутно различил у руля силуэт еще одного человека.

– Первое, – сказал Фардер Корам. – Погода через несколько дней улучшится. Будет солнце и теплый ветер. Не давай им себя обдурить. Потом дожди зарядят сильнее прежнего, и начнется самый высокий паводок, какой тут видали за последние сто лет. Это будет необычный паводок. Все реки в округе полны до краев, и многие плотины вот-вот рухнут. Речное управление плохо справляется со своей работой. В воде кое-что потревожили и в небесах тоже, и знаки ясно сияют для тех, кто может их прочесть. Скажи об этом родителям. Будьте готовы.

– Скажу.

– Второе. Запомни имя, которое я назвал: Жерар Боннвиль. Ты узнаешь его, если увидишь, потому что его деймон – гиена.

– Ох, он уже здесь был – несколько дней назад. У его деймона только три ноги.

– Теперь да. Он что-нибудь тебе сказал?

– Нет. С ним никто не хотел разговаривать. Он сидел и пил один. Выглядел довольно славным.

– Он может славно себя вести с тобой, но не вздумай даже близко к нему подойти. Не оставайся с ним наедине и вообще никаких дел не имей.

– Спасибо, – сказал Малкольм. – Не буду. Мистер Корам, а вы цыган?

– Он самый.

– Значит, цыгане против ДСК?

– Мы не все одинаковые, Малкольм. Некоторые против, а некоторые за.

Он повернулся к воде и тихо свистнул. Баркас тотчас развернулся и заскользил к пристани.

Фардер Корам помог Малкольму вытащить «Прекрасную дикарку» на траву.

– Помни, что я сказал тебе о паводке, – сказал он. – И о Боннвиле.

Они пожали друг другу руки, и цыган взошел на борт. Через мгновение рокот мотора усилился, но лишь чуть-чуть, баркас пошел вверх по течению и скрылся во тьме.

– Что у вас там случилось? – спросила мама.

– Я кое-кому одолжил каноэ, и мне его только что вернули, – объяснил Малкольм.

– Ну, хорошо. Тогда иди, отнеси этот заказ. Стол у камина.

Тарелок с печеной свининой и овощами было четыре. Малкольм носил по две за раз, потому что они были очень горячие. Впрочем, он обернулся очень быстро и потом еще принес клиентам три пинты «Барсука» и бутылку ИСЭ[17]. Вечер шел своим чередом, такой же хлопотливый, как любой другой субботний вечер на протяжении многих недель. Малкольм все выглядывал человека с трехногой гиеной-деймоном, но его нигде не было видно. Мальчик очень старался и получил немало чаевых – жестяному моржу будет, чем поживиться.

В какой-то момент он услышал, что кто-то из завсегдатаев говорит об уровне воды в реке, и остановился послушать, как он это всегда делал – незаметно и тихо. Никто не обратил на него внимания.

– Давненько такого не бывало, – заметил один.

– Они там теперь умеют с уровнем воды управляться, – возразил другой. – Помните, когда старик Барли стоял во главе Речного управления? Бедняга всякий раз в панику ударялся, стоило только дождичку закапать.

– Зато при нем ни единого паводка не случилось, – сказал третий. – Этот ваш дождь неспроста.

– Да он уже прекратился. Погодное бюро…

Остальные так и зафыркали.

– Погодное бюро, скажешь тоже! Да что они там знают!

– У них самые новые философические инструменты есть! Конечно, они знают, что там происходит, в атмосфере-то.

– И что же они говорят?

– Что скоро будет хорошая погода.

– Ну, в кои-то веки и они могут оказаться правы. Ветер-то поменялся. К нам сейчас идет сухой воздух с севера. Вот увидите, утром развиднеется, а потом целый месяц дождя не будет. Целый месяц солнышка, а, парни!

– А я вот не уверен. Моя бабуля говорит…

– Твоя бабуля? Она, стало быть, знает поболе, чем Бюро погоды, а?

– Если бы армия и флот слушали мою ба вместо Бюро погоды, они бы куда лучше свое дело делали, вот что я вам скажу.

– А вы знаете, почему река до сих пор из берегов не вышла? Научное управление природными ресурсами, вот что это такое. Они теперь свое дело знают – не то что во времена старика Барли. И удерживать воду умеют, и где спускать понимают.

– В Глостере-то воды больше нашего будет.

– Заливные луга еще и десятой части не взяли того, что могут. Я и похуже времена видал…

– Научное управление этими самыми ресурсами…

– Все зависит от состояния верхних слоев атмосферы…

– Да все уже подсыхает, вот попомни мое слово…

– Моя бабуля…

– Да ну, худшее уже позади.

– Принеси-ка нам еще пинту «Барсучка», Малкольм!

Когда Малкольм уже ложился в постель, Аста сказала:

– Пожалуй, этот мистер Корам, знает больше, чем они.

– Если бы мы и попытались их предупредить, они бы все равно не стали слушать, – заметил Малкольм.

– Не забудь еще найти то слово.

– Ой, да.

Он выскочил из-под одеяла и побежал в гостиную и взял большой семейный словарь. Малкольм хотел найти выражение, которое употребила доктор Релф, когда он ей рассказал про блестящее колечко. Он уже знал, что такое «мигрень», потому что у мамы она бывала. Правда мама говорила «мыгрень». Доктор Релф объяснила ему, как правильно, но то, другое слово…

– Ага, вот оно. Ну, то есть, я так думаю.

Сидя на его плече, Аста-зарянка уставилась на страницу и прочла:

– «Аврора – световое небесное явление антарной природы, которое можно наблюдать в полярных регионах. Для него характерны трепещущее движение и длинные полосы света. Также известно как северное сияние». Ты уверен, что это то самое слово? Оно было больше похоже на «Ли-ра» – четыре буквы.

– Нет, это оно, – твердо сказал Малкольм. – Аврора. У меня в голове северное сияние.

– Тут вообще-то не сказано, что оно все в блестках.

– Возможно, оно каждый раз разное. Оно трепетало и светилось. Спорим, то, что вызывает северное сияние, вызывает и мерцающие кольца!

Одна мысль о том, что то, что находится у него в голове каким-то образом связано с далеким небом над Северным полюсом, внушала Малкольму чувство собственной исключительности и даже благоговейного ужаса. Асту все это не убедило, но сам он был просто в восторге.

Наутро Малкольму не терпелось поскорее выйти на улицу и рассмотреть каноэ при свете дня, но папе как назло понадобилась помощь – прибрать в баре после многолюдного вечера. «Прекрасной дикарке» пришлось подождать.

Малкольм сновал между залом и кухней, хватая столько бокалов, сколько мог унести за один раз, или цепляя по четыре кружки на одну руку – по кружке на каждый из трех пальцев, и на последние два – еще одну. Обычно он просто сгружал их для Элис на стойку в судомойне и молча уходил, но сегодня почему-то задержался и подозрительно уставился на нее. Элис была необычно рассеянна и словно о чем-то думала. Она то и дело смотрела по сторонам и даже покашливала, будто хотела что-то сказать, но потом отворачивалась обратно к раковине и исподлобья взглядывала на Малкольма. Его так и подмывало спросить: «Да что такое-то? Что случилось?» – но он прикусил язык и не спросил.

Когда мама вышла из кухни, Элис посмотрела ему прямо в глаза и спросила вполголоса:

– Эй, ты же знаешь монахинь?

Малкольм так удивился, что не сразу ответил. Он только что подхватил шесть кружек, чтобы отнести назад, в бар, но вынужден был поставить все обратно.

– Которые в монастыре? – спросил он.

– Конечно. У нас других не водится.

– Ну, есть и другие, в других местах. А что?

– Они за ребенком присматривают?

– Ага.

– А ты знаешь, чей это ребенок?

– Знаю. И что?

– Ну, один человек… ладно, потом договорим.

Мама снова вошла на кухню, и Элис опустила голову и снова занялась посудой. Малкольм взял бокалы и понес в зал. Отец читал газету за стойкой.

– Папа, – спросил Малкольм, – как ты думаешь, будет наводнение?

– Что, люди об этом вчера толковали? – поинтересовался отец, закрывая спортивную страницу.

– Ага. Мистер Аддисон говорил, что не будет, потому что воздух с севера идет сухой и солнце будет светить целый месяц, а мистер Твигг говорил, что его бабуля…

– Я бы на твоем месте не беспокоился. Как там твое каноэ? Ма говорила, вчера вечером к нам заглядывал какой-то цыган.

– Помнишь лорда Азриэла? Я давал ему свое каноэ, и тот человек его вернул.

– Не знал, что он с цыганами дружит. Зачем ему понадобилось твое каноэ?

– Да вот, покататься хотел. Сплавал вверх по реке под луной. Очень он это дело любит.

– Вообще-то, не всем людям стоит доверять. Хорошо еще, что ты свою лодку назад получил. С ней все в порядке?

– Лучше прежнего. И еще, па… Цыган сказал, что после того солнышка будет еще больше дождей, а потом самый большой потоп за последние сто лет.

– Что, правда?

– Он велел предупредить тебя. Потому что цыгане умеют читать знаки в воде и на небе.

– Ты предупредил вчера тех парней?

– Нет, потому что они уже хорошенько хлебнули и вряд ли стали бы слушать. Но тебя он велел предупредить.

– Цыгане – водный народ… Это стоит знать, хотя бы чтобы обдумать на досуге. Но принимать их всерьез не стоит.

– Он очень серьезно говорил. Может, нам приготовиться на всякий случай?

Мистер Полстед задумался.

– И то верно, – сказал он. – Прямо как Ною. Как думаешь, мы с ма влезем с тобой в «Дикарку»?

– Нет, – твердо сказал Малкольм. – Лучше отремонтируйте пант[18]. И, может, маме стоит хранить муку и прочее тут, наверху, а не в подвале.

– Хорошая идея, – сказал отец, снова утыкаясь в газету. – Вот сам ей и скажи. Ты в Зале-на-Террасе прибрал?

– Как раз туда иду.

Мама вошла в бар и завела с отцом разговор об овощах. Малкольм забрал стаканы из Зала-на-Террасе и поспешил обратно в кухню.

– Так что там с тем человеком? – спросил он Элис.

– Даже не знаю, стоит ли говорить…

– Если это касается ребенка… Ты упомянула ребенка, а потом мужчину. Какого мужчину?

– Не знаю… Наверное, и так слишком много сказала.

– Мало, а не много. Какого мужчину?

Она испуганно оглянулась по сторонам.

– Не хочу влипнуть в неприятности, – сказала она.

– Просто скажи мне. Я тебя не выдам.

– Ну, ладно… Тот человек, у которого деймон без одной ноги. Гиена или что-то типа того. Ужасно противная. Но сам он вроде ничего так.

– Да, я его видел. Так ты с ним говорила?

– Вроде того, – сказала она и зарделась, и тут же поспешно отвернулась.

Ее деймон-галка сидел у нее на плече. Он поглядел на Малкольма, а потом тоже отвернулся.

– Я немножко с ним… поболтала, – тихо сказала Элис.

– Когда это?

– Прошлой ночью, в Иерихоне. Он расспрашивал о ребенке в монастыре, о монахинях, обо всем об этом…

– О чем – обо всем? Ты про что?

– Он сказал, что он – отец ребенка.

– Вранье! Ее отец – лорд Азриэл! Уж я-то знаю.

– А он сказал, что он, и ему, мол, интересно, в безопасности ли она в монастыре, запирают ли они двери на ночь…

– Что?!

– И сколько там вообще монахинь, вот так-то.

– А имя свое он тебе сказал?

– Жерар его звать. Жерар Боннвиль.

– Он сказал, зачем ему знать про монахинь и про ребенка?

– Нет. Мы с ним не только об этом говорили. Но… не знаю… у меня такое странное чувство. И его деймон все время глодал свою покалеченную ногу. Но вообще он приятный. Рыбы с картошкой мне купил.

– Он был один?

– Ага.

– А ты? С тобой кто-нибудь был?

– А что если был?

– Он мог специально для них так говорить.

– Да нет, одна я была.

Малкольм не знал, что еще спросить. Было очень важно разузнать о загадочном человеке все, что только можно, но у мальчика просто не хватило воображения: он никак не мог взять в толк, что взрослому мужчине может понадобиться от одинокой девушки глухой ночью… или что между ними может произойти. И с чего это вдруг Элис покраснела, он тоже не понимал.

– А твой деймон с гиеной поговорить не пробовал? – спросил он, наконец.

– Пробовал, да только она ничего не сказала.

Элис опустила глаза и сунула руки в воду. В кухню вошла вернувшаяся из бара мама. Малкольм понес в зал чистые стаканы, и момент тут же был упущен.

Но когда Элис покончила с утренней работой и уже надевала пальто, чтобы уйти, Малкольм увидел это, улизнул из трактира и догнал ее на крыльце.

– Элис, погоди!

– Ну, чего тебе еще?

– Этот человек… с гиеной…

– Забудь о нем. Зря я тебе сказала.

– Меня о нем кое-кто предупреждал.

– Кто?

– Один цыган. Он сказал ни в коем случае к нему не приближаться.

– Почему?

– Вот не знаю. Но он очень серьезно говорил. Если ты вдруг его снова увидишь, Боннвиля этого, ты мне скажешь потом, о чем он с тобой разговаривал?

– Не твое это дело. Не надо было тебе рассказывать.

– Я за монахинь беспокоюсь, понимаешь? Я знаю, что они очень беспокоятся насчет безопасности… Они мне сами сказали. Даже ставни новые у себя ставят, покрепче. Так что если этот Боннвиль все пытается о них разузнать…

– Я тебе говорила, он приятный человек. Может он хочет им помочь?

– Дело в том, что на днях он приходил сюда, в бар. И просидел целый вечер один. Люди даже ходить мимо него не хотели, будто боялись. Отец сказал, что если тот еще заявится, так он его на порог не пустит. Мол, нечего посетителей распугивать. Что-то они про него знают – то ли он в тюрьме сидел, то ли еще что… И еще цыган этот строго-настрого меня о нем предупреждал.

– А меня не предупреждал.

– Ну, все-таки, если ты его еще увидишь, скажешь мне?

– Скажу, наверное.

– Особенно если он про ребенка спрашивать станет.

– Да чего ты так беспокоишься-то об этом ребенке?

– Потому что она ребенок. И защитить ее, кроме монахинь, некому.

– А ты, значит, такой защитник выискался, да? Будешь спасать малышку от большого злого дядьки?

– Так ты мне скажешь?

– Говорю же, да! И хватит об этом.

Она развернулась и зашагала прочь в жидком свете полуденного солнца.

Во второй половине дня Малкольм отправился в сарай, чтобы изучить все усовершенствования «Прекрасной дикарки». Защелки для планшира оказались простыми в обращении и надежными, а брезент из угольного шелка – легким и непромокаемым, как и обещал мистер Корам (Малкольм все проверил). И водянисто-зеленый, как раз под цвет реки и самой лодки. Если его как следует натянуть, Малкольм вместе с каноэ станут почти невидимыми.

Течение в этот день было очень сильное, так что он решил не выводить лодку на воду, чтобы попробовать, как скользит заново выкрашенная лодка, но кончики пальцев, которыми он пробежал по борту, сказали ему достаточно – это подарок так подарок!

Никаких других сюрпризов Малкольм не обнаружил, так что он просто набросил на лодку старый брезент и хорошенько закрепил его колышками.

– Может снова дождь пойти, – объяснил он Асте.

Впрочем, на небе не было ни облачка. Холодное солнце светило весь день, а на закате небо окрасилось алым, предвещая и назавтра ясную погоду. Иза чистого неба Вечер выдался холоднющий, и в «Форели» впервые за много недель народу было мало. Мама решила не жарить баранью ногу и не печь сразу несколько пирогов, потому что их все равно не съедят. Тем, кто успеет к ужину, вполне хватит ветчины и яиц да жареной картошки, а тем, кто нет – хлеба с маслом.

Посетителей было раз-два и обчелся, но помощник бармена Фрэнк все равно заступил на вахту – вдруг кто-нибудь еще подвалит, так что Малкольм с мамой и папой спокойно уселись на кухне ужинать.

– Можем и эту холодную картошку доесть. Будешь еще, Редж?

– А как же! Только пожарь ее.

– Малкольм?

– Я тоже буду.

Картошка отправилась на сковороду, и тут же принялась скворчать и плеваться жиром, так, что у Малкольма слюнки потекли. Он сидел за столом рядом с родителями, ни о чем не думал, наслаждаясь теплом и запахом еды, и был совершенно счастлив.

Вдруг он понял, что мама о чем-то у него спрашивает.

– Чего?

– Еще раз, да повежливее.

– Ой. Прости, что?

– Так-то лучше.

– Мальчик витает в облаках, – заметил отец.

– Я спросила, о чем это вы с Элис сегодня разговаривали?

– Он разговаривал с Элис? – удивился мистер Полстед. – Я думал, у них пакт о неразговорчивости.

– Да так, ни о чем особенном, – пожал плечами Малкольм.

– Целых пять минут с ней на крыльце болтал, когда она уходила. Так-таки и ни о чем?

– Ну… не совсем, – признался Малкольм, смутившись.

Ему не хотелось ничего скрывать от родителей, но они обычно его ни о чем и не спрашивали больше одного раза и вполне довольствовались уклончивыми ответами. А тут выдался свободный вечер, и тема его разговоров с Элис вдруг стала им интересна.

– Ты болтал с ней, когда я вернулась на кухню, – заметила мама. – Да я глазам своим не поверила. Она что, подружиться с тобой решила?

– Вовсе нет, – нехотя ответил Малкольм. – Она просто спрашивала про человека с трехногим деймоном.

– С чего это вдруг? – поинтересовался папа. – Не было ее тут той ночью. Откуда она узнала, что он приходил?

– Она и не знала, пока я ей не сказал. А она о нем заговорила, потому что он ее о монахинях расспрашивал.

– Да ну? И когда же? – спросила мама, раскладывая картошку по тарелкам.

– В Иерихоне на следующий вечер. Расспрашивал про монастырь и ребенка.

– И чем это они там занимались?

– Не знаю.

– Она там одна была?

Малкольм снова пожал плечами. Он только что отправил в рот полную вилку горячей картошки и говорить не мог. Зато мог видеть и заметил полный тревоги взгляд, которым обменялись родители.

Проглотив картошку, он сказал:

– А что такое с тем человеком? Почему от него все в баре отсаживаются? И что с того, что он с Элис поговорил? Она сказала, он приятный.

– Штука в том, Малкольм, – осторожно сказал папа, – что, по слухам, он человек жестокий. И может… нападать на женщин. Людям он не нравится. Ты сам был в баре тем вечером. Его деймон странно действует на людей.

– Ну, он-то с этим ничего поделать не может, – возразил Малкольм. – Ты же не можешь повлиять на то, какой облик принимает твой деймон. Или как?

– Ты удивишься, – раздался с пола густой и медленный, угрюмый голос.

Мамин деймон-барсук говорил редко, но если это случалось, Малкольм всегда слушал, навострив уши.

– Хочешь сказать, что вы можете выбирать? – изумленно спросил он.

– Ты ведь не сказал «не можешь выбрать». Ты сказал, «поделать ничего не можешь». Поделать-то ты можешь, да только не знаешь, что делаешь.

– Но как… что ты хо…

– Ешь свой ужин и узнаешь, – перебил его барсук и потрусил в свое гнездо в углу.

– Гм-м, – хмыкнул Малкольм.

Больше они о Жераре Боннвиле не заговаривали. Мама сказала, что волнуется за свою мать – та приболела, так что не худо бы завтра наведаться к ней в Улверкот, и посмотреть, как там дела.

– А у нее достаточно мешков с песком? – спросил Малкольм.

– Они ей больше не понадобятся, – ответила мама.

– А вот мистер Корам сказал, что люди думают, будто дожди прекратились, но на самом деле они вернутся, и будет большой потоп.

– Что, правда?

– Он велел вас предупредить.

– Ты его видела, Бренда? – спросил папа.

– Цыгана? Да, мельком. Очень тихий и вежливый.

– Они знают реку.

– Так что бабуле и правда могут понадобиться еще мешки с песком, – сказал Малкольм. – Если да, я помогу.

– Учтем, – сказала мама. – А сестрам в монастыре ты сказал?

– Им всем надо будет перебраться на этот берег и переждать у нас. И Лиру с собой взять.

– Кто такая Лира? – заинтересовался его отец.

– Да ребенок же! Малышка, за которой они присматривают для лорда Азриэла.

– Ого. Ну, всем им тут места не хватит. Да и мы недостаточно святые, скажу я вам.

– Не говори глупостей, – отрезала миссис Полстед. – Святость они сами с собой приносят. А им всего-то и нужно, что сухое место.

– Да и ненадолго это, наверное, – заметил Малкольм.

– Нет, так дело не пойдет. Но ты все равно им скажи. Что у нас там на сладкое?

– Печеное яблоко, и скажи спасибо, – ответила мама.

Вытерев после ужина посуду, Малкольм пожелал всем спокойной ночи и пошел к себе, наверх. Уроки все были сделаны, так что он вытащил чертеж, который дала ему доктор Релф, – тот, что с символами алетиометра.

– Тут нужен систематический подход, – заметила Аста.

Малкольм ничего не ответил на это замечание: он и так всегда был чрезвычайно систематичен. Они вдвоем склонились над освещенным лампой листом, и Малкольм принялся записывать, что изображено на каждой из тридцати шести картинок. Вот только они были такие маленькие, что разглядеть как следует удавалось не все.

– Придется ее спросить, – сказала Аста.

– Некоторые совсем простые, – возразил Малкольм. – Вот, смотри: череп. А вот песочные часы.

Но все равно работа оказалась на редкость трудной. Переписав все символы, которые сумел разобрать, и оставив пробелы для остальных, они с Астой решили, что на сегодня, пожалуй, достаточно.

Спать им еще не хотелось, читать – тоже, так что Малкольм взял лампу, и они пошли через гостевые комнаты старого дома посмотреть, как дела на том берегу реки. Комната Малкольма смотрела окнами совсем в другую сторону, так что за монастырем оттуда приглядывать не получалось, а вот гостевые комнаты тянулись как раз вдоль той половины дома, что выходила на реку, – оттуда вид был получше. Сегодня постояльцев не было, и Малкольм мог ходить, куда ему вздумается.

В самой высокой комнате, той, что под крышей, он выключил лампу и облокотился на подоконник.

– Стань совой, – прошептал он Асте.

– Я уже сова, – откликнулась та.

– Я тебя не вижу. Посмотри туда.

– Уже гляжу.

– Что-нибудь видишь?

Последовала пауза.

– Один ставень открыт, – сказала она, наконец.

– Который?

– На верхнем этаже. Второе окно с краю.

Сам Малкольм едва различал эти окна, потому что свет от ворот был с другой стороны здания и туда же светила половинка луны. Наконец, он его рассмотрел.

– Надо будет сказать завтра мистеру Тапхаусу.

– Река шумит…

– Да… Интересно, их раньше когда-нибудь затопляло?

– За все время, что монастырь тут стоит? Да уж, наверняка.

– Об этом остались бы какие-нибудь рассказы. Или картинки на витражах. Я спрошу сестру Фенеллу…

Малкольм задумался, какая из крошечных и достаточно четких картинок на шкале алетиометра могла бы означать потоп. Хотя, возможно, понадобятся две картинки… или какое-нибудь второстепенное значение вообще третьей. Надо будет уточнить у доктора Релф. И передать ей, что тот цыган сказал насчет потопа. Да, он обязательно все это сделает. Малкольм подумал обо всех книгах, которые неминуемо пропадут, если ее дом затопит. Он бы, наверное, мог помочь перетащить их на верхний этаж.

– А это что такое? – встрепенулась Аста.

– Что? Где?

Глаза Малкольма уже привыкли к темноте – по крайней мере, насколько это вообще было возможно, – но все равно он различал только каменное здание и на фоне стены – более светлые пятна закрытых ставнями окон.

– Вон там! Возле угла!

Малкольм раскрыл глаза пошире и уставился во тьму… Кажется, там что-то шевельнулось? Или нет?

А потом он и правда что-то увидел у самого основания стены: просто тень, чуть темнее, чем само здание. С человека размером, но не формой – массивный горб на месте плеч, а головы нет… и движется, будто краб. Малкольма словно холодной водой окатили. Сердце замерло, в животе скрутился узел. И тут тень исчезла.

– Что это было? – прошептал он.

– Человек?

– У него не было головы…

– Может, он что-нибудь нес?

Малкольм поразмыслил над этим. Да, такое возможно…

– А что он в таком случае делал?

– Ставни закрывал? Может, это мистер Тапхаус?

– И что же он нес?

– Ну, мешок с инструментами. Хотя я ни в чем не уверена…

– Вряд ли это был мистер Тапхаус.

– Согласна, – сказала Аста. – Он не так двигается.

– Это тот человек…

– Жерар Боннвиль!

– Да. Но что он нес?

– Инструменты?

– Я знаю! Он нес своего деймона! Если гиена лежала у него на плечах – вот тебе и горб, и головы видно не будет.

– И что же он делает?

– Хочет забраться наверх…

– У него и лестница есть?

– Не знаю, не вижу отсюда.

Они оба вглядывались изо всех сил. Если это и правда был Боннвиль и он хотел забраться в окно, ему действительно пришлось бы нести своего деймона на руках – оставить гиену на земле все равно бы не вышло. У кровельщиков, трубочистов и верхолазов деймоны были летающими, ну, или такими маленькими, что помещались в карман.

– Надо сказать папе, – решил Малкольм.

– Только если мы будем уверены.

– Так мы же уверены, разве нет?

– Ну… – колебания Асты вполне отражали и его состояние.

– Он пришел за Лирой, – воскликнул Малкольм. – Наверняка за ней!

– Думаешь, он убийца?

– Но зачем ему убивать младенца?

– Я думаю, что он убийца, – сказала Аста. – Даже Элис его испугалась.

– Мне показалось, что он ей понравился.

– Ты не очень-то много замечаешь. Я по ее деймону поняла, что она насмерть перепугана. Поэтому она и нас про него стала расспрашивать.

– Может, он хочет забрать Лиру, потому что он ее настоящий отец?

– Смотри!

Тень снова вынырнула из-за угла здания. Человек, похоже, споткнулся, груз соскользнул у него с плеч и свалился на землю. И тотчас же раздался жуткий взрыв визгливого хохота.

Человек и деймон словно кружились в каком-то безумном танце. Зловещий хохот терзал Малкольму уши, словно кто-то прерывисто вскрикивал в бесконечной муке.

– Он бьет ее… – прошептала Аста, не веря своим глазам.

Когда она это сказала, Малкольм тоже разглядел: у человека в руке была палка; он припер гиену спиной к стене и яростно лупил ее, а она не могла вырваться.

Они с Астой не на шутку перепугались. Деймон превратился в кошку и залез к нему на руки, а Малкольм зарылся лицом в ее шерсть. Они даже представить себе не могли чего-то настолько гадкого и ужасного.

Шум услышали и в кельях. Бледный огонек двигался изнутри к окну со сломанным ставнем. Показалась рука с фонарем, потом бледное лицо: кто-то пытался увидеть, что происходит внизу. Малкольм отсюда не видел, кто из монахинь это был. К первому лицу присоединилось второе, окно распахнулось. Из мрака все так же несся чудовищный хохот.

Двое монахинь вытянули шеи и стали заглядывать вниз. Малкольм услышал строгий окрик и узнал голос сестры Бенедикты, хотя слов разобрать не сумел. В слабом свете фонаря он увидел, как человек на земле поднял голову. Гиена воспользовалась этим и отчаянно прыгнула в сторону, прочь от него; Боннвиль ощутил неизбежный рывок за сердце, когда она оказалась у предела тех незримых уз, что связывают человека с его деймоном, и кинулся за ней.

Гиена потащилась прочь, так быстро, как только могла, но человек настиг ее и опять принялся в бешенстве колотить палкой; безумный хохочущий вопль снова наполнил воздух. Обе монахини в ужасе отшатнулись, увидев, что происходит. Ставни захлопнулись, и свет за ними погас.

Шум постепенно стих. Малкольм и Аста так и сидели, дрожа и прижавшись друг к другу.

– Никогда… – слабо прошептала она.

– …не думал, что мы такое увидим, – закончил он за нее.

– Что заставило его так поступить?

– Ему же от этого тоже больно. Он, видимо, совсем спятил.

Они так и цеплялись друг за друга, пока даже эхо ужасного смеха не стихло вдали.

– Наверное, он ее ненавидит, – сказал, наконец, Малкольм. – Я представить себе не могу…

– Думаешь, сестры видели, как он ее лупит?

– Да, когда выглянули из окна. Когда сестра Бенедикта закричала, он остановился, и гиена вырвалась.

– Если это и правда была сестра Бенедикта, мы можем спросить у нее…

– Она ничего не скажет. Есть вещи, которые они скрывают от нас.

– Может и скажет, если узнает, что мы все видели.

– Ну, может быть. Но сестре Фенелле я бы говорить не стал.

– Ой, нет. Ей – нет.

Человек и его искалеченный деймон исчезли. Теперь за окном была только тьма и шум реки. Подождав еще минутку, Малкольм и Аста прокрались вон из комнаты, убрали фонарь и на ощупь залезли в кровать. Малкольму в ту ночь снились дикие собаки – целая стая, штук пятьдесят-шестьдесят, самых разных. Они неслись по улицам заброшенного города, а он глядел и глядел на них, ощущая странную дикую радость, оставшуюся с ним и когда он проснулся наутро.

Глава 13. Болонский инструмент

Философические приборы Бюро погоды, о которых одни завсегдатаи «Форели» отзывались благоговейно, а другие – с презрением, делали свое дело исправно: сообщали смотрителям в точности то, что можно было увидеть и самим, просто взглянув на небо. Погода стояла ясная и холодная, небо днем и ночью оставалось безоблачным, и ничто не предвещало новых дождей. Да, спору нет, дальше от берегов, на просторах Атлантики, куда приборы не дотягивались, бушевали бури; да, мать всех циклонов набирала силу и уже надвигалась на Британию, грозя тем самым колоссальным наводнением, которое предсказывал Малкольму Фардер Корам. Но не было на свете инструмента, способного это засечь, – кроме, разве что, алетиометра.

Поэтому жители Оксфорда читали прогнозы погоды в газетах, с наслаждением подставляли лица бледному солнцу и потихоньку начинали убирать мешки с песком. Темза все еще бурлила; в Ботли какая-то собака упала в реку и утонула, прежде чем хозяин успел ее спасти; признаков того, что уровень воды вот-вот пойдет на спад, не наблюдалось; но все же берега держались крепко, а дороги высохли, так что, казалось, худшее уже позади.

В понедельник Ханна Релф сидела дома – делала заметки о символе «песочные часы» и о его глубинных значениях. Работы накопилось изрядно, а стопка исписанных листов все росла.

Ханна трудилась весь день без отдыха, и когда ближе к вечеру в парадную дверь кто-то постучал, все ее мысли были только о чашке чае. Она отодвинула стул от стола, радуясь возможности передохнуть, и спустилась, чтобы открыть дверь.

– Малкольм! Ты почему… Входи же, входи!

– Я знаю, сегодня еще рано, – сказал он, дрожа с головы до ног, – но я подумал, это важно, и вот…

– Я как раз собиралась ставить чай. Ты вовремя.

– Я прямо из школы.

– Пойдем в гостиную, растопим камин. Холодно сегодня.

Работая в кабинете наверху, Ханна просто укутывала ноги одеялом и ставила рядом гарную лампу, так что гостиная за день успела выстыть. Малкольм переминался с ноги на ногу на коврике у камина, пока Ханна возилась с газетой на растопку. Наконец, она чиркнула спичкой, и огонь занялся.

– Я пришел, потому что…

– Погоди, погоди. Сначала – чай. Или, может, хочешь шоколатл?

– Я ненадолго. Просто пришел предупредить вас.

– Предупредить?

– Приходил один человек… цыган…

– Ладно, пойдем на кухню. В такой холод я все равно тебя не отпущу без горячего питья. Можешь меня предупреждать, пока я буду готовить.

И она сделала чай на двоих, а Малкольм рассказал ей о мистере Кораме, о каноэ и о грядущем потопе.

– А я думала, погода уже не испортится.

– Нет, ему стоит верить. Цыгане изучили каналы и реки вдоль и поперек и знают все о плотинах – отсюда и до самого Глостера. Так что на нас и правда идет такое наводнение, какого тут сто лет не видали. Он сказал, что-то там в воде и в небе потревожили, но никто этого не видит, кроме тех, кто читает знаки. И я сразу подумал про вас и алетиометр… И решил, что надо прийти и рассказать вам. Ну, и еще из-за книг. Если хотите, я помогу вам перетащить их наверх.

– Спасибо, но не сейчас. Ты еще кому-нибудь говорил об этом цыгане?

– Маме и папе. А, да! Еще он, этот цыган, сказал, что он знает насчет вас.

– Как его звали?

– Фардер Корам. Он велел сказать вам два слова: «Оукли-стрит». Ну, просто чтобы вы ему поверили.

– Ну и дела! – ахнула Ханна.

– А где эта Оукли-стрит? Я что-то не встречал в Оксфорде такой улицы.

– Оксфорд тут ни при чем. Эти слова… в общем, это что-то вроде пароля. А что-нибудь еще он сказал?.. Так, пойдем обратно в гостиную, а то камин прогорит. Забирай свой чай.

Подсев как можно ближе к огню, Малкольм рассказал о Жераре Боннвиле и о том, что они с Астой подсмотрели из окна гостевой комнаты.

Ханна слушала с круглыми от изумления глазами.

– Жерар Боннвиль… – протянула она. – Как странно. Я ведь только вчера слышала это имя! Обедала в колледже и разговорилась с одним из наших гостей, юристом. По его словам, этот Боннвиль недавно вышел из тюрьмы. Сидел то ли за нападение на человека, то ли за тяжелые телесные повреждения – что-то в этом роде. И процесс в свое время был шумный, потому что главным свидетелем обвинения выступала миссис Колтер. Да-да, та самая, мать Лиры. На скамье подсудимых Боннвиль поклялся отомстить ей.

– Лира! – воскликнул Малкольм. – Он хочет убить Лиру! Или похитить ее!

– Я бы не удивилась. Судя по всему, он сумасшедший.

– Он сказал Элис, что это он – отец Лиры.

– Кто такая Элис? Ах да, помню. Что, правда, так и сказал?

– Надо сегодня заглянуть к монахиням. Сказать, чтобы починили тот ставень. Помогу с ним мистеру Тапхаусу.

– Значит, он собирался залезть в окно? А лестница у него была?

– Мы не разглядели. Но, думаю, была. Как бы он без нее обошелся?

– Одних только ставней недостаточно, – сказала Ханна, помешивая кочергой в камине. – Какая досада, что полиции нельзя доверять!

– Все равно надо рассказать монахиням. Сестра Бенедикта сможет защитить Лиру от чего угодно. Доктор Релф, а вы когда-нибудь слыхали, чтобы человек бил своего деймона?

– Ни один нормальный человек не станет этого делать.

– Мы с Астой подумали – а что, если он сам и отрезал ей ногу?

– Да, это не исключено. Какой ужас!

И оба молча уставились в огонь.

– В общем, я уверен, что мистер Корам не ошибается насчет потопа, – немного погодя сказал Малкольм. – Пусть даже и кажется, что он неправ.

– Я учту. И начну с книг, как ты и посоветовал. Если что, поживу наверху, пока вода не спадет. Но как быть с монастырем?

– Их я тоже предупрежу, но, боюсь, монахиням слова «Оукли-стрит» ничего не скажут.

– Это точно. Так что тебе придется потрудиться, чтобы убедить их. И, кстати, ни в коем случае больше никому не повторяй эти слова.

– Вот и он мне так сказал.

– И правильно сделал.

– А вы с ним знакомы? С мистером Корамом?

– Нет. А теперь, Малкольм, извини, но мне придется поторопить тебя. Если ты допил чай, давай прощаться. Мне сегодня вечером надо еще кое-куда сходить. Спасибо за предупреждение. Обещаю тебе: я отнесусь к нему со всей серьезностью.

– И вам спасибо за чай. Приду в субботу, как обычно.

Закрыв за Малкольмом дверь, Ханна тут же пожалела, что не спросила, рассказал ли он родителям о том, как мужчина издевался над своим деймоном под окнами монастыря. Подобное зрелище не могло оставить впечатлительного ребенка равнодушным: Ханна видела, что он обеспокоен и огорчен. И надо было расспросить подробнее насчет того цыгана, который знал об «Оукли-стрит». Может, он тоже один из агентов? Действительно, почему бы и нет?

Встреча, на которую она собиралась вечером, была окутана тайной. Ханна даже не знала, куда именно нужно идти. Несколько дней назад она виделась с профессором Пападимитриу, и тот объяснил, как с ним связаться, и добавил: «А если мне понадобится выйти с вами на связь, вы об этом узнаете».

И вот сегодня утром пришла открытка – простая белая карточка в белом конверте, с короткой надписью: «Сегодня вечером приходите на ужин. Джордж Пападимитриу».

Не столько приглашение, сколько приказ. Сначала Ханна подумала, что ужин состоится в колледже, но ведь тамошний привратник, вспомнила она, – большой сплетник. Впрочем, привратников в Иордане несколько… И все равно непонятно.

Но пока она перебирала свой небогатый гардероб и склонялась к мысли, что одеться нужно строго и скромно, в почтовый ящик снова что-то упало.

– Еще один белый конверт, – сообщил Джеспер, деймон Ханны, со своего наблюдательного поста.

«Стейвертон-роуд, 28, 7 вечера», – вот и все, что было написано на карточке.

– Что ж, это упрощает дело, – сказала Ханна.

Без одной минуты семь, спасаясь от холода быстрым шагом, Ханна подошла к двери большого и богатого на вид особняка на одной из дорог чуть к северу от Иерихона. Сад густо зарос деревьями и кустами, так что рассмотреть дом с улицы было непросто. Протянув руку к колокольчику, Ханна гадала, принадлежит ли особняк самому Пападимитриу: любопытно было узнать, как живет этот загадочный человек. Интересно, кто еще придет на ужин?

– Это не просто званый ужин, – вполголоса напомнил ей деймон. – Это деловая встреча.

Дверь открыла миловидная женщина лет сорока, судя по виду – уроженка Северной Африки.

– Доктор Релф! Как хорошо, что вы пришли! Меня зовут Ясмин Аль-Каиси. Ужасно холодно, правда? Ну же, кладите пальто сюда, вот на этот стул… Проходите!

В теплой гостиной сидело трое мужчин, и в их числе – профессор Пападимитриу. Похоже, он и был тут главный – хотя, впрочем, он всегда так держался. Комната оказалась большая, с низким потолком; освещали ее две гарные лампы на столиках у стен и еще две или три – обычные антарные, расставленные подле кресел. Стены пестрели картинами: рисунки, эстампы, парочка акварелей, и все – превосходного качества, насколько Ханна могла судить. Мебель, не антикварная, но и не слишком современная, выглядела на редкость удобной.

Пападимитриу встал и пожал Ханне руку.

– Прежде всего позвольте представить вам хозяев дома: доктор Аднан Аль-Каиси и его супруга, миссис Ясмин Аль-Каиси, – сказал он.

Ханна улыбнулась женщине, впустившей ее в дом, а теперь стоявшей возле столика с напитками. Затем пожала руку мужчине – высокому, худощавому и смуглому, с блестящими глазами и короткой щеточкой черных усов. Его деймоном была пустынная лисица.

– Это – лорд Наджент, – Пападимитриу указал на последнего из присутствующих. – А это, – обратился он к остальным, – наша гостья, доктор Ханна Релф.

Никого из этих людей, кроме самого Пападимитриу, Ханна раньше не встречала, но Малкольм сразу же узнал бы тех трех джентльменов, которые приезжали в «Форель» и расспрашивали его о монастыре.

– Желаете что-нибудь выпить, доктор Релф? – спросила Ясмин Аль-Каиси.

– Да, благодарю вас. Я бы выпила вина. Белого.

– Скоро ужин, – сообщил Пападимитриу, – но не будем терять время зря. Сегодня вечером, Ханна, можете считать, что перед вами – «Оукли-стрит». Лорд Наджент – директор, Аднан – его заместитель. Все присутствующие работают на «Оукли-стрит» и знают о вашем участии. Нам предстоит разъяснить одну непростую ситуацию, после чего мы обратимся к вам с просьбой о помощи.

– Понятно, – сказала Ханна. – Что ж, я вас очень внимательно слушаю.

– Может, сразу сядем за стол? – предложила миссис Аль-Каиси. – Тогда нам не придется прерываться, чтобы перейти в столовую.

– Отличная мысль, – кивнул Пападимитриу.

– Идите за мной. – Миссис Аль-Каиси провела их в комнату поменьше, служившую столовой. Стол уже был накрыт, но ужинать предстояло одними салатами и холодными закусками – чтобы никому не пришлось вставать и ходить на кухню за горячим.

– Понимаю, что сегодня холодно, – сказала хозяйка дома, – но так будет быстрее, а кое-кому из нас еще нужно успеть на поезд. Прошу, угощайтесь!

– Будем считать, что собравшиеся здесь и есть «Оукли-стрит», – сказал Пападимитриу. – Пусть первым говорит лорд Наджент. Вы, Ханна, конечно знаете, что это наш бывший лорд-канцлер.

– Но здесь я – всего лишь директор «Оукли-стрит», – заметил лорд Наджент. Худой и очень высокий, он говорил необычайно низким голосом. Его деймон-лемур вспрыгнул на пустой рядом с ним, а лорд Наджент продолжал, глядя на Ханну: – Вот уже почти два года, как вы помогаете нам, подбирая толкования к ответам алетиометра. И мы очень вам за это благодарны, доктор Релф. Вы, должно быть, уже догадались, что на нас работают и другие алетиометристы.

– Честно говоря, нет, – призналась Ханна. – Я вообще мало о чем догадываюсь.

– Все это время толкователи из Уппсалы и Болоньи тоже помогали нам советами. Женевский инструмент – в руках Магистериума, а парижане нам не сочувствуют. Еще есть алетиометр в Оксфорде, и насколько нам известно, это все.

– Ну, если сегодня мы с вами и есть «Оукли-стрит», – сказала Ханна, – позвольте спросить: есть ли среди оксфордских толкователей другие агенты «Оукли-стрит», кроме меня?

– Нет. Остальные оксфордские толкователи – обычные ученые, питающие к этому инструменту сугубо научный интерес.

– Если только среди них не затесался агент Магистериума, – заметила Ясмин Аль-Каиси.

Лицо ее при этом оставалось совершенно серьезным, но лорд Наджент улыбнулся.

– Разумеется, этого исключать нельзя, – сказал он. – До сих пор сохранялось некое равновесие, но на прошлой неделе болонская толковательница была убита, а ее алетиометр похитили. Промедли мы хоть немного, и инструмент был бы уже на пути в Женеву.

– Был бы?

– Один наш агент, очень сообразительный малый, выследил убийцу и перехватил инструмент. Его добыча – вон в той коробке, под лампой.

Ханна повернула голову. На столике с гарной лампой лежала обшарпанная деревянная коробка, размером как раз для алетиометра. Ханна едва не вскочила и не бросилась к ней, чтобы осмотреть прибор. Пападимитриу заметил ее порыв.

– Вы сможете осмотреть его после ужина, – пообещал он Ханне. – Насколько мы можем судить, он нисколько не пострадал от всех этих приключений. Но только вы сумеете сказать наверняка.

У Ханны перехватило дыхание. Опасаясь, что голос ее подведет, она промолчала, только сделала еще глоток вина и снова повернулась к лорду Надженту.

– Мы хотим кое-что предложить вам, доктор Релф, – продолжил он. – Так сказать, услуга за услугу. Но цена высока, так что вам, вероятно, захочется все как следует обдумать. И мы, разумеется, ответим на любые ваши вопросы. Итак, мы были бы очень рады, если бы вы оставили пока свою академическую работу и все свободное время посвятили нам, как специалист по алетиометру. Вы получите этот инструмент в единоличное пользование. Мы доверим его вам. Разумеется, никто больше об этом не должен знать. Мы внимательно выслушаем, с какими проблемами вы можете столкнуться, если примете наше предложение. И, естественно, решение остается за вами. А теперь пусть Аднан скажет несколько слов о том, чем объясняется наша просьба и почему это так важно.

– Прежде чем вы начнете, доктор Аль-Каиси, – сказала Ханна, – я хотела бы задать вопрос. Только что лорд Наджент упомянул о Магистериуме так, что я поняла – эта организация и есть наш противник. Кроме того, мне известно, что именно на Дисциплинарном Суде Консистории лежит ответственность за разные… м-м-м… враждебные поступки, вроде убийства того бедняги, который был моим связным. И что в последнее время набрала силу эта отвратительная Лига святого Александра, во многих школах отравляющая отношения между учениками и учителями. Я предполагаю, что все эти явления взаимосвязаны, и рада сознавать, что у меня есть возможность с ними бороться. Но мне хотелось бы знать, кто мы такие? Что такое «Оукли-стрит» и какое именно дело я поддерживаю, работая на нее? Понимаю, мой вопрос покажется вам безнадежно глупым, но до сих пор… одним словом, до сих пор я работала вслепую. Я просто предполагала, что борюсь за правое дело. Как можно быть такой наивной, спросите вы? Ну, вот так. Это не трудно. Надеюсь, доктор Аль-Каиси, я все понятно изложила. Но, возможно, вы и сами собирались мне об этом рассказать, и если так, я прошу прощения.

– В общем, да, собирался, – ответил тот, – но теперь я постараюсь уделить этому особое внимание. – Его деймон, пустынная лисица, передвинулась на стуле, чтобы лучше видеть Ханну, и устроилась поудобнее. – «Оукли-стрит» – это тайная правительственная служба, созданная для противодействия тем организациям, которые вы уже перечислили, и еще нескольким. Мы приступили к работе в 1933 году, накануне Швейцарской войны, когда казалось, что Британия едва ли выстоит против вооруженных сил Магистериума. Но нам это удалось, и не в последнюю очередь – благодаря Службе специальных расследований, которая позднее и получила неофициальное название «Оукли-стрит». Главной ее задачей была защита демократии в нашей стране. А второй – защита свободы мысли и свободы слова. Надо признать, с монархами нам повезло: король Ричард горячо поддерживал нашу деятельность. Директор «Оукли-стрит» неизменно входил в состав Тайного совета, а сам король искренне интересовался, чем мы занимаемся и почему. Его величество, ныне здравствующий король Михаил не проявляет столь пристального интереса… но все же, по-видимому, разделяет взгляды своего деда и оказывает нам хоть и неявную, но весьма существенную поддержку.

– А в парламенте что-нибудь знают об «Оукли-стрит»?

– Совсем немного. Наша деятельность финансируется – не слишком щедро, надо сказать, – из общего оборонного фонда через кабинет министров. При этом в парламенте сформировался теневой кабинет, состоящий из ярых сторонников Магистериума. Уверен, что имена многих из них вы прекрасно знаете. И вот они-то подозревают, что нечто подобное «Оукли-стрит» существует. И с радостью разоблачили бы нас и уничтожили, положив конец нашей работе. Должно быть, от вас не укрылось, что во всем этом есть один глубокий и неприятный парадокс: чтобы защитить демократию, мы вынуждены пользоваться недемократическими средствами. Таково проклятие всех секретных служб. Кому-то удается с этим примириться, кому-то – нет.

– Да, – кивнула Ханна. – Это парадокс. И действительно неприятный. Но давайте еще раз вернемся к инструменту из Болоньи. Правильно ли я понимаю, что на самом деле он принадлежит Болонскому университету?

– Раньше принадлежал, – уточнил лорд Наджент.

– Но с юридической точки зрения? И с моральной?

– Позвольте, я вам объясню, – начал лорд Наджент. – Это еще одна этическая проблема – подобно тому парадоксу с демократией, который упомянул Аднан. Болонским университетом сейчас руководят сторонники Женевы. Наша помощница там работала тайно, как и вы, – и мы подозреваем, что ее разоблачили и убили именно по приказу университетского начальства. Они узнали, чем она занимается, и она поплатилась за это жизнью. И если бы наш агент не вмешался немедленно, болонский алетиометр сейчас уже был бы в Женеве и служил бы нашим врагам.

– О боже, – вздохнула Ханна и сделала еще глоток вина, а затем внимательно обвела взглядом остальных: сухощавого лорда Наджента, во всех манерах которого читалась искушенность опытного политика; Ясмин Аль-Каиси – элегантную и, в то же время, не забывающую проявлять дружелюбный интерес к гостям; Аднана Аль-Каиси, чьи темные глаза смотрели на Ханну с искренним сочувствием; и Пападимитриу, холодного и беспощадного, который с нескрываемым интересом ожидал ее решения.

– Таким образом, болонский инструмент следует считать военным трофеем, – нарушил молчание доктор Аль-Каиси.

– Вы хотите сказать, что мы опять воюем с Женевой? – уточнила Ханна. – Пусть даже и тайно?

– Именно так, – подтвердил лорд Наджент. – И мы просим вам принять более деятельное участие в этой войне. Прекрасно отдавая себе отчет во всех последствиях нашей просьбы.

– Последствиях?..

– Речь идет о вашей безопасности. Ведь алетиометристка из Болоньи погибла, согласившись нам помогать. И мы это понимаем. Так же, как и вы. Однако ее положение с самого начала было гораздо более шатким. Фактически она вела подрывную работу в цитадели врага. А вам мы сумеем обеспечить защиту.

– Что именно вам от меня нужно? Чтобы я работала только на вас и не занималась больше ничем другим?

– Напомните моим коллегам, над чем вы в настоящее время работаете, – сказал Пападимитриу.

Миссис Аль-Каиси между тем поставила перед гостями вазочки с ароматным мороженым.

– Спасибо, – сказала Ханна. – Выглядит восхитительно. А работаю я по двум направлениям. Предполагается, что все то небольшое время, которое мне выделили для работы с бодлианским инструментом, я, как и прочие наши алетиометристы, трачу на исследование спектра значений одного из символов. Я изучаю песочные часы. Всего нас двенадцать человек, каждый занимается одним из тридцати шести символов, и мы регулярно собираемся, делимся результатами, держим друг друга в курсе и так далее. Непосредственно на работу с алетиометром мне отведено пять часов в неделю.

Это то, чем я занимаюсь, так сказать, явно. Официально. Но, как вы знаете, я работаю еще и на «Оукли-стрит». Когда они… то есть, когда вы присылаете мне вопрос, я трачу на него часть времени, выделенного на официальную работу. Сколько-то из тех самых пяти часов в неделю. Но если я перестану продвигаться в исследованиях, ради которых меня вообще подпустили к алетиометру, то очень скоро меня попросят вон из группы и отдадут мое место кому-нибудь другому. Из-за той работы, которую я делаю для вас, я и так очень отстаю от остальных. И это… это обидно.

– Еще бы, – поддержал ее доктор Аль-Каиси. – Но тут есть и свои плюсы. Если остальные уже заметили, что вы отстаете, никто не удивится, если вы, допустим, добровольно откажетесь от работы с бодлианским алетиометром…

– Вы хотите сказать, если я заявлю, что для меня это слишком трудно, и брошу исследования на полпути? – Ложечка для мороженого, звякнув, выпала из ее руки на стол. – Ну… теоретически это возможно. Унизительно – да, но это я уж как-нибудь переживу. Но моя научная карьера…

Ханна взяла ложечку и тут же снова ее уронила.

– Профессор, – повернулась она к Пападимитриу, – ну вы-то должны понимать, что это значит! – Джеспер, разделяя ее возмущение, весь подобрался и ощетинился. – Вы просите меня заняться делом, из-за которого погибла моя предшественница, одновременно своими руками разрушая карьеру, которую я так упорно строила. Вы просите, чтобы я сама отказалась от своих исследований, притворившись, что мне это слишком сложно. Это… Одним словом, согласиться на это было бы неразумно, вы не находите?

Пападимитриу отодвинул вазочку с мороженым, к которому так и не прикоснулся.

– Нахожу, – согласился он. – Но на войне многим приходится поступать безрассудно. А мы с вами на войне, не стоит питать иллюзии на этот счет. Послушайте меня, Ханна: никто, кроме вас, с этим не справится. Я знаю всю оксфордскую группу алетиометристов. Откровенно говоря, мы читали все отчеты – ну, разумеется, тайно. Ваши коллеги компетентны, прилежны и опытны, но вы – единственная, кто по-настоящему талантлив. Только вам удается проникать в скрытые значения символов не по книгам, а напрямую, интуитивно и точно. Может, вы и медлительнее других, но в остальном им всем до вас далеко. Так что насчет карьеры не волнуйтесь.

Ханна почувствовала себя неловко, не вполне понимая, почему. Так и не придумав, что ответить, она съела ложечку мороженого.

– Что касается опасности, – подхватил лорд Наджент, – не стану отрицать: она есть. Вернее, возникнет, если кто-то узнает, чем вы занимаетесь. И особенно если станет известно, что болонский инструмент – у вас. Но я приставлю к вам наблюдателя. За болонской толковательницей мы тоже присматривали и благодаря этому смогли вмешаться так быстро. Хотя и недостаточно быстро для того, чтобы ее спасти. Но там мы были крайне стеснены в средствах. Здесь – совсем другое дело. Вы будете под защитой. И не волнуйтесь, наш наблюдатель не станет вам докучать.

– К тому же, – добавил Аль-Каиси, – вы будете знать, что вносите великий вклад в нашу будущую победу в этой тайной войне. Вы знаете, кто наш враг, и понимаете, за что мы сражаемся. Подумайте о том, что поставлено на кон. Свобода слова, свобода мысли, право беспрепятственно изучать любой предмет, какой мы пожелаем, – все это будет уничтожено, если мы проиграем. Как, по-вашему, стоит ли бороться, чтобы этого не случилось?

– Конечно, стоит! – возмутилась Ханна. – И не нужно убеждать меня в чем-то настолько очевидном! Во что еще мне верить, как не в это? Разумеется, я верю.

Рассердившись, она оттолкнула вазочку, стоявшую перед ней.

– Мы прекрасно это понимаем, – промолвил лорд Наджент. – И, разумеется, понимаем, что своей просьбой ставим вас в чрезвычайно неудобное положение. Но почему бы нам сперва не покончить с этим восхитительным десертом? А затем вы сможете взглянуть на инструмент из Болоньи. Мне было бы очень интересно услышать ваше мнение.

– А сколько вообще существует алетиометров? – спросила Ясмин Аль-Каиси. – Наверное, я должна знать, но, увы, здесь в моем образовании пробел.

Пападимитриу ответил вместо Ханны, у которой рот был занят мороженым:

– Насколько нам известно, пять. Ходят слухи, что есть и шестой, но…

– А почему мы не можем изготовить еще?

– Полагаю, Ханна могла бы рассказать подробнее, но, насколько мне известно, вопрос упирается в тайну сплава, из которого сделаны игла и стрелки. Однако сам прибор – это лишь часть проблемы. Дело в том, что у каждого алетиометра формируется особая связь с одним избранным толкователем. И когда доходит до серьезной работы, нужны двое – прибор и его человек.

– И это лишь одна из множества загадок, которые нам предстоит разгадать, – заметил Аль-Каиси.

Лорд Наджент встал из-за стола и принес Ханне ящичек с потертыми уголками. Похоже, тот был из палисандрового дерева; на крышке виднелся полустертый рисунок, в котором с трудом угадывался какой-то герб.

Ханна подняла крышку и внимательно осмотрела алетиометр, прежде чем вынуть его из выстланного темно-красным бархатом гнезда и поставить перед собой, на белоснежную скатерть. Болонский инструмент оказался толще бодлианского, но его золотой корпус точно так же хранил следы бесчисленных прикосновений и так же ярко сиял в искусственном свете ламп. Тридцать шесть символов были изображены здесь попроще: не разноцветные миниатюры на слоновой кости, а всего лишь безыскусные рисунки черной тушью на белой эмали. Зато они больше походили на знаки исконных философских качеств. В центре шкалы, под иглой и стрелками, красовалась гравюра: солнце в короне лучей.

Ханна почувствовала, как руки сами тянутся к этому новому инструменту, словно к лицу возлюбленного. Оксфордский алетиометр был красивым, богато изукрашенным, и внушал ей огромное уважение и даже благоговейный страх. По сравнению с ним болонский казался кустарным, но каким-то необъяснимым образом подходил ей куда лучше. Он откликнулся с такой готовностью, словно все эти столетия к нему прикасалась только она, Ханна Релф. Словно это под ее руками стерлось золото корпуса и изгладилась насечка с винтов, управляющих стрелками. И как только она это ощутила, больше всего на свете ей захотелось остаться с ним наедине и никогда больше не расставаться.

Ее охватила та расслабленная сосредоточенность, в которой за каждым из тридцати шести символов открывались первые десять-двенадцать уровней толкования, и поставила первую стрелку на изображение ребенка, обозначавшее, среди прочего, самого человека, задающего вопрос. Вторую навела на улей как символ плодотворной работы. Третью – на яблоко, держа в уме тот уровень, на котором оно олицетворяло самый общий вопрос любого рода. Подобрать более точные символы без книг она не могла, но должно было хватить и этого: принять ей предложение «Оукли-стрит» или нет?

Игла тотчас завертелась, и Ханна успела насчитать шесть оборотов, прежде чем та окончательно замерла напротив изображения марионетки. Шестой уровень в спектре марионетки при таком простом вопросе означал всего-навсего «да». Принять.

Ханна подняла голову, сделала глубокий вдох и заморгала, выходя из транса. Остальные молча смотрели на нее.

– Хорошо. Я согласна, – сказала она.

От нее не укрылись облегчение и радость, отразившиеся на лицах всех присутствующих. Даже Пападимитриу заулыбался, как мальчишка при виде долгожданного подарка. Вот только Ханна не стала говорить им, как охотно откликнулся инструмент на ее руки и что оксфордский алетиометр никогда не вел себя так послушно.

Впрочем, подумав об этом, она тут же увидела новую проблему.

– Но есть одно «но».

– Какое? – спросил Пападимитриу.

– С бодлианским алетиометром я могла нормально работать только потому, что в библиотеке есть все необходимые книги с толкованиями глубоких уровней. В памяти я могу удержать от силы дюжину уровней для каждого символа, не больше. Если я покину исследовательскую группу, то больше не смогу пользоваться книгами: библиотекари заподозрят, что у меня есть доступ к другому алетиометру. А без книг от меня будет мало проку.

Все взоры устремились на Пападимитриу. Откуда-то потянуло ароматом кофе.

– На первый взгляд, это и впрямь большая проблема, – согласился Пападимитриу. – Но раздобыть нужные книги не составит особого труда, это вам не алетиометр. Я сам займусь этим и постараюсь собрать все, что вам может понадобиться.

– Если пройдет слух, что вы скупаете такие книги, найдутся люди, которые сумеют сложить два и два, – возразила Ясмин. – Там недавно пропал алетиометр, а тут оксфордский профессор начинает охоту за книгами, которые…

– Это будет не тут, – перебил Пападимитриу. – Это будет и тут, и там, и сям. Насчет этого не волнуйтесь.

– Можно пустить в ход зеленую бумагу, – добавил лорд Наджент, принимая из рук миссис Аль-Каиси чашку кофе.

– Зеленую бумагу? – переспросила Ханна.

– Ложные слухи. Когда «Оукли-стрит» только начинала свою деятельность, ложные планы записывали на зеленой бумаге, чтобы не путать с настоящими. Традиция исчезла, но выражение осталось. Одним словом, можно распустить слух, что мы уже нашли пропавший инструмент и он у нас. Или что нам удалось сделать новый алетиометр, или даже несколько. Зеленая бумага – очень полезная штука.

– Все понятно, – кивнула Ханна. – Но разрешите, я снова вернусь к прозе жизни?

– Будьте так любезны.

– Мне понадобится какой-то источник дохода. Конечно, я могла бы вернуться к преподаванию, но тогда у меня останется не так уж много времени на работу для «Оукли-стрит».

– С этим я разберусь, – пообещал лорд Наджент. – Например, вы получите наследство от дяди, с которым были едва знакомы. Или что-нибудь в этом роде. Мы, конечно, не богачи, но с голоду умереть вам не дадим.

– Очень на это надеюсь, – отозвалась Ханна.

Только сейчас она заметила, что пальцы ее до сих пор поглаживают корпус алетиометра. Сделав над собой усилие, она убрала руки от инструмента и взяла чашку с кофе.

– И еще кое-что насчет прозы жизни, – подала голос Ясмин Аль-Каиси. – У вас дома есть сейф?

– Нет, – ответила Ханна и рассмеялась. – У меня нет ничего ценного.

– Теперь есть. Через два-три дня к вам приедут и установят какое-нибудь новое оборудование… Ну, например, котел центрального отопления. Разумеется, это будет не котел, а сейф. И как только его привезут, пожалуйста, храните алетиометр в этом сейфе.

– Я поняла, – кивнула Ханна, а про себя подумала: «Надо будет сказать, чтобы поставили его на втором этаже – на случай наводнения». И эта мысль тут же потянула за собой следующую. – Скажите, лорд Наджент, а есть среди агентов «Оукли-стрит» кто-нибудь по имени Фардер Корам?

– Нет, – ответил он.

«Любопытно, – подумала Ханна. – Кто-то из них врет, и, сдается мне, это лорд Наджент. Ну да ничего, можно будет спросить алетиометр».

– А Жерар Боннвиль? – спросила она вслух. – Он имеет какое-то отношение к нашему делу?

– Физик Боннвиль?

– А он физик? Не знала. У него деймон – гиена без ноги.

– Он был ведущим исследователем по проекту Русакова. Ну, знаете, Пыль и все в этом роде. А потом сбился с пути, попал в тюрьму. Кажется, за преступление на сексуальной почве. А откуда вы о нем знаете?

– Насколько я поняла, он сейчас в Оксфорде. Побывал в трактире у отца Малкольма, и Малкольм о нем упомянул. Но вот еще вопрос: как мы будем поддерживать связь? Прежним способом?

– Нет, – сказал Пападимитриу. – Нам с вами нужно условиться о регулярных встречах и придумать для этого убедительную причину. Ну вот, например: в качестве независимого исследователя, которым вы теперь станете, вы советуетесь со мной по поводу книги, которую собираетесь написать. И мы встречаемся, чтобы поговорить о ваших исследованиях. Что-нибудь в этом роде. Что вы обычно делаете в субботу после обеда?

– Работаю дома.

– Приходите в Иордан к шести часам.

– Хорошо.

– А не могли бы вы приступить к работе прямо сегодня? – спросил лорд Наджент.

– Почему бы и нет? Теперь, когда у меня есть инструмент…

– Меня интересует ребенок из монастыря. По какой-то причине наши противники считают, что эта девочка имеет огромное значение, но мы не знаем, почему. Вы сможете задать об этом общий вопрос или понадобятся более точные формулировки?

– И то, и другое, но чем конкретнее вопрос, тем больше требуется времени.

– Тогда задайте общий. Нам необходимо знать, почему этот ребенок так важен. Если удастся хоть немного прояснить дело, вы нам очень поможете.

– Сделаю все, что смогу.

– И еще одно, – продолжал лорд Наджент. – Ваш юный друг, этот мальчик из трактира… Мэтью, или как его там?

– Малкольм Полстед.

– Малкольм. Мы бы не хотели подвергать его опасности, но он может оказаться очень полезен. Не теряйте с ним связи. Можете рассказывать ему все, о чем он сумеет молчать. И поручайте ему все, что сочтете нужным.

И тут произошло нечто странное. Что-то неуловимо изменилось… Что именно – Ханна не поняла, но ей показалось, будто все здесь, кроме нее, посвящены в какую-то тайну, и не хотят смотреть ей в глаза. Не могло же это случиться из-за слов лорда Наджента? Вроде бы, он ничего такого ужасного не сказал… Или она что-то упустила?

Но все уже встали из-за стола и начали прощаться, благодарить хозяев дома, искать свои пальто. Ханна положила алетиометр в ящичек из палисандрового дерева и направилась домой.

– Что это было, Джеспер? – спросила она, уже поворачивая на Вудсток-роуд.

– Они поняли, что он имел в виду, и им это не понравилось.

– Ну, это я и сама заметила. Хотелось бы знать, в чем там дело.

Глава 14. Леди с обезьяной

Когда на следующий день Малкольм явился в монастырь, все сестры были страшно заняты – готовились к пиршеству святой Схоластики. Ну, на самом деле это был не совсем пир, как объяснила в прошлый раз разочарованному Малкольму сестра Фенелла: праздник праздником, но означал он скорее долгие службы в часовне, чем ломящиеся от снеди столы в трапезной.

Никто не ожидал, что Лира станет молиться и петь псалмы вместе с сестрами, но и одну ее, понятное дело, оставлять было нельзя, пока эти самые псалмы, а с ними молитвы и гимны станут возноситься в бесконечность, так что сестру Фенеллу освободили от славословий мертвой святой и отправили присматривать за младенцем, а заодно и готовить вечернюю трапезу.

Малкольм вошел в кухню, как раз когда пожилая монахиня ставила в печь рагу из ягненка. Пантелеймон, деймон малышки, жизнерадостно зачирикал, и Малкольм пододвинулся поближе, чтобы Аста могла сесть на краешек колыбели и устроить спектакль, превращаясь в одну за другой во всех птичек, каких только знала, а Лира с Пантелеймоном хохотали как сумасшедшие, словно это было самое смешное зрелище на свете.

– Мы тебя целый день не видели, а то и два, Малкольм, – заметила сестра Фенелла. – Чем ты занимался?

– Куча дел была! Сестра Фенелла, а можно мне после службы повидаться с сестрой Бенедиктой?

– Только ненадолго, милый. День у нас сегодня суматошный. Может, я сама ей передам, что тебе нужно?

– Ну… Мне, видите ли, надо ее предупредить… но я могу предупредить и вас, потому что это вас всех касается.

– Вот так так! И о чем же ты должен нас предупредить?

Она села на табуретку и пододвинула к себе ближайший капустный кочан. Малкольм задумчиво смотрел, как она неторопливо шинкует капусту старым ножом, откладывая верхние листья и кочерыжку для супа, как берет новый кочан…

– Вы же знаете, что река сейчас стоит высоко? – сказал он. – Все думают, что теперь-то уж, когда дожди кончились, уровень воды спадет, да только дожди скоро вернутся, а река разольется так, как уже дано не разливалась.

– Неужто правда?

– Да. Мне это один цыган сказал. А уж цыгане-то реки знают, они всю воду в Англии знают. Я просто хотел сказать сестре Бенедикте, чтобы она тут все безопасно устроила, и особенно позаботилась о Лире. У вас на этом берегу земля низкая. Я сказал папе, и он велел вам передать, что вы, если что, можете перебраться к нам, в «Форель»… Только там, наверное, место для вас недостаточно святое.

Сестра Фенелла рассмеялась и всплеснула старыми, покрасневшими руками.

– Я уже много кому сказал, – продолжал Малкольм, – да только никто мне не верит. Хорошо бы вам тут у себя завести несколько лодок. Если бы вы могли плавать, вам и потоп бы был нипочем, а так…

– …нас всех просто смоет. Но я бы на твоем месте не беспокоилась, юный Малкольм. Был у нас большой паводок – вот не далее как лет пятьдесят назад, я еще послушницей была, – так весь сад тогда под водой стоял, а вода все прибывала и прибывала, пока не затопила первый этаж дюйма на три, а то и четыре. Я думала, что это чудесное приключение, но монахини постарше расстроились и испугались, так что я помалкивала. Конечно, у меня тогда столько забот не было, да и вода быстро спала… В общем, не стоит слишком уж волноваться: все, что с нами случается, обычно случалось и раньше, а мы милостью Божьей все еще тут.

– У меня есть еще кое-что для сестры Бенедикты… – сказал Малкольм. – Но, наверное, это до завтра подождет. А мистер Тапхаус сегодня тут?

– Я его не видела. Но слышала, что он вроде приболел.

– Ох. Мне ему тоже надо кое-что сказать. Может, пойти проведать его? Да только я не знаю, где он живет.

– Я тоже.

– Ну, значит, придется все-таки добраться до сестры Бенедикты. Когда у них там служба закончится?

Оказалось, что длинная служба завершалась минут через двадцать, а потом сестрам полагался час на отдых, занятия гимнастикой, работу в саду или вышивание, и лишь затем начиналась трапеза. Малкольм решил с пользой потратить это время и поучить Лиру говорить.

– Ну, Лира, слушай. Я – Малкольм. Это совсем просто. Давай, попробуй. Мал-кольм.

Малышка с серьезным видом уставилась на него. Пантелеймон превратился в крота и зарылся в одеяла. Аста расхохоталась.

– Хватит смеяться! – возмутился мальчик. – Давай, Лира. Мал-кольм.

Девочка нахмурила лобик и пустила слюни.

– Рано или поздно, у тебя получится, – пообещал Малкольм, промокая ей лицо полотенцем для чайных чашек. – Давай попробуем еще. Ас-та.

Лира опасливо посмотрела на него и ничего не сказала.

– Все равно она для своих лет очень развита, – сказал Малкольм. – Ее деймон превратился в крота, это очень умно! Откуда они вообще про кротов знают?

– Этого тебе никто не скажет, – отозвалась старая монахиня. – Один Господь Всемогущий знает ответ, но это и не удивительно, раз уж он сам все это и сотворил.

– А я помню, как был кротом, – вставил вдруг Герейнт, ее старый деймон, который обычно молчал и только наблюдал за происходящим, чуть склонив набок голову. – Когда я пугался, всегда превращался в крота.

– Но откуда ты узнал о кротах? – спросил Малкольм.

– Ты просто чувствуешь себя как-то кротовато, – объяснила Аста.

– Гм-м, – сказал Малкольм. – Ой, смотрите, он опять вылез.

Из одеял показалась головка Пана – уже не кротовая, а кроличья. Он держался как можно ближе к Лире, потому что так чувствовал себя в безопасности, но было видно, что ему очень любопытно.

– А знаешь что, Лира? – сказал Малкольм. – Ты можешь научить Пана говорить «Мал-кольм».

Малышка и ее деймон что-то неразборчиво и настороженно залопотали. Тогда Аста превратилась в обезьянку и встала на руки, и она оба снова засмеялись.

– Что ж, хоть ты и не умеешь разговаривать, зато умеешь смеяться, – заметил Малкольм. – Ничего, скоро и говорить научишься. А вот сестра Фенелла – это ты можешь сказать? А? Сес-тра Фе-нел-ла?

Девочка повернулась к старой монахине и широко улыбнулась, а ее деймон превратился в белку, совсем как Герейнт, и весело зацокал.

– Какая же она умная! – восхитился Малкольм.

Тут из коридора донеслись голоса, и дверь в кухню отворилась, пропуская сестру Бенедикту.

– А, Малкольм! Я как раз хотела поговорить с тобой. Хорошо, что ты здесь. У нас все в порядке, сестра?

Она на самом деле имела в виду, все ли в порядке с Лирой, но ответа слушать почти не стала. Другая монахиня, сестра Катарина, пришла присмотреть за младенцем, пока сестра Фенелла пойдет в часовню помолиться, – так, по крайней мере, решил Малкольм. Сестра Катарина была юная и хорошенькая, с большими темными глазами, но какая-то ужасно нервная, и Лира в ее присутствии тоже становилась нервной. Совершенно довольной она была только в обществе сестры Фенеллы.

– Пойдем, Малкольм, – сказала сестра Бенедикта. – Нам надо переговорить.

Кажется, он все-таки ни во что не влип – тогда ее голос звучал бы по-другому.

– Я вам тоже хотел кое-что сказать, сестра, – начал Малкольм, когда за ними закрылась дверь ее кабинета.

– Погоди минутку. Помнишь того человека, о котором ты мне рассказывал? С трехногой гиеной?

– Я видел его прошлой ночью, – сказал Малкольм. – Я был у нас в верхних комнатах, искал кое-что, и увидал, как…

Он описал ночное происшествие. Сестра Бенедикта слушала молча и только хмурилась.

– Сломанный ставень? Нет, он не сломан. Кто-то забыл его закрыть. Ладно, сейчас это неважно. Малкольм, ты видел, как он обращается со своим деймоном? Этот человек совершенно точно душевнобольной. Я хотела сказать, чтобы ты держался от него подальше. Если встретишь его где-нибудь, сразу разворачивайся и уходи. Не вступай с ним ни в какие разговоры. Я знаю, как ты со всеми приветлив. Это большое достоинство, но правильно оценивать людей – тоже добродетель. Этот несчастный не способен здраво рассуждать, и его наваждения могут вредить другим людям, как они уже повредили его деймону… А теперь – что ты хотел мне рассказать? Еще что-то о нем?

– Отчасти. Но еще о том, что скоро будет наводнение. Мне один цыган сказал.

– О, какой вздор! Погода уже переменилась. Не успеешь оглянуться, как наступит весна. Хвала Господу, дожди закончились и больше их не будет.

– Но он мне объяснил…

– Много из того, что говорят цыгане, – чистой воды суеверия, Малкольм. Слушай их вежливо, но думай головой и суди здраво. Все прогнозы Бюро погоды сходятся в том, что ливни уже позади, и опасность паводка миновала.

– Но цыгане знают реки и понимают погоду…

– Спасибо, что передал это предупреждение, но, полагаю, с нами все будет в порядке. Ты что-то еще хотел сказать?

– А с мистером Тапхаусом все в порядке?

– Он немного приболел. Все ставни уже на месте, и я велела ему отдохнуть несколько дней. А теперь ступай, Малкольм. Помни, что я сказала тебе о том человеке.

Спорить с сестрой Бенедиктой было непросто. Но Малкольму и не хотелось спорить. Он просто предупредил ее, как и велел мистер Корам.

Ночью ему снова снились бродячие собаки. Возможно, это даже был тот самый сон: стая собак всех мастей. На сей раз они неслись с бешеной скоростью по голой равнине, стремясь догнать и убить кого-то, кого он не видел. И ему снова это понравилось. Бежать было и страшно, и, в то же время, волнующе. Малкольм проснулся весь в поту и тяжело дыша. Он лежал, тесно прижавшись к Асте, которая, разумеется, видела тот же сон. Мысли о нем не покидали мальчика и позже, когда они оба встали, чтобы идти в школу.

Монахини не вняли его предупреждениям, и Малкольм решил попытать счастья со школьными учителями, но в ответ услышал то же самое: все вздор, суеверия, цыгане ни в чем не разбираются или что-то замышляют, им просто нельзя верить…

– Ну, не знаю, – сказал Малкольм, оставшись с Робби, Эриком и Томом на площадке для игр. – Некоторые просто не хотят, чтобы их предупреждали.

– Что-то не похоже на правду. Я про этот твой потоп, – сказал Робби.

– Река все еще высока, – не согласился Том, старательно поддакивавший всему, что говорил Малкольм. – Даже и дождей-то особых не понадобится, чтобы она…

– А вот мой папа считает: нельзя верить ничему, что говорят цыгане, – самодовольно заявил Эрик. – У них всегда есть второй пол.

– Чего у них есть? – не понял Робби.

– Ну, тайный план, про который никто не знает.

– Не пол, а дно. Не мели чепухи, – отрезал Малкольм. – Какой тут может быть тайный план?

– Понятия не имею, – благонравно сказал Эрик. – На то он и тайный.

– Ты что-то перестал носить свой значок от Лиги, – поддел его Робби. – Бьюсь об заклад, за этим тоже стоит какой-то тайный план.

Эрик в ответ многозначительно отвернул лацкан пиджака: там, под ним, была пришпилена маленькая эмалевая лампа Лиги святого Александра.

– Ты зачем его прячешь? – удивился Малкольм.

– Те, кто достиг второй степени, носят его вот так, – объяснил Эрик. – Нас таких в школе пока немного.

– Когда носишь снаружи, люди хотя бы знают, что ты из этих, – сказал Робби. – А вот так прятать – это подлость, вот.

– Почему это? – совершенно искренне удивился Эрик.

– Потому что когда видишь человека со значком, не станешь при нем говорить то, о чем он сможет донести, – сказал Малкольм. – А когда он его прячет, можешь влипнуть в неприятности и сам не заметить.

– Что это еще за вторая степень? – полюбопытствовал Робби.

– Мне вам рассказывать не велено.

– Да все равно ведь расскажешь, – усмехнулся Малкольм. – Вот на что спорим, расскажешь еще до конца недели?

– А вот и не расскажу, – твердо сказал Эрик.

– А вот и расскажешь, – ответили Робби и Том.

Эрик обиделся и ушел.

После первых впечатляющих успехов влияние Лиги стало устойчивым. Заместитель директора мистер Хокинс, который сразу нашел общий язык с новой влиятельной силой, был утвержден в качестве преемника прежнего директора, который в школу так и не вернулся. Эрик говорил, что мистер Уиллис отправился в специальный лагерь по повышению квалификации, но верили ему примерно столько же, сколько всегда. То есть никто ничего толком не знал. Некоторые из учителей, сразу покинувших школу в знак протеста или получивших настоятельные рекомендации поскорее ее покинуть, вернулись назад – кто мрачный, а кто и пристыженный. Другие исчезли бесследно, их пришлось заменить. Настоящая власть в школе теперь принадлежала в целом неназываемой, в общем неописуемой и как бы даже несуществующей группе старших учеников, образовавших первое и самое влиятельное ядро Лиги. Они каждый день встречались с мистером Хокинсом, а назавтра об их решениях и приказах объявляли всей школе на утреннем собрании. Как-то само собой подразумевалось, что каждое такое заявление и есть мнение самого Господа, а непослушание или протест приравнивались к богохульству. Многие школьники оглянуться не успели, как уже влипли в неприятности. Впрочем, оглядываться школа научилась очень быстро.

Участников этой полутайной группы опекали и наставляли несколько взрослых. По слухам, у них был статус особых комендантов. Они никогда не выступали на собраниях, не вели занятий и почти никогда не говорили с учениками. Вместо этого они патрулировали коридоры, делали какие-то записи, а учителя относился к ним с подчеркнутым подобострастием. Никому из детей не сказали, как их зовут или чем именно они занимаются в школе, – все это будто бы и так было ясно и в дополнительных разъяснениях не нуждалось.

Примерно половина школы вступила в Лигу. Из этой половины несколько человек из нее все-таки вышли, а из не вступившей половины несколько человек передумали и все-таки в Лигу вступили. Ту женщину, которая приходила рассказывать им о новой организации, в школе больше не видели; в газетах тоже не было ни слова. Можно было полдня провести в школе и ничего о Лиге не услышать, но каким-то непостижимым образом о ней знали все, словно она была тут всегда, и было бы странно и даже ненормально, если бы школу не пронизывал ее чарующий и одновременно пугающий дух. Занятия шли своим чередом, хотя каждый урок теперь начинался с молитвы. Картины, которые раньше висели в классах и коридорах – в основном репродукции знаменитых полотен или изображения исторические сцен, – теперь заменили плакатиками жутких расцветок с цитатами из Библии. Мало кто рисковал открыто хулиганить – драк на площадке стало в разы меньше, – но все теперь ходили какие-то виноватые.

В субботу Малкольм вывел «Прекрасную дикарку» на воду – впервые с того дня, как мистер Корам ее вернул. Все оказалось так, как он и обещал: лодка стала более прочной и послушной и скользила по воде лучше прежнего. Малкольм был в восторге: теперь можно целые мили грести, не уставая, и приставать к берегу где угодно, оставаясь почти незамеченным – и вообще чувствовать себя на реке таким свободным, как никогда раньше.

– Когда нам понадобится большая лодка, – сказал он зимородку-Асте, которая уселась рядом с ним на планшир, – мы пойдем к тому лодочнику-цыгану, и он нам ее сделает.

– А как мы его найдем? И во сколько нам это обойдется?

– Не знаю. Можно спросить мистера Корама.

– А его самого мы где найдем?

– И этого я не знаю. Может, он шпион, – сказал Малкольм, помолчав. – Я имею в виду, эта «Оукли-стрит»…

Аста не ответила, она таращилась на мелких рыбешек. Они уже вышли в большой канал, где вода тоже стояла высоко, но была спокойнее, чем в реке. Малкольм чувствовал, что Асте хочется поскорее нырнуть и поймать рыбку, и безмолвно подначивал ее, но та робела.

Он привязал каноэ где всегда, лавочник пообещал присмотреть за ним, и вскоре они уже вышли на Крэнэм-стрит.

– А это что такое? – воскликнула Аста, как только они завернули за угол.

Огромный газомотор стоял прямо перед домом доктора Релф. Малкольм остановился поглазеть на него.

– У доктора Релф гости, – заметила Аста, превратившись в галку.

– Нам, наверное, лучше подождать.

– А ты не хочешь посмотреть, кто там?

– Хочу. Но не хочу мешать.

– Это они нам мешают, – заявила Аста. – И ждет она нас. Мы всегда к ней приходим в это время.

– Нет, у меня такое чувство…

Ему стало как-то неуютно от великолепия машины. Доктору Релф оно не слишком подходило. Но вообще-то Аста была права: их там ждали.

– Нужно быть вежливыми и смотреть во все глаза, – сказал Малкольм. – Как настоящие шпионы.

– А мы и есть шпионы, – сказала Аста.

Рядом с машиной отдыхал шофер с короткой трубкой в зубах. Пока Малкольм звонил в дверь, тот с любопытством на него поглядывал.

Доктор Релф открыла. Вид у нее был слегка обеспокоенный.

– Мы можем зайти попозже, если… – начал было Малкольм, но она решительно покачала головой.

– Нет, Малкольм, входи, – сказала она.

– И будь осторожен, – проворчал Джеспер так тихо, чтобы услышали только они.

– Моя гостья уже уходит, – добавила доктор уже громче.

Малкольм переступил через мешки с песком. Аста превратилась в зарянку, но тут же опять стала галкой. Мальчик то же чувствовал себя неуверенно, но когда Аста нарядилась в пыльно-черные перья, подумал: «Вот так и оставайся», – а сам постарался выглядеть приветливым и немного бестолковым. Это лучше всего, когда не получается стать совсем незаметным.

И он не ошибся. В гостиной доктор Релф сказала:

– Миссис Колтер, это мой ученик, Малкольм. Малкольм, поздоровайся с миссис Колтер.

Имя гостьи ударило в него, будто пуля. Это мать Лиры. Миссис Колтер оказалась самой прекрасной леди, какую он только видел: молодая, золотоволосая, с милым выражением лица, одетая сплошь в серый шелк. Ее духи – совсем легкие, скорее призрак запаха, чем настоящий аромат, – пели о солнце, тепле и юге. Она улыбнулась ему так приветливо и дружелюбно, что он вспомнил тот странный момент с Жераром Боннвилем. И эта женщина не хотела иметь ничего общего со своим ребенком! Впрочем, этого ему знать не полагалось, и ничто в целом свете не заставило бы его признаться, что ему вообще известно о ребенке.

– Здравствуй, Малкольм, – она протянула ему руку. – Чему же тебя учит доктор Релф?

– Истории идей, – ответил Малкольм.

– Лучшего учителя и придумать нельзя.

Ее деймон привел его в замешательство. Это была обезьяна с длинным золотистым мехом, самец, и если в его черных глазах и было какое-то выражение, то его можно было описать только словом «непостижимое». Животное сидело совершенно неподвижно на спинке ее кресла, и Аста, которая обычно вежливо подлетала поздороваться, осталась на плече у Малкольма – таким отталкивающим и страшным показался ей этот деймон.

– А вы тоже ученый, миссис Колтер? – поинтересовался Малкольм.

– Да, но всего лишь любитель. Как же тебе удалось заполучить такого чудесного учителя, как доктор Релф?

– Я нашел книжку, которую она потеряла, и принес. Теперь я беру у нее книги почитать, а потом мы их обсуждаем.

Он сказал это вежливым и безразличным голосом, каким говорил с малознакомыми посетителями в «Форели». Малкольм надеялся, что она не спросит, где он живет, – вдруг она знает, где прячут Лиру. Впрочем, ему ведь говорили, что ребенком она совершенно не интересуется? Возможно, она ничего о нем не знает и ей вообще все равно.

– И где же ты живешь? – спросила леди.

– В Сент-Эббе, – ответил он.

Это был район в южной части города, и Малкольм сам поразился, как спокойно это прозвучало.

Золотая обезьяна шевельнулась, но ничего не сказала.

– А чем ты хочешь заниматься, когда вырастешь?

Все взрослые спрашивают это у детей, но Малкольм почему-то ждал вопросов поинтереснее.

– Не знаю пока. Может, с лодками работать буду. Или на железную дорогу пойду.

– Уверена, история идей там тебе очень пригодится, – заметила она с любезной улыбкой.

Это был сарказм. Малкольму он не понравился, и он подумал, что ее неплохо бы проучить.

– А я недавно встретил одного вашего друга, миссис Колтер, – сказал он.

Аста заметила, как Джеспер широко раскрыл глаза. Миссис Колтер снова улыбнулась, но уже совсем по-другому.

– Вот как? Интересно, и кого же?

– Я не знаю, как его зовут. Он приходил к нам в паб и говорил о вас. У него еще деймон – трехногая гиена.

Она была совершенно потрясена. Это заметил Малкольм, это заметила Аста, и доктор Релф с Джеспером тоже, хотя леди почти ничем себя не выдала. Только золотая обезьяна наклонилась вперед и положила руки ей на плечи, да легкий румянец совсем сбежал с ее щек.

– Удивительно! – сказала миссис Колтер самым спокойным на свете тоном. – Я уверена, что не знаю такого человека. Что это был за паб?

– «Герб лодочника».

Такого паба в городе точно не было, он это точно знал.

– И что же он обо мне говорил?

– Только что он ваш друг и собирается скоро с вами встретиться. Вряд ли ему поверили. Он ведь никогда раньше к нам не заходил, и его никто не знает.

– Ты, наверное, много времени проводишь, болтая в баре с незнакомцами?

Краска вернулась на ее щеки, но теперь на скулах, там, где раньше разливался нежный румянец, появилось по маленькому яркому пятнышку.

– Да нет, просто помогаю там по вечерам, – ответил Малкольм, стараясь чтобы его голос звучал как можно спокойнее. – Люди всякое говорят, я много чего слышу. Если он еще зайдет, сказать ему, что я вас видел и вы его не знаете?

– Лучше ничего не говори. И всякий вздор тоже не слушай. Думаю, доктор Релф со мной согласится.

Малкольм перевел взгляд на доктора Релф, которая слушала их, широко раскрыв глаза. Потом она моргнула, очнулась и сказала:

– Я могу еще чем-то вам помочь, миссис Колтер?

– Не сейчас, – ответила леди.

Золотая обезьяна уже перебралась к ней на колени и уткнулась лицом в волосы, словно о чем-то шептала ей на ухо. Миссис Колтер машинально погладила ее, а та повернулась и уставилась на Малкольма своими бездонными глазами. Тот совершенно безмятежно посмотрел в ответ, хотя никакого спокойствия не чувствовал. Если у этой обезьяны есть имя, ее должны звать «Зло», подумал он.

Миссис Колтер сгребла своего деймона в охапку и поднялась, что-то нашептывая ему, а потом протянула руку доктору Релф.

– Так мило, что вы согласились принять меня без предварительной договоренности, – сказала она и повернулась к Малкольму.

– До свиданья, Малкольм.

Руки ему она не подала.

Доктор Релф проводила ее до двери, помогла надеть меховое манто и помахала на прощание. В окно Малкольм видел, как шофер при ее появлении вытянулся по струнке и засуетился вокруг автомобиля.

– И зачем, позволь спросить, ты это сказал? – спросила доктор Релф, когда великолепное авто отъехало.

– Я не хотел ей говорить, где живу.

– Но человек с гиеной! Ради бога, о чем ты только…

– Я хотел посмотреть, что будет.

– Малкольм, это было очень опрометчиво.

– Да. Но я ей не доверяю. Я хотел ее встряхнуть и подумал, что это наверняка сработает.

– И это сработало. Но давай-ка разберемся. Тот человек действительно что-то говорил о миссис Колтер? Он сказал, что дружит с ней?

Малкольм честно повторил все, что Элис сказала ему о Боннвиле.

– Я просто подумал, – сказал он, – если у нее какие-то дурные намерения в отношении Лиры, ее это слегка припугнет.

– Если кого припугнуло, так это меня, – возразила доктор Релф. – Мне срочно нужна чашка чаю. Идем на кухню.

– Зачем она вообще приходила? – поинтересовался Малкольм, усевшись на табуретку.

– Расспросить о Лире, – призналась доктор Релф.

– Ого! И что вы ей сказали?

– Странный вышел разговор. Она почему-то решила, что я как-то связана с ребенком. Это и правда так, но только косвенно, через тебя. Очень похоже… – Она замолчала, будто пораженная внезапной мыслью; чайник завис в воздухе, – …как будто она узнала об этом с помощью алетиометра. Да! Именно такое частичное знание получаешь, если торопишься или не слишком хорошо умеешь обращаться с инструментом. Ей было очень интересно, где находится ребенок, и что-то подсказало ей, что я могу это знать.

– Но вы же не…

– Конечно, нет. Конечно, нет! Она начала расспрашивать про оксфордскую группу по изучению алетиометра и… о всяком другом. Но очень вежливо, по-светски, словно это все не важно. Потом перешла к ребенку, которого держат где-то в Оксфорде или под Оксфордом – и снова так, будто ей это любопытно, но не более того. Хотя для нее это было еще как важно: Джеспер следил за ее деймоном. Тот так схватился за спинку ее кресла, что у него пальцы побелели.

Погрузившись в раздумья, она поставила чайник на плиту и взяла жестянку с чаем. Малкольм молча наблюдал за ней.

Доктор Релф тоже молчала, пока они не уселись с чаем у камина.

– Малкольм, – сказала она, наконец, глубоко вздохнув. – Я хочу рискнуть и сказать тебе кое-что, чего говорить не должна. Ты сможешь сохранить все в тайне? Понимаешь, насколько это важно?

– Да, вполне.

– Еще бы ты не понимал. Я ужасно боюсь подвергнуть тебя опасности и не понимаю, что для тебя опаснее: знать или не знать.

– Наверное, опаснее не знать.

– Вот и я так думаю. Дело в том, что я покинула группу по изучению алетиометра.

– Почему?

– Мне дали шанс заняться кое-чем другим. Поработать с другим алетиометром, самостоятельно.

– Я думал, их не так-то много.

– Один внезапно освободился.

– Вот это удача!

– Не знаю. Возможно. Думаю, именно это в том числе и пыталась выяснить миссис Колтер: есть ли у меня алетиометр.

– Значит, она шпион?

– Думаю, да. Той, другой стороны.

– Но вы же ей не сказали? Скрыли, что работаете с ним?

– Надеюсь, мне это удалось. Этот ее деймон… по его лицу ничего нельзя прочесть.

– Вообще-то он был потрясен, когда я сказал про Жерара Боннвиля.

– Да. И она тоже. Не уверена, что тебе стоило это делать.

– Тогда бы мы ничего не узнали.

– Чего не узнали бы?

– Что она его знает. Помните, я говорил про сломанный ставень в монастыре, и что там был человек, который бил своего деймона?

– Да.

– Ставень не был сломан. Сестра Бенедикта сказала, кто-то забыл его закрыть.

– А вот это уже интересно. Уж не оставил ли его кто-то открытым намеренно?

– Об этом я как раз и думал, – сказал Малкольм. – Только вот не знаю, кто бы на такое пошел.

Доктор Релф поставила чашку на каминную решетку.

– Малкольм, ты же никому не скажешь про алетиометр?

– Никому! – Он даже удивился, что она спрашивает.

– Я и не думала, что скажешь. Но это очень серьезно.

– Конечно же, я никому не скажу.

Доктор Релф подошла к окну. Малкольм съел печенье и спросил:

– Доктор Релф, а могу я вас спросить: что вы делаете с алетиометром? То же, что делали в группе?

– Нет, не то же самое. Те, кто мне его дал, хотят в том числе узнать о Лире.

– А что они хотят о ней узнать?

– Она очень важна, но они не понимают, почему… А еще они хотят выяснить кое-что о Пыли.

Она так и стояла спиной к нему. Малкольм чувствовал, что ей не очень-то хочется отвечать на его вопросы, но еще один, последний, он просто обязан был задать.

– «Они» – это «Оукли-стрит2?

Доктор Релф обернулась. Небо за окном потемнело, и выражение ее лица он разглядеть не смог. Комнату теперь освещали только угли в камине.

– Да, – коротко сказала она. – Но об этом никому нельзя говорить, помнишь?

– Помню. Ладно, я больше не буду задавать вопросов.

Она снова отвернулась к окну.

– Кажется, твой цыган оказался прав: снова собирается дождь. Давай закругляться, а не то ты насквозь промокнешь. Иди, выбери себе парочку книг.

Малкольм видел, что она встревожена, и не хотел путаться под ногами, поэтому быстро нашел себе детектив и книгу про Китай и простился.

Теперь, когда сейф был установлен и разрыв с группой алетиометра завершился, Ханна, наконец, спросила профессора Пападимитриу о том странном моменте в самом конце ужина, когда на нее никто не смотрел и атмосфера внезапно изменилась.

Пападимитриу объяснил. Временами «Оукли-стрит» и прочим секретным службам приходится опускаться до шантажа, чтобы переманить агента на другую сторону. Вот и сейчас у них на примете оказался такой агент, который питал сексуальный интерес к совсем юным мальчикам.

Стоило ему это сказать, как Ханна поняла, в какую ловушку попалась, и в отчаянии вскричала:

– Нет! Вы не можете… только не Малкольм!

– Ханна…

– Я этого не допущу! Думаете, его можно использовать как… не знаю – как приманку, как искушение? И что потом? Вы ворветесь в комнату и поймаете мужчину с поличным? Или еще что похуже? Установите тайную камеру и сделаете фотограммы? Вы серьезно хотите впутать в это Малкольма? Какая гадость! Лорд Наджент сказал, что мальчику не будет угрожать опасность, и я поверила! Боже, какая же я дура!

– Ханна, он не подвергнется ни малейшей опасности! Все будет очень быстро. Он даже не поймет, что происходит. Мы об этом позаботимся. Мальчик слишком ценен, чтобы им рисковать.

– А я сказала, что не допущу этого. Никогда! Я лучше отдам назад этот алетиометр и забуду, что вообще когда-то имела с вами дело.

– Это было бы…

– И вы ждали, пока я стану по-настоящему предана делу, чтобы сказать мне об этом. О, теперь я вижу, преданности чему вы от меня хотели!

– Возвращайся, когда успокоишься, – сказал он.

Нет, конечно, она сделает все возможное, чтобы уберечь Малкольма. Лорда Наджента Ханна теперь тоже увидела в новом свете: под аристократическим обаянием и дружелюбием скрывалась безжалостность. Что она может сделать? Только задать вопрос алетиометру и постараться узнать как можно больше, глядя на прыжки серебряной иглы. И, как всегда, чем глубже она погружалась, тем больше возникало вопросов.

А вечером дождь пошел еще сильнее.

Глава 15. Садовый сарай

Вечером Малкольм отправился в монастырь – проверить, не выздоровел ли мистер Тапхаус, но мастерская была заперта, и свет не горел. Зато на кухне его ожидал сюрприз: на месте сестры Фенеллы стояла Элис и месила тесто.

– О… – только и смог сказать Малкольм.

Элис, как обычно, презрительно на него посмотрела и ничего не сказала.

– Здравствуй, Малкольм, – раздался слабый, задыхающийся голос сестры Фенеллы. Старая монахиня сидела у плиты, рядом с колыбелькой Лиры, и выглядела неважно. – Элис пришла помочь нам.

– А, хорошо, – сказал Малкольм. – А как Лира?

– Крепко спит. Вот, посмотри.

Лира лежала, уткнувшись в шерсть своего деймона-котенка, но как только Аста слетела на край колыбели, Пантелеймон проснулся и свирепо зашипел. Разумеется, Лира сразу проснулась и заревела во всю мочь младенческих легких.

– Все хорошо, Лира, – попытался успокоить ее Малкольм. – Ты ведь нас помнишь? Ну и здорова же ты вопить! Небось, на том берегу слышно.

Аста тоже превратилась в кошечку и спрыгнула в колыбель. Аккуратно, чтобы не дотронуться до Лиры, она схватила котенка-Пана за загривок и легонько встряхнула. К изумлению Малкольма, девочка тотчас умолкла и повернула головку – посмотреть, что происходит. Малкольм рассмеялся, и Лира – вслед за ним, хотя ее глаза еще блестели от слез.

Малкольм был в восторге: надо же, как просто оказалось ее успокоить! И даже Элис как будто заинтересовалась и, подойдя ближе, заглянула в колыбель.

– Маленькая кокетка, – усмехнулась она и снова занялась тестом.

– Нет-нет, – сказала сестра Фенелла. – Просто она уже хорошо знает Малкольма. Да, мое солнышко? Мы уже хорошо знаем Малкольма и Асту, правда?

– Можно ее подержать? – спросил Малкольм.

– Да, пожалуй, все равно ее уже скоро пора кормить. Сможешь поднять ее сам?

– Легко, – сказал Малкольм, и пока Аста отвлекала котенка, шутливо валяя его по одеялу, наклонился и подхватил малышку на руки.

На этот раз Лира не испугалась и не заплакала. Малкольм подтащил ногой табуретку, сел рядом с сестрой Фенеллой и посадил Лиру себе на колено. Девочка завертела головой, а потом ее ручка потянулась ко рту.

– Она так проголодалась, что хочет съесть саму себя! – воскликнул Малкольм, глядя, как сосредоточенно Лира сосет большой палец.

Сестра Фенелла помешала молоко в кастрюльке, уже стоявшей на огне, и мизинцем проверила, не горячо ли.

– Вот, в самый раз. Малкольм, будь так добр, налей молоко в бутылочку.

Малкольм отдал ей Лиру и осторожно перелил молоко из кастрюли в чистую бутылочку. Ему хотелось рассказать Элис о сегодняшней встрече с миссис Колтер, но при сестре Фенелле это было невозможно, да и Элис опять держалась так заносчиво, что он не знал, как с ней заговорить.

Сестра Фенелла положила Лиру на сгиб локтя, сама уселась поудобнее и принялась кормить ее из бутылочки. Малкольм смотрел на нее с тревогой: старушка была с ним как обычно мила и приветлива, но щеки ее посерели, а под глазами появились красные круги, и было видно, что она очень устала.

– Я пришел узнать, не поправился ли мистер Тапхаус, – сказал он, снова садясь на табуретку.

– Мы его уже несколько дней не видели. Но, надеюсь, ничего ужасного с ним не случилось. Он дал бы нам знать, если бы сильно заболел.

– Может, решил устроить себе отпуск. Но ведь со ставнями он все закончил, да?

– Да-да. Он настоящий мастер.

– Если вам нужно еще чем-нибудь помочь, вы только скажите! Я все сделаю.

Элис хмыкнула, но Малкольм не удостоил ее даже взгляда.

Некоторое время все молчали; только тесто ритмично шлепалось о доску под руками Элис, и дрова негромко потрескивали в печи, да Лира с явным удовольствием причмокивала резиновой соской, надетой на бутылочку. Впрочем, был еще один звук, хотя Малкольм не сразу догадался, откуда он идет. Потом он прислушался и понял: это дыхание сестры Фенеллы. Та сидела, закрыв глаза и сдвинув брови: каждый вдох давался ей с усилием.

И вдруг Малкольм заметил, что бутылочка – постепенно, очень медленно – выскальзывает из ее руки, а вторая рука, которой сестра Фенелла придерживала Лиру, начинает опускаться – еще медленнее. Так что у него хватило времени крикнуть: «Элис!» – и подхватить малышку, прежде чем старая монахиня рухнула на пол у очага.

Лира возмущенно взвыла, но Малкольм уже крепко держал ее. Он даже успел поймать бутылочку. Элис обняла сестру Фенеллу за плечи и осторожно приподняла, но старушка была в глубоком обмороке. Ее деймон-белка, Герейнт, лежал без чувств у нее на груди.

– Что же нам… – начала Элис.

– Ты держи ее, чтобы она опять не упала, а я пойду и приведу…

– Да, да… иди…

Малкольм встал, держа Лиру на руках. Этого хватило, чтобы малышка умолкла и вновь начала с интересом озираться вокруг, но Малкольм все равно сунул ей в рот бутылочку и вышел в коридор, направляясь к кабинету сестры Бенедикты. Аста в виде кошки следовала за ним по пятам, держа котенка-Пана за шкирку.

Однако в кабинете оказалось пусто. Малкольм растерянно огляделся, как будто сестра Бенедикта могла где-то прятаться, а потом потряс головой.

– Ее тут нет, Лира, – констатировал он. – Ну почему так? Когда надо, ее вечно нигде нет.

Выйдя из кабинета, он заметил в дальнем конце коридора стройную фигурку другой монахини.

– Сестра Катарина! – позвал он.

Молодая монахиня вздрогнула и обернулась. Очевидно, Малкольм напугал ее больше, чем можно было ожидать.

– Что? Что случилось?

– Сестра Фенелла упала в обморок, и нам нужна помощь… Она кормила Лиру, и вдруг…

– О боже! Господи! Что же…

– Позовите сестру Бенедикту, пожалуйста! А потом приходите на кухню, а то мы сами не справимся.

– Да! Да! Конечно!

Сестра Катарина поспешила прочь, громко зовя настоятельницу по имени.

– Вот, Лира, ты видела? Это была сестра Катарина, – сообщил Малкольм. – Она пошла искать сестру Бенедикту. А ты не волнуйся, пей себе молочко. Сейчас мы с тобой вернемся на кухню. Тут, снаружи, жуть как холодно, да?

Элис между тем успела усадить сестру Фенеллу обратно в кресло, но старая монахиня так и не очнулась и дышала шумно и хрипло.

– Пневмония, – сказала Элис, стоя рядом и поддерживая старушку, чтобы та не упала вновь. – То же самое было и с моей ба, когда она ее подхватила.

– Она умерла?

– Вообще да, но не от этого. Вот черт, а ее-то переодеть надо! – Элис нахмурилась, глядя на Лиру, которая явно намеревалась опустошить бутылочку до конца.

– Ну нет, этого я не могу, – быстро сказал Малкольм.

– Понятное дело.

– Ну, я просто никогда не видел, как это делается.

– «Если вам нужно чем-то помочь, я все сделаю», – передразнила Элис.

– Я имел в виду, если надо что-то смастерить. А для этого они не стали бы посылать за плотником, – возразил Малкольм. – Там в кастрюльке молоко еще осталось?

– Да, чуть-чуть. Ну-ка подними ее… так, а теперь давай мне… я все сделаю. А ты налей молоко.

– Ты умеешь обращаться с малышами?

– У меня две младшие сестры. Еще бы я не умела.

И действительно, Элис, похоже, знала что делать. Взяв Лиру на руки, она для начала похлопала ее по спинке, и девочка тут же срыгнула – да так громко, что крошка-Пан от испуга превратился в индюшонка. Малкольм поставил кастрюльку обратно на плиту, чтобы подогреть еще немного.

– Смотри не перегрей, – предостерегла Элис.

– Нет, нет. Я видел, как она делала.

Мизинец у Малкольма был не слишком чистый, так что он сперва как следует его облизал. Убедившись, что молоко теплое, он перелил его в бутылочку, а потом занялся сестрой Фенеллой, которая полулежала в кресле, – устроил ее поудобнее, подсунул подушку под голову. Пока он возился с ней, дверь открылась, и в кухню вошли сестра Катарина и настоятельница.

– Займись ребенком, – велела сестра Бенедикта молодой монахине. Катарина протянула руки к Лире, но Элис воспротивилась.

– Она и у меня сидит спокойно, – сказала она. – Лучше я сама подержу, пока она доест.

– О… ты уверена?..

Элис посмотрела на нее. Малкольм хорошо знал этот взгляд, и ему стало интересно, как отреагирует монахиня. Сестра Катарина явно занервничала, отвела глаза и даже подтолкнула к Элис табуретку, чтобы та могла сесть. Деймон монахини, мопс, отступил и спрятался за ней.

Настоятельница склонилась над сестрой Фенеллой и поднесла к ее носу нюхательную соль. Старушка поморщилась и застонала, но так и не очнулась.

– Может, сбегать за доктором? – предложил Малкольм.

– Спасибо, Малкольм, но доктор не понадобится, – сказала сестра Бенедикта. – Бедняжке просто нужно как следует отдохнуть. Мы отведем ее в постель. А вы молодцы, вы оба. Элис, отдай Лиру сестре Катарине. Займись тестом. А что касается тебя, Малкольм… На сегодня все, спасибо. Ступай домой.

– Если вам что-нибудь еще понадобится…

– Да, если что-то понадобится, я непременно скажу. Доброй ночи.

Малкольм понимал, что настоятельница волнуется из-за сестры Фенеллы, – он и сам волновался. Ну, по крайней мере, за Лиру можно не беспокоиться, подумал он.

Настало воскресенье, и Малкольм сумел выкроить утром время, чтобы сложить в лодку кое-какие припасы – просто на всякий случай, как настойчиво повторяла Аста. Важнее всего был ящик с инструментами, а еще – старая жестянка из-под печенья, набитая всякой всячиной. Под конец он подумал, не взять ли аптечку для первой помощи, – и не взял, потому что аптечки попросту не было. Но, сказал он себе, когда-нибудь надо будет обзавестись.

Как раз когда он закончил, явилась Элис – она обычно приходила на пару часов в середине дня, чтобы помочь во время ланча. Как только они остались на кухне вдвоем, Малкольм спросил:

– Ты сегодня утром сестру Фенеллу видела?

– Нет. Но если бы им был нужен доктор, они бы меня за ним послали.

Тут вошла миссис Полстед, и они умолкли, как будто сговорились держать вчерашнее происшествие в секрете, хотя в том и не было нужды. Малкольм еще вчера рассказал родителям, что случилось, и они тоже удивились, когда узнали, что Элис подрабатывает на монастырской кухне.

– Если она умеет печь хлеб, у меня для нее нашлась бы работа, – сказала мать.

– Наша Элис полна сюрпризов, – заметил отец.

Как только миссис Полстед вышла, Малкольм и Элис заговорили одновременно.

– Помнишь, ты говорила насчет… – начал Малкольм.

– Та, другая монахиня… – сказала Элис и, тут же осекшись, уступила: – Ладно, давай ты первый.

– Помнишь, ты говорила насчет этого Жерара Боннвиля, что будто бы он – отец Лиры?

– Ты что, кому-то рассказал?

– Да ты погоди, послушай!

И Малкольм рассказал Элис о том, как пришел накануне к доктору Релф и застал у нее миссис Колтер.

– Ты же не сказал ей, что он…

– Нет! Конечно, нет. Просто сказал, что он говорит, будто он ее знает. Этого оказалось достаточно. Ее чуть удар не хватил. Так что, я думаю, хотя бы это – чистая правда. Они знакомы.

– А что она там вообще делала?

– Расспрашивала доктора Релф, где держат Лиру.

– Она ей сказала?

– Доктор Релф? Нет, что ты! Она бы ни за что…

У него так и вертелось на языке: «Она ведь шпионка», – но Малкольм вовремя спохватился. Об этом никому нельзя рассказывать. Беда только в том, что говорить с Элис с каждым днем становилось все легче, так что придется все время за собой следить, чтобы не сболтнуть лишнего.

– Она, то есть доктор Релф, сказала, что сама не знает. И вообще она очень удивилась. Миссис Колтер, наверное, пришла к ней, потому что ей так подсказал алетиометр.

– А это еще что такое?

Малкольм пустился в объяснения. Пока он говорил, вернулась мать, но умолкнуть посреди фразы было бы неловко, так что он рассказал все до конца – что такое алетиометр и что он умеет делать. Мать внимательно выслушала.

– Значит, вот чем ты занимаешься в Иерихоне? – спросила она.

– Нет. Это она этим занимается. В Бодлианской библиотеке.

– Чудны дела твои, Господи! Послушай, Элис, ты бы не хотела работать у нас побольше? Нет, не посуду мыть. Я бы тебя пристроила к готовке.

– Не знаю, – сказала Элис. – Может быть.

– Ну, если выкроишь свободную минутку между балами и зваными обедами, дай мне знать.

– Я сейчас работаю на монастырской кухне. Может, им и дальше понадобится моя помощь, если сестра Фенелла разболеется.

– Ну, смотри сама. Так или иначе, здесь для тебя работа найдется.

– Хорошо, – сказала Элис, глядя в лохань с мыльной водой и не поднимая головы.

Мама Малкольма закатила глаза, раздраженно покачала головой и пошла в кладовую.

– Ты начала говорить про сестру Катарину, – напомнил Малкольм.

– Ага. В общем, это она оставила тот ставень открытым. Потому что он ее попросил.

– Что, правда?

– Конечно, правда! Ты что, не веришь мне?

– Да верю, верю. Но она-то его откуда знает?

– Я тебе покажу, – пообещала Элис и больше не добавила ни слова.

Но когда Малкольм уже собирался уходить, Аста подошла поговорить с ее деймоном. Она превратилась в кошку, а деймон Элис – в кота, и они тихонько обменялись парой фраз. Малкольма это удивило, но он промолчал и просто дождался, пока деймоны закончат свой короткий разговор.

– Что он тебе сказал? – шепотом спросил он Асту, когда они уже дошли до бара.

– Чтобы мы пришли в монастырскую кухню часам к восьми. Только и всего. А зачем – не объяснил.

В восемь часов, как было известно Малкольму, в монастыре начиналась вечерняя служба. Значит, все сестры будут в часовне – кроме, наверное, сестры Фенеллы и сестры Катарины, если та останется присматривать за Лирой.

Дождь хлестал как из ведра. С неба не просто капало, а лило сплошными потоками, такие же потоки неслись под ногами, по раскисшей земле. Казалось, во всем мире не осталось ничего твердого: только ледяная вода, от которой негде укрыться. Сказав, что ему надо делать уроки, Малкольм поднялся к себе еще в половине восьмого, – и вот теперь на цыпочках снова прокрался вниз, хотя за яростным шумом дождя, барабанившего по крыше, в двери и окна, его все равно никто не услышал бы.

Он зашел в кладовку, обулся в высокие сапоги и надел непромокаемый плащ и зюйдвестку[19]. Потом направился под навес сбоку от дома и натянул брезент из угольного шелка на каркас, которым недавно обзавелась его «Прекрасная дикарка». «Просто на всякий случай», – сказал он себе.

Затем, сутулясь под бьющим в лицо ветром и крепко прижимая Асту к груди, он с немалым трудом добрался до моста и остановился, глядя на бушующую реку. Сразу вспомнились слова Фардера Корама: в воде кое-что потревожили, и в небесах тоже… Приставив ладонь ко лбу наподобие козырька, Малкольм посмотрел вперед, сквозь завесу дождя. И в тот же миг едва не ослеп: вспышка молнии расчертила небеса прямо у него над головой, словно та самая аврора, о которой он недавно прочел в словаре, а за ней последовал раскат грома, отдавшийся во всем теле такой дрожью, что у Малкольма подкосились ноги. В ужасе он вцепился в каменный парапет.

– «Он катит громовые колесницы…» – пробормотала Аста.

– «…На крыльях бури в темном небе мчится»[20], – подхватил Малкольм.

Здесь, на мосту, он был как на ладони перед гневом небес, и это было по-настоящему жутко. Оторвавшись от парапета, он торопливо зашагал через мост, на ту сторону, под укрытие монастырских стен, туда, где из часовни доносилось чуть слышное пение.

Добравшись до кухни, он постучал в окно камешком – стук в дверь могли бы не услышать за шумом непогоды. Элис тут же открыла и вышла к нему, кутаясь в тонкий плащ. Дождь накинулся на нее и вымочил ее всю в мгновение ока: волосы повисли мокрыми прядями и облепили лицо.

– Знаешь, где садовые сараи? – тихо спросила она.

– Монастырские?

– А какие же еще, придурок? Тебе нужен тот, что слева, самый дальний. В нем свет горит. Но ты туда прямо не ходи, зайди в соседний и посмотри оттуда. Иди давай, все сам увидишь.

– Но что…

– Иди, тебе сказано. Не могу я тут с тобой торчать! Там Лира одна осталась.

– А где сестра Ката…

Элис только покачала головой. Ее деймон, Бен, о чем-то торопливо шептался с Астой. Когда Элис повернулась к двери, Бен, превратившись в хорька, запрыгнул ей на руки. Малкольм почувствовал, как Аста вскарабкалась ему на плечо, а потом дверь за Элис захлопнулась, и они остались одни.

– Что он тебе сказал? – спросил он уже во второй раз за день.

– Чтобы мы были осторожны и не шумели. Надо все делать очень-очень тихо.

Малкольм кивнул. Аста скользнула ему под плащ, повертелась немного и высунула нос через горловину, прямо у него под подбородком. Они пошли вдоль монастырской стены, от моста – к садам, где в ту памятную ночь лорд Азриэл гулял со своей дочкой на руках при лунном свете. Малкольму приходилось внимательно смотреть под ноги: за пеленой дождя он не видел дальше своего носа, а под ногами бурлила вода, потоками несущаяся от реки. Неужели Темза все-таки вышла из берегов? Отсюда было не разглядеть, но вывод напрашивался сам.

Наконец, они добрались до огорода, и Аста сказала:

– Вон тот сарай, самый последний. Там и правда свет горит.

И действительно, протерев глаза и снова прикрыв их ладонью на пару секунд, Малкольм увидел тускло мерцающий огонек в окошке дальнего сарая. В том, которое смотрело на реку, а не на монастырь.

Расположение сараев он знал, потому что не раз помогал сестре Марте в саду. Последние два на самом деле были одним большим сараем, разделенным пополам тонкой перегородкой. Двери держались на простых железных крючках. Сестра Марта специально их не запирала: мол, красть тут особо нечего, а с ключом возиться каждый раз неохота.

С величайшей осторожностью, чтобы ни в коем случае не шуметь, Малкольм откинул крючок на двери в сарай, примыкавший к освещенному. Аста уже превратилась в сову, чтобы лучше видеть: в этом сарае сестра Марта держала цветочные горшки, и если бы Малкольм налетел на них в темноте, то грохот поднялся бы такой, что его услышали бы даже сквозь шум непогоды.

Малкольм крался на цыпочках в темноте… а впрочем, было не так уж и темно. Перегородка между этим и соседним сараем была в одну доску толщиной, и кое-где доски покорежились, пропуская слабый желтоватый свет свечи, мерцавшей на сквозняке. Тонкая кровля гудела и ходила ходуном, и Малкольму на миг почудилось, будто он – внутри огромного барабана, который того и гляди лопнет под бешеным напором палочек.

Аккуратно переступив через горшки, Малкольм коснулся ладонями перегородки, прижался ухом к щели. Из соседнего сарая как будто послышался голос… потом другой… и тут Малкольм в ужасе замер, потому что вслед за голосами раздался знакомый ему жуткий звук – тонкий, взлаивающий хохот. Боннвиль был здесь, в каком-то шаге от него, за хлипкой стенкой. Аста превратилась в мотылька и села у другой щели, но Малкольму было не до нее. Почувствовав за перегородкой какое-то движение, он наклонился и заглянул между досками. Жерар Боннвиль и сестра Катарина сжимали друг друга в грубых, неловких объятиях. Монахиня полулежала на груде пустых мешков, и в свете свечи блестели ее голые ноги, а гиена вылизывала ее деймона-мопса – тот перевернулся на спину и извивался от удовольствия…

Малкольм осторожно отступил от перегородки. На это ему еще хватило духа – но едва-едва. Отойдя к противоположной стене, он сел на перевернутый ящик в дальнем углу сарая.

– Ты видел? – прошептала Аста.

– Она ведь должна смотреть за…

– Вот потому-то он – с ней! Он хочет, чтобы она отдала ему Лиру!

Малкольму казалось, что мысли у него в голове кружатся, словно листья на ветру. Он не мог ни на чем сосредоточиться, не мог ни о чем подумать как следует.

– Что будем делать? – спросила Аста.

– Если скажем сестре Бенедикте, она не поверит. Она спросит сестру Катарину, а та скажет, что ничего такого не было и мы все выдумали…

– Но она знает, что это сестра Катарина оставила ставень открытым.

– И знает, что Боннвиль где-то рядом. Но в такое она все равно не поверит. И у нас нет доказательств.

– Пока нет, – уточнила Аста.

– Что ты имеешь в виду?

– Ну, мы ведь знаем, откуда берутся дети, правда?

– О… О! Так, значит…

– Да! Именно этим они и занимаются! И если она забеременеет, такого доказательства хватит даже сестре Бенедикте.

– Но мы все равно не докажем, что ребенок от него, – возразил Малкольм.

– Ну… наверное, нет.

– А он к тому времени уже сбежит.

– С Лирой.

– Ты думаешь, ему нужна именно она?

– Конечно. А ты сомневаешься?

Даже думать об этом, и то было страшно.

– Не сомневаюсь, – вздохнул Малкольм. – Ты права. Ему нужна Лира. Просто я не понимаю, зачем.

– Какая разница, зачем? Может, он хочет кому-то отомстить. Может, хочет убить ее или взять в заложницы. Похитить и потребовать выкуп.

Монахиня за стенкой испустила долгий, высокий стон, полный какого-то непонятного Малкольму чувства. Голос прошел сквозь доски, перекрывая и грохот дождя по крыше, и завывания ветра. Малкольму представилось, как этот странный крик летит куда-то вдаль по ночному небу, и сама луна прячет от него лицо, а совы дрожат от ужаса, сбиваясь со своих воздушных путей.

Тут он заметил, что руки его сами собой сжались в кулаки.

– Ну, в общем, нужно… – начал он.

– Ага, нужно, – подтвердила Аста. – Нужно хоть что-нибудь сделать.

– Ведь если мы ничего не сделаем, она и правда может отдать ему Лиру.

Из-за перегородки послышался низкий, густой смех – на сей раз смеялась не гиена, а сам Боннвиль, и не так, как люди смеются от чего-то забавного, а просто от удовольствия.

– Это он! – прошептала Аста.

– Даже если мы скажем сестре Бенедикте, она подумает, что они оба поступили плохо, но наказать сможет только сестру Катарину. Ему она ничего не сможет сделать.

– И то если она нам поверит. А может и не поверить.

– А это что, преступление, – то чем они занимаются?

– Если бы она этого не хотела, было бы преступление.

– Ну, она, по-моему, хочет.

– По-моему, тоже. Так что и полиция ему ничего не сможет сделать, даже если они нам поверят, и даже если смогут его поймать… Если бы, если бы…

– Все равно. Нам ведь важно не чтобы его наказали, а чтобы он не смог добраться до Лиры. Это самое главное.

– Ну да…

И тут со стороны главного здания донесся раскатистый, гулкий грохот. Он был громче раската грома и длился гораздо дольше. Поначалу Малкольм ощутил его даже не как звук, а как содрогание самой земли. Цветочные горшки в сарае затарахтели, некоторые даже попадали, а грохот все длился и длился, и земля продолжала дрожать.

– Нет! Нет! Пусти! – крикнула сестра Катарина за стенкой. – Пусти, пожалуйста… мне надо идти…

Боннвиль что-то ответил ей своим глубоким, бархатным голосом, – слов Малкольм не расслышал.

– Да, – выдохнула она. – Обещаю… но теперь я должна…

Внезапно Малкольма пронзила мысль: «Лира!» Он вскочил и распахнул дверь, грохнув ею о деревянную стену, выбежал наружу и помчался во весь дух, уже не обращая внимания ни на дождь, бьющий в лицо, ни на бурлящие под ногами потоки, ни на крик мужчины у него за спиной и безумный хохот – «Ха-а-а-а! Ха-а! Ха-а-а-а-а!» – его деймона-гиены.

Аста в облике борзой неслась рядом с ним, не отставая. Добежав до главного здания и завернув за угол, Малкольм обнаружил, что здесь вода уже поднялась выше и течет быстрее, а фонарь на надвратной башне почему-то не горит…

…да просто потому, что домика больше не было! В неверном свете из окон главного здания Малкольм разглядел лишь огромную груду камней и досок, черепицы и щебня. И пока он стоял, потрясенно созерцая эту картину, через гору обломков перехлестнула волна: река наконец вырвалась из берегов. Докатившись до Малкольма, волна немного спала и оказалась ему только по колено, но все равно он едва удержался на ногах.

– Элис! – заорал Малкольм.

Сзади, из темноты, донесся полный ужаса вопль сестры Катарины.

– На кухню! – скомандовала Аста, и Малкольм, с трудом переставляя ноги, побрел туда. Вода бурлила под дверью; Малкольм налег на дверь плечом, и та нехотя подалась. Кухню уже затопило: весь пол был залит, дрова в печи шипели и выпускали клубы пара.

Колыбелька Лиры уже не стояла на твердом полу, а плыла, покачиваясь. Элис лежала без чувств поперек кухонного стола, засыпанная штукатуркой с потолка и придавленная обломком балки.

– Элис! – снова крикнул Малкольм, и та шевельнулась, застонала и внезапно села. Но, должно быть, ей нельзя было так быстро вставать: уже в следующую секунду девушка снова обмякла и завалилась на бок.

Малкольм выхватил Лиру из колыбели, Аста метнулась за Паном. Держа малышку одной рукой, Малкольм вытащил оттуда же, из колыбели, одеяльца и постарался ее укутать, как сумел. Света на кухне не было – только оранжевое зарево из печи, и Малкольм ничего не мог толком разглядеть. Все ли одеяльца он забрал? Не замерзнет ли девочка?

Элис пыталась встать, держась за стену. Но тут ее снова сбило с ног: Боннвиль ворвался в кухню, распахнув дверь настежь, как будто вода была ему не помеха, и, увидев Малкольма, ринулся к нему с таким злобным рычаньем, на какое не был способен даже его деймон.

Малкольм прижал Лиру к груди, Малышка уже расплакалась от страха…

Внезапно Боннвиль покачнулся и рухнул лицом вперед, – потому что за эти считаные секунды Элис успела встать и от души врезать ему по голове стулом. Падая, Боннвиль попытался ухватиться за стол, но его пальцы соскользнули, и он тяжело плюхнулся в воду, взметнув целое облако брызг. Элис подняла стул и еще раз опустила его мужчине на затылок.

– Бежим отсюда! Живо! – крикнула она.

Малкольм попытался бежать, но вода сковывала все движения, и он только с ужасом смотрел, как из-за края стола показываются сначала руки, а затем и голова Боннвиля, вся в крови… Вот он поскользнулся и опять упал, а затем снова стал подниматься, и половина его лица была ярко-алой, словно там, под столом, он успел нацепить какую-то жуткую маску…

– Малкольм! – вскрикнула Элис.

Он рванулся к двери, крепко прижимая Лиру к груди. Малышка гневно вопила, брыкалась и размахивала кулачками.

– А ну, дай сюда! – взревел Боннвиль, протягивая руки к Лире, но тут же опять поскользнулся, а Малкольм уже выскочил за дверь и вслед за Элис устремился к мосту. Вода все прибывала, и каждый шаг давался с огромным трудом, как в кошмарном сне, когда пытаешься бежать изо всех сил, но не можешь даже сдвинуться с места.

Ни сестры Катарины, ни других монахинь… ну ведь не может быть, чтобы все они утонули? Или погибли под обломками надвратной башни? Казалось, во всем монастыре не осталось ни единой живой души, кроме истекающего кровью Боннвиля и его хромой гиены, которая уже выбралась из кухни и ковыляла за своим человеком против течения…

Впрочем, было слишком темно, чтобы разглядеть еще хоть что-то, да и с неба по-прежнему хлестали ручьи, застилая глаза. Только чутье и память помогали Малкольму не сойти с дорожки, и он продолжал брести вперед, выкрикивая: «Элис! Элис!»

А потом он внезапно наткнулся на нее, и оба чуть не упали.

– Держись за меня! – крикнул он. – Не отпускай!

Взявшись за руки – ух и ледяные же они у них были! – Элис и Малкольм двинулись дальше и, борясь с течением, поднялись на мост. Фонарь у входа в трактир все еще горел, и в его свете Малкольм увидел, что каменный парапет с одной стороны обвалился, а с ним рухнула и часть настила.

– Осторожно! – крикнула Элис.

– Руку не отпускай, – напомнил Малкольм.

Бочком, осторожно приставляя ноги, они пошли через мост, превратившийся в узкую, шаткую дорожку над бурной рекой. При каждом шаге остатки моста тряслись и гремели. Зато Лира прекратила реветь, сунула в рот большой палец и теперь спокойно лежала у Малкольма на сгибе локтя, наблюдая за всем происходящим с радостным любопытством.

– Мост… вот-вот обвалится… – пропыхтела Элис и тут же забыла про мост, потому что, обернувшись, различила позади какое-то движение: – Он тут! Быстрее!

– Да как же он…

– Шевелись!

Скользя и оступаясь, они начали спускаться по лестнице на террасу «Форели», но тут же поняли, что придется идти обратно: река уже заливала террасу, волны перехлестывали через столики, и нечего было даже надеяться, что при таком мощном течении они с Элис смогут удержаться на ногах.

– Куда теперь? – крикнула Элис.

– Обойдем с той стороны… может, дверь…

Малкольм уже и сам не знал, что собирался сказать: прямо у него за спиной раздалось зловещее «Ха-а-а! Ха-а-а! Ха-а-а!» – а фонарь над дверью трактира выхватил из темноты лицо Боннвиля, по которому текла вода вперемешку с кровью. Элис подобрала отвалившийся от парапета камень – здоровый, величиной с ее кулак, – и швырнула прямо в это окровавленное лицо. Боннвиль снова упал.

– Скорей! Скорей! – выкрикнул Малкольм и потащил ее за собой вниз по склону к парадной двери – домой, в безопасность.

Но дверь была заперта.

«Ох, ну конечно, – сообразил Малкольм. – Они же думают, что я наверху…»

– Мама! Папа! – завопил он, но ветер, и дождь, и бурлящая река подхватили его крик и унесли куда-то прочь, как обрывок салфетки.

Одной рукой крепко прижимая к себе Лиру, а другой цепляясь за руку Элис, он двинулся вдоль стены к черному ходу. Тоже заперто!

Сунув Лиру на руки Элис, он подобрал большой камень и принялся колотить им в дверь. Но рев воды и стон деревьев под ветром заглушали всё – Малкольм и сам едва слышал собственный стук. Он стучал в закрытую дверь, снова и снова, пока, наконец, камень не выскользнул из его ослабевшей руки. Из-за двери не доносилось ни звука, а Боннвиль был где-то совсем рядом, и нельзя было просто стоять и ждать, пока он их найдет.

– Пойдем, – решился он и побрел в обход сада, к кладовой и навесу, под которым стояло каноэ. Элис шла за ним. В слабом свете фонаря, пробивавшемся сквозь пелену дождя, они заметили утонувшего павлина, его тело зацепилось за куст.

Но с «Прекрасной дикаркой» все было в полном порядке: она уютно стояла под навесом, укрытая угольным шелком.

– Залезай. Садись и возьми Лиру. И не шевелись! – велел Малкольм, отогнув край брезента, чтобы Элис увидела, как забраться и куда сесть. Затем он передал ей Лиру, и Элис уверенно взяла ее на руки, а Малкольм расправил над ними брезент и сам залез в лодку. Вода вокруг поднялась уже так высоко, что его план наверняка должен был сработать – «Прекрасная дикарка» уже сама натягивала причальный канат, словно догадавшись, что у Малкольма на уме.

Он дернул за швартов в нужном месте, и узел развязался. Малкольм взял весло, но грести не стал, только удерживал лодку в равновесии. Лодка сама заскользила по травянистому склону к реке – сначала медленно, а потом все быстрей и быстрей.

Между тем река поднималась им навстречу, и вот уже трава перестала цепляться за киль, и маленькое каноэ внезапно рванулось вперед и понесло их вниз по течению.

Обратной дороги не было. «Прекрасная дикарка» стрелой летела по волнам взбесившейся реки – вперед и вперед, туда, где раскинулся затопленный Порт-Медоу, к улицам Оксфорда, превратившимся в бурные ручьи, и дальше, в те неведомые края, что лежали по ту сторону города.

Часть вторая. Потоп

Глава 16. Аптека

Малкольм почти ничего не видел: только бездонную тьму небес и хлещущий реку дождь; впереди все закрывал тент. Раздуваясь парусом, он ловил ветер, так что лодка непредсказуемо металась то влево, то вправо, – поэтому зацепиться за что-то взглядом все равно бы не вышло, даже если бы обзор был открыт. Малкольм задумался, уж не совершили ли они роковую ошибку, ведь теперь они рискуют утонуть! Но что еще им оставалось делать? Боннвиль мог настичь их, отнять Лиру, убить ее…

Он изо всех сил старался держать лодку прямо и больше рулить, чем грести. Течение несло их вперед без малейших усилий с его стороны, но Малкольм понятия не имел, где они сейчас и на что могут налететь в следующее мгновение: на пути может оказаться дерево, мост или дом… впрочем, эту мысль он поспешил от себя отогнать.

На этом, правда, проблемы не заканчивались. Мальчик сидел на корме, и чтобы держать весло в воде, пришлось откинуть тент с заднего конца каноэ, и теперь дождь заливал лодку так стремительно, что ноги уже были по щиколотку в воде.

– Как только найдем что-нибудь прочное, сразу причалим, – прокричал он Элис. – И вычерпаем воду.

– Ладно, – только и сказала она.

Малкольм наклонился вправо, придерживая поля зюйдвестки и пытаясь заглянуть за тент и хоть что-нибудь разглядеть сквозь ливень и мглу. Что-то высокое, темное пронеслось мимо них – дерево? Аста, сидя в обличье совы на самом заднем обруче тента, тоже всматривалась вперед, но капли дождя заливали ее огромные круглые глаза, и от ее зоркости сейчас было мало толку.

– Лево руля! Лево руля! – внезапно завопила она; Малкольм погрузил весло в воду и со всей силы налег на него.

Низко нависшее над рекой дерево хлестнуло мокрыми ветвями по тенту и чуть не сшибло зюйдвестку у него с головы.

– Еще деревья! – снова закричала Аста.

Малкольм сильнее вцепился в весло, отчаянно правя против течения. Каноэ закрутило и стало колотить о сучья. Какая-то усаженная колючками ветка задела его по лицу, Малкольм вскрикнул, а Лира громко заплакала.

– Что там такое? – крикнула Элис.

– Ничего. Все в порядке, Лира, – крикнул он им через плечо, хотя сам едва не заплакал.

Было так больно, что Малкольм почти не мог думать, но весло все равно держал крепко. Вскоре он заметил большую ветку – она как раз ткнулась в обруч, на котором сидела Аста. Малкольм схватился за нее и остановил каноэ.

Бросив весло на дно лодки, он свободной рукой потянулся за фалинем, нашел, закинул на ветку и кое-как завязал беседочный узел непослушными, замерзшими, мокрыми пальцами.

– Где-то там у тебя там под ногами есть холщовое ведро.

Пока Элис искала, он натянул тент обратно на последний обруч и прикрепил к планширу, оставив открытой только одну застежку.

– Вот так.

Лира по-прежнему заходилась плачем.

Взяв ведро, Малкольм принялся черпать воду и выплескивать ее за борт там, где полог был не застегнут. С этим он справился быстро. Потом он сообразил, что и сапоги у него тоже полны воды, так что их пришлось стащить и тоже опорожнить за борт. Закрепив тент, он устало привалился к борту. Аста обнюхала его лицо и облизала царапины мягким и чистым щенячьим языком. От этого засаднило еще больше, но он постарался не кричать.

Ну, по крайней мере, под тентом дождь им больше не грозил. Ливень упорно барабанил по угольному шелку, но внутрь не проникало ни капли.

– У тебя под скамейкой жестянка, – сказал он Элис. – Я ее замотал клейкой лентой, так что воды внутри быть не должно. Если передашь ее мне, я открою. Там должно быть печенье.

Элис пошарила и нашла жестяную коробку. Малкольм ковырял ленту, пока не нашел конец, и открыл: внутри было совершенно сухо. Кроме печенья там оказался его швейцарский нож и маленький антарный фонарик – он совсем забыл, что положил их тоже! Фонарик чуть его не ослепил, зато Лира тут же перестала плакать.

– Дай ей печенье.

Элис взяла два – одно себе, другое Лире. Та некоторое время неуверенно размахивала печеньем, потом сунула его в рот и блаженно зачмокала.

Малкольм что-то заметил краем глаза – или, может, это было внутри, у него в глазу? Какой-то белый лоскуток на дне лодки… который вдруг превратился в мерцающее пятнышко и поплыл перед ним в темноте. Малкольм заморгал и затряс головой: не самое лучшее время для блестящих колечек… Но пятно и не думало исчезать. Плавало себе в воздухе, вращаясь, переливаясь, посверкивая…

– Что такое? – спросила Элис, должно быть, почувствовав, как он трясет головой, или заметив, что он отвлекся.

Хотя кто знает – может, она и в темноте могла немного видеть.

– Что-то в глаз попало.

– Убери эту штуку уголком носового платка, – посоветовала она.

Малкольм сидел неподвижно – ему было мокро и страшно неудобно – и пытался сохранять спокойствие. Он чувствовал что-то странное… вроде того, о чем говорила Аста, когда оно накатило на них в прошлый раз, за домашней работой по географии: некое умиротворенное бестелесное парение в пространстве, необозримом или даже бесконечном, окружавшем их со всех сторон. Блестящее кольцо росло, как и тогда, и он снова сидел беспомощный и парализованный. Оно приближалось и ширилось, заполняя все поле зрения, но Малкольму вовсе не было страшно. Кольцо не пугало – наоборот, даже утешало, успокаивало, словно их мирно несли океанские волны. Это была его аврора, и она говорила, что он – все еще часть великого неизменного порядка вещей, и так будет всегда.

Малкольм не сопротивлялся. Видение шло своим чередом. В конце концов, он пришел в себя, изможденный, словно оно выпило из него все силы. Малкольм моргнул и потряс головой. Однако белый лоскуток с пола лодки никуда не делся. Наклонившись, он поднял его: это оказалась карточка вроде тех, что носят с собой леди и джентльмены, с напечатанным на нем именем. Глаза все еще слишком болели, чтобы читать, и, не сказав Элис ни слова, Малкольм сунул карточку в карман рубашки.

Вскоре он полностью вернулся мыслями в темную пещерку под тентом и тут же понял, что Лире пора поменять подгузник. Элис-то уже давно об этом догадалась – но, увы, прямо сейчас ничего поделать было нельзя.

– Что дальше? – спросила Элис.

– Во-первых, нам нельзя спать. Если вода спадет, пока каноэ привязано, мы вывалимся, а лодка застрянет на дереве.

– Да уж, глупо получится.

Лира что-то ворковала, то ли болтая с Пантелеймоном, то ли просто делясь радостью по поводу мокрого печенья.

– Много ли малютке надо, – вслух подумал Малкольм.

– Нужно ее поскорее переодеть, а не то она себе там все натрет.

– С этим придется подождать, пока мы не поймем, куда движемся. И пока не раздобудем горячей воды – ее же надо помыть. Вот настанет утро, и будет видно, можно ли доплыть на веслах до дома.

– Он все еще бродит где-то рядом, – напомнила Элис.

И это еще полбеды, подумал Малкольм. Паводок может помешать им вернуться: их пронесет через весь Оксфорд и дальше… – куда?

– Короче, нам нужен дом… или лавка, или хоть что-нибудь, где мы раздобудем все, что ей нужно, – сказал он.

– Ага, – согласилась Элис.

– Если ты замерзла, там есть одеяло. Закутайтесь в него вдвоем.

Она снова пошарила вокруг себя и нашла одеяло.

– Оно насквозь промокло, – сообщила Элис.

– Ну, хотя бы защитит вас от ветра.

– А ты, что ли, так и не будешь спать?

– Вроде того. Буду нести вахту. Ну, хотя бы попробую.

– Разбуди меня, когда поймешь, что больше не можешь.

Он выключил фонарик. Для ночевки каноэ все-таки не слишком подходило. Даже если бы он и решил прилечь, на дне все равно оставалось где-то с дюйм ледяной воды, которую так и не удалось вычерпать ведром. Впрочем, если бы там и было сухо, голову все равно пристроить некуда – разве что на деревянную банку. Ах, если бы, если бы, как заметила Аста недавно.

Много на что можно было пожаловаться, но Элис даже не пикнула. На Малкольма это произвело большое впечатление, и он пообещал себе ни словом не упоминать, как ему больно от терновых царапин через все лицо.

В темноте Малкольм слышал, как она устраивается на ночлег на другом конце маленькой лодки. Благодаря печенью Лира перестала плакать и теперь мирно дремала у Элис на руках. Та уперлась спиной в нос каноэ и закинула ноги на переднюю скамью, и Лира лежала у нее на руках, как в уютной колыбели. Ее деймон сумел как-то устроиться рядом.

Аста превратилась в хорька и воротником улеглась вокруг шеи Малкольма.

– Как ты думаешь, где мы? – прошептала она.

– Где-то рядом с Порт-Медоу. Вон там, справа, часовня и роща…

– Так от них же до реки еще о-го-го сколько!

– По-моему, реки больше нет. Очень уж она разлилась. Вода повсюду.

– Она может так же быстро спасть.

– Но не сейчас. Пока идет дождь, паводок не кончится.

– Это да… Думаешь, нас унесет?

– Нет. Мы же и так сумели пришвартоваться в полной темноте, а? Утром, когда рассветет, осмотримся и отыщем дорогу домой. Это будет совсем просто.

– Она все-таки очень быстро течет…

– Ну, значит, останемся на привязи, пока все не прекратится.

– Нельзя, нам ведь нужно найти чистое белье для Лиры.

Несколько минут Аста молчала, но Малкольм знал, что она не спит. Он чувствовал, как она размышляет.

– А что если оно не прекратится никогда? – тихонько сказала она.

– Цыган такого не говорил. Он только сказал, что будет потоп.

– Такое чувство, будто он будет продолжаться вечно.

– Для этого в целом мире воды не хватит. Рано или поздно дождь перестанет, и снова выглянет солнце. Всякий потоп в конце концов заканчивается, и вода уходит.

– На этот раз все может оказаться по-другому.

– Не окажется.

– А что было на карточке? – спросила она, чуть помолчав. – Ну, которую ты подобрал…

– Ах, да…

Он достал ее из кармана и, прикрыв фонарик ладонью, чтобы не разбудить Лиру, прочитал:

Лорд Азриэл

Октябрьский дом

Челси, Лондон

На обороте было написано от руки:

С благодарностью.

Если когда-нибудь тебе понадобится моя помощь, только попроси.

Азриэл

А голову Малкольму пришла идея – сверкающая, мерцающая, словно вся усыпанная блестками. Аста мгновенно поняла, что он задумал, и прошептала:

– Только Элис не говори.

Можно отдаться потопу, пройти вниз всю Темзу, найти лорда Азриэла и вернуть ребенка ему. Словно именно для этого лорд и заплатил за обновление «Прекрасной дикарки»… словно он знал, что грядет потоп, и приготовил надежное судно для своей дочки. И каноэ словно само передало Малкольму весточку… Он чувствовал, как эта мысль согревает его с ног до головы.

«Только не надо пока ничего выкладывать Элис. Еще рано», – безмолвно договорились они с Астой.

Малкольм сунул карточку обратно в карман и выключил фонарик.

Дождь все так же яростно стучал по тенту. И каноэ уже поднялось выше, чем когда Малкольм его только привязал. Он осторожно опустил руку за борт. Повиснуть на дереве, когда вода спадет – это, конечно, плохо, но куда хуже, если веревка утащит их за собой под воду.

Впрочем, узел ему удалось завязать вполне приличный, при необходимости его можно будет распустить и в темноте.

– Только вот рифовый узел был бы еще лучше, – тихо сказал он Асте. – Всего разок потянуть, и…

– Надо было лучше тренироваться, – так же тихо ответила она.

Минут пять они молчали. В конце концов Малкольм уронил голову на грудь, но тут же очнулся и резко выпрямился.

– Только не засыпай, – сказала Аста.

– Да у меня сна ни в одном глазу, – запротестовал он.

– А кто только что клевал носом?

Малкольм, кажется, даже ответил, но в следующее мгновение ткнулся исцарапанным лицом в планшир. Оказывается, все это время он соскальзывал все ниже и ниже, пока не растянулся почти плашмя.

– Ты чего меня не разбудила? – упрекнул он Асту.

– Я вообще-то тоже спала.

Малкольм с усилием выпрямился, моргая, зевая и потирая левый глаз. Справа все лицо было исцарапано.

– Ты как там, в порядке? – раздался из тьмы негромкий голос Элис.

– Ага. Просто соскользнул по борту.

– Я думала, ты сторожить собираешься.

– Я и сторожил. Просто борт скользкий.

– Ну да, ну да.

Малкольм сел потверже и еще раз на всякий случай проверил ветку. Вроде бы лодка оставалась на прежнем уровне – не поднялась и не опустилась, но ливень продолжал барабанить по тенту.

– Ты замерзла? – спросил он у Элис.

– Еще как. А ты?

– Немножко. Нам нужно больше одеял.

– И притом сухих. И подушек или чего-нибудь вроде того. Тут дико неудобно.

– Утром мы их добудем. Когда пойму, куда нас занесло, попытаюсь доплыть до дома, – сказал Малкольм. – Но сначала нужно раздобыть все для Лиры.

Они еще немного помолчали.

– А что если мы не сможем попасть назад? – спросила Элис.

– Попадем.

– Ну-ну.

– Ну, тут не так уж далеко…

– Течение слишком сильное, мы против него не выгребем.

– Тогда будем висеть на этом дереве, пока вода не остановится.

– Но ей надо…

– Мы с тобой не в пустыне застряли. По ту сторону Порт-Медоу есть лавки и все такое. Поплывем туда утром, как только развиднеется.

– Твои родители будут волноваться.

– Сейчас мы с этим ничего поделать не можем. А твои как?

– Отца у меня нет. Только мама и сестры.

– Я даже не знаю, где ты живешь…

– В Улверкоте. Ма, небось, подумает, что я утонула.

– И монахини тоже. Они решат, что Лиру унесло водой…

– Ну, ее же и унесло…

– Ты понимаешь, о чем я.

– Если из них вообще кто-то выжил.

Прошла еще минута-другая. Деймон Элис что-то ей прошептал; она ответила.

– Ты ходил в садовый сарай, как я тебе говорила?

Малкольм почувствовал, что краснеет, и порадовался, что кругом темно.

– Ага. Он там был, с сестрой Катариной.

– И чем они занимались?

– Я… я плохо разглядел.

– Я знаю, чем они занимались. Вот сволочь. Я, знаешь ли, хотела его убить, когда ударила.

– Почему?

– Потому что он был таким милым со мной. Тебе не понять.

– Нет, куда уж мне. Но если бы ты на самом деле его убила, я бы никому не сказал.

– Думаешь, он правда охотится за Лирой?

– Ну, ты же сама мне сказала.

– Как считаешь, он может быть ее отцом?

– Нет. Я с ним разговаривал – с ее настоящим отцом.

– Когда это?

Малкольм рассказал ей о ночном приключении в монастырском саду и о том, как одолжил лорду Азриэлу каноэ. Элис не стала недоверчиво фыркать, как он боялся.

– А что именно он делал?

– Я уже сказал. Ходил взад-вперед с ней на руках и что-то шептал.

Они и сами сейчас почти шептали, а над ними грохотал дождь. Элис помолчала.

– А ты слышал, что он говорил?

– Нет. Я караулил возле монастырской стены.

– Но по нему было видно, что он ее любит?

– Да. Совершенно точно.

Прошла еще минута.

– Если мы не сможем вернуться… – сказала она, – если нас все-таки унесет дальше…

– Да?

– Что мы тогда будем с ней делать?

– Наверное… попробуем попасть в Иордан-колледж.

– Это еще зачем?

– Там убежище для ученых.

– Чего?

Малкольм объяснил, как мог.

– Думаешь, они ее примут? Она же не ученый… И вообще не из этих.

– Думаю, если кто-то просит убежища, они обязаны его принять.

– И как они справятся с младенцем? Колледжи битком набиты стариками. Они и понятия не имеют, что с ней делать.

– Ну, наверное, заплатят кому-нибудь, чтобы ухаживали за ней. Напишут лорду Азриэлу, он даст денег, или сам приедет и заберет ее.

– И где этот колледж находится?

– На Терл-стрит. В самом центре города.

– А откуда ты узнал про это их убежище?

– Доктор Релф мне сказала.

Он объяснил Элис, как доктор забыла в «Форели» книжку со своим адресом, а он нашел и отнес. Ни про желудь, ни про слежку, он, конечно, не упомянул.

Разговаривать с ней в темноте было гораздо проще. Он снова рассказывал ей о том, что произошло, несмотря на то, что уже рассказывал все это раньше, думая, что помогает ей не заснуть, и даже не догадываясь, что ей только и надо, чтобы он говорил.

– Где, говоришь, она живет?

– В Иерихоне, на Крэнэм-стрит. Там сейчас, наверное, все затопило, уж первый этаж-то точно. Надеюсь, она сделала, что я ей сказал, и перетащила все книжки наверх.

…Утром вода на Порт-Медоу будет тихая и гладкая, словно большая лагуна, сверкающая под лучами нового солнца. Все здания Оксфорда на фоне синего неба засияют, как свежевыкрашенные. Наверняка добраться до центра и отыскать Иордан-колледж будет не трудно, подумал Малкольм. И как чудесно будет идти к ним на веслах, скользить по улицам, в одночасье превратившимся в каналы, мимо окон первых этажей, любуясь странными видами и причудливыми отражениями. По дороге они непременно найдут, где добыть все необходимое для Лиры – в том числе и молоко, потому что, не считая печенья, у нее росинки маковой во рту не было с тех самых пор, когда он подхватил ее прямо из рук сестры Фенеллы… когда же это было? Да и пить ей надо что-то чистое: вода в реке перемешана с грязью, да и мертвых животных в ней полно. Призраки их будут плакать в глубине… А вот их уже и слышно:

– Ха! Ха-а! Ха-а-а!

Элис пнула его в лодыжку.

– Малкольм! – свирепо зашептала она. – Малкольм!

– Да не сплю я, не сплю! Что такое? Это он?

– Замолчи сейчас же!

Малкольм прислушался. Этот омерзительный хохот ни с чем не спутаешь, но вот откуда он несется? Дождь так и не перестал, ветер стонал и свистел среди голых ветвей, но сквозь мешанину звуков бушующей стихии Малкольм различил и кое-что другое – мерный плеск весел, скрип несмазанных уключин и этот дьявольский хохот поверх всего остального, словно гиена издевалась и над самим Боннвилем, и над потопом, и над Малкольмом и его жалкими попытками защитить маленькое каноэ.

Тут они услышали и самого Боннвиля:

– Заткнись, тварь!.. захлопни пасть… сколько можно шуметь… давай, отгрызи себе и другую ногу… жуй-жуй, только заткнись! Прекрати этот чертов шум!

Звук все приближался. Малкольм нащупал швейцарский нож и беззвучно его открыл. Первый удар деймону, второй – человеку. В ногах у него лежало весло – если как следует размахнуться, можно сбросить деймона в воду, и тогда человек окажется беспомощен… но он может ухватиться за весло, прежде чем Малкольм…

Звуки стали тише.

Малкольм услышал, как Элис судорожно выдохнула, словно до сих пор не дышала. Лира пошевелилась во сне и то ли хныкнула, то ли тихонько мяукнула, но Элис тут же заглушила этот звук. Малкольм ничего не видел, но, кажется, Элис зажала ей рот ладонью. Девочка что-то забормотала – но совсем негромко, и Малкольм решил, что ее возня слышна только в каноэ.

– Он уплыл? – прошептала Элис.

– Думаю, да, – прошептал Малкольм.

– У него был фонарь?

– Нет, я света не видел.

– Он в темноте, что ли, плывет?

– Ну, он же сумасшедший.

– Зато нас не заметил.

– В покое он нас все равно не оставит, – сказал Малкольм, помолчав.

– Ну, ее-то он не получит, – тут же ответила Элис.

– Нет.

Мальчик снова прислушался: ни плеска весел, ни голоса, ни дьявольского хохота. Лодка Боннвиля шла в том же направлении, что и они – вниз по реке, вместе с паводком. Но со всем, что сейчас скрылось под водой, со всеми этими непредсказуемыми водоворотами и новыми течениями, кто знает, куда его занесет? Скорей бы утро – о нем просила каждая частица его тела.

– Эй, там! Держи.

Малкольм наклонился вперед, нашел ее руку и взял печенье, которое она ему протягивала.

Печенье он грыз долго, откусывая следующий кусочек, только когда от предыдущего не оставалось уже ни крошки. Сахар медленно делал свое дело, и вскоре Малкольм почувствовал себя немного сильнее. Кажется, у них есть целый пакет – на какое-то время точно хватит.

Но с такой усталостью не справиться с помощью одного только сахара. Голова его клонилась все ниже, Элис молчала, Лира сладко спала, и вскоре на лодке воцарилась тишина.

Малкольм проснулся, когда под тент проник бледный серый свет утра. Он страшно замерз и так трясся, что раскачивал каноэ. Грохот дождя прекратился, и лодка, по счастью, все еще была на воде.

Мальчик осторожно отстегнул ближайший крепеж и приподнял тент, чтобы выглянуть наружу. Сквозь голые ветки он увидел гигантскую массу серой воды, стремительно несущейся слева направо через открытое пространство, некогда бывшее лугом Порт-Медоу. Вдалеке за ним вставали шпили города.

Ни земли, ни берега, ни моста – одна только вода. И она неслась мимо, могучая, почти безмолвная и очевидно неодолимая. Грести против такого потока никак не удастся, а значит, не выйдет и вернуться домой.

Малкольм проверил ветку, узел, дерево. На самом деле каноэ устроилось очень даже неплохо; удача явно была на их стороне… ну, хотя бы малая ее толика. Они оказались в рощице, окружающей старую часовню, – именно там, где он и думал, хотя сверху, с уровня кроны, все выглядело немного по-другому. Названия этого места он не помнил, но это было примерно на полпути к югу через Порт-Медоу. Главный поток здесь разделился, огибая деревья, – вот почему их не оторвало от привязи и не унесло.

Скоро придется снова пуститься в путь. Малкольм окинул взглядом пустыню вод, и сердце у него дрогнуло. Их маленькая лодочка против всей мощи взбунтовавшейся реки… Тихие реки, мирные заводи и неглубокие каналы – одно дело, а вот это – совсем другое.

Но выбора не было. Хочешь – не хочешь, а плыть придется. Он на глаз прикинул расстояние до оксфордских крыш там, за лугом, и задумался, долго ли сумеет грести поперек потока… Город был все-таки очень далеко, и слишком много воды разделяло их.

Как бы там ни было, он взял себя в руки, закатал тент и нашел весло. Лодка закачалась, и это разбудило Элис, которая лежала с Лирой на груди, закутанная в насквозь промокшее одеяло. Девочка все еще спала.

– Что ты там делаешь? – прошептала Элис.

– Чем скорее тронемся в путь, тем скорее приведем ее в порядок. Дождь уже перестал, – ответил Малкольм.

Элис отогнула край тента со своей стороны и выглянула наружу.

– Кошмар какой, – сказала она. – Ты на веслах через это не пройдешь. Мы вообще где?

– Где-то на пути в Бинси[21].

– Да тут прямо чертов Германский океан[22]!

– Ну нет, поменьше. Когда доберемся до зданий, дело сразу пойдет на лад.

– Ну, раз ты так говоришь… – сказала она и опустила тент.

– Как там Лира?

– Промокла и воняет.

– Тем более пора в путь. Нет смысла ждать, пока встанет солнце.

Он полез развязывать узел – тот оказался ближе, чем вчера. Значит, вода все-таки поднялась.

– А мне что делать? – спросила Элис.

– Сиди как можно тише. Нас немного помотает, но если ты испугаешься и запаникуешь, будет в десять раз хуже. Просто сиди тихо.

Он заметил презрение у нее во взгляде, но она ничего не сказала и только устроилась поудобнее. За ночь узел на фалине успел как следует затянуться, но Малкольм постепенно распустил его, подергивая то туда, то сюда. Что хорошо с беседочным узлом – его рано или поздно все равно развяжешь, хотя со скользящим рифовым было бы быстрее. «Ладно, в следующий раз попробуем», – сказал себе Малкольм.

Как только фалинь ослаб, лодку начало относить от деревьев. Малкольм тут же пожалел, что не закатал тент повыше: впереди почти ничего не было видно.

– Нужно снять тент, – сказал он. – Не весь. Просто чтобы видеть, куда плывем.

– Надо было раньше…

– Я знаю.

Элис вовремя прикусила язык. Малкольм мысленно возблагодарил цыганских мастеров, поставивших на лодку такие чудесные крепления – они отстегивались с необычайной легкостью. Элис подтянула тент на себя. Вот, так-то лучше.

Он взял весло и нерешительно направил лодку вперед, на открытую воду. Течение тут же подхватило ее и развернуло кормой вперед. Малкольм быстро понял свою ошибку: колебаться в таких условиях нельзя. Он греб в обратную сторону, пока лодка не легла на правильный курс. Элис вела себя примерно и не проронила ни слова. Малкольм попробовал идти поперек открытой и стремительно бегущей воды, но не продвинулся почти ни на дюйм. Впереди виднелись крыши Иерихона, звонница святого Варнавы, громадное классическое здание издательства, шпили и башни центральной части города – но все это было далеко и недоступно. У потопа явно имелась своя точка зрения на то, куда должна плыть эта лодка.

Ну, хорошо. Сосредоточимся на том, чтобы держать ровный курс и не налететь на какую-нибудь скрытую под водой корягу.

Одна только мысль о подводных препятствиях внушала такой ужас, что Малкольм постарался поскорее выбросить ее из головы. Каноэ несло вперед – легко, как прутик. Вода сама тащила их в сторону города, но удобства в путешествии никто не обещал: поток дробился, когда на его пути встречались дома, кипел и бурлил. Держать ровный курс никак не выходило; оставалось только не давать лодке перевернуться и надеяться, что где-нибудь возле Броуд-стрит и Иордан-колледжа течение станет поспокойнее. Идея доплыть до самого Лондона теперь казалась ночным бредом. Иордан… убежище… безопасность… – вот куда им нужно.

Колоссальная масса воды, идущая с Порт-Медоу, пробивала себе дорогу сквозь лабиринт узких улочек Иерихона и дальше неслась вскачь по широким бульварам Сент-Джайлса, где в нее вливались еще более могучие потоки с Банбери и Вудсток-роуд. Теперь Малкольм и Элис встречали других борющихся с потопом людей. Некоторых смыло, и теперь они тщетно старались держать голову над водой; кто-то в лодках – пантах или шлюпках – пытались спасать утопающих; кто-то цеплялся за деревья на погосте святой Марии Магдалины, а кого-то втаскивали через окна в здания колледжей – Баллиола или Святого Иоанна. Вопли отчаяния, крики ободрения, рокот моторной лодки где-то в переулках – все это мешалось с грохотом вод, бьющихся о древние каменные стены.

Не успел Малкольм повернуть на Броуд-стрит, как «Прекрасную дикарку» закрутило встречным течением и едва не опрокинуло.

Элис в ужасе вскрикнула. Малкольм погрузил весло в воду и, приложив все своим силы, удержал суденышко на плаву – да только безнадежно проскочил нужный поворот. Прежде чем он успел опомниться, их уже вынесло на Корнмаркет.

– Шип-стрит! – крикнула Аста, принявшая облик сокола.

– Я знаю… я пытаюсь… – прокричал в ответ Малкольм, отчаянно пытаясь направить лодку к башне Святого Михаила у Северных ворот, стоявшей на углу улочки, что вела непосредственно к Иордану.

Увы, путь оказался перекрыт. Башня частично обвалилась, и теперь вода, пенясь, билась об огромную кучу камней в самом начале улицы. Можно было снова подать вперед в надежде свернуть Маркет-стрит, но и там все оказалось хуже некуда: фургон, который вез овощи на Крытый рынок, перевернулся и врезался в лавку на углу. Ящики с капустой и луком подпрыгивали на волнах, а лошадь утонула и покачивалась между оглоблями. Там тоже было не пройти.

А вода все толкала и толкала их вперед, к перекрестку в Карфаксе, где Малкольм снова попробовал свернуть влево, на Хай-стрит, в надежде выскочить на Терл-стрит и так добраться до Иордана. Но каноэ, казалось, стало легче пробки. Поток утянул их через перекресток и дальше, на Сент-Олдейт, где улица шла под уклон и вода неслась вдвое быстрее.

– У нас не получится! – проорала Элис сквозь грохот реки.

Малкольм слышал, как плачет Лира – не пронзительно, от страха, а упорно и жалобно: ей было холодно и мокро, и каноэ все время трясло.

– Мы скоро найдем, где пристать! Ради Лиры! – крикнул он в ответ.

Все дома по пути стояли с разбитыми окнами или рухнувшими стенами. Паводок проносил мимо выломанные двери и вырванные с корнем деревья. Кто-то на моторной лодке пытался подплыть к окну верхнего этажа, где седовласая женщина в ночной сорочке звала на помощь, а ее деймон-терьер заливался безумным лаем. Мост Фолли-бридж начисто смыло. Темза больше не была рекой – она превратилась в набухшее, серое, бушующее море, метавшееся во все стороны и грозившее захлестнуть «Прекрасную дикарку» с головой. Но у Малкольма было время подготовиться: он усердно налегал на весла и старался править к ровной земле дальше по течению.

Там был квартал пригородных улиц и маленьких магазинчиков, и вскоре зоркая Аста, летевшая над каноэ, закричала:

– Лево руля! Лево руля!

На этот раз им ничто не помешало, и Малкольму удалось увести лодку в боковую улочку, прочь от основного потока. Здесь было хотя бы чуть-чуть спокойнее.

– Попробую подойти вон к тому зеленому кресту, – крикнул Малкольм, обращаясь к сидевшей позади Элис. – Это аптека. Посмотрим, может, тебе удастся за него ухватиться… он на скобе…

Элис выпрямилась, огляделась, прижала Лиру к себе и вытянула руку. Лодка здесь шла не слишком быстро, так что ухватиться за скобу не составило труда. Они благополучно пристали к зданию. Малкольм наклонился и внимательно осмотрел место крепления скобы к стене.

– Как она там, крепко держится?

– Не шатается, если ты об этом.

– Тогда отпускай, а я перехвачу и привяжу лодку.

Так она и сделала. Каноэ заплыло под зеленый крест, и Малкольм схватился за скобу. Он снова навязал беседочный узел – просто на всякий случай, потому что пальцы сами его знали, и он ему доверял.

Они очутились прямо под окном верхнего этажа.

– Сейчас разобью стекло, – предупредил он. – Прикрой лицо.

Он размахнулся веслом. Стекло упало внутрь со звоном, который в обычных обстоятельствах показался бы громоподобным, но сейчас был едва слышен за ревом воды. Малкольм подумал, что в другой раз почувствовал бы себя виноватым, но сейчас вина будет куда тяжелее, если он оставит Лиру мерзнуть и мокнуть снаружи.

– Я пойду внутрь, – сказал он.

– Нет, стой! – воскликнула Элис.

Он озадаченно уставился на нее.

– Сначала выбей все осколки из рамы, а не то тебя нашинкует на ленточки, – объяснила она.

Это было вполне разумно, и он аккуратно прошелся вдоль всей рамы и вышиб все осколки до единого внутрь комнаты.

– Тут пусто, – сказал он, заглянув туда. – Ни мебели, ничего.

– Наверняка вызвали грузовую перевозку, когда узнали, что потоп идет, – пожала плечами Элис.

Малкольм даже порадовался ее сарказму, это было больше на нее похоже.

Он осторожно встал в лодке, взялся обеими руками за раму, перекинул ногу внутрь, за ней другую – и очутился в доме.

– Теперь давай мне Лиру, – распорядился он.

Для этого Элис пришлось перебраться на середину каноэ, а это оказалось нелегко. К тому же, Лира вопила и извивалась, что совсем не упрощало задачу. Через минуту-другую упорных переговоров соколиха-Аста перенесла в дом Пана в облике птенца ласточки, а завернутая в одеяло малышка перекочевала на руки к Малкольму, в пустую комнату.

– Ф-фух! Ты пахнешь, как целый скотный двор, Лира! – заметил Малкольм. – Запах прямо с ног сбивает. Ну, ничего, скоро мы тебя вымоем.

– Мы, – повторила Элис у него за спиной. – Мне нравится это «мы». Ты-то небось, узлы пойдешь вязать или еще чего, а мыть ее буду я.

– Аптека – это, конечно, хорошо, – сказал Малкольм, прикинувшись, что ничего не слышал. – Жалко только, что тут еду не продают. Ой, смотри, а там, кажется, кладовка!

Даже целая комната сокровищ не обрадовала бы их больше. В кладовке нашлось все необходимое для ухода за младенцами, всевозможные лекарства и даже печенье и разные соки.

– Нам нужна горячая вода, – сообщила Элис, обозрев все это и не особенно впечатлившись.

– В цистерне, наверное, еще есть. Пойду посмотрю, – сказал Малкольм, заметивший небольшую уборную и внезапно осознавший, что ему срочно нужно облегчиться.

Туалет прекрасно смывал, краны работали – из одного даже бежала струйка тепловатой воды. Он поспешил сообщить об этом Элис.

– Так, – сказала она, – тогда иди, найди нам подгузников, из тех, что потом сразу выбрасывают. Мы ее сначала вымоем и переоденем, а потом покормим. Если найдешь способ вскипятить воды, будет совсем хорошо. И смотри не пей сырую!

В камине в пустой комнате обнаружились дрова, растопка и бумага. Малкольм отправился искать кастрюльку или еще что-нибудь, в чем можно кипятить воду, попутно благословляя дальновидного владельца аптеки, набившего кладовку всем необходимым. Внизу наверняка имелась разнообразная домашняя утварь, но вода уже успела подняться до первой ступеньки лестницы, так что добыть вещи с нижнего этажа не было никакой возможности. Им еще повезло, что хозяева держали товар наверху, а не в подвале. Да что там, наверху даже кухонька была с газовой плитой (которая, правда, не работала) и чайником!

Малкольм вытащил нож и принялся бить по кремню, каждый раз высекая дождь искр и тщетно ожидая, что хоть одна сумеет поджечь бумагу в камине.

– Ты чем там занят? – Элис закатила глаза и кинула ему коробок. – Вот придурок!

Он вздохнул, чиркнул спичкой, и вскоре пламя уже весело плясало в очаге. Чайник наполнили из холодного крана и приладили над огнем.

Пока Элис мыла Лиру и надевала на нее чистый сухой подгузник, девочка самозабвенно вопила, но крик этот выражал, скорее, общую злость, чем страдание. Ее крошка-деймон, в последнее время щеголявший в облике взъерошенной крысы, превратился в крошечного бульдога и тоже принялся скандалить, но Аста-грейхаунд схватила его за шкирку и как следует встряхнула. Ребенок так возмутился, что даже замолчал.

– Так-то лучше, – сказала Элис. – Лежи тихо. Я покормлю тебя через минуту, когда вон тот мальчик соизволит согреть нам воды.

Она принесла малышку в кухню и уложила на сушилку для посуды. Малкольм возился у огня. Ему пришлось обернуть руки мокрым одеялом, чтобы не обжечься, пока держит чайник, – подвесить его было не на что.

– Заодно и одеяло высушим, – заметил он, обращаясь к Асте.

– А если хозяин вдруг придет? – осторожно спросила она.

– Вряд ли кто-то подумает, что мы не должны были переодеть и накормить ребенка, – сурово возразил Малкольм. – Разве что Боннвиль.

– Это ведь он был ночью, правда?

– Наверняка. Он и правда чокнутый. Совсем сумасшедший.

– А мы правда повезем ее аж в самый…

– Тс-с-с, – Малкольм оглянулся, но Элис уже была в другой комнате – мыла Лиру. – Да. Теперь у нас другого выхода нет.

– А почему тогда Элис не сказать?

– Потому что она не захочет. Она заартачится или выдаст нас, или еще чего. И Лиру заберет!

Огонь, наконец, разгорелся. От жара на лице и руках до Малкольма начало доходить, как холодно и мокро всем остальным частям его тела. Он раздраженно поежился, и тут сзади раздался голос Элис:

– Ну, где там вода?

– Уже почти кипит.

– Покипяти несколько минут – нужно убить всех микробов, а потом пусть остынет. Придется ей с едой потерпеть еще немного.

– Как она?

– Ну, пахнет уже лучше. Но попка вся воспалилась.

– Тут должен быть какой-нибудь крем или что-нибудь в этом роде…

– Ага, уже нашла. Слава богу, что это аптека, а не какие-нибудь скобяные изделия. Воду не разлей!

Вода тем временем кипела. Руки немилосердно жгло.

– Можешь принести холодной воды? – взмолился Малкольм. – Надо снова намочить одеяло, а не то я себе всю руку сожгу.

Элис пошла, принесла кувшин и осторожно полила воды на одеяло. Руке сразу стало и лучше, и гораздо хуже. Малкольм поставил чайник на пол и начал озираться по сторонам.

– Чего тебе еще?

– Надо найти что-нибудь, чем его держать. Я так больше не могу.

Долго искать не пришлось. Возле камина лежала небольшая поленница, где нашлось одно бревнышко как раз нужной длины. Его прислонили к решетке, а наверх водрузили чайник, так что огонь нагревал ровно половину.

– Если он оттуда сверзится…

– Я знаю. Постой тут, посмотри за ним минутку.

Малкольм встал и пошел взглянуть на Лиру. Та, кажется, чувствовала себя отлично, лежа на полу с печеньем в кулачке. Аста вылизывала голову Пантелеймону, который выглядел сейчас как совсем маленький щенок, а Лира что-то радостно булькала.

В кладовке Малкольм нашел, что искал: карандаш. На стене на лестничной площадке он написал:

Малкольм Полстед из «Форели», что в Годстоу,

обязуется заплатить за весь причиненный ущерб и за все, что мы взяли.

Там же он нашел кипу новых полотенец. Перетащив их через разбитое окно в лодку, он тщательно вытер все ее дно.

– Давай-ка постараемся больше не мокнуть, – сказал он «Прекрасной дикарке».

Дождь уже перестал, но воздух был пропитан влагой, и ветер гнал мелкую морось. Вода и не думала спадать.

– Вообще-то мы здесь всего полчаса, – заметила Аста.

– Вот бы как-нибудь спрятать лодку! Если Боннвиль проплывет мимо, он ее сразу же заметит.

– Он никогда не видел наше каноэ днем, – возразила она. – Тогда темно было, хоть глаз выколи. Откуда ему знать, что мы плывем не на панте?

– Гм-м, – неопределенно промычал Малкольм, закрепляя тент по всему периметру.

– Малкольм, иди сюда, – позвала из дома Элис.

– Что такое? – спросил он, протискиваясь обратно через окно.

– Сядь вон на ту табуретку и сиди спокойно.

– Зачем?

Она сняла чайник с огня – должно быть, вода, наконец, достаточно кипела. В одной руке у нее была мокрая тряпка; другой она повернула Малкольму голову в одну сторону, потом в другую и не грубо, но твердо принялась промокать его исцарапанное лицо. Зачем – он понял очень быстро, не успела она начать.

– Ай!

– Замолчи. Все эти царапины выглядят жутко. К тому же, в них могли попасть микробы. А ну, не ерзай!

Малкольм примирился с щипучей тряпкой и прикусил язык. Потом Элис нанесла на раны какую-то антисептическую мазь.

– Прекрати вертеться! Не так уж это и больно.

Больно было о-го-го как, хотя Малкольму и в голову не пришло бы в этом признаться. Он только заскрипел зубами.

– Ну, вот, – сказала Элис наконец. – Не знаю, может тебе еще и пластырь наклеить… или два…

– Все равно отвалятся.

– Ну, как хочешь. А теперь брысь с табуретки, мне нужно покормить Лиру.

Она проверила температуру воды, совсем как сестра Фенелла, потом насыпала в нее сухого молока и размешала.

– Дай-ка нам вон ту бутылочку, – скомандовала она.

Малкольм передал ей бутылочку и резиновую пустышку.

– Надо бы все простерилизовать сначала, – сказала она.

Малкольм взял у нее малышку. Пан сейчас был воробушком, совсем птенцом, так что Аста тоже стала птичкой, на сей раз – зеленушкой.

– Ты, я смотрю, уже почти доела печенье? Небось никакого молока и не захочешь. Дай-ка я подержу остаток.

Как сказала бы мама, Лира уже совсем раздухарилась. Он передал ее Элис, а сам отвернулся к окну: при мысли о маме у него на глаза вдруг навернулись слезы бессилия.

– В чем дело? – подозрительно спросила Элис.

– Да щиплется всё.

Он высунулся в окно, пытаясь разглядеть, нет ли кого в соседних домах, но нигде не было ни души. Где-то окна были задернуты шторами, где-то нет, но ни в одном не теплилось ни огонька. С улицы не доносилось ни звука, кроме шума бегущей воды.

И вдруг он заметил какое-то движение. То есть, первой это заметила Аста. Она ахнула и, превратившись в котенка, поспешила спрятаться у него на груди. Потом увидел и Малкольм. Это плыло к ним по улице, натыкаясь на фасады домов, безвольное, вялое и наполовину под водой – обращенное лицом вниз тело женщины. Утонувшей и мертвой женщины.

– Что с этим надо делать? – прошептала Аста.

– А что тут поделаешь?

– Я сказала «надо» – это другое.

– Ну… надо вытащить ее из воды и положить в доме. Оказать ей уважение… не знаю. Но если лавочник вернется и обнаружит у себя мертвую женщину…

Несколько секунд утонувшая бедняжка словно раздумывала, не остановиться ли ей между стеной и каноэ. Малкольм с ужасом подумал, что ему придется взять весло и оттолкнуть ее, но тут вмешалось течение и понесло ее дальше по улице. Малкольм и Аста отвернулись. Смотреть дальше почему-то казалось им неуважением.

– Что случается с деймонами, когда люди умирают? – тихо спросила Аста.

– Не знаю… Может, ее деймон был совсем маленький, вроде птички, и сейчас он у нее в кармане…

– А может, потерялся где-то по дороге.

Но думать об этом было слишком страшно. Они еще раз взглянули на мертвую женщину, которую уже довольно далеко отнесло течением, и постарались подумать о чем-нибудь другом.

– Кладовка! – сказал Малкольм. – Надо загрузить в лодку как можно больше припасов.

– Это еще зачем? – спросила Элис.

Она стояла у них за спиной; Малкольм не слышал, как она подошла.

– На тот случай, если мы не сумеем вернуться, – спокойно ответил он. – Ты сама видела, какое сильное сейчас течение. Нас может унести дальше по реке, где не будет ни домов, ни лавок.

– Мы можем остаться здесь, – возразила она.

– Тогда нас очень быстро найдет Боннвиль.

Элис как следует обдумала это.

– Да, – сказала она. – Может, ты и прав.

Она похлопала Лиру по спинке, и малышка громко срыгнула.

– Зачем она ему, скажи на милость?

– Наверное, хочет убить. Чтобы отомстить.

– Кому?

– Ее родителям. Не знаю. Все равно…

– Все равно что?

– Думаю, мы бы не смогли ее в убежище… В Иордан-колледже, даже если бы добрались до него. Там надо что-то такое на латыни сказать, а я не умею. Так что, возможно…

Элис, прищурившись, посмотрела на него. Что-то в ней изменилось.

– Ты ведь и не собирался останавливаться в Иордане, так?

– Конечно, собирался…

– А вот и нет. Я тебя как книжку читаю, мелкий ты мерзавец.

Она внезапно наклонилась и выхватила белую карточку у него из кармана рубашки. Элис прочла ее с обеих сторон, побагровела и швырнула карточку на пол, а потом что было сил пнула Малкольма ногой. Ничего другого с ребенком на руках она сделать не могла, но малышке передался ее гнев, и она испугалась. Малкольм на всякий случай отодвинулся.

– Да ты невесть что себе вообра…

– Ничего я не вообразила! Значит, собирался, да? Я видела, как ты пялился на эту штуку в каноэ, когда думал, что я сплю. А меня ты собирался взять, чтобы я за младенцем присматривала. Ах ты свинья! А я, дура, и повелась.

Она пнула его еще раз, и еще. Ее деймон зарычал и попытался схватить Асту, которая мгновенно превратилась в птицу и отлетела подальше. Элис побледнела от ярости, а ее бледные голубые глаза стали огромными, в пол-лица. Малкольм еще отступил, подобрал табуретку и выставил перед собой.

– И что ты собираешься с этим делать? По голове меня стукнешь? Давай-давай, а я погляжу. Да я тебя на обе лопатки положу, если только попробуешь. Я вот сейчас Лиру пристрою и переломаю тебе руки – посмотрим, как ты тогда будешь грести в своем чертовом каноэ! Тихо, тихо, малышка, не надо плакать! Элис просто немножко вышла из себя из-за этого вот куска дерьма – и совсем не из-за тебя, моя радость! Поставь уже эту треклятую табуретку, где она стояла, крыса ты помоечная! Я еще не закончила кормить ребенка. И дров в огонь подбрось. А потом держись от меня подальше.

Малкольм сделал, как было сказано. Когда Элис уселась и снова сунула соску в рот Лире, он сказал:

– А теперь сама подумай, что произошло прошлой ночью. У нас не было никакого выбора. Мы просто не могли поступить иначе. Нам пришлось прийти в «Форель», но они заперли все двери, потому что думали, что я у себя, наверху, в безопасности. И не слышали, как мы колотим в дверь. Идти нам было больше некуда, и спастись – негде. Оставалось только каноэ. Нам оставалось только забраться в него и…

– Заткнись и прекрати трепаться. Я должна подумать, что делать дальше.

– Мы не можем оставаться тут, он нас найдет…

– Я сказала, умолкни!

Что-то побежало струйкой у него по лбу и дальше, в правый глаз. Это оказалась кровь: царапины снова открылись. Он промокнул кровь носовым платком, все еще мокрым, как и все остальное, и ушел в кладовку.

– В конце концов она бы все равно догадалась, – прошептала Аста.

– Да, но…

– И мы знали, что она взорвется.

– Гм-м.

На самом деле их обоих это потрясло. Гнев Элис был страшнее мертвой женщины в воде… Страшнее даже, чем мысль о Боннвиле.

Малкольм повернулся к полкам, но сосредоточиться так и не смог. Мысли его бурлили, будто паводок, думать о том, что отнести в каноэ не получалось.

– Мы должны ей объяснить, – тихонько сказал он Асте.

– Думаешь, она станет слушать?

– Ну, пока у нее Лира на руках…

Он нашел бутылку апельсинового сока и открутил крышечку.

– Это еще зачем? – рявкнула Элис, когда он протянул ей сок.

– Завтрак.

– Засунь это себе в задницу.

– Просто послушай. Дай мне объяснить.

Она свирепо зыркнула на него, но ничего не сказала.

– Лира в опасности, где бы она ни была, – продолжал Малкольм. – В Оксфорде уж точно. Даже если монастырь уцелел и монахини живы, есть, как минимум, две стороны, которые попробуют добраться до нее. Во-первых, Боннвиль. Я не знаю, чего именно он хочет, но он стремится заполучить Лиру. Он жестокий и сумасшедший. Он бьет своего деймона, гиену. Наверняка это он сломал ей ногу, так что она теперь хромает. Мы не можем позволить ему схватить ребенка. А еще есть…

– Служба защиты детства, – подсказала Аста.

– Да, Служба защиты детства. Ты сама слышала, когда я рассказывал о них маме. И твой деймон…

– Да, – сказала Элис. – Эти сволочи…

– И есть убежище для ученых. Все, как я говорил тебе ночью.

– Ну, да. Если только это правда. И если мы сумеем добраться назад, в Иордан-колледж, по такой воде. И они все равно нас туда не пустят. Прекрасная идея, ничего не скажешь.

– Но есть еще лорд Азриэл, ее настоящий отец. Помнишь, я тебе говорил? Он противостоит ДСК и совершенно точно любит Лиру. Вот я и подумал, что мы должны отвезти ее к нему, потому что больше никто не сумеет ее защитить. Служба защиты детства снова придет в монастырь, а монахини будут заняты ремонтом и уборкой и не смогут как следует за ней присматривать – даже сестра Бенедикта. И еще этот Боннвиль… Он… он страшный. Он совершенно с катушек слетел. Может наброситься на нее в любой момент. А сестра Катарина просто возьмет и выдаст ему ребенка.

Элис задумалась.

– А твои мама с папой? – спросила она. – Почему они не могут за ней присмотреть?

– Да они по горло заняты трактиром. К тому же, ДСК может заявиться снова. Знаешь мистера Боутрайта? Джорджа Боутрайта?

– А он тут при чем?

– Они пришли как-то вечером и попытались его арестовать. Он дал им отпор, когда остальные даже не пытались. Но от ДСК защиты нет. Если они задумают обыскать трактир от подвала до крыши, они это сделают, и никто их не остановит. Ну, и про Лигу святого Александра тоже забывать не стоит. Кто-нибудь из наших посетителей увидит Лиру, скажет своему сыну, и если тот из Лиги – пиши пропало.

– Гм, – сказала Элис.

Она отставила бутылочку, подняла малышку и похлопала ее по спинке.

– У нее вообще-то и мать есть.

– Ее мать на стороне ДСК. Она-то и основала Лигу святого Александра.

Элис встала и принялась медленно прохаживаться взад-вперед по комнате. Пантелеймон превратился в птенца ласточки и оживленно зачирикал, Лира присоединилась к нему, а потом и Аста. Мастиф, деймон Элис, лежавший у очага, открыл один глаз и посмотрел на них.

Малкольм сидел тихо. Наконец Элис повернулась к нему.

– И как же ты собираешься его найти, этого лорда Азриэла? – спросила она.

Малкольм подобрал с пола карточку.

– Вот его адрес, – сказал он. – Я поэтому о нем и подумал. В любом случае цыгане точно знают, где его искать. Если мы, конечно, встретим кого-нибудь из них. Ну, и вообще он знаменитый человек. Найти его будет нетрудно.

Элис фыркнула.

– Какой же ты все-таки балда.

– Не знаю такого слова.

– Ну, так сходи к зеркалу, познакомься.

Он промолчал – так было безопаснее. Элис подошла к окну и быстро выглянула наружу.

– Принеси-ка мне одеяло, – распорядилась она. Он нашел одно, развернул и накинул ей на плечи. – Почему ты мне сразу ничего не сказал?

– Потому что все произошло слишком быстро.

– Но ты же все равно планировал. У тебя в каноэ все припасено.

– Я не думал убегать из дома. По крайней мере, не сейчас. И не думал, что потоп придет так скоро. А если бы думал, я бы взял сестру Фенеллу, потому что невозможно сразу и грести и смотреть за ребенком…

– Сестру Фенеллу? Как я там тебя назвала – балда? Да ты просто чертов олух царя небесного! Безмозглый идиот!

– Ну, кого-то же…

– Это все равно была бы я. Никого же больше нет.

– Ну, и зачем ты меня тогда пинала?

– Потому что ты мне не сказал! Не попросил!

– Я только ночью это придумал, когда мы уже стояли привязанные к дереву.

Она подошла к камину и сунула в огонь последнее полено.

– И какой же у нас план? – поинтересовалась она.

– Плыть вниз по реке. Держаться подальше от Боннвиля. Найти лорда Азриэла.

Ему снова пришлось вытереть кровь, заливавшую глаз. Малкольм вытер руку о штаны, которые уже как раз почти высохли.

– Сядь и возьми Лиру, – сказала Элис. – Я тебе пластырь наклею. Мне плевать, что ты скажешь. Ты меня с ума сведешь, если всю дорогу будешь вот так смаргивать кровь.

На этот раз она все сделала куда ласковее. Потом протянула ему упаковку пластырей и тюбик антисептической мази.

– Для начала вот это в лодку отнеси. А еще одеяла и подушки, если они тут есть. Прошлой ночью было до чертиков холодно. И побольше подгузников, которые потом можно выбросить. И спички. И вот эту кастрюлю. И все печенье…

Дальше она тараторила без пауз. Если бы Малкольм взял все, что она сказала, каноэ тут же потонуло бы под таким грузом. Впрочем, он все равно очень серьезно кивал, слушая каждый пункт списка.

– Короче, можешь приступать, – подытожила она.

И Малкольм приступил. Он собирал вещи в порядке убывания важности: одеяла и подушки отправились в лодку первыми, а вслед за ними – подгузники, детское питание и всякие причиндалы для Лиры. Элис не слишком стремилась помогать, а он не рискнул попросить, так что каждый раз ему приходилось свешиваться из окна, подтаскивать к себе каноэ, бросать туда вещи, а потом слезать самому и укладывать все как можно компактнее. Стопку одеял он сложил на носу, чтобы Элис было на чем сидеть: так холод воды из-под днища до нее не доберется. Он добавил еще пару подушек – под спину.

– Она очень странная, – заметила Аста, когда они были снаружи. – Могла бы ныть и скулить всю ночь, а ты гляди – даже не пикнула.

– Вот бы она еще и не лягалась…

– Зато она тебе царапины обраба…

– Тс-с-с!

Малкольм заметил какое-то движение в конце улицы: ялик с двумя мужчинами. К счастью, ни один из них не был Боннвилем. Первый греб, а второй смотрел вперед. Заметив Малкольма, второй что-то сказал своему товарищу, и тот тоже обернулся посмотреть.

– Эй! – прокричал один. – Ты что там делаешь?

Малкольм не ответил и только позвал через окно:

– Элис, неси сюда Лиру. Быстро.

– Зачем? – заворчала она, но Малкольм ничего не стал объяснять.

Ялик был уже совсем близко: тот, что сидел на веслах, знал свое дело. Когда они подплыли достаточно близко, чтобы Малкольму не приходилось кричать, он ответил:

– У нас тут ребенок, мы за ним присматриваем. Нам пришлось сюда забраться, потому что иначе она бы насмерть замерзла.

Позади него показалась Элис. Мужчины были уже так близко, что могли протянуть руку и схватить каноэ за борт.

– Чего вам надо? – сердито спросила Элис, не выпуская из объятий Лиру: та почти спала.

– Просто хотим убедиться, что все в порядке, и никто не делает ничего такого, чего делать не следует, – отвечал тот, что не греб.

– У вас там малыш? – спросил тот, что сидел на веслах.

– Это моя сестра, – ответила Элис. – Наш дом чуть не обвалился, когда пришла вода, так что нам пришлось спасаться на лодке. Мы всю ночь провели на реке, и девочка ужасно замерзла. Мы искали место, где ее можно переодеть и покормить. Если бы тут кто-нибудь был, мы бы спросили разрешения, но дом стоял пустой.

– А что это вы в лодку суете? – спросил первый.

– Одеяла и подушки, – ответил Малкольм. – Мы хотим попробовать вернуться домой – наши родители наверняка очень беспокоятся. Но, возможно, нам придется провести в лодке еще одну ночь…

– А почему вам здесь-то не остаться?

– Так родители же! – вмешалась Элис. – Вы что не слышали? Они, небось, уже с ума там сходят. Мы должны как можно скорее добраться до дома.

– Это куда?

– А вы полицейский или кто? Вам-то что за дело?

– Сандра, не заводись, они просто за этим местом приглядывают, – перебил ее Малкольм. – Мы в Улверкоте живем. Прошлой ночью нас протащило через весь Порт-Медоу. Мы хотим попробовать доплыть обратно через город, но если вдруг опять застрянем…

– Как тебя зовут?

– Я Ричард Парсонс. Это моя сестра, Сандра. А малышка – Элли.

– Где же были ваши мать и отец прошлой ночью?

– Наша бабуля заболела. Они поехали ее проведать, а пока их не было, потоп и случился.

Тому, кто сидел на веслах, приходилось все время грести, чтобы удерживать лодку на одном месте.

– Оставь детей в покое, с ними все в порядке, – сказал он своему спутнику.

– Ты в курсе, что занимаешься воровством? – спросил тот у Малкольма. – А точнее мародерством?

– Никакое это не мародерство, – отрезала Элис, но Малкольм ее перебил.

– Мы берем только самое необходимое, чтобы остаться в живых и сохранить жизнь ребенку. Когда вода спадет, отец придет сюда и заплатит за все, что мы взяли.

– Когда окажетесь в городе, – сказал гребец, – найдите ратушу. Знаете, где это? Сент-Олдейт?

Малкольм кивнул.

– В Сент-Олдейт есть станция скорой помощи. Там уйма затопленцев, и много народу им помогает. Там вы найдете все необходимое.

– Спасибо, – сказал Малкольм. – Так мы и поступим. Премного благодарны.

Незнакомцы кивнули им и поплыли прочь.

– Сандра? – прошипела Элис с непередаваемым презрением. – Получше ничего не мог придумать?

– Нет, не мог, – коротко ответил Малкольм.

А десять минут спустя они уже снова были в дороге. Сандра-Элис устроилась на носу, закутавшись в одеяла, а чистая, сухая и накормленная Лира крепко спала у нее на груди. «Прекрасная дикарка» сидела в воде как никогда глубоко – ну, может, не считая тех случаев, когда Малкольм возил сестру Бенедикту на почту, – но плыла со всем новообретенным проворством и слушалась весла, словно могучий конь – руки хозяина.

Что ж, могло быть и хуже, думал Малкольм. По крайней мере, мы все живы и продолжаем продвигаться на юг.

Глава 17. Башня паломников

Примерно в это же время Джордж Пападимитриу стоял у окна своей квартиры на верхнем этаже Башни Паломников, самой высокой в Иордан-колледже, и смотрел на потоп. Вода окружила башню со всех сторон и плескалась в окна соседних зданий. Даже во дворе, закрытом со всех сторон, ветер взбивал пену и поднимал мелкие брызги. Набухшее тучами небо сулило новый дождь, а в комнате было так холодно, что не спасал и камин: профессору пришлось надеть теплое пальто.

– Как по-вашему, когда его следует ожидать? – спросил он.

– Там настоящий потоп, – заметил лорд Наджент, тоже подходя к окну. – Так что кто его знает? Но он справится.

Лорд Наджент приехал в Оксфорд накануне вечером, за час или два до того, как наводнение обрушилось на город. До «Оукли-стрит» дошли слухи, что Лира в опасности, и бывший лорд-канцлер хотел лично убедиться, что меры по ее защите приняты. Он бы отправился в Годстоу прямо с утра, невзирая на потоп, но сперва следовало дождаться Бада Шлезингера, путешественника по Крайнему Северу, о прибытии которого Фардер Корам сообщал в шифрованном письме из Уппсалы. Шлезингер был новый датчанин по крови и агент «Оукли-стрит» по профессии и душевной склонности. На Севере он пытался разузнать как можно больше о том, что ведьмам известно о Лире, ведь от них-то, судя по всему, и исходило большинство слухов об этой девочке. В тех широтах ведьмы имели огромную власть, и союзы с ними были очень полезны, хоть и обходились недешево. Лорд Наджент стремился заручиться их поддержкой и, самое главное, опередить в этом деле своих противников из Женевы.

– Думаю, власти заберут все лодки в радиусе нескольких миль, – сказал Пападимитриу. – Им сейчас важнее всего не допустить, чтобы начались беспорядки.

– Тем не менее, он доберется, – заверил его лорд Наджент. – А пока мы ждем, я… Погодите-ка! Там, внизу, – это, часом, не Ханна Релф?

Пападимитриу прищурился, вглядываясь в прямоугольник затопленного двора. К башне по пояс в воде брела какая-то худенькая фигурка в непромокаемом плаще. Вот она вскинула голову, сдвинув желтую зюйдвестку на затылок, и посмотрела вверх – и двое на вершине башни сразу ее узнали. Пападимитриу помахал рукой, но Ханна его не заметила и, опустив голову, двинулась дальше.

– Я спущусь и встречу ее, – сказал Пападимитриу.

Он бросился вниз по крутым ступенькам и едва не столкнулся с Ханной на площадке первого этажа. Тяжело дыша, Ханна расстегивала плащ. Ее маленький деймон помогал с пуговицами.

– Позвольте вам помочь, – предложил Пападимитриу. – Боже правый, что это на вас такое?

– Рыбацкие сапоги, – объяснила она. – Вот уж не думала, что здесь они когда-нибудь пригодятся.

– Сегодня день откровений, – усмехнулся Пападимитриу, помогая ей избавиться от плаща. – Вы – и с удочкой в руках! На это моего воображения не хватает.

Сапоги переходили в непромокаемый комбинезон, который доходил Ханне до груди и выглядел очень внушительно.

– Это не мои, а моего брата. Но он бросил рыбачить после того, как потерял ногу, на протезе особо не попрыгаешь. Вы не против, если я присяду на ступеньку, а вы…

Пападимитриу спустился на пару ступенек, ухватился за сапоги и потянул на себя. Ханна надела их поверх обычной одежды и, надо полагать, ей было очень неудобно.

– Ну что ж, зато вам повезло, – заметил он.

– Вы заняты? Я бы не хотела помешать, но…

– Вы и не помешаете. Не волнуйтесь.

– Я решила, что должна прийти и рассказать вам! Это очень важно!

– Том Наджент тоже здесь. Так что поберегите силы – нам еще по лестнице подниматься. А там расскажете все нам обоим.

Их деймоны шли впереди, негромко переговариваясь. Пападимитриу обеспокоенно поглядывал на Ханну: та все еще тяжело дышала, и щеки у нее так и пылали.

– Неужели вы проделали весь путь пешком? – ужаснулся он. – Нет-нет, не отвечайте. Простите меня. Поднимайтесь спокойно, и ни о чем не волнуйтесь. Спешить некуда.

Когда они, наконец, достигли верхней площадки, Ханна все же ответила:

– Я упросила соседа подбросить меня сюда на моторной лодке. По-моему, пешком из Иерихона по такой воде сюда просто не добраться. Видели, какое сильное течение у Сент-Джайлса?

Услышав их голоса, Лорд Наджент открыл дверь:

– Доктор Релф! Это настоящий подвиг. Входите же, садитесь к огню и позвольте предложить вам немного бренди из запасов Джорджа.

– Спасибо, – сказала Ханна. – Но в этом нет нужды. Я бы не хотела задерживать вас дольше необходимого.

– Вы никуда отсюда не уйдете, пока не согреетесь и не обсохнете, – отрезал Пападимитриу. – Кроме того, вам тоже стоит познакомиться со Шлезингером.

Ханна взяла протянутый лордом Наджентом стакан и сделала глоток, отметив про себя, что виски сейчас и вправду очень кстати.

– Кто такой Шлезингер?

– Агент «Оукли-стрит», у которого будет что нам рассказать. По крайней мере, мы на это надеемся.

– Я пришла потому, что в монастыре случилось что-то ужасное, – сказала Ханна. – Вчера, поздно ночью. Я об этом узнала случайно, от соседа – того самого, с моторной лодкой. Он отвез меня посмотреть, что там происходит, и проверить, все ли в порядке у Малкольма. Но там оказалось такое… В общем, начать надо с того, что надвратная башня обрушилась, и часть главного здания – тоже. И мост между монастырем и трактиром. Семь монахинь утонули, еще две пропали без вести. А ребенок… С одной стороны, пропал и ребенок. Но с другой… Короче, Малкольм – тот самый мальчик, ну, вы помните, – он тоже бесследно исчез. Но вместе с ним исчезли его каноэ и девушка, которая помогала монахиням ухаживать за ребенком. Понимаете? Только это и дает его родителям какую-то надежду.

– Они считают, что он мог… Спасти ребенка и уплыть на лодке?

– Если коротко, то да. Он просто души не чаял в этой малышке. Очень интересовался ею и всем, что имело к ней отношение. Так что… В общих чертах это все, что я хотела вам сказать.

– А что за девушка?

– Элис Парслоу, пятнадцати лет. Помогает в трактире, а несколько дней назад начала подрабатывать и в монастыре. Но есть еще кое-что…

– Погодите минуту. Они уверены, что ребенок пропал? Может, ее завалило обломками?

– Да, они совершенно уверены, потому что девочка лежала в деревянной колыбели, а колыбель стояла на кухне, когда рухнула надвратная башня, и эта девушка, Элис, за ней присматривала. Так вот, колыбель осталась на месте, но все одеяльца исчезли. Но и это еще не все. Был один человек… Не так давно он побывал в «Форели». Малкольм впервые упомянул о нем за несколько встреч до того, как мы с вами виделись у доктора Аль-Каиси. Я спрашивала вас тогда об этом человеке, но было так много других важных дел, что это пришлось отложить. Его зовут Жерар Боннвиль. Деймон у него – трехногая гиена, и…

Лорд Наджент резко выпрямился в кресле.

– А он-то какое имеет к этому отношение? – спросил Пападимитриу. – Что ему было нужно?

– Не знаю, связан он со всем этим или нет, – сказала Ханна, – но Малкольм его боялся, потому что эта его гиена вела себя очень странно. В тот день, когда мы с вами ужинали у доктора Аль-Каиси, Малкольм рассказал мне, что в воскресенье вечером Боннвиль пытался тайком пробраться в монастырь через окно. А, да! Еще эта девушка, Элис, с ним разговаривала, и Боннвиль сказал ей, что это он – отец ребенка… Якобы Лира – его дочь. Может, вы о нем что-нибудь знаете?

– Как ни странно, знаем, – ответил лорд Наджент, – и вот уже некоторое время интересуемся, хотя и по другим причинам. Он – ученый, видный специалист по элементарным частицам. Точнее, был таковым. Работал в Париже, возглавлял группу, исследовавшую поле Русакова – ну, эту теорию сознания, от которой у Магистериума такие корчи. Написал статью о том, что должна существовать частица, связанная с этим полем, и выдвинул радикальную гипотезу: мол, эта частица, возможно, и есть Пыль. Насколько я вообще способен это понять, суть гипотезы – в том, что все на свете материально, но что материя сама по себе обладает сознанием. Таким образом, понятие духа становится излишним. Понимаете, почему Магистериум из кожи вон лезет, чтобы заткнуть ему рот? У этого Боннвиля был… а впрочем, почему был? У него блестящий ум. И вы говорите, что он как-то связан со всей этой историей? С Лирой?

– Но он сидел в тюрьме, – заметил Пападимитриу. – Помните этот судебный процесс? Какое-то сексуальное преступление…

– Это-то его и погубило. Точнее, и это в том числе. Его обвинили в насилии над несовершеннолетними. И, по-моему, к этому как-то была причастна Мариса Колтер… кажется, дала против него показания… Надо будет проверить в архивах. Значит, он утверждает, что это он – отец Лиры?

– Так говорит Малкольм, – ответила Ханна, – а ему сказала эта девушка, Элис. И еще: миссис Колтер действительно знакома с Боннвилем.

– Откуда вы знаете? – спросил лорд Наджент.

– Она ко мне приходила.

– Что? Когда?

Ханна рассказала, как это было, и как Малкольм застал у нее миссис Колтер, и что он ей сказал, чтобы от нее отделаться.

– Стало понятно, что она и вправду знает этого Боннвиля, только не хочет признаваться. Она пыталась выяснить у меня, где держат ребенка. Но не сказала, что это ее дочь – и уж, тем более, кто отец. Вообще, очень странный был разговор… О! Мне кажется, или там, за дверью, кто-то есть?

Только она это сказала, как в дверь постучали. Пападимитриу открыл и радостно пожал вошедшему руку.

– Бад! Ты все-таки добрался! Молодец!

Лорд Наджент встал и подошел поздороваться с гостем. Шлезингер оказался худощавым, коротко стриженным блондином лет тридцати, а его деймоном была небольшая сова. Ханна заметила, что глаза датчанина светятся живым умом, а выражение лица говорит о привычке к постоянной бдительности. Одет он был тепло, но, похоже, промок насквозь.

– Здравствуйте, – сказал он, заметив Ханну. – Я не помешал?

– Боюсь, это я вам мешаю, – возразила та. – Я уже ухожу.

– Нет, доктор Релф, останьтесь, – распорядился лорд Наджент. – Важно, чтобы вы тоже это услышали. Бад, это Ханна, одна из нас. Она полностью в курсе дела и поставляет нам ценную информацию. Но ты только глянь – с тебя же ручьями течет! Иди, сядь к огню.

Шлезингер пожал Ханне руку:

– Приятно познакомиться. О чем это вы тут толкуете? Я пропустил самое интересное?

Как только датчанин снял пальто и сел у камина, лорд Наджент объяснил ситуацию. Ханна слушала его, не в силах сдержать профессионального восхищения. Высший класс, подумала она: бывший лорд-канцлер не упустил ни одной важной детали и при этом не сказал ни одного лишнего слова. Все абсолютно четко, ясно и связно.

Пока лорд Наджент говорил, Пападимитриу сварил всем кофе.

– Вот такие дела, – подытожил лорд Наджент. – А у вас для нас что-нибудь есть?

Шлезингер отхлебнул кофе и кивнул:

– Хоть отбавляй. Во-первых, насчет этой девочки, Лиры. Никаких сомнений, она действительно дочь Азриэла и Колтер. До нас дошли слухи о каком-то пророчестве, связанном с этой девочкой, и о том, что ею очень интересуется Магистериум. Соответственно, я отправился на Север, чтобы узнать больше. Ведьмы из Энары слышали «голоса авроры», то есть северного сияния, – так уж они выражаются; полагаю, это метафора. И голоса сказали, что судьба этого ребенка – положить конец судьбе. Вот и все. Сами ведьмы не понимают, что это значит, а уж я – и подавно. Может, это что-то хорошее, а может, и нет. Но главное условие таково: девочка должна совершить это, даже не подозревая о том, что она делает. Как бы там ни было, Магистериум узнал о пророчестве – у него есть свои агенты среди ведьм, – и тотчас начал разыскивать ребенка. Вот тут-то мы и поняли, что происходит что-то важное, и решили спрятать девочку понадежнее.

– Так, – кивнул лорд Наджент. – Что дальше?

– Во-вторых – Жерар Боннвиль. Я был с ним шапочно знаком в Париже и слыхал, что он ездил на Север. Я решил потихоньку расспросить своих университетских знакомых. Узнал, что он сидел в тюрьме за сексуальное преступление, уж не знаю, какое, и что его недавно выпустили. Академической должности он лишился, а с ней – и своих помощников, и доступа к лабораторному оборудованию, и библиотеки. Одним словом, всего, что нужно физику для нормальной работы. Ни одно научное заведение его теперь не примет. С ним и раньше-то было нелегко работать – он всегда требовал от других слишком многого и сам был как будто одержим… да еще эта его гиена – чертовски неприятная тварь… Говорите, осталась без ноги? Когда я виделся с Боннвилем в последний раз, все ноги у нее еще были на месте. Подозреваю, Фардер Корам может знать, что там случилось. Я, кстати, встретил Корама в Швеции. Он вам, наверное, уже сообщил…

Услышав имя Корама, Ханна искоса взглянула на лорда Наджента, а тот ответил ей совершенно бесстрастным, ничего не выражающим взглядом.

– Но Боннвиль, похоже, нашел способ вернуть себе положение, – продолжал Шлезингер. – Он тоже узнал о пророчестве ведьм, и подумал: если удастся захватить ребенка, то можно будет заключить сделку с Магистериумом. Мол, верните мне лабораторию и все, что нужно для исследований, а я отдам вам девчонку, и делайте с ней, что хотите. Вот такие у него планы. А нам известно, где он сейчас? Есть какие-то свежие новости?

– Мы можем только предполагать, – сказал Пападимитриу, – но есть вероятность, что он пустился в погоню за мальчиком и этой девушкой, которая присматривала за Лирой. У них есть лодка – каноэ, если я ничего не путаю. Ханна считает, что на этой лодке они и спаслись. Но скажите, Ханна, куда они могли направиться? Как вы думаете?

– Ну-у, – задумчиво протянула Ханна, – несколько дней назад Малкольм спрашивал меня, что такое убежище. Он услышал об этом от монахинь и спросил меня, правда ли, что колледжи до сих пор дают убежище ученым. И я сказала, что в Иордане была такая традиция…

– И до сих пор есть, – перебил Пападимитриу. – Чтобы получить убежище, нужно обратиться лично к Магистру. Есть латинская формула…

– Короче, я уверена, что в иных обстоятельствах Малкольм попытался бы привезти ее сюда, – заключила Ханна. – Но вы же видите, что творится на улицах! Сомневаюсь, что на обычном маленьком каноэ сейчас можно добраться куда захочешь. Скорее всего, они просто плывут по течению.

– Кроме того, этот ребенок – не ученый, – добавил Пападимитриу. – Так что ничего не получится.

– Но если бы все-таки получилось, это гарантировало бы ей безопасность?

– Абсолютную. Были прецеденты в суде, и в законе не нашлось ни единой лазейки. Но, как я уже сказал…

– А вы знаете, что? – Шлезингер, внимательно слушавший их разговор, внезапно подался вперед, и глаза его блеснули от возбуждения. – Это объясняет кое-что из того, что я слышал на Севере. Я-то спрашивал у ведьм о ребенке вообще. Не говорил, что это девочка. Просто спросил: «Не было ли у вас пророчества о ребенке?» И одна ведьма… как же ее звали? Ах, да, Тильда Васара! Королева Тильда Васара. Так вот, она ответила, что слышала пророчество о мальчике, и я из вежливости ее выслушал, хотя меня интересовала только девочка. И она сказала, что голоса авроры говорили о мальчике, которому предстоит доставить сокровище в безопасное место. В убежище. Может, это и есть ваш мальчик?

– Да! – воскликнула Ханна. – Малкольм и сам бы сказал об этом примерно в таких словах. Он настоящий романтик.

– Но, как бы то ни было, сюда он ее не привез, – сказал Пападимитриу. – Предположим, что он пытался, но не смог, и лодку унесло дальше по течению. Что, по-вашему, он предпримет теперь?

Трое мужчин выжидающе уставились на Ханну, словно не сомневались, что она знает ответ. Ну что ж, пожалуй, она действительно знала.

– Лорд Азриэл, – сказала она. – Лорд Азриэл приезжал в монастырь повидаться с ребенком и произвел на Малкольма большое впечатление – тот даже одолжил ему свое каноэ. Малкольм уверен, что лорд Азриэл может обеспечить Лире безопасность. Так что, скорее всего, он попытается отвезти девочку к нему.

– А он знает, где его искать? – спросил Пападимитриу.

– Не знаю. Полагаю, где-то в Лондоне… но где именно – не представляю.

– Даже если и так, – вмешался Шлезингер, – вчера вечером я виделся с Азриэлем в Челси, и он сказал, что снова собирается на Север. Даже если Малкольм туда и доберется, Азриэл к тому времени уже может отбыть.

– Если наводнение его не задержит, – добавил лорд Наджент, поднимаясь на ноги. Обретя четкую цель, он мгновенно преисполнился сил и даже как будто помолодел. – Ну что ж, теперь все ясно. Теперь мы знаем, что делать. Нужно отправиться следом за ними и перехватить раньше, чем их догонит Боннвиль. Как ты сюда добрался, Бад?

– Нанял быструю моторку. Думаю, ее хозяин все еще где-то рядом: он сказал, что хочет подработать в Оксфорде.

– Разыщи его и отправляйся немедленно, – распорядился лорд Наджент. – Джордж, ты знаешь цыган. Воспользуйся своими связями. Раздобудь пару лодок – себе и мне. Имейте в виду, Магистериум тоже охотится за Лирой. У ДСК полно речных катеров – и все их отправят на поиски. Ханна, бросьте все и ищите с помощью алетиометра.

– Но как мне с вами связаться? – спросила Ханна.

– Никак, – сказал лорд Наджент. – Преуспеем мы или нет, это нужно для истории, которую вы в свое время напишете. Возвращайтесь домой, там тепло, сухо и безопасно. И займитесь алетиометром, а я найду способ выйти с вами на связь.

Глава 18. Лорд душегуб

Малкольму никогда не приходило в голову, что целая река – да что там, целое графство! – может исчезнуть в паводке. Откуда взялось столько воды, он и представить себе не мог. Утром он опустил руку за борт, зачерпнул немного и поднес ко рту, ожидая, что она окажется соленой, – будто сам Бристольский залив рвется напролом к Лондону, – но никакой соли в воде не оказалось. На вкус она была не слишком хороша, но не морская – это точно.

– Если бы ты шел на веслах в Лондон и не было бы паводка, сколько бы это заняло? – спросила Элис.

Она впервые заговорила с ним с тех самых пор, как они уплыли из аптеки два часа назад.

– Не знаю. Тут примерно шестьдесят миль, может больше, потому что река все время виляет. Но мы бы все равно шли по течению, так что…

– Ну, так сколько?

– Возможно, несколько дней…

Элис закатила глаза.

– Но сейчас все будет быстрее, – продолжал Малкольм. – Потому что течение гораздо сильнее обычного. Посмотри, как быстро мы идем, – вон как раз деревья…

Над водой виднелась вершина холма, увенчанная купой деревьев, в основном дубов, чьи голые ветви траурно чернели на фоне серого неба. «Прекрасная дикарка» и правда неслась стрелой: и минуты не прошло, как они пролетели мимо, и холм остался позади.

– В общем, гораздо быстрее, – закончил Малкольм. – Может, день.

Элис ничего не сказала, только поправила Лире одеяльце. Дитя лежало у нее между ботинок, так укутанное, что Малкольм различал только макушку и яркую бабочку-Пантелеймона, сидевшую на волосах.

– Как она там? – спросил он.

– Вроде ничего.

Асту очень интересовал Пан. Она еще раньше заметила, что он может менять форму, пока Лира спит, – хотя спал и сам. У нее даже была теория, что когда Пантелеймон – бабочка, это значит, что Лира видит сон, но Малкольм отнесся к ней скептически. Конечно, ни один из них не имел ни малейшего представления, что происходит, когда они сами спят: знали только, что Аста может заснуть в одном облике, а проснуться в другом, но как совершалась перемена, все равно не помнили. Малкольм и рад был бы обсудить это с Элис, но перспектива получить в ответ бездну презрения совершенно его не радовала.

– Вот спорим, ей сейчас что-то снится! – сказала Аста.

– Это еще кто там? – вдруг резко сказала Элис.

Она указывала куда-то Малкольму за плечо; взгляд ее был устремлен назад по ходу движения и вдаль. Мальчик обернулся, но различил сквозь влажный серый воздух лишь слабые очертания человека в ялике, который быстро греб по направлению к ним.

– Плохо видно, – сказал Малкольм. – Может быть, это…

– Он самый, – оборвала его Элис. – Деймон сидит на носу. Греби быстрее!

Отсюда Малкольм уже видел, что ялик – неудобное суденышко, которое и сравниться не могло быстротой и ходкостью с «Дикаркой». Зато у гребца были мускулы взрослого человека, и на весла он налегал весьма решительно.

Малкольм погрузил весло в воду, и каноэ ринулось вперед. Увы, долго он так выкладываться не сможет: уже болели и руки, и плечи, да и все тело до самой поясницы.

– Что он там делает? Где он? – отрывисто спросил он.

– Отстал. Не вижу его отсюда – он сейчас за тем холмом. Давай, не останавливайся!

– Я и так гребу изо всех сил. Скоро придется остановиться, а кроме того…

Смена ритма качки разбудила Лиру, и та начала тихонько хныкать. Скоро ее придется покормить, а это значит – привязать каноэ, развести огонь, согреть воды. А до того – еще и найти, где спрятаться.

Малкольм принялся оглядываться по сторонам, сохраняя как можно более ровный и сильный ход. Они плыли через широкую долину, где-то очень высоко над руслом реки. Слева над водой вздымался поросший лесом склон, а справа возвышался большой дом, белый, в классическом стиле. Он стоял на склоне зеленого холма, тоже поросшего деревьями. До него было довольно далеко; скорее всего, человек в ялике увидит их, прежде чем они успеют спрятаться.

– Правь к дому, – велела Элис.

Малкольм и сам думал, что из двух вариантов следует выбрать этот, и, развернув лодку в нужном направлении, снова стал грести изо всех сил. Вскоре они различили тонкий столб дыма, поднимавшийся над одной из многочисленных труб и таявший на ветру.

– Там люди, – сказал Малкольм.

– Вот и хорошо, – ответила Элис.

– Если кругом будут люди, – заметила Аста, – меньше шансов, что он…

– А вдруг он уже там и с ними заодно? – проворчал Малкольм.

– Но он же вон там, позади, в лодке, разве нет? – удивилась Аста.

– Может и так. Отсюда далеко, не разглядеть.

Малкольм осознал, что ужасно устал. Он не знал, сколько уже гребет, но, сбавив ход ближе к дому, почувствовал, как с каждым футом на него все больше наваливаются холод, усталость и голод. Он уже едва мог держать голову.

Впереди пологая лужайка поднималась прямо из воды к белому, украшенному колоннами фасаду. Впрочем, света было так мало, что видно было только то, что движется. Где-то на задах дома из трубы поднимался дым.

Лодка мягко ткнулась в скрытую под водой землю.

– Так, и что мы будем теперь делать? – деловито спросила Элис.

Склон поднимался очень плавно – между лодкой и краем травы оставалось еще несколько футов.

– Снимай ботинки и носки, – сказал Малкольм, стягивая обувь. – Мы вытащим каноэ на берег, по траве оно пройдет достаточно легко.

Тут их окликнули со стороны дома.

Между колоннами показался мужчина и жестами приказал им убираться подобру-поздорову. Он еще что-то крикнул, но было далеко, и они не расслышали.

– Иди к нему и объясни, что нам надо покормить ребенка и немного отдохнуть, – сказал Малкольм.

– Почему я-то?

– Потому что тебя он скорее послушает.

Они вытащили каноэ из воды, и Элис с чрезвычайно мрачным видом зашагала вверх по склону к человеку, который снова что-то крикнул.

Малкольм оттащил лодку подальше от воды, в растрепанный кустарник у края лужайки, и без сил рухнул рядом.

– Как ты там, просыпаешься? – сказал он Лире. – Везет некоторым. Хорошая у вас жизнь, у младенцев.

Лира, однако, совсем не выглядела довольной. Малкольм вынул ее из каноэ и принялся баюкать на коленях, стараясь не обращать внимания на запах, недвусмысленно намекавший, что ребенка пора переодеть… Ни на запах, ни на серое небо и холодный ветер, ни на далекого человека в ялике, который как назло снова показался на глаза. Малкольм прижал малышку к груди и осторожно поцеловал в лоб.

– Мы тебя защитим, – сказал он. – Смотри, Элис уже разговаривает вон с тем человеком. Скоро мы отнесем тебя в дом, затопим камин и согреем молока. Конечно, если бы твоя мамочка была здесь… У тебя же никогда не было мамы, правда? Тебя просто где-то нашли. Лорд-канцлер подобрал тебя под кустом и подумал: «Вот черт, я же не могу сам присматривать за ребенком! Лучше отдам ее сестрам в Годстоу». Потом за тобой ходила сестра Фенелла – ты же ее помнишь, да? Славная старушка, правда? А потом случился потоп, и нам пришлось забрать тебя на «Прекрасную дикарку». Интересно, ты вообще что-нибудь из этого потом вспомнишь? Скорее всего, нет. Я вот ничего не помню из того времени, когда сам был таким маленьким. Смотри-ка, а вот и Элис к нам идет. Посмотрим, что она скажет, а?

– Он говорит, что надолго нас не пустит, – сообщила Элис. – Я сказала, что нам только огонь развести и ребенка накормить, и что надолго мы бы все равно не остались. Что-то там неладное творится. Странно этот человек выглядит.

– Там еще кто-нибудь есть? – спросил Малкольм, поднимаясь на ноги.

– Нет. По крайней мере, я больше никого не видела.

– Бери Лиру, а я спрячу каноэ получше, – сказал он, передавая ей ребенка.

Руки у него тряслись от усталости.

Сделав все возможное для «Дикарки», он собрал необходимые для Лиры вещи и поплелся к дому. За колоннами обнаружилась огромная дверь – сейчас открытая; о косяк опирался мужчина с кислой физиономией и в грубой одежде. Его деймон-мастиф неподвижно стоял рядом и провожал их глазами.

– Надолго вы тут не останетесь, – снова сказал мужчина.

– Не останемся, – живо согласился Малкольм.

Человек был слегка пьян, а он знал, как обращаться с пьяницами.

– Симпатичный дом, – сказал Малкольм.

– Может, и симпатичный, да не твой.

– Значит, ваш?

– Теперь да.

– Вы его купили или просто себе забрали?

– Наглеешь, как я посмотрю?

Деймон-мастиф глухо зарычал.

– Не-а, – легкомысленным тоном ответил Малкольм. – С потопом все так переменилось. Я бы не удивился, если бы вы отвоевали этот дом силой. Сейчас все по-другому. А если вы его завоевали, значит, он теперь ваш, это уж как пить дать.

Он посмотрел вдоль лужайки на бушующую реку. Сгущались сумерки, и гребца на лодке было не разглядеть.

– Тут прямо настоящий замок, – продолжал он. – Вы бы с легкостью его защитили, если бы кто напал.

– Кто это собирается на него нападать?

– Никто не собирается. Так, к слову пришлось. Вы сделали хороший выбор.

Незнакомец обернулся и проследил за его взглядом.

– А как этот дом называется? – спросил Малкольм.

– А тебе-то что?

– Уж очень солидно он выглядит. Прямо как дворец или усадьба. Вы могли бы назвать его в свою честь.

Человек фыркнул. Может статься, что и от смеха.

– Можно табличку поставить у воды, – сказал Малкольм. – Например: «Держитесь подальше. Нарушители будут казнены». А что, имеете полное право. Вон там уже какой-то человек в ялике правит сюда.

Он и правда теперь различал лодку, упорно двигавшуюся прямо к ним – все еще на некотором расстоянии вверх по течению.

– А что с ним не так?

– Да все так… пока он не высадится и не попытается дом этот у вас отобрать.

– Ты его, что ли, знаешь?

– Думаю, я знаю, кто он такой. Как раз из тех, с кого станется рискнуть.

– У меня вообще-то дробовик есть.

– Ну, он точно не рискнет высадиться, если вы ему ружьем пригрозите.

Человек задумался.

– Я должен защищать свою собственность, – наконец решил он.

– Разумеется, должны. Имеете полное право.

– Да кто он вообще такой?

– Если он тот, о ком я думаю, то его звать Боннвиль, и он недавно вышел из тюрьмы.

Деймон-мастиф тоже посмотрел в ту сторону и зарычал.

– Он, стало быть, за тобой гонится?

– Ага. От самого Оксфорда.

– Чего ему от вас надо?

– Ребенка хочет забрать.

– Это, что ли, его ребенок? – затуманенный взгляд с трудом сфокусировался на лице Малкольма.

– Нет. Это наша сестра. Он просто хочет ее отнять.

– Да ладно!

– Чистая правда.

– Вот гад!

Человек в лодке приближался, и уже было ясно, что он собирается пристать к берегу. Сомнений в его личности, увы, больше не оставалось.

– Я лучше пойду внутрь, – быстро сказал Малкольм, – а не то он меня увидит. Вам-то он ничего сделать не посмеет. Мы уберемся отсюда, как только сможем.

– Об этом не волнуйся, сынок, – сказал хозяин дробовика. – Как тебя звать-то?

– Ричард, – не сразу вспомнил Малкольм. – А сестру мою зовут Сандра. А малышку – Элли.

– Ступай внутрь и не маячь тут. Я с ним сам разберусь.

– Спасибо, – сказал Малкольм и проскользнул в дом.

Мужчина вошел вслед за ним и, направившись в комнату сразу за холлом, вынул из шкафа дробовик.

– Будьте осторожны, – сказал ему Малкольм. – Он может быть опасен.

– Если кто тут и опасен, так это я.

И он нетвердой походкой вышел вон. Малкольм огляделся по сторонам. Холл был отделан лепниной; кругом стояли шкафы из ценного дерева, украшенные черепаховыми пластинами и золотом, и мраморные статуи. Огромный камин, правда, треснул, и в очаге было пусто. Должно быть, Элис нашла огонь где-то еще.

Не решаясь позвать ее, Малкольм кинулся из комнаты в комнату, прислушиваясь и ожидая с минуты на минуту услышать звук выстрела. Но снаружи было тихо – только ветер выл, да ревела вода.

Элис он нашел на кухне. В чугунной плите полыхал огонь, а переодетая Лира гордо восседала в центре большого соснового стола.

– Ну, что он тебе сказал? – требовательно спросила Элис.

– Сказал, что мы можем остаться и сделать все, что нам нужно. У него есть дробовик, и он собирается защищать дом от Боннвиля.

– Так он направляется сюда? Это он был в той лодке?

– Да.

Когда Малкольм вошел на кухню, вода в кастрюльке уже кипела. Элис сняла ее с огня, чтобы остудить. Малкольм подобрал печенье, вывалившееся у Лиры из ручки, и снова вручил ей. Девочка благодарно закурлыкала.

– Если она роняет печенье, ты должен ей показать, куда оно упало, – объяснил он Пантелеймону, который тут же превратился в крошку-галаго и уставился на него огромными глазами, неподвижный и тихий.

– Ты только погляди на Пана, – сказал Малкольм Элис.

Та поглядела, но совершенно не заинтересовалась.

– Вот откуда он знает, как стать таким? – настаивал Малкольм. – Он ведь в жизни таких зверюшек не видел… да я и сам впервые вижу! Ну как ему удается…

– Что мы будем делать, если Боннвиль все-таки прорвется внутрь? – перебила его Элис.

Голос ее был резким и почему-то очень высоким.

– Прятаться. Потом выбираться отсюда и бежать.

На лице Элис ясно отразилось, что она по этому поводу думает.

– Погляди, что там происходит, – велела она. – И смотри, чтобы он тебя не увидел.

Малкольм вышел из кухни и на цыпочках прокрался по коридору в холл. Спрятавшись в тени за дверью, он изо всех сил прислушался, но ничего не услышал, и тогда осторожно выглянул. В холле было пусто. Что дальше?

Ни единого звука – только вода и ветер. Никаких голосов и уж точно никаких выстрелов. Может, они там у самой воды разговаривают, решил Малкольм и, распластавшись по стенке, двинулся к высокому окну.

Но Аста в облике мотылька добралась туда первой. Малкольма окатило волной ужаса, когда она увидела что-то снаружи и свалилась со шторы ему прямо в ладонь.

Человек из дома лежал на траве рядом с яликом Боннвиля, его голова и руки были в воде, и он не шевелился. Самого Боннвиля нигде не было видно. Как и ружья.

Испуганный Малкольм приник к окну и вгляделся в сумерки. Никакого движения, только ялик подскакивает на волнах, привязанный к палке, которую Боннвиль воткнул в мягкую почву лужайки… да тело мужчины колышется на воде. Света было слишком мало, чтобы что-то разглядеть, но Малкольму показалось, что он видит алую струйку, бегущую от его горла. Мальчик не мог оторваться от стекла, стараясь различить кусты, где была спрятана «Прекрасная дикарка». Кажется, кусты пока никто не потревожил.

Из какого шкафа хозяин доставал ружье? Скорее, в ту комнату на другой стороне холла!

Впрочем, Малкольм все равно не знал, как заряжать и стрелять. А, может…

Он стремглав помчался на кухню. Элис как раз переливала молоко в бутылочку для Лиры.

– Тихо! Боннвиль убил того человека и забрал его ружье. И я его теперь нигде не вижу.

– Какое еще ружье?

– У него был дробовик. Я тебе говорил, он собирался защищать дом. Теперь ружье у Боннвиля, а хозяин дома убит. Он там, лежит в воде…

Малкольм озирался, чуть не задыхаясь от страха. На полу он увидал железное кольцо – крышка люка! – и в панике одним махом поднял ее. Крутой лестничный пролет вел вниз, во тьму.

– Свечи! Вон там, на полке! – бросила Элис, хватая Лиру и бутылочку и быстро оглядываясь по сторонам: что еще может их выдать?

Увы, вещей было слишком много. Малкольм кинулся к полке – там нашелся еще и коробок спичек.

– Иди первой, я закрою за нами люк, – сказал он.

Элис стала осторожно спускаться во мрак. Лира вертелась у нее на руках, Пантелеймон верещал, как перепуганная птичка. Аста подлетела к нему, села на одеяло и нежно заворковала, чтобы их успокоить.

Малкольм сражался с крышкой люка. Внутри была веревочная ручка, но петли заржавели, да и весила крышка немало. Наконец, ему удалось сдвинуть ее и опустить – как можно тише.

Напряжение от разлуки с деймоном, пусть даже между ними было всего несколько футов, давало о себе знать: руки дрожали, а сердце болезненно бухало в груди.

– Не уходите так далеко вперед, – едва дыша, прошептал он.

– Почему?

– Деймон…

Элис мгновенно поняла его и вернулась на шаг назад, слегка на него навалившись. Малкольм чиркнул спичкой и сумел зажечь свечу. Аста перелетела обратно к нему: маленького огонька уже хватало, чтобы отвлечь Лиру. При его свете Элис осторожно ступила на земляной пол.

– Тихо, Лира, тихо, девочка, все хорошо, – прошептала она и сползла вниз по стене. Послышались чмокающие звуки.

Ее деймон превратился в ворону и угнездился рядом с цыпленком-Паном. Встревоженное чириканье тут же смолкло.

Малкольм сел на нижнюю ступеньку лестницы и огляделся. Они оказались в кладовке: кругом громоздились какие-то овощи, мешки с рисом и прочие припасы. Тут было сухо, но ужасно холодно. Низкая арка вела дальше, в следующий подвал.

– Если он как следует возьмется за крышку, и… – дрожа, выдохнула Элис.

– Просто не думай об этом. Дай мне минутку отдышаться, а потом я пойду посмотрю, что там, за этой аркой. Там должен быть еще один выход.

– Это еще почему?

– Потому что в таких подвалах хранят вино. А когда дворецкого посылают вниз принести пару бутылок кларета к столу, он не станет каждый раз вот так воевать с крышкой люка и ковылять вниз по крутой лестнице. Где-то есть еще один, нормальный спуск…

– Тс-с-с!

Малкольм напрягся, вздрагивая от страха, но стараясь ничем его не выдать. Кто-то неторопливо прошел по полу над ними, остановился в конце кухни, помедлил и двинулся обратно. Потом снова остановился – совсем рядом с люком.

С минуту ничего не происходило. Потом от стола, кажется, отодвинули деревянный стул… Совершенно непонятно, то ли Боннвиль поставил его на люк, то ли просто переставил куда-то и ушел.

Прошла еще минута, потом еще одна.

Малкольм осторожно встал и сошел вниз, на земляной пол. Он поставил свечу рядом с Элис, чуть-чуть вкопав в землю, чтобы не упала, и на цыпочках прокрался через арку в следующий подвал. Там он зажег новую свечу. Во второй кладовке хранили в основном ненужную мебель, он быстро огляделся и пошел дальше.

В конце третьей комнаты оказалась массивная деревянная дверь с тяжелыми железными петлями и замком размером с книгу. Никакого ключа поблизости не висело. Даже после внимательного осмотра не удалось понять, заперта она или нет.

А потом с другой стороны донесся негромкий голос. Аста, в облике лемура сидевшая у Малкольма на плече, чуть не лишилась чувств и не шлепнулась вниз: он едва успел поймать ее и прижать к груди.

– Что ж, Малкольм, – произнес Боннвиль тихим и приятным голосом, – вот они мы, по обе стороны запертой двери, и ключа ни у кого из нас нет. У меня, по крайней мере, точно, но, думаю, и у тебя тоже. Потому что иначе ты бы уже отпер ее и вышел, правда, мальчик? На свою беду.

Малкольм чуть не выронил свечу. Его сердце колотилось, словно крылья пойманной птицы. Аста стремительно превратилась в бабочку, потом в ворону, потом опять стала лемуром и сжалась у него на плече, не отрывая огромных глаз от замка.

– Только молчи, – прошептала она. – Не говори ни слова.

– Я знаю, что ты там, – продолжал Боннвиль. – Я вижу свет твоей свечи. Я видел, как ты беседовал с нашим покойным хозяином на террасе, – кстати, тебе известно, что мы на острове? Если с твоим каноэ что-то случится, ты окажешься здесь в ловушке. Как тебе это понравится?

Малкольм снова прикусил язык.

– Я знаю, что это ты, потому что больше некому.

Боннвиль говорил спокойно и уверенно – достаточно громко, чтобы его было слышно по ту сторону двери, но не более.

– Никого другого здесь просто не может быть. Девочка сейчас кормит младенца, не станет же она рыскать кругом со свечой! И я знаю, что ты меня слушаешь. Скоро мы встретимся лицом к лицу, Малкольм. Ты от меня больше не скроешься. Кстати, ты их видишь?

– Кого вижу? – Малкольм проклял себя, не успев договорить. – Тут нет никого кроме меня.

– О нет, Малкольм, ты заблуждаешься. Ты никогда не бываешь один.

– Ну, тут есть мой деймон…

– Я сейчас не про нее. Вы с ней – одно существо, такова ваша природа. Я о тех, кто рядом с тобой.

– О ком это?

– Даже не знаю, с чего начать. Наверное, с того, что существуют духи воздуха и земли. Как только научишься их видеть, тут же понимаешь, что мир так и кишит ими. А в дурных местах вроде этого водятся еще и всякие ночные твари. Тебе известно, что тут было раньше?

– Нет, – ответил Малкольм. Ему совершенно не хотелось этого знать.

– Лорд Дашстоун приводил сюда своих жертв, – сказал Боннвиль, придвигаясь к двери и заговорив совсем уж доверительным тоном. – Ты когда-нибудь слышал это имя? Его еще звали Лорд Душегуб. Не так уж и давно это было.

Сердце у Малкольма колотилось так, что в груди было больно.

– Это ему… – его голос звучал невнятно. – Это ему принадлежал дом?

– О, он мог делать здесь все, что захочет, – просочился сквозь дверь неторопливый темный голос. – Некому было его остановить. Так что он приводил сюда детей… и расчленял их.

– Он их… что? – Малкольм мог лишь шептать.

– Отрезал от них кусочек за кусочком, пока они были еще живы. Так он развлекался. И страшные мучения детей были слишком ужасны, чтобы бесследно исчезнуть, когда они все умерли. Их муками пропитаны эти стены, Малкольм. Они висят в воздухе, как влага. Никогда еще чистый ветер не продувал эти подземелья, так что самый воздух, которым ты дышишь, прошел сквозь легкие замученных малышей.

– Я не собираюсь больше это слушать, – сказал Малкольм.

– И я тебя не виню. Я бы тоже не стал. Я бы заткнул уши и взмолился, чтобы все это исчезло, забылось… Но спасения нет, Малкольм. Они повсюду вокруг тебя – духи этой агонии. Они чуют твой страх и толпятся рядом, чтобы вкусить его. Вскоре ты начнешь их слышать: тихий, отчаянный шепот… а потом и видеть.

Малкольм едва не упал в обморок. Он поверил всему, что говорил Боннвиль. Это звучало так правдоподобно, что он поверил – беспомощно и сразу.

От легкого сквозняка пламя его свечи на мгновение качнулось вбок. Малкольм машинально посмотрел на него, и тут же в поле его зрения поплыло крошечное трепещущее пятнышко света – зерно его авроры. И в глубине души проклюнулся маленький росток облегчения и надежды.

– Вы ошибаетесь насчет ребенка, – сказал он и сам поразился тому, как спокойно прозвучал его голос.

– Ошибаюсь? И в чем же?

– Вы думаете, что она – ваша дочь, но это не так.

– Но и ты ошибаешься тоже.

– В этом – нет. Она дочь лорда Азриэла и миссис Колтер.

– Это ты ошибаешься, если думаешь, что она мне нужна. А вдруг я охочусь за Элис?

– Не давай ему втянуть себя в разговор о том, чего хочет он, – тихонько посоветовала Аста.

Малкольм кивнул – она была права. Потом он вспомнил записку из желудя.

– Мистер Боннвиль, а что такое поле Русакова?

– Да что ты можешь об этом знать?!

– Ничего. Потому-то и спрашиваю.

– Почему бы тебе не спросить об этом доктора Ханну Релф?

Вот так сюрприз! Отвечать надо было быстро.

– Я и спрашивал. Но она тоже не знает. Она занимается историей идей и всяким таким.

– Очень на нее похоже. А почему тебя вдруг заинтересовало поле Русакова?

Мерцающее колечко росло – как обычно. Теперь оно было похоже на небольшую усыпанную драгоценными камнями змейку, которая плясала и извивалась только для него одного. Малкольм невозмутимо ответил:

– Потому что гравитационное поле связано с силой тяжести, а магнитное поле – с магнетической силой. Но с какой же силой связано поле Русакова?

– Этого никто не знает.

– Оно имеет какое-то отношение к принципу неопределенности?

Боннвиль некоторое время молчал.

– Ого! А ты очень пытливый ребенок, как я погляжу, – сказал он наконец. – Будь я на твоем месте, я бы интересовался совершенно другими вещами.

– Я интересуюсь самыми разными вещами, но зато в правильном порядке. Поле Русакова из них – самая важная. Потому что оно связано с Пылью.

Малкольм услышал позади тихий звук и, обернувшись, увидел в арке Элис со свечой. Он приложил палец к губам, беззвучно произнес: «Боннвиль!» – и ткнул пальцем в дверь.

Иди отсюда, показывал он ей жестами. Элис вытаращила глаза, но осталась стоять как вкопанная.

Малкольм повернулся обратно к двери.

– …потому что есть вещи, – говорил Боннвиль, – которых так просто не объяснишь ученику начальной школы, они ему просто не по уму. И это – одна из них. Чтобы поле Русакова обрело для тебя хоть малейший смысл, необходимо понимать экспериментальную теологию, по крайней мере, на уровне студента университета. Даже пытаться объяснять нет ни малейшего смысла.

Малкольм тихо оглянулся и обнаружил, что Элис испарилась.

– Но все равно… – начал он, поворачиваясь назад.

– Ты чего все время вертишься? – перебил его Боннвиль.

– Показалось, я что-то услышал…

– Та девушка… Элис… Это она?

– Нет. Тут только я.

– Я думал, мы уже с этим разобрались, Малкольм. Те мертвые дети… кстати, я тебе рассказывал, что он сделал с их деймонами? Ужасно изобретательно.

Держа свечу обеими руками, Малкольм двинулся назад через подвал. Несмотря на то, что врага удалось отвлечь, и даже несмотря на аврору, посверкивавшую на самом краю поля зрения, тьма все еще была населена почти зримыми ужасами. Ногой он нащупывал дорогу, стараясь удержать равновесие и не погасить свечу, и все это время голос Боннвиля гудел из-за двери, а Малкольм шептал себе беззвучно: «Неправда! Это неправда!»

В конце концов он выбрался в предыдущую комнату. Элис и Лиры нигде не было. Малкольм чуть не споткнулся о первую ступеньку, но удержал равновесие и принялся подниматься наверх – тихо, осторожно, медленно.

Добравшись до люка, он замер: какой-то звук сверху? Желание распахнуть его и ринуться на свежий воздух почти захлестнуло его, лишив осторожности, но он заставил себя прислушаться. Нет, ничего. Ни голоса, ни шагов – только стук его собственного сердца.

Он уперся спиной в крышку люка и надавил… Она поддалась, поднявшись легко и гладко, – и тут же порыв сквозняка задул свечу. Но в кухонные окна проникало достаточно света снаружи. Он сумел разглядеть стол… стены… все еще теплившийся в камине огонь. Малкольм одним махом выскочил наверх, тихо притворил за собой крышку, но, прежде чем броситься к двери и наружу, во внешний мир, притормозил.

Он стоял сейчас посреди кухни, и если местная стряпуха хоть немного была похожа на его маму или сестру Фенеллу, где-то тут должен быть ящик со столовыми ножами. Он ощупал край стола, отыскал ручку, выдвинул ящик и действительно нашел кучу ножей с тупыми лезвиями и деревянными ручками. Он быстро перебрал их и отыскал один, не слишком длинный, чтобы легко можно было спрятать, и с заостренным, а не с круглым концом.

Он сунул нож под ремень за спиной и бросился к двери, навстречу разлитому за ней чистому, холодному ночному воздуху.

В последнем сумеречном свете дня он увидел, как Элис поспешно ковыляет по траве с Лирой на руках. Лодка Боннвиля все еще стояла привязанная, но тело того, другого человека, уже уплыло, и самого Боннвиля тоже нигде не было видно.

Малкольм стремглав помчался к ялику, выдернул из земли палку, к которой тот был пришвартован, и принялся изо всех сил толкать лодку к воде. Тут он заметил под банкой рюкзак. Идея пришла мгновенно: если мы его заберем, с Боннвилем можно будет поторговаться. Малкольм схватил рюкзак, поднял из лодки – тот оказался очень тяжелым – уронил его на траву, а потом столкнул лодку с берега.

Взвалив на плечи рюкзак, он кинулся назад, к Элис. Та уже положила Лиру на землю и тащила «Прекрасную дикарку» из кустов, так что ему оставалось только зашвырнуть внутрь поклажу и впрячься рядом.

Не успели они продвинуться и на фут, как позади послышалось мерзкое:

– Ха-а-а ха-а! Ха-а-а-а-а!

Боннвиль не спеша вышел из дверей дома с ружьем под мышкой. За ним, хромая, ковылял деймон, словно привязанный к невидимому поводку.

Малкольм тут же отпустил каноэ и схватил Лиру.

– Боже, нет! – вскрикнула, оглянувшись назад, Элис.

Времени тащить лодку к воде уже не было, а если бы и было – Боннвиль держал в руках ружье. И хотя лицо его в сумерках оставалось неразличимым, все очертания фигуры говорили о том, что он уже выиграл этот бой.

Он остановился в нескольких шагах от них и переложил ружье в левую руку. Уж не левша ли он? Малкольм никак не мог вспомнить и обругал себя за то, что не обратил на это внимания.

– Просто отдайте ее мне, – сказал Боннвиль. – Все равно вам не уйти.

– Зачем она тебе? – Малкольм еще крепче прижал девочку к груди.

– Затем, что он чертов извращенец, – сказала Элис.

Боннвиль негромко рассмеялся.

Сердце у Малкольма колотилось так сильно, что в груди болело. Он почувствовал, как напряглась Элис. Надо, чтобы Боннвиль так и продолжал смотреть на них… потому что пропажи своей лодки он пока не заметил.

– То, что вы говорили там, внизу, через дверь – это все неправда! – крикнул мальчик.

Он держал Лиру, крепко прижимая ее к себе левой рукой. Аста, превратившаяся в мышку, о чем-то шепталась с ней и с Паном. Правой рукой Малкольм шарил за поясом, пытаясь нащупать рукоять ножа. Увы, руки у него так тряслись, что он боялся уронить оружие, прежде чем сумеет пустить его в ход. К тому же… Он что, и правда сможет ударить ножом живого человека? До сих пор Малкольм ни разу и мухи не обидел, а драться ему случалось только на детской площадке в школе… да и то это была скорее возня. Даже когда он столкнул в реку того мальчишку, который переправил «S» на «V», превратив «Дикарку» в «Сосиску», он сам же и вытащил его обратно, причем сразу.

– Откуда тебе знать, где правда? – мягко сказал Боннвиль.

– У вас голос меняется, когда вы врете, – сказал Малкольм.

– О, неужели ты веришь в такие глупости? Может, еще и в то, что в глазу у человека отпечатывается последнее, что он видел перед смертью?

Малкольм нащупал рукоятку ножа.

– Нет, в это я не верю, – храбро сказал он. – Но что вы собираетесь с ней делать?

– Она – моя дочь. Я собираюсь дать ей приличное образование.

– Нет, она не ваша. Придется придумать причину получше.

– Ну, хорошо. Я собираюсь зажарить ее и съесть. Ты вообще представляешь себе, как вкусны бывают…

Элис плюнула в него.

– Ах, милая, – переключился на нее Боннвиль. – Мы могли бы стать с тобой друзьями. Даже больше, чем просто друзьями. Мы уже почти стали так близки, ты и я! Но посмотри, до чего мы дошли. Неужели мы упустим такой прекрасный шанс из-за этих пустяков?

Малкольм уже вытащил из-за пояса нож. Несмотря на сгущавшийся мрак, Элис видела, что он делает, и придвинулась ближе.

– И все равно вы так и не сказали нам правды, – покачал головой Малкольм, перехватывая Лиру поудобнее.

Боннвиль шагнул вперед. Мальчик перестал прижимать Лиру к груди и сделал вид, что собирается передать ее Боннвилю, а тот протянул правую руку, словно готовясь ее взять.

Как только он оказался достаточно близко, Малкольм размахнулся и изо всей силы ударил его ножом в бедро – куда смог достать. Боннвиль взревел от боли и отшатнулся. Он выронил ружье и схватился руками за ногу.

Его деймон взвыл и кинулся вперед, но поскользнулся и упал. Малкольм стремительно развернулся, опустил Лиру…

…и тут раздался взрыв такой силы, что его швырнуло на землю.

В голове у него зазвенело. Малкольм приподнялся на руках и увидел Элис с дробовиком. Боннвиль выл и катался по земле, зажимая бедро, из которого хлестала кровь… а его деймон валялся неподалеку, корчась и пронзительно вопя. Встать он не мог, выстрелом ему размозжило единственную переднюю лапу.

– Забери Лиру! – крикнул Малкольм, схватил каноэ за планшир и поволок по траве к краю воды.

Боннвиль что-то неразборчиво орал им вслед и пытался ползти по земле к ребенку. Элис отшвырнула ружье куда-то во тьму под деревьями и подхватила малышку. Боннвиль хотел схватить ее, когда она пробегала мимо, но Элис без труда увернулась, перепрыгнула через воющего деймона, который бился, поднимался и снова падал, пытаясь встать на ногу, от которой почти ничего не осталось.

Смотреть на это было жутко – Малкольму даже пришлось закрыть глаза. Элис забралась в каноэ, надежно прижимая к себе Лиру. Малкольм оттолкнулся от берега, и послушная лодка, мгновенно поняв, чего от нее хотят, понесла их прочь по могучим волнам.

Глава 19. Браконьер

Тяжелые тучи по-прежнему нависали низко над рекой, но за облаками сияла почти полная луна, и неяркий свет от нее разливался по всему небу.

Лира лежала, открыв глаза, и умиротворенно ворковала в одном ритме с покачиванием лодки. Малкольм чувствовал, что боль из натруженных рук и плеч потихоньку уходит, а каноэ, разогнавшись, мчалось без остановки по темной воде. Элис напряженно вглядывалась назад, поверх головы Малкольма, пока белый дом совсем не скрылся из виду. Даже во мгле Малкольм хорошо различал ее лицо, настороженное, встревоженное и сердитое.

Потом Элис наклонилась укутать Лиру, погладила ее по щечке и тихонько спросила:

– Хочешь печенье?

Малкольм подумал, что она обращается к Лире, но тут Элис подняла голову и посмотрела на него:

– Эй, чего молчишь? Опять заснул?

– Ой. Это ты мне?.. Да, спасибо, от печенья не откажусь. На самом деле я бы сейчас не отказался от стейка размером с тарелку и пудинга с почками. И от бутылки лимонада. И…

– Заткнись, – оборвала его Элис. – Не говори глупостей. У нас нет ничего, кроме печенья. Ну так что, будешь?

– Да.

Она подалась вперед и протянула ему горсть маленьких сдобных рулетиков с инжиром. Малкольм ел медленно, откусывая по чуть-чуть и тщательно пережевывая каждый кусочек.

– Ты его видишь? – спросил он минут через пять.

– Я уже и дома не вижу. Надеюсь, теперь он от нас отстанет.

– Он сумасшедший. Психи не понимают, что они проиграли и надо сдаваться.

– Значит, ты тоже псих.

На это Малкольм не нашелся, что ответить. Продолжая грести, он думал о силе паводка: лодку по-прежнему несло вперед, так что оставалось только рулить и удерживать равновесие.

– Наверное, он уже помер, – сказала Элис.

– Может быть. Из него кровь так и хлестала.

– По-моему, там, в ноге, как раз была артерия. А его деймон…

– Ну, уж она-то точно не выживет. Не сможет больше ходить, а значит, и он не сдвинется с места.

– Ну, будем надеяться, что они и правда помрут.

Время от времени тучи над головой расходились, пропуская сверкающий лунный свет – такой яркий, что Малкольму хотелось прикрыть глаза рукой. Элис, наоборот, таращила глаза еще сильнее, пользуясь моментом, чтобы посмотреть, нет ли за ними погони, а Малкольм вертел головой по сторонам, выискивая место, где можно пристать и отдохнуть, – но над водой торчали только голые ветки деревьев. Он до того устал, что впал в некое подобие транса: спящее тело гребло, и рулило, и посматривало вокруг, но все это ни в малейшей степени не тревожило спящего разума.

Минута тянулась за минутой, и ничто не нарушало тишины, кроме порывов ветра; да еще время от времени слышалось тоненькое жужжание. Должно быть, от всей этой воды насекомых расплодится уйма, подумал Малкольм.

– Осторожнее там с комарами, – сказал он. – Отгоняй их от Лиры.

– Какие комары, ты что? Еще слишком холодно.

– Я одного слышу.

– Это не комар, – возразила Элис со своим обычным презрением в голосе и кивнула куда-то ему за спину.

Он повернулся. Огромные тучи растолкали друг друга в стороны, и лунный свет теперь заливал всю равнину, покрытую водой. И только один предмет среди этой бескрайней водной пустыни целенаправленно двигался вперед, а не просто плыл по течению: их нагонял моторный катер. Он был еще очень далеко, и Малкольм разглядел его только потому, что на носу катера сиял прожектор. Но с каждой минутой расстояние между ними немного сокращалось.

– Это он? – всполошился Малкольм.

– Нет, не может быть. Катер слишком большой. К тому же, откуда бы он взял моторку?

– Они нас пока не видят.

– Почему ты так думаешь?

– Потому что они водят прожектором туда-сюда. И если бы они хотели нас поймать, то плыли бы куда быстрее. Но все равно надо спрятаться: они нас заметят, если подойдут ближе.

И он наклонился, налегая на весло, хотя все тело до последней мышцы и косточки стонало от боли, а от усталости хотелось плакать в голос. Но заплакать при Лире Малкольм не мог: для нее он должен оставаться большим и сильным, иначе она испугается (во всяком случае, он был в этом уверен).

Поэтому он стиснул зубы и трясущимися руками снова погрузил весло в воду, стараясь не обращать внимания на то, что прерывистое жужжание мотора сменилось ровным гулом, который с каждой секундой становился громче.

Разлившаяся река несла их в край холмов и лесов. Холмы теснились все ближе друг к другу, а лиственные леса – оголенные и черные в это время года – перемежались с хвойными, вечнозелеными. Облака снова укрыли луну, и стало темно.

– Я их не вижу, – сказала Элис. – Наверное, спрятались за тем леском… А нет, вот они.

– Сколько отсюда до них, как думаешь?

– Нагонят нас минут через пять.

– Тогда я причаливаю.

– Зачем?

– На воде они нас просто перевернут. А на суше еще можно на что-то надеяться.

– Надеяться на что?

– Что мы, может, еще и выживем.

На самом деле он был перепуган до смерти – и больше всего боялся выронить весло. Тогда их уже ничто не спасет. Слева поднимался лесистый склон: заросли черных деревьев и, вроде бы, каменная насыпь, насколько можно было разглядеть в темноте… хотя это могла оказаться и крыша большого дома. Так или иначе, Малкольм повернул туда, а миг спустя луна опять выглянула из-за туч.

Это была не крыша. Просто плоский пятачок земли на опушке леса. Малкольм вывел каноэ на раскисшую от дождя землю, а Элис одним движением подхватила Лиру на руки и вышла из лодки. Малкольм тоже спрыгнул на берег и стал оглядываться, ища, куда бы привязать «Прекрасную дикарку».

Элис с Лирой на руках двинулась вверх по склону, но далеко не ушла: со всех сторон дорогу заступали ветвистые каменные дубы, ощетинившиеся колючей листвой. Прижимая к себе малышку, она со страхом озиралась вокруг. Малкольм видел, как она дрожит и переминается с ноги на ногу. Дыхание ее стало частым, с губ сорвался тихий, жалобный стон.

А самому Малкольму в жизни еще не было так трудно двигаться: все мышцы дрожали от усталости. Он поднял голову; вечнозеленый лес стоял стеной и казался еще чернее неба. Луна сияла безжалостным светом, но под покровом колючих листьев сгустилась непроглядная тьма. Малкольм из последних сил тащил «Прекрасную дикарку» по каменистой земле и успел нырнуть под сень деревьев в тот самый миг, когда луч прожектора блеснул в паре сотен ярдов от беглецов и двинулся в их сторону.

– Не шевелись, – сказал Малкольм. – Просто стой неподвижно.

– Ты думаешь, я совсем дура? – прошипела Элис.

Слепящий луч уперся прямо в них. Малкольм зажмурился и замер, как статуя. Он слышал отчаянный шепот Элис: та уговаривала Лиру лежать тихо. А потом луч ушел в сторону, и катер двинулся дальше.

Когда он скрылся из виду, весь пережитый ужас – еще с того момента, как он ударил Боннвиля ножом, – навалился на Малкольма разом. Он согнулся пополам, и его вырвало.

– Ничего страшного, – успокоила Элис. – Сейчас полегчает.

– Думаешь?

– Да. Вот увидишь.

Она никогда еще не говорила с ним таким тоном, и Малкольм даже не думал, что она на это способна. Лира у нее на руках тихонько хныкала. Малкольм вытер рот, пошарил на дне каноэ и достал фонарик. Включил и начал водить лучом, чтобы отвлечь малышку. Та перестала плакать и потянулась к новой игрушке.

– Нет, фонарик я тебе не дам, – сказал Малкольм. – Но ты подожди, сейчас я соберу немного хвороста и разведу костер. Тебе понравится. А когда мы согреемся, можно будет…

Внезапно он понял, что не знает, что сказать дальше. Ему было страшно как никогда. Но почему? Ведь опасность миновала.

– Элис, – спросил он, – тебе страшно?

– Да. Но не очень. Если бы я была тут одна, я бы жутко боялась. Но вдвоем лучше…

Малкольм побрел вверх по склону. Деревья жались друг к другу так тесно, что между ними иногда приходилось протискиваться, колючие листья царапали руки и лицо, но все равно это было лучше, чем дрожать в темноте. И сухих веток и сучьев под деревьями было достаточно, так что вскоре он набрал полную охапку.

Но, вернувшись к берегу, он увидел, что Элис стоит и смотрит куда-то в темноту, а губы ее кривятся от страха и отчаяния.

– В чем дело?

– Они возвращаются…

Элис протянула дрожащую руку. В той стороне, откуда они приплыли, на воде мерцал свет – луч прожектора; и хотя до него было еще далеко, сам катер выглядел очень официально. Сомнений не оставалось: это полиция или ДСК, и они кого-то или что-то ищут. Катер приближался, медленно, но неотвратимо, и Малкольм понял, что на сей раз их непременно заметят.

И тут листья зашуршали, ветки раздвинулись, и из-за стены деревьев вышел человек.

– Малкольм, – сказал он, – тащи лодку в лес, да поживее. И ребенка несите сюда. Это ДСК. Шевелитесь!

– Мистер Боутрайт?!

Малкольм был потрясен до глубины души.

– Да, это я. Давайте скорее.

Элис с Лирой на руках быстро зашагала к лесу, Малкольм отвязал «Прекрасную дикарку» и с помощью Джорджа Боутрайта втащил ее вверх по склону, под низко нависшие ветви деревьев, а затем взял рюкзак Боннвиля и перевернул каноэ – на случай, если опять пойдет дождь.

Между тем катер с прожектором приближался.

– Откуда вы знаете, что это ДСК? – шепотом спросил Малкольм.

– Они тут патрулируют. Не бойся. Если мы не будем двигаться и шуметь, они пройдут мимо.

– Но малышка…

– Капля вина – и она будет сидеть тихо, как мышь, – сказал Боутрайт и передал Элис бутылку.

Малкольм огляделся вокруг и не увидел никого, кроме Боутрайта. Тени деревьев падали на берег, но вот луна снова спряталась за тучами, и все растворилось в чернильной темноте. Катер с прожектором подошел еще ближе.

– Где Элис? – шепотом спросил Малкольм у Асты.

– Там, под деревьями, – чуть слышно ответил деймон. – Дает Лире вина.

Люди на катере, похоже, заметили что-то интересное. Луч прожектора повернулся к берегу и выхватил из тьмы участок леса. Малкольму показалось, что он сейчас весь как на ладони.

– Не шевелись, и они ничего не увидят, – вполголоса повторил из темноты Джордж Боутрайт.

– Похоже, чьи-то следы, – донесся голос с катера.

– Где? – спросил другой.

– На траве. Вон там, смотри.

Луч качнулся вниз. Голоса зазвучали снова, но гораздо тише.

– Они не… – шепотом начал Малкольм, но жесткая, пропахшая дымом ладонь Боутрайта зажала ему рот.

– …не стоит возиться, – долетел до него один из голосов. – Пойдем дальше.

И прожектор повернулся в другую сторону, мотор загудел, и катер неторопливо двинулся прочь. Прошла еще минута, и он скрылся из виду.

Боутрайт убрал руку, но Малкольм сейчас все равно бы не сумел выдавить из себя ни слова. Дрожа всем телом, он сделал шаг вперед и споткнулся, но Боутрайт подхватил его и помог устоять на ногах.

– Когда ты в последний раз ел? – спросил он. – И когда ты в последний раз спал?

– Не помню.

– Ясно. Пойдем со мной, поешь жаркого. Мы там, в пещере, такое жаркое готовим, что и твоей матушке не стыдно было бы на стол подать. Хочешь, я понесу это?

Рюкзак был тяжелый, но Малкольм покачал головой, а потом, сообразив, что в темноте его не видно, добавил вслух:

– Нет.

Боутрайт помог ему продеть руки в лямки и взвалить рюкзак на спину. Пройдя всего несколько шагов, они очутились на полянке. Элис сидела на поваленном дереве, а Лира лежала у нее на коленях и сладко спала. Элис действительно дала ей ложечку вина из бутылки, и это помогло.

Увидев Малкольма, Элис тут же поднялась и подошла, протягивая ему малышку.

– На, подержи Лиру. Мне надо пописать…

Не дожидаясь ответа, она сунула ребенка ему в руки и метнулась за деревья.

Малкольм все еще дрожал, но постарался ухватить Лиру как можно крепче и прислушался к ее довольному сопению.

– Надо было раньше додуматься давать тебе вино, – сказал он ей. – Ты от него спишь как младенец.

– Отсюда всего пять минут идти, – сказал ему Боутрайт. – Может, хочешь взять еще что-нибудь из каноэ?

– А с ним тут ничего не случится?

– Его никто не увидит. Не волнуйся, сынок, оно тут в полной безопасности.

– Хорошо. Ну… надо взять еще всякие вещи для малышки. Элис знает, какие.

В ту же секунду Элис вышла из-за деревьев, отряхивая юбку. Она слышала их разговор и тут же двинулась к лодке. Вещей для Лиры набралась целая охапка: одеяла, подушка, упаковка подгузников, коробка с сухим молоком… Элис все делала быстро, хотя ее тоже била дрожь.

– Постели-ка на землю вон то одеяло, – велел Боутрайт.

Взяв у Элис вещи, он сложил их на одеяло, связал углы и закинул узел себе на плечо.

– А теперь идите за мной.

– Можешь пока понести ее? – шепотом спросила Элис у Малкольма.

– Могу немножко, ага. Она спит без задних ног.

– Надо было раньше попробовать давать ей вина.

– Вот и я так подумал.

– Только я не знаю… вдруг оно ей вредно? Ладно, давай ее сюда. А то у тебя еще рюкзак. Где ты его взял, кстати? У него?

– Ага, – подтвердил Малкольм. – Из его лодки.

Когда Элис забрала Лиру, он вздохнул с облегчением: рюкзак и вправду был тяжеленный. Малкольм и сам не понимал, зачем его тащит, – вряд ли теперь придется торговаться с Боннвилем. Но, с другой стороны, Боннвиль был шпионом; может, в рюкзаке найдутся доказательства. Так что, наверное, стоит нести его дальше, а потом отдать доктору Релф.

Стоило ему подумать о докторе Релф, как на глаза навернулись слезы – от одной только мысли об уютных вечерах в натопленной гостиной и о разговорах про книги и про историю идей. А ведь, может статься, она так и будет в бегах до конца своих дней, если его объявят преступником, как мистера Боутрайта. Из-за потопа все пошло кувырком, и пока никому лично до него, Малкольма, дела нет, но когда вода спадет и все вернутся к нормальной жизни… Но нет, на самом деле никакой нормальной жизни больше не будет. И он никогда больше не будет чувствовать себя в безопасности.

Через несколько минут они вышли на большую поляну перед высокой скалой, поднимавшейся прямо из земли. Снова выглянула луна, и в ее серебристом свете показался скрытый кустами вход в пещеру. Из пещеры тянуло дымом и всякими приятными запахами, вроде тушеного мяса с подливкой. Еще через несколько шагов до Малкольма донеслись тихие голоса.

Мистер Боутрайт откинул тяжелый полог из парусины и придержал его, впуская Элис и Малкольма. Те вошли, и голоса тут же смолкли. В пещере горел фонарь; с полдюжины человек – мужчины, женщины и двое детей – сидели на полу или на деревянных ящиках и ели с жестяных тарелок. Крупную женщину, расположившуюся у костра, Малкольм узнал: это была миссис Боутрайт.

Та вначале увидела Элис и воскликнула:

– Элис Парслоу?! Это ведь ты? Я знала твою матушку. А это кто? Господи боже, да это же Малкольм Полстед из «Форели»! Что это значит, Джордж?

– Они спасались от наводнения, – объяснил Джордж Боутрайт.

– Можете звать меня Одри, – сказала его жена, поднимаясь на ноги. – А это у вас кто? Мальчик? Девочка?

– Девочка, – ответил Малкольм. – Лира.

– Так-так, пора поменять ей подгузник. Я дам вам теплой воды. А чем ее покормить, у вас найдется? Нужно сухое молоко… а, вижу, у вас есть. Хорошо. Сейчас поставлю воду на огонь, а вы пока переоденьте девочку и вымойте. А потом я и вас покормлю. Вы что, так и плыли аж от самого Оксфорда? Представляю, как вы устали. Поешьте, и сразу спать.

– А где это мы? – спросил Малкольм.

– Где-то в Чилтерн-хилс[23]. Точнее сказать не могу. Но здесь безопасно – по крайней мере, пока что. Все эти люди – они тоже как мы. В общем, в таком же положении. Только не надо приставать к ним с расспросами, это невежливо.

– Понятно, – сказала Элис.

– Спасибо вам, – добавил Малкольм, и они с Элис отошли в угол пещеры, чтобы не мешать остальным ужинать.

Одри Боутрайт принесла еще один фонарь и повесила в углу. В его теплом свете Элис раздела Лиру и сунула Малкольму в руки мокрый и вонючий ком тряпья.

– А во что же мы ее переоденем? – спросил Малкольм.

– Постираем это и повесим сушиться на куст или еще куда. Я пока заверну ее в одеяло, а когда вернемся в лодку, оденем ее как следует. Там еще есть для нее чистая одежка.

Малкольм аккуратно рассортировал промокшие тряпки: что-то выбросить, что-то – в стирку. Потом огляделся по сторонам, пытаясь сообразить, куда эти люди девают мусор, и вдруг заметил, что на него внимательно смотрит мальчик, примерно его ровесник.

– Хочешь это выбросить? – спросил мальчик. – Пошли со мной, я тебе покажу, куда. Как тебя зовут?

– Малкольм. А тебя?

– Эндрю. Это твоя сестра?

– Кто, Элис? Нет…

– Я про малявку.

– А-а. Нет, мы просто спасли ее от наводнения.

– А вы откуда?

– Из Оксфорда. А ты?

– Из Уоллингфорда. Видишь, вон там яма? Туда можно выбросить.

Мальчик, похоже, был настроен дружелюбно. У Малкольма не было сил на болтовню, очень уж хотелось спать. Но ссориться с новым знакомым не стоило, поэтому на обратном пути он все-таки спросил, чтобы поддержать разговор:

– А твои родители здесь?

– Нет. Только тетя.

– Вас тоже затопило?

– Ага. На нашей улице куча народу потонула. Наверное, такого потопа со времен Ноя не бывало.

– Похоже на то. Но долго он не продлится, вот увидишь.

– Сорок дней и сорок ночей.

– С чего ты взял? А… ну да, – кивнул Малкольм, вспоминая уроки слова Божьего.

– А как зовут малявку?

– Лира.

– Лира… А большая девчонка? Ты сказал, ее зовут Элис?

– Это просто моя подруга. Спасибо, что показал мне яму. Спокойной ночи.

– Э-э-э… спокойной ночи, – отозвался Эндрю, немного разочарованный внезапным завершением беседы.

Элис все еще кормила Лиру, сидя под фонарем, и выглядела совершенно измотанной. Одри Боутрайт принесла им две жестяные тарелки с тушеным мясом и картошкой – горячими, только с огня.

– Дай ее мне, – сказала она. – Я докормлю. Вам самим надо поесть.

Элис без единого возражения отдала ей ребенка и принялась за еду, а Малкольм уже уплетал жаркое за обе щеки. Никогда в жизни он не был так голоден, и никогда в жизни еда не казалась ему такой вкусной, даже у мамы на кухне.

Проглотив последнюю ложку жаркого, он тут же почувствовал, что глаза закрываются сами собой. Но все-таки он заставил себя встать, чтобы забрать Лиру у Одри (подождав, пока та похлопает ее по спинке) и положить под бок Элис, которая уже свернулась калачиком на полу.

– Держи, – сказал мистер Боутрайт, вручая ему сверток одеял и пару комковатых парусиновых мешков, набитых сеном. Последним усилием Малкольм расправил их и расстелил на полу, положил Лиру посредине, улегся сам рядом с Элис и провалился в сон – самый глубокий за всю его жизнь.

Разбудила их Лира, когда бледный свет сырого утра просочился в пещеру. Аста сонно куснула Малкольма за ухо – и тот проснулся с таким же чувством, с каким любитель опиума нехотя всплывает из самых глубоких, самых сладостных пучин макового озера на поверхность, где его не ждет ничего, кроме холода, страха и долгов.

Лира плакала, а Аста пыталась утешить Пана, но крошка-хорек не желал утешиться и только жался к Лире, тычась носом ей в шею, отчего девочка сердилась еще сильнее. С трудом продрав глаза, Малкольм заставил себя сесть и начал тихонько покачивать Лиру. Но это не помогло – пришлось взять ее на руки.

– Здорово ты за ночь потрудилась, – прошептал он. – Фабрику удобрений можно открывать! Выходит, нам опять предстоит смена караула. Ну, посмотрим, смогу ли я все сделать сам. А то, видишь, Элис еще спит.

На руках у Малкольма малышка немного успокоилась, хотя и не совсем. Теперь она уже не орала в голос, а только похныкивала, а Пан высунул нос и позволил Асте облизать его.

– Что ты там делаешь? – пробормотала Элис, и ее деймон тотчас же проснулся и тихо заворчал.

– Ничего особенного, – ответил Малкольм. – Просто хочу поменять ей подгузник.

– Ты не сумеешь, – сказала Элис, садясь. – Наверняка сделаешь все черт знает как.

– Да, наверное, – с облегчением согласился Малкольм.

– Сколько времени?

– Похоже, только рассвело.

Они говорили еле слышным шепотом, чтобы не разбудить остальных. Накинув на плечи одеяло, Элис подползла к почти остывшему костру, подбросила в груду золы полено, помешала, пока не показалось несколько тлеющих угольков, поставила на огонь кастрюльку. Рядом стоял бочонок с питьевой водой; Одри вчера сказала, что если кто возьмет воды, он же должен будет и сходить к ручью, наполнить бочонок заново. Так что Элис пошла за водой, пока кастрюлька грелась.

Малкольм между тем расхаживал взад-вперед с Лирой на руках. Подойдя к выходу из пещеры, он выглянул наружу: там опять зарядил дождь. Малкольм обернулся и посмотрел на спящих: кто-то лежал в одиночку, кто-то по двое, прижимаясь друг к другу. Людей в пещере оказалось больше, чем он заметил вчера, – может, когда они с Элис и мистером Боутрайтом пришли, некоторые уже спали или просто вернулись еще позже. Должно быть, они жили браконьерством. Если потоп согнал с насиженных мест не только людей, но и оленей с фазанами, то дичи здесь наверняка хватает на всех.

Все это Малкольм шепотом рассказывал Лире, покачивая ее на ходу. В какой-то момент Аста шепнула: «Глянь на Пана», – и Малкольм чуть не ахнул от изумления: деймон Лиры, принявший облик котенка, мял тыльную сторону его ладони своими лапками с крошечными коготками, – очевидно, сам не сознавая, что делает. Малкольм был потрясен, и смущен, и польщен. Значит, великое табу на прикосновение к чужим деймонам – вовсе не врожденный запрет, а просто правило вежливости. В сердце его поднялась волна любви к малышке и ее деймону, но им до этого не было дела: Лира по-прежнему поскуливала, а Пантелеймон вскоре отпустил руку Малкольма и превратился в жабу.

А на Малкольма снова навалился страх. Что они сделали с Боннвилем!.. Когда люди из ДСК на своем катере найдут деймона с раздробленной ногой и мужчину, раненного в бедро, у них появится еще одна причина охотиться на Элис и Малкольма. Успел ли Боннвиль вытащить нож из раны, прежде чем умер? Да и умер ли он вообще? Малкольм ничего не помнил. Все произошло слишком быстро – с какой-то кошмарной, невообразимой скоростью.

– Готово, – тихо сообщила Элис у него за спиной, и Малкольм чуть не подпрыгнул от неожиданности. Но Элис не засмеялась. Похоже, она прекрасно знала, о чем он думает, да и сама думала ровно о том же. Малкольм на всю жизнь запомнил тот взгляд, которым они обменялись у входа в пещеру, прежде чем вернуться к костру: он был глубокий и сложный, как бывает только между очень близкими людьми, и не только скользнул по лицу, но затронул все разом – и тело, и деймона, и тайные глубины духа.

Малкольм опустился на колени рядом с Элис и вместе с Астой принялся развлекать Лиру, пока Элис мыла ее и вытирала насухо.

– Она явно что-то там себе думает, хотя пока и не может сказать, – заметил он.

– С этого конца не видно, – отрезала Элис.

Становилось светлее, и спящие понемногу начинали шевелиться. Малкольм взял грязный подгузник и, стараясь не шуметь, понес его к яме, которую накануне показал ему Эндрю.

– Я что-то не видела его в пещере, – прошептала Аста.

– Может, он где-то в другом месте спит.

Они нашли мусорную яму, выбросили подгузник и поспешили обратно, чтобы не промокнуть до нитки. Вернувшись, они увидели, что Элис готовит молоко, а Одри держит Лиру на руках, и малышке вроде бы удобно, хотя и не слишком привычно.

– Кто ее мать? – спросила Одри, подсаживаясь к огню.

– Не знаем, – ответил Малкольм. – Но за ней смотрели монахини в Годстоу, так что, наверное, родители у нее люди важные.

– А, я знаю, о ком ты, – кивнула Одри. – Сестра Бенедикта, да?

– Да, она там главная. Но за Лирой по большей части присматривала сестра Фенелла.

– И что же случилось?

– Монастырь рухнул, когда начался потоп. Мы ее в последний момент вытащили. А потом нас унесло.

– Так ты не знаешь, чья она дочка?

– Не-а, – пожал плечами Малкольм.

С каждым разом врать получалось все легче и легче.

Одри передала ребенка Элис, которая уже держала наготове бутылочку. Неподалеку от них поднялся мистер Боутрайт и, потянувшись, вышел из пещеры. Другие тоже просыпались.

– Кто все эти люди? – спросил Малкольм. – Ваши родственники?

– Не все. Но тут мой сын Саймон с женой и двумя малышами. А остальные… ну, просто люди.

– Тут где-то должен быть мальчик по имени Эндрю. Я с ним говорил вчера ночью.

– Да, это племянник Дорис Уичер. Дорис во-он там, возле того большого камня. Они из Уоллингфорда… Ого! Вот это аппетит! – восхитилась она, глядя на жадно чмокающую Лиру.

Дорис Уичер еще спала. А Эндрю нигде не было видно.

– Думаю, мы скоро пойдем, – сказал Малкольм. – Вот только подождем, пока дождь перестанет.

– Оставайтесь, сколько хотите. Тут вы в безопасности. Об этой пещере никто не знает. Среди нас немало таких, кому приходится прятаться, но до сих пор еще ни один не пропал.

Мистер Боутрайт вернулся промокший и с мертвой курицей в руке.

– Эй, Малкольм! Курицу ощипать сможешь?

Это Малкольм умел, потому что видел, как это делает сестра Фенелла, и даже сам ощипал пару кур, помогая маме на кухне. Он взял курицу, тощую и жилистую, и приступил к делу, а мистер Боутрайт сел, помешал палкой в костре и закурил трубку.

– Что говорили, когда я исчез? – спросил он. – Кто-нибудь понял, куда я подевался?

– Нет, – покачал головой Малкольм. – Говорили только, что вы – единственный, кому удалось удрать от ДСК. Те офицеры вернулись на другой день и задавали кучу вопросов, но никто им ничего не сказал. Точнее, кто-то сказал, что вы – злой колдун и можете становиться невидимым, так что ДСК вас в жизни не найдет.

Мистер Боутрайт так хохотал, что вынужден был отложить трубку.

– Слыхала, Одри? – простонал он. – Невидимым!

– Лучше бы хоть иногда становился неслышимым, – проворчала его жена.

– На самом деле, – сказал он, отсмеявшись, – я уже давно к чему-то такому готовился. Всегда нужен отходной путь – на всякий случай. Запомни, сынок, всегда! И когда время настанет, действуй, ни секунды не колеблясь. Верно я говорю, Одри? У нас был отходной путь, и мы им воспользовались в тот же самый вечер, когда заявились эти подонки из ДСК.

– И вы пришли прямо сюда?

– Ну, как сказать – «прямо»… В лесах повсюду есть тайные тропы и укрытия, по всему Оксфордширу, и Глостерширу, и Беркширу, да по всей стране. По этим тайным тропам можно дойти от Бристоля до Лондона, и ни одна живая душа тебя не заметит.

– А что вы стали делать, когда пришла вода?

– А-а, тут, конечно, все изменилось. Поначалу у них появилось преимущество – много людей, много лодок. Но потом мы поняли, что нужно просто забраться повыше. Мы с вами сейчас сидим на самой высокой вершине Беркшира.

– Но разве им не стало легче вас найти? Сухой земли ведь не так много осталось.

– Зато отходных путей стало больше, – возразил Джордж Боутрайт. – Повсюду вода, а уйти по воде не так уж трудно. Мы тут вдоль и поперек все знаем: где можно пройти напрямик, а не в обход, где глубоко, а где брод. Мы можем улизнуть в любой момент, и они нас никогда не поймают. К тому же, сама вода на нашей стороне.

– Что это значит? – недоуменно спросил Малкольм, поворачивая курицу другой стороной.

– Я про тех, кто живет в воде, Малкольм. Нет, не про рыб и не про водяных крыс. Про старых богов. Про самого Батюшку-Темзу… Ты знаешь, я ведь пару раз видел его своими глазами. Всего, как есть – в короне, в зеленых водорослях, с трезубцем. Ну так вот, он на нашей стороне. А с Батюшкой-Темзой этому клятому ДСК не потягаться. Да и не с ним одним. Тут у нас один парень был, так он около Хенли[24] видел живую русалку. Море так высоко поднялось, что она смогла проплыть вверх по реке, да так далеко от берега! И тот парень клялся и божился, что если встретит ее снова, бросит все и уйдет с ней. И что ты думаешь? Через два дня он исчез – и зуб даю, он ее снова встретил!

– Если ты про Тома Симмса, – вмешалась Одри, – то он, верно, был в стельку пьян. Если так надраться, морская свинья русалкой покажется.

– Морские свиньи тут ни при чем. Он ведь говорил с ней, помнишь? И она отвечала. А голос у нее нежный, как колокольчики, так он сказал. Десять к одному, что он теперь с ней, в Германском океане.

– Если так, то ему сейчас, должно быть, чертовски холодно, – заметила Одри. – Давай уже сюда эту курицу, – обратилась она к Малкольму. – Я сама доделаю.

Малкольм считал, что, в целом, поработал неплохо, но возражать не стал. Руки у него онемели от холода, и выщипывать мелкие перышки было трудно.

– Возьми себе хлеба из того ящика, – сказала ему Одри. – А в соседнем ящике – сыр.

Ящики были из оцинкованной стали. В первом обнаружилось три с половиной больших каравая, черствых, как камень, и хлебный нож. Малкольм кое-как отпилил по толстому ломтю себе и Элис и только взялся резать сыр, как вдруг проснулась та женщина, на которую ему показывала Одри, – Дорис Уичер.

– Эндрю? – позвала она, обведя пещеру мутным взглядом. – Где Эндрю?

– Я его с самого утра не видел, – сказал Малкольм.

Дорис перекатилась на бок и села, дыша на всю пещеру перегаром.

– Куда он пошел?

– Я видел его только вчера.

– А ты вообще кто такой?

– Малкольм Полстед, – ответил он.

Называться выдуманным именем не было смысла, потому что мистер Боутрайт все равно знал настоящее.

Дорис Уичер испустила стон и снова рухнула на лежанку, а Малкольм понес Элис хлеб с сыром. Одри Боутрайт держала Лиру и похлопывала ее по спинке, а Лира послушно срыгивала. Малкольм сел рядом и принялся жевать хлеб и сыр: зубам приходилось несладко, но желудок однозначно говорил им спасибо за труды.

И тут, как только он сел и расслабился, вернулась память о том, что он совершил и о чем так боялся вспомнить. Он убил Боннвиля, они с Элис. Они с ней убийцы. Душегубы. Ужасное слово отпечаталось у него в мозгу, словно на книжной странице, и чернила горели красным. Аста обернулась мотыльком, слетела с его плеча и что-то зашептала на ухо Бену, деймону Элис, а тот внимательно слушал, склонив голову набок. Мистер Боутрайт ходил взад-вперед, показывая Лиру тем обитателям пещеры, которые уже проснулись, а одна из женщин занялась курицей: выпотрошила, разделала и присыпала мукой. Если эта курица – одна на всех, подумал Малкольм, стараясь хоть как-нибудь отвлечься, то все останутся голодными.

Но тут Элис придвинулась ближе и наклонилась к нему:

– Этот человек, мистер…

– Мистер Боутрайт.

– Ты ему доверяешь?

– Я… ну, кажется, да.

– Просто, по-моему, не стоит тут надолго задерживаться.

– И я так думаю. К тому же, тут один мальчик…

И он рассказал ей об Эндрю. Элис нахмурилась:

– И он куда-то подевался?

– Ага. Мне это не нравится.

В этот самый момент Дорис Уичер нетвердым шагом подошла к костру и грузно плюхнулась рядом. Элис возмущенно уставилась на нее, но тетке Эндрю было не до этого: ее мучило похмелье. Перегаром от нее разило так, что Малкольм испугался, как бы она не вспыхнула от винных паров, сидя так близко к огню. Ее деймон-ворона то и дело падал, вставал, пошатываясь, и падал опять.

Потом Дорис подняла голову и взглянула на Малкольма:

– Кто меня спрашивал про Эндрю? Ты, что ли?

– Да. Я не понял, куда он делся.

– А тебе зачем?

– Мы вчера ночью с ним познакомились, и он начал говорить что-то интересное. Я хотел расспросить его подробнее.

– Что, об этой проклятой Лиге?

Малкольм весь напрягся, словно взведенная пружина:

– Лига святого Александра? Он в ней состоит?

– Да, черт бы его подрал. Маленький поганец. Вот я ему когда-нибудь…

Малкольм вскочил на ноги, и Элис тут же поднялась, почувствовав его беспокойство.

– Надо уходить, – сказал он ей. – Сейчас же.

Элис побежала к Одри Боутрайт, которая беседовала с другой женщиной у выхода из пещеры, уютно покачивая Лиру на своей обширной груди. Малкольм огляделся и отыскал взглядом Джорджа Боутрайта – тот мастерил ловушку из прутиков.

– Мистер Боутрайт… простите, что я вас отвлекаю… но нам надо уходить, прямо сейчас… не могли бы вы показать нам тропу…

– Насчет того катера ДСК можно не волноваться, – заверил его Боутрайт. – Они не…

– Нет, они ни при чем. Надо забрать отсюда Лиру, пока не…

Но за спиной у него уже раздались чьи-то громкие голоса. Малкольм обернулся и увидел, как Элис пытается загородить собой миссис Боутрайт от человека в черной форме, а еще трое мужчин перекрывают выход из пещеры. За ними маячил его вчерашний знакомец, Эндрю, и на лице его читалась гордость пополам со стыдом.

Малкольм бросился на помощь Элис, которая пыталась выхватить Лиру у миссис Боутрайт. Один из мужчин в черной форме схватил Элис за шею и что-то крикнул, а Малкольм тоже закричал – сам не понимая, что. Одри отворачивалась, чтобы прикрыть собой малышку, и понемногу отступала в глубину пещеры; мистер Боутрайт старался помочь ей, а Лира визжала от ужаса. Малкольм ринулся к миссис Боутрайт и потянул малышку у нее из рук. Но в этот миг на его голову обрушился сокрушительный удар, и Малкольм рухнул на пол, едва не потеряв сознание. Один из мужчин крепко обхватил Элис, приподняв над землей, а та кусала его за руки, вопила во всю мочь и брыкалась, пытаясь ударить его обеими ногами.

Малкольм заставил себя приподняться и встать на колени. Голова у него шла кругом, по всему телу разлилась слабость. Он едва соображал, что происходит. Однако один из голосов, сливавшихся в общий гомон, доносился до него совершенно ясно и отчетливо. Это был голос Лиры; и, услышав его, Малкольм крикнул в ответ:

– Лира! Лира! Я иду!

Но не успел он шевельнуться, как снова распластался на полу, потому что на него свалилось что-то ужасно тяжелое. То была Одри Боутрайт – один из нападавших сбил ее с ног, заставив отпустить Лиру. Выбраться из-под нее получилось не сразу: Одри мешала ему, стараясь подняться сама. Когда, наконец, Малкольму удалось снова встать на колени, Элис уже лежала на земле неподвижно, и Джордж Боутрайт – тоже. Кто-то заходился жалобным криком, но это была не Лира; и еще откуда-то издали доносился женский голос, полный беспомощной ярости, но Малкольм не мог разобрать слов. А потом зарыдала и Одри, увидев, что ее муж лежит на полу пещеры и не шевелится.

Но люди в черной форме ушли и унесли с собой Лиру.

Глава 20. Сестры святого послушания

Малкольм попытался шагнуть вперед, но пещера так и завертелась у него перед глазами. Он оступился, выпрямился, все-таки упал и его едва не вырвало.

– Тебя ударили по голове, – хрипло прошептала Аста. – Встать ты пока не можешь. Лежи тихо и не дергайся.

Однако страх и гнев были так сильны, что он все же попытался с грехом пополам подняться на ноги.

Перед ним стоял Эндрю. Он нервно улыбался, но на лице у него было написано самодовольство праведника. Он вскинул руки, защищаясь, но Малкольм оттолкнул их и ударил его прямо в лицо, да так, что тот упал на пол, завывая:

– Тетя! Тетя!

– Что ты наделал?! – воскликнула та, вот только Малкольм не знал, к нему она обращается или к Эндрю.

Возможно, она и сама не знала.

Малкольм пнул мальчишку и тот откатился, свернувшись, словно мокрица.

– Кто были эти люди? – закричал он. – Куда они отправились?

– Не твое собачье… ой-ой-ой! – завопил Эндрю, когда Малкольм пнул его снова.

До Дорис Уичер, наконец, дошло, что происходит, и она поспешила оттащить Малкольма.

– Кто они такие? – взревел Малкольм, отбиваясь сразу и от ее толстых рук, и от запаха перегара. – Куда они повезли Лиру?

Эндрю откатился подальше и теперь пытался встать, одновременно соображая, как извлечь побольше выгоды из нанесенного ему ущерба: он страдальчески кривился, пошатывался и осторожно ощупывал лицо.

– Ты мне челюсть сломал!

Малкольм наступил Дорис на ногу. Рядом с Эндрю возникла Элис; она молотила руками и царапалась, а потом развернулась и накинулась на его тетю, повиснув на ее трясущихся руках, тщетно пытавшихся удержать Малкольма. Тот, наконец, вырвался и прижал Эндрю к каменной стене пещеры. Деймон-мышка Эндрю верещал и вопил, спрятавшись за ногами своего человека.

– Нет! Не бей меня!

– Тогда говори, кто это был!

– ДСК!

– Врешь! Не та форма! Кто это был?!

– Да не знаю я! Я думал, они из ДСК…

– Куда ты ходил, чтобы их найти?

Другие взрослые уже собрались вокруг них и смотрели на происходящее, подбадривая кто одну сторону, а кто другую. Некоторые еще спали, когда за Лирой пришли, и теперь требовали объяснений, а Джордж Боутрайт так и лежал без чувств. Одри стояла подле него на коленях и испуганно звала по имени. В пещере царили шум и гам.

Эндрю всхлипывал. Малкольм с отвращением отвернулся от него, пошатнулся и упал на колени, но Аста в образе кошки прыгнула на деймона-мышонка и прижала его к земле. Ее деймон Бен, ощетинившись, рычал на мальчика со всей бульдожьей свирепостью.

Элис потянула Малкольма за руку и заставила встать, так что ему пришлось на мгновение отвернуться от деймона.

– Послушай, что говорит этот человек, – велела она.

Человек был низенький, жилистый и темноволосый; рядом стоял его деймон-лисица.

– Мне случалось раньше видеть такую форму, – сказал он. – И это не ДСК. Они называются Стражи Святого Духа… или что-то вроде того. Охраняют церкви, семинарии, монастыри, школы и все такое. Явились они, возможно, из Уоллингфордского аббатства.

– Из аббатства? – спросил Малкольм. – А кто там живет – монахи или монахини?

– Монахини, – ответила какая-то женщина. Малкольм не разглядел ее лица. – Сестры Святого Послушания.

– А ты откуда знаешь? – спросил ее мужчина.

– Я на них раньше работала, – объяснила та, выходя из тени в пятно серого света у входа в пещеру. – На сестер. Убирала у них и смотрела за курами да козами.

– Где они? Где это место? – быстро спросил Малкольм.

– Ниже по реке, в Уоллингфорде, – отвечала она. – Вы его не пропустите. Большие такие белые каменные здания.

– И кто они, эти сестры? Чем занимаются? – требовательно спросила Элис.

Она была бледна, и глаза ее опасно сверкали.

– Молятся. Учат. За детьми присматривают. Не знаю… Злые они там.

– Злые? – встрепенулся Малкольм. – Как? Почему?

– Ну, суровые. Очень суровые и жестокие. Это было совсем не по мне, вот я и ушла, – объяснила женщина.

– Я видел, как эта стража поймала сбежавшего мальчишку, – сказал мужчина. – Они били его прямо где взяли, на улице, пока он не упал замертво. Пытаться им помешать бесполезно, у них есть на это право.

– Значит, вот что ты сделал? – Малкольм повернулся к Эндрю. – Пошел и донес на нас и на малышку?

Эндрю захныкал и вытер рукавом нос.

– Скажи им, мальчик, нечего нюни распускать, – сказала его тетя.

– Не хочу, чтобы он меня снова бил, – проворчал тот.

– Да не стану я тебя бить. Просто скажи, что ты сделал.

– Я в Лиге. Я должен был поступить как надо.

– Оставь Лигу в покое. Что ты сделал?

– Это неправильно, что вы смотрели за ребенком, который не ваш. Вы ее наверняка украли или что-то типа того. Вот я и сказал Службе защиты детства. Они приходили к нам в школу и объясняли, почему правильно им про такое говорить. А про Стражу Святого Духа я знать ничего не знаю, даже не слышал о них. Это была Служба защиты детства.

– И где они находятся?

– В монастыре.

– А монастырь разве не затопило, как и все остальное?

– Нет, потому что он на холме.

– Кто там у них всем заправляет?

– Мать-настоятельница.

– Значит это ей ты нас заложил, так?

– Эти люди из Защиты детства отвели меня к ней. И все равно я правильно поступил! – сказал Эндрю дрожащим голосом и приготовился снова завыть.

Тетя двинула ему в ухо, он подавился воем, закашлялся и заныл.

– Что сказала мать-настоятельница? – спросил Малкольм.

– Она хотела знать, что это за ребенок, и где мы стоим, и все такое. Ну, я и сказал все, что знал. Я должен был!

– А потом что?

– Мы с ней помолились, потом она разрешила мне немного поспать на настоящей кровати, а потом я привел их сюда.

Теперь, когда почти все взгляды в пещере были устремлены на него, враждебные и полные презрения, Эндрю съежился, упал на пол и свернулся клубком. Из клубка доносились всхлипы.

Джордж Боутрайт все еще лежал без сознания, а Одри была насмерть перепугана. Она стояла рядом с ним на коленях, гладила по голове, растирала руки, звала по имени и беспомощно озиралась по сторонам.

Элис подошла и присела рядом – поглядеть нельзя ли чем помочь. Малкольм продолжил допрос.

– Где этот монастырь? Как далеко отсюда?

– Да не знаю я…

– Ты ходил туда пешком или плавал на лодке?

– Нету у меня лодки…

– Не так уж далеко, – вмешалась женщина, которая у них работала. – Самое высокое место тут, в округе. Никак не пропустите.

– У них там много детей? – спросил ее Малкольм.

– Да, самого разного возраста. От грудных младенцев и лет до шестнадцати.

– И что они с ними делают? Учат? Или работать заставляют?

– Ну да, учат… Готовят к жизни в услужении вроде как.

– И мальчиков, и девочек?

– Ага, и мальчиков, и девочек. Но тех, кто старше десяти лет, они держат порознь.

– А малышей держат отдельно от остальных?

– Да, там есть детская для самых маленьких.

– Сколько у них малышей?

– Господи, да откуда мне знать… В мое время их было пятнадцать или шестнадцать…

– Они все, что ли, сироты?

– Нет. Бывает, если с ребенком плохо обращаются, они забирают его к себе. И до шестнадцати лет никого не выпускают. Родителей никто из них больше не видит.

– И сколько у них всего детей?

– Ну, может, сотня…

– И что, никто не пытается бежать?

– Бывает, пытаются, но их всегда ловят, и больше никто не смеет, во второй-то раз…

– Значит, эти монахини такие жестокие?

– Ты не поверишь, какие. Просто не поверишь…

– Эй ты! – Малкольм ткнул пальцем в Эндрю. – Ты уже доносил на других детей, чтобы их туда забрали?

– Не скажу, – пробурчал тот.

– Говори правду, мелкий поганец! – прикрикнула на него тетя.

– Не было такого!

– Никогда? – уточнил Малкольм.

– Не твое собачье де…

Тут он заработал новый шлепок от тети.

– Ну, ладно, может и доносил! – завизжал он.

– Вот же подлый гаденыш! – в сердцах сказала она.

– К кому ты ходил, когда хотел на кого-нибудь донести? – спросил Малкольм, изо всех сил пытаясь сосредоточиться. Голова у него раскалывалась, волны тошноты накатывали и спадали. – Куда ты вчера ходил? С кем ты говорил?

– К брату Питеру. Но я не должен об этом рассказывать.

– Мне плевать, что ты должен, а что нет. Кто такой брат Питер и где ты его нашел?

– Он директор Службы защиты детства по Уоллингфорду. У них там контора в монастыре.

– И он тебя принял, потому что ты и раньше у него бывал?

Эндрю закрыл лицо руками и завыл.

Позади послышались голоса, в них звучало волнение и облегчение. Малкольм обернулся посмотреть, но на него накатила такая тошнота и дикая боль, словно его опять ударили по голове. Он замер, понимая, что малейшее движение головой – и его вывернет наизнанку.

Элис уже была рядом и держала под руку.

– Обопрись на меня, – сказала она. – И пойдем.

Малкольм подчинился, пробормотав:

– Лира…

– Мы знаем, где она, и оттуда она никуда не денется. Тебе пока нельзя двигаться, а не то станет совсем плохо. Вот, садись сюда.

Элис говорила так спокойно и мягко, что Малкольм от удивления позволил себя отвести и не стал сопротивлялся, когда она стала заботиться о нем.

– Мистер Боутрайт пришел в себя, – продолжала Элис. – Он тоже схлопотал по голове, как ты, только хуже. Одри думала, он уже концы отдал, ан нет. А теперь лежи спокойно.

– Вот так, – произнес женский голос. – Дай-ка ему выпить вот этого.

– Спасибо, – ответила Элис. – Так, Мал, садись потихоньку и пей. Только осторожно, оно горячее.

Мал! Она еще никогда его так не называла. И вообще никто. Да он никому бы и не позволил так себя звать – разве что ей. Питье было обжигающее, так что он сумел сделать только маленький глоток. На вкус оно было как лимон – мама иногда давала его от простуды… но тут было что-то еще.

– Я туда имбиря положила, – сказала женщина. – Помогает, когда тебя мутит. К тому же, утоляет боль.

– Спасибо, – едва шевеля губами пробормотал он.

Даже странно, что еще минуту назад у него были силы допрашивать Эндрю.

Он отпил еще немножко и провалился в сон.

Когда Малкольм проснулся, кругом стояла кромешная тьма. Ему было тепло – сверху его накрыли чем-то тяжелым, с отчетливым запахом псины. Он попробовал пошевелиться, и голова, что удивительно, его за это не покарала. Так что он пошевелился еще и даже сумел сесть.

– Мал? – тут же за спиной у него послышался голос Элис. – Ты там как? В порядке?

– Да, кажется.

– Сиди тут. Я принесу тебе хлеба с сыром.

Элис встала – оказалось, что до сих пор она лежала рядом с ним. Все удивительнее и удивительнее. Малкольм лег обратно и стал медленно просыпаться, а вместе с ним просыпались и воспоминания о вчерашнем дне… и ночи. Тут в голове у него вспыхнуло: он вспомнил, что случилось с Лирой, и сел рывком, словно его подбросило.

Элис протягивала ему что-то…

– Вот, бери, – она сунула ему в руку ломоть хлеба. – Он черствый, зато не плесневелый. Яичницу хочешь? Я пожарю, если ты сможешь съесть.

– Нет, Элис, спасибо. Слушай, мы правда… – простонал он и умолк, не в силах продолжать.

– …Боннвиля? – прошептала она. – Ага, правда. Только лучше молчи об этом. Ничего не говори, с ним покончено.

Малкольм попробовал откусить от ломтя, но тот оказался такой черствый, что зубы опешили, столкнувшись со столь серьезной задачей. Не говоря уже о голове, которая опять заболела. Тем не менее, он не сдался. Рядом снова возникла Элис с кружкой чего-то крепкого и соленого.

– А это что такое?

– Какой-то бульонный кубик… Не знаю. Пей давай, тебе полегчает.

– Спасибо, – он сделал маленький глоток. – А давно уже ночь?

– Нет. Стемнело не так уж давно. Там, снаружи, люди – браконьерствуют или что-то вроде того.

– А Эндрю где?

– Тетка смотрит за ним. Он больше не убежит.

– Нам надо… – Малкольм попробовал проглотить кусок хлеба, но передумал и пожевал еще перед новой попыткой. – Надо выручать Лиру, – закончил он хрипло.

– Да. Я все время об этом думаю.

– Для начала надо посмотреть на этот их монастырь.

– И разузнать, что именно Эндрю им о нас рассказал, – подхватила она.

– Думаешь, он скажет нам правду?

– Я ее из него выбью.

– Ему верить нельзя. Он что угодно скажет, лишь бы его не били.

– А я все равно его вздую.

Малкольм прожевал еще кусок хлеба.

– Я хочу поговорить с той женщиной, что у них работала. Надо выяснить, где у них там что, – где детская, как туда пробраться и все остальное.

– Я пойду и приведу ее.

Элис вскочила на ноги и поспешила к огню, где обитатели пещеры сидели за выпивкой и разговорами, время от времени помешивая в большом горшке с едой.

Малкольм с трудом поднялся повыше и обнаружил, что головная боль утихла, зато опять дали о себе знать натруженные мышцы. Он откусил кусок сыра и постарался сосредоточиться на нем.

Вскоре вернулась Элис и привела ту женщину. Ее деймоном был хорек: он сидел у нее на плече и непрерывно шевелил челюстями.

– Это миссис Симкин, – представила Элис.

– Здравствуйте, миссис Симкин, – сказал Малкольм, пытаясь проглотить сыр (пришлось смягчить несговорчивый кусок глотком бульона из кубика). – Мы хотим разузнать все, что можно, про тот монастырь.

– Вы же не думаете забраться туда и спасти ее? – спросила она, садясь и все время поглаживая деймона, который, кажется, очень нервничал.

– Вообще-то да, – сказал Малкольм. – Нам придется. Это даже не обсуждается.

– Ничего не выйдет. У них там настоящая крепость. Вам ни за что туда не пробраться.

– Ну, посмотрим. А как оно там, внутри? Где они держат детей?

– Там есть детская, в ней малыши живут днем и ночью. Это на втором этаже, возле монашеских келий.

– Келий? Это камеры, что ли? – воскликнула Элис.

– Так у них спальни называются, – объяснил Малкольм. – А план вы можете нарисовать? – обратился он к женщине.

Миссис Симкин внезапно так смутилась, что Малкольм понял: она не умеет ни читать, ни писать. И как рисовать карту или план тоже понятия не имеет. Ему сделалось стыдно за свою просьбу, так что он поспешил продолжить:

– Сколько лестниц туда ведет?

– Одна спереди – большая, и еще другая, черная, – поменьше, для уборщиц и слуг вроде меня. Есть и еще одна, но я ее никогда не видела. Иногда у них бывают гости, в том числе и мужчины – и им негоже встречаться с монахинями… да и со слугами тоже, так что они ходят по своей собственной лестнице. Но она ведет только в гостевые комнаты, а они там отдельно от всего остального аббатства.

– Хорошо. А вот если вы поднимаетесь по лестнице для слуг, куда вы первым делом попадаете на втором этаже?

Деймон женщины что-то ей зашептал. Она послушала и сказала:

– Он мне вот что напомнил: на втором этаже есть лестничная площадка с дверью. И вот она ведет как раз в коридор, где у них детская.

– Что еще есть в том коридоре?

– Напротив детской – две двери в кельи. Там ночуют монахини, чья очередь присматривать за детьми.

– А сама детская как выглядит?

– Большая такая комната, с кроватями… ну, не знаю. Кроватей двадцать, наверное. И колыбельки.

– А совсем маленьких детей там много?

– Не всегда. Обычно одна-две кровати пустые стоят, на случай, если новеньких привезут.

– А сколько примерно лет этим детям?

– Меньше четырех, я думаю. Потом их переводят в основное здание. Детская в том крыле, где кухня. Кухня на первом этаже, а она прямо над ней.

– А что еще в том коридоре, где детская?

– Справа перед детской – две ванные. А, еще тем сушильный шкаф для одеял и всякого такого.

– А кельи, стало быть, слева?

– Да.

– Получается, что за детьми следят всего две монахини?

– Еще одна спит в детской.

Деймон снова что-то ей шепнул.

– Да, и не забудьте: они всегда очень рано встают, на службу.

– Я помню. Они и в Годстоу всегда так делали.

Даже если удастся проникнуть внутрь, времени, чтобы найти Лиру и скрыться с ней, будет не так уж много. И выдать их сможет что угодно – достаточно, чтобы хоть один ребенок в детской испугался незнакомцев и заплакал.

Малкольм расспросил миссис Симкин о расположении дверей и окон в кухне и вообще обо всем, что только мог придумать. И чем больше он слышал, тем труднее ему казалось все предприятие… и тем мрачнее он становился.

– Что ж, спасибо вам большое, – сказал он наконец. – Все это очень полезно.

Женщина кивнула и вернулась назад, к очагу.

– И что мы будем делать со всем этим? – тихо спросила Элис.

– Заберемся туда и спасем ее. Но представь, что там двадцать малышей и все спят! Как мы узнаем, кто из них она?

– Я ее узнаю. Лиру ни с кем не спутаешь.

– Когда она не спит – да. Пан узнает Асту и Бена тоже. Но если она будет спать… Мы же не можем перебудить их всех.

– Я не ошибусь. И ты вообще-то тоже.

– Ну, хорошо. Сколько сейчас времени? Начало ночи или уже конец?

– Я только знаю, что темно.

– Ну, тогда пошли.

– Ты себя уже нормально чувствуешь для такого?

– Да, мне уже гораздо лучше.

На самом деле у Малкольма еще все болело, и голова слегка кружилась, но сама мысль о том, чтобы прохлаждаться в пещере, пока Лиру держат под замком, была ему невыносима. Он медленно встал и двинулся к выходу, тихо, осторожно, без лишнего шума. Элис между тем собирала вещи и увязывала их в одеяло, как Боутрайт.

– То печенье, которое она так любит, – тихо сказал Малкольм Элис, очутившись снаружи. – Оно все еще в каноэ?

– Сюда мы его не приносили. Наверняка да.

– Надо будет дать ей одно, чтобы не кричала.

– Да, если…

– Следи, чтобы за нами Эндрю не пошел.

– Ты дорогу-то до каноэ помнишь?

– Если будем идти все время вниз, рано или поздно дойдем.

На это он, по крайней мере, надеялся. Даже если Джордж Боутрайт уже совсем пришел в себя (что было сомнительно), вряд ли стоило просить его проводить их до лодки. Он бы захотел знать, куда они собрались и что намерены делать, – и непременно стал бы отговаривать.

Малкольм выбросил эти мысли из головы. Похоже, у него появилась новая способность: теперь он мог по собственной воле прекратить думать о том, о чем думать не хотел. Шагая по озаренной луной тропинке, он то и дело отталкивал куда-то в сторону мысли о маме и папе и о том, как им, наверное, сейчас плохо: думают, куда он пропал, жив ли, как найдет дорогу домой посреди потопа… Под дубами царила тьма, так что неважно, какое у него сейчас лицо, все равно никто не видит… К тому же, он и с этим быстро справился – всего за несколько секунд.

– Вон уже и вода, – сказала Элис.

– Идем тише, – скомандовал он. – Тут могут и другие лодки шастать.

Они стояли неподвижно в древесной тени, глядя во все глаза и слушая во все уши.

Впереди простиралась водная ширь. Никаких посторонних звуков, только шелест волн о траву и кусты.

Малкольм попробовал вспомнить, где они бросили лодку, слева от тропинки или справа?

– А ты помнишь, где…

– Да вон же она, смотри, – ответила Элис.

Она показывала налево; Малкольм проследил за ее взглядом и действительно увидел лодку. Та стояла почти на виду, но при этом всего мгновение назад ее как будто там и не было. Луна светила так ярко, что под деревьями все тонуло в путанице теней.

– Ты видишь лучше меня.

С этими словами он вытащил лодку на траву, осмотрел от носа до кормы и развернул правильной стороной.

Он обращался с ней очень нежно, ощупывая каждый дюйм корпуса, проверяя, насколько прочны скобы для обручей, пересчитывая сами обручи, лежавшие на дне каноэ. Под конец он убедился, что тент аккуратно свернут и лежит, где надо, а корпус не поврежден, хотя гладкая цыганская краска местами оказалась поцарапана.

Малкольм столкнул «Дикарку» на воду, и снова неодушевленная вещь словно обрадовалась и ожила, встретившись с родной стихией. Он придерживал ее за планшир, пока Элис залезала внутрь, а потом передал девушке рюкзак, который забрал у мертвого Боннвиля.

– Черт, ну и тяжелый же он! – возмутилась она. – Что там внутри такое?

– Не было времени посмотреть. Как только спасем Лиру и найдем безопасное место для стоянки, откроем и поглядим. Готова?

– Да, давай.

Она накинула одеяло на свои худенькие плечи и заняла место назадсмотрящего; Малкольм взялся за весло. Луна только что глаза не слепила; река казалась сплошным листом стремительно скользящего стекла. Как хорошо было снова грести, несмотря на все ушибы и синяки! Малкольм уверенно вывел лодку на середину потока. О том, какую скорость они набрали, говорило только ощущение холодного ветра, овевавшего лицо, да случайная дрожь борта, когда какое-нибудь препятствие глубоко под водой поднимало легкую волну.

Тысяча опасений снедали его. Если они промахнутся мимо монастыря, им ни за что не выгрести назад против такого течения. А если не промахнутся и пристанут, а там окажется стража? Или просто не удастся проникнуть внутрь? Или вот еще… И так далее, без конца и края. В итоге он решительно отодвинул эти мысли с пути.

Каноэ летело вперед. Луна сияла все так же ярко. Элис следила за тем, что творилось сзади, слева и справа, и до самого горизонта: никаких других лодок и вообще ни единого признака жизни. Они почти все время молчали. После битвы с Боннвилем что-то серьезно изменилось между ними, и дело даже не в том, что Элис завела привычку звать его Мал. Стена враждебности рухнула и пропала. Теперь они были друзья. И сидеть в одной лодке стало на удивление легко.

Что-то блеснуло впереди, у самого горизонта, пока еще совсем далеко.

– Как думаешь, это свет вон там? – он указал рукой.

Она обернулась и посмотрела.

– Может и да. Но больше похоже просто на что-то белое, а сверху луна светит.

И тут оно пришло снова – блестящее кольцо, его личная аврора. Уже такая знакомая, что Малкольм почти обрадовался, хоть она и мешала разглядеть то, что находилось прямо за ней. А посреди чудесно сверкающего кольца разрасталось то, о чем сказала Элис: громадное белое здание, сияющее в лунном свете.

Они неслись так быстро, что картина вскоре обрела ясность. Элис оказалась абсолютно права: из воды, словно замок, поднималось огромное строение. Правда, на деле это был совсем не замок – вместо главной башни в самом сердце его вздымался шпиль часовни.

– Вот и он, монастырь! – сказал Малкольм.

– Чертова махина, – пробурчала Элис.

Лодку неудержимо несло прямо к нему; монастырь стоял слева от стремнины. Выстроенный из светлого камня, он сиял в яростных лучах луны снежно-белым светом: широко раскинувшаяся мешанина стен, крыш и контрфорсов, обнимающих со всех сторон стройный шпиль. Черные окна пронзали гладкие белые утесы, стекла отбрасывали яркие лунные зайчики. Монастырь был бел и черен, как переливы на блестящем кольце, которое уже плыло так близко от Малкольма, что не заслоняло ему вид. Ни единого окна на высоте человеческого роста, чтобы можно было залезть; никаких дверей или лестниц. Одни лишь взлетающие вертикально вверх гладкие полотнища белого камня. Все, что нарушало эту гладкость, оставалось недосягаемым. Словно настоящая крепость, монастырь одним своим видом отвергал любую возможность проникнуть внутрь.

Малкольм удерживал каноэ, сопротивляясь неодолимому натиску потопа, и «Прекрасная дикарка» идеально слушалась хозяина: она почти танцевала на воде. Малкольм с любовью погладил планшир.

– Видишь хоть какой-нибудь вход? – тихо спросила Элис.

– Пока нет. Но мы все равно на собираемся входить в парадные двери.

– Ясное дело. Чертова громадина. Конца и краю ей не видать…

Малкольм развернул каноэ, чтобы обойти здание и поглядеть, как далеко оно простирается. Стоило им оставить позади луну и нырнуть в глубокую тень высоких стен, как по спине пробежал холодок, хоть Малкольм и до того успел порядком продрогнуть, а луна не давала никакого тепла.

Они сошли с главного течения, и теперь можно было подвести лодку поближе и как следует рассмотреть стену – вдруг где-нибудь отыщется ход внутрь. Впрочем, пока что сама надежда на это казалась абсурдной.

– А там что такое? – сказала внезапно Элис.

– Что?

– Слушай!

Малкольм замер и вскоре услышал тихий равномерный плеск у подножия стены чуть впереди. Там было что-то вроде широкого каменного контрфорса, поднимавшегося на всю высоту стены и завершавшегося пучком дымовых труб, на которые ярко светила луна. Должна же у них где-то быть кухня – уж не здесь ли? Тут Малкольм увидел, что там плещется: квадратный проем у самого низа стены, защищенный неплотно прилегающей железной решеткой, выпускал струю воды, которая дугой падала в реку.

– Уборные, – догадалась Элис.

– Нет, это вряд ли. Гляди, вода чистая и не пахнет. Это какой-то слив или вроде того.

Он медленно и тихо догреб до угла. Они все еще скрывались в тени, но все, что движется, привлекает внимание, а тут не было ни кустов, ни тростника, чтобы спрятаться: один только голый камень и такая же голая гладь воды. Заметить их, если что, будет совсем нетрудно. С бесконечной осторожностью он подал каноэ вперед, обогнул угол и посмотрел вдоль фасада. Элис, вцепившись обеими руками в планшир, щурилась, вглядываясь в обманчивый лунный свет. Малкольм развернул лодку вбок, параллельно стене, чтобы та не сразу бросилась в глаза, если кому-то взбредет в голову посмотреть сверху.

Приблизительно на середине стены широкий лестничный пролет поднимался к портику с классическими колоннами, поддерживавшему треугольный фронтон… Что это там за фигура среди колоннады?

Элис чуть шею не вывернула, пытаясь разглядеть, что там.

– Там человек стоит… – прошептала она. – Два человека… И у них лодка.

У подножия лестницы была пришвартована моторная лодка, а выше действительно стояли двое. Вот они лениво вышли за линию колонн и остановились возле ступенек, болтая между собой. Оба курили; за плечами у них виднелись ружья.

С удвоенной осторожностью Малкольм увел каноэ обратно за угол, подальше от чужих глаз.

– Как их там назвал тот человек в пещере? – прошептал он. – Стража Святого Духа? Сторожат, стало быть, монастыри… Нет, с той стороны нам не войти.

Он снова посмотрел вверх, на трубы.

– Если у них кухня прямо за этой стеной, судя по трубам… помнишь, как в нашем монастыре? Ну, в Годстоу? Там у них есть такая старая комната, они ее еще судомойней называют…

– Я там никогда не была.

– Ну, она правда очень старая, с древней-предревней трубой. Вода туда идет из родника, а дальше попадает в каменный канал через весь пол, и в сток на другой стороне… и в реку. Сестра Фенелла еще воду из-под посуды прямо туда выливала…

– Думаешь, это такая же штука?

– Вполне может быть. Вода-то чистая.

– Ага, вот только там поперек трубы такая громадная железная решетка.

– Возьми весло и держи лодку рядом.

Когда Элис выровняла «Дикарку», Малкольм встал и схватился за решетку. Та мгновенно вылетела из петель и вместе со щебнем и замазкой с громким всплеском рухнула в воду между лодкой и стеной.

– Черт! – выругался он, не без труда восстанавливая равновесие.

– Нельзя туда лезть!

– Это еще почему?

– Во-первых, мы не выберемся обратно – тут лодку привязать негде. Кроме того представь, что там, наверху, где у них кухня, или судомойня, или что там еще, установлена вторая решетка? Да и вообще, мы промокнем и замерзнем.

– Я все равно попробую. Ты останешься здесь с каноэ. Держи его ровно, грейся и жди.

– Ты не… – она прикусила губу. – Мал, ты же утонешь.

– Если будет совсем трудно, я вернусь, и мы придумаем что-нибудь еще. Держись поближе к стене. Заведи лодку прямо под трубу. Я постараюсь вернуться как можно быстрее.

Присмотри за ней, «Прекрасная дикарка», подумал он, берясь за планшир.

Встав, он дотянулся до проема и покрепче ухватился за каменную закраину. Струя изнутри била не сильно, но непрерывно, и вода была очень холодная. Подтягиваясь, Малкольм успел промокнуть до нитки. Аста, превратившаяся в выдру, уже сидела внутри, в трубе, и, ухватив его зубами за рукав, тянула изо всех сил. Вскоре они оба, задыхаясь, рухнули внутрь трубы, стараясь держаться подальше от бегущего в ней ручейка.

– Поднимайся, – сказала она. – Тут достаточно высоко, чтобы ползти на четвереньках…

Коленки у него были уже все исцарапаны, ногти обломаны. Малкольм осторожно встал на колени и обнаружил, что высоты потолка действительно хватает. Аста превратилась в какого-то ночного зверька и залезла ему на спину, распахнув огромные глаза, вбирающие каждую искорку света.

Впрочем, скоро никакого света не осталось, так что пришлось ползти вверх в полной темноте. На Малкольма постепенно накатывал кромешный ужас. Весь этот вес камня над головой… Ему ужасно хотелось встать, поднять руки… чтобы кругом было гораздо больше места… Он уже почти запаниковал, когда Аста прошептала:

– Уже недалеко… правда! Я вижу свет из кухни… еще совсем немного.

– А вдруг…

– Никаких вдруг! Просто дыши глубже.

– Да я уже весь дрожу…

– А ты дрожи, но ползи. На кухне просто обязана быть плита, которая горит всю ночь, – уж в таком-то большом месте! Через минуту ты сможешь согреться. Просто выкини эти мысли из головы, как мы с тобой уже научились. Давай, ползи… вот так!

Руки и ноги у Малкольма онемели от холода, но не настолько, чтобы через онемение не пробивалась острая боль.

– Как мы спустим сюда Лиру?..

– Уж найдем какой-нибудь способ. Способ всегда есть, просто мы с тобой его пока не знаем. Не останавливайся.

Еще одну мучительную минуту спустя его глаза различили то, что первой углядела Аста: отблеск света на сырых стенках тоннеля.

– Ну, вот мы и на месте, – сказала Аста.

– Ага. Остается только надеяться, что там наверху не будет… – «…такой же решетки, как внизу», собирался сказать он.

Разумеется, она там была. Тем, кто работает на кухне, совсем не хочется лишаться предметов, упавших в сток.

Малкольм почти поддался отчаянию: железные прутья держались крепко и надежно отделяли его от слабо освещенной судомойни. Туда было никак не попасть. Он с трудом подавил всхлип.

– Ну-ка погоди, – сказала Аста.

Превратившись в крысу, она вскарабкалась поближе к решетке и внимательно ее обнюхала.

– Должны же они иногда чистить сток… Сюда как-то спускают щетки и прочие приспособления…

Малкольм постарался собраться с силами. Еще один всхлип – не только от ужаса, но и просто от холода – сотряс его.

– Да, наверняка ты права, – выдавил он. – Может…

Он еще раз ухватился за прутья, потряс и почувствовал, как они зашатались. Решетка определенно качалась вверх и вниз, хотя и совсем чуть-чуть.

– А вон там, наверху… там случайно не…

– Петля! Да!

– Так было и внизу.

Малкольм просунул руку сквозь решетку, пошарил вокруг и нашел – да, всего-навсего! – тяжелый железный штырь, лежащий поперек прутьев прямо над уровнем воды. Один его конец был глубоко вогнан в паз в каменной стенке. Штырь был хорошо смазан и легко выскочил из гнезда. Решетка откинулась наверх, и Малкольм задубевшими, дрожащими руками нащупал крюк, который не давал ей упасть обратно.

Еще через мгновение он выбрался в комнату, оказавшуюся, как он и предполагал, судомойней с раковинами для мытья посуды и полками для ее сушки. После тьмы тоннеля глаза радовались здешнему сумеречному свету, который позволял оглядеться вокруг. Через весь пол тянулась выложенная кирпичами канавка с водой, совсем как в Годстоу. И – о, чудо из чудес! – тут же была и плита, едва теплившаяся, но не потухшая, а над ней – целая полка полотенец, сохнущих после стирки.

Малкольм стащил свитер и рубашку, завернулся в огромное полотенце и съежился у самой плиты, раскачиваясь взад и вперед, пока холод медленно покидал его тело.

– Я теперь больше никогда не согреюсь, – проворчал он. – А с таким ознобом я не смогу тихо пробраться в детскую, чтобы найти Лиру. Ты вообще уверена, что мы сможем ее узнать? Малыши же все примерно на одно лицо?

– Я узнаю Пана, а он – меня.

– Ну, если ты так говоришь… Нельзя сидеть здесь слишком долго.

Он подумал об Элис: какой, должно быть, ужас – торчать там, снаружи, на воде, где совершенно негде спрятаться.

Он снова натянул рубашку и свитер – совершенно мокрые! – и задрожал крупной дрожью.

– Ну, тогда пошли, – сказала Аста и превратилась в кошку. – Ой, погоди! Вон тот ящик…

– Какой еще я… ага! Да, точно!

Ящик, о котором она говорила, был похож на те, где хранят яблоки. Он был достаточно велик, чтобы в него поместилась Лира. Если выстлать его полотенцами, можно будет стащить ее вниз по стоку, не намочив.

Малкольм взял с сушки несколько полотенец и положил в ящик – пусть будут наготове.

– Ну, вот теперь пошли, – сказал он.

Открыв дверь судомойни, они прислушались. Тишина.

Где-то наверху, вдалеке трижды прозвонил басовитый колокол. Малкольм на цыпочках двинулся по каменному коридору в направлении, как он надеялся, задней лестницы. По голой, беленной известкой стене тянулась цепочка тусклых антарных ламп; в обе стороны вели какие-то двери.

Колокол зазвонил снова – гораздо громче прежнего. Где-то запел хор, будто открылась дверь в часовню. Малкольм оглянулся: спрятаться было негде. Пение сделалось громче, а затем, к его ужасу, вереница монахинь с молитвенно сложенными ладонями и опущенными долу глазами показалась из-за угла и направилась прямиком к нему. Судя по всему, как и сестры в Годстоу, они то и дело вставали посреди ночи, чтобы петь и молиться.

Малкольм оказался в ловушке. Делать было нечего – только стоять, повесив голову, и дрожать.

Кто-то остановился прямо перед ним. Малкольм так низко опустил голову, что видел только обутые в сандалии ноги монахини и подол ее рясы.

– Кто ты такой, мальчик? И что ты здесь делаешь?

– Я намочил постель, мисс. То есть, сестра. А потом заблудился.

Малкольм постарался, чтобы его голос звучал как можно более жалобно – впрочем, это оказалось не слишком трудно. Он хлюпнул носом и вытер его рукавом. В следующее мгновение ему отвесили такую оплеуху, что его отшвырнуло к стене.

– Грязный гаденыш! Ступай наверх, в ванную, и вымойся. Потом возьмешь клеенку и чистое одеяло из сушильного шкафа и вернешься в постель. Утром обсудим твое наказание.

– Простите, сестра…

– Хватит ныть! Делай, что сказано, и смотри не шуми.

– Я не знаю, где ванная…

– Все ты знаешь. Вверх по черной лестнице и дальше по коридору. И чтоб я тебя не слышала!

– Да, сестра…

Он потащился в указанном направлении, стараясь выглядеть кающимся грешником.

– Хорошо! Хорошо! – прошептала Аста, сидя у него на плече.

Она поборола естественное желание превратиться во что-нибудь злобное и кусачее, и осталась зарянкой.

– Тебе хорошо говорить, не тебе же подзатыльник отвесили, – проворчал Малкольм. – Хотя клеенка нам точно пригодится – для ящика.

– И одеяла.

Лестницу он нашел без труда. Как и все остальное здесь, ее освещала слабая антарная лампочка. Интересно, откуда они тут берут энергию?

– При потопе она, по идее, первой должна была отключиться…

– Наверняка у них тут где-нибудь генератор.

Они говорили тихо-тихо. Наверху лестницы унылый коридор убегал вперед; пол устилали грубые циновки из кокосового волокна. Света тут было еще меньше. Припомнив, что говорила та женщина в пещере, Малкольм стал считать двери: те, что слева, вели в кельи монахинь, а справа – две двери в ванные, и последняя – в детскую.

– А где же сушильный шкаф? – прошептал он.

– Вон он, между ванными.

Малкольм открыл дверцу, и навстречу ему хлынул затхлый горячий воздух. Над канистрой с горячей водой поднимались полки тонких сложенных одеял.

– Вон клеенки, – подсказала Аста.

Свернутые в рулоны, они лежали на самом верху. Малкольм стащил вниз одну и прихватил пару одеял.

– Больше я не унесу, тем более с Лирой. И так тяжело.

Он закрыл шкаф и прислушался, стоя под дверью детской. Аста превратилась в мышку. Из-за двери доносился негромкий храп – видимо, дежурившей монахини, – а еще посапывание и одинокое хныканье. И больше ничего.

– Ждать больше нельзя, – пробормотал Малкольм.

Он повернул ручку, стараясь действовать как можно тише, но даже тот слабый скрип, который она издала, прозвучал у него в ушах, как грохот палки по пустому ведру. Но делать нечего… он проскользнул внутрь, закрыл за собой дверь и замер, оглядываясь.

Длинную комнату освещали тусклые антарные лампочки – по одной в каждом конце. Ряд колыбелек вдоль одной стены, ряд маленьких кроваток – вдоль другой. Взрослая кровать стояла у ближней стены; на ней, как он и предполагал, спала монахиня и негромко похрапывала.

Пол был покрыт невнятно-коричневым линолеумом, стены были совсем голые. Малкольму вспомнилась хорошенькая детская, которую устроили для Лиры монахини в Годстоу, и кулаки у него сжались сами собой.

– Сосредоточься, – напомнила Аста. – Она в одной из этих колыбелек.

Столько всего могло в любой момент пойти не так, что Малкольму стоило большого труда прогнать все эти мысли разом. Он прокрался к первой колыбельке и заглянул в нее. Аста в облике какой-то ночной птицы села на краешек и наклонилась внутрь.

Крупный, толстый младенец с черными волосами… Они покачали головой: нет.

Следующий оказался чересчур мал.

Следующий – со слишком круглой головой.

Дальше – слишком светловолосый.

Еще дальше – слишком большой.

Дальше… Но тут монахиня у себя в кровати простонала и что-то забормотала во сне. Малкольм встал как вкопанный и затаил дыхание. Через мгновение женщина тяжело вздохнула и снова замолчала.

– Скорее! – прошептала Аста.

Следующее дитя оказалось подходящего размера и цвета волос, но это была не Лира. Малкольм даже удивился – увидеть разницу оказалось совсем не трудно.

Они перешли к соседней колыбельке, и тут дверная ручка повернулась.

Малкольм, не успев даже подумать, метнулся к ближайшей кровати у противоположной стены и закатился под нее, сжимая в руках клеенку и одеяла.

Два голоса говорили на том конце комнаты, тихо и уверенно, и один из них точно был мужской.

Малкольм и так уже продрог, но тут его начала бить крупная дрожь. «Помоги мне перестать дрожать!» – подумал он, и Аста тут же превратилась в хорька и обвилась вокруг его шеи.

Неторопливые шаги направились к ним. Голоса продолжали журчать.

– Вы уверены? – спрашивала женщина.

– Насколько вообще можно быть уверенным. Этот ребенок – дочь лорда Азриэла.

– Но как же тогда она оказалась в пещере в лесу, среди воров и браконьеров? Не понимаю…

– Этого мы не знаем, сестра. И, боюсь, не узнаем никогда. Пока мы соберемся выслать кого-нибудь, чтобы допросить их, они успеют оттуда убраться. Должен вам сказать, это было…

– Говорите тише, отец.

Оба голоса звучали несколько раздраженно.

– И которая же из них она? – спросил священник.

Малкольм осторожно выглянул из-под кровати и увидел, что монахиня подвела его к шестой колыбельке, если считать с противоположного конца комнаты.

Некоторое время священник молча смотрел на ребенка.

– Утром я заберу ее с собой, – сказал он, наконец.

– Простите, отец Иосиф, но не заберете. Ее поручили нашим заботам, тут она и останется. Таковы правила нашего ордена.

– Мои полномочия выше ваших правил, сестра. И я всегда думал, что уж кому-кому, а Сестрам Святого Послушания надлежит одно: повиноваться. Утром я заберу этого ребенка с собой. На этом наш разговор окончен.

Он решительно развернулся, проследовал в конец комнаты и вышел за дверь. Кто-то из спящих детей захныкал и забормотал во сне. Монахиня у себя в кровати мягко всхрапнула и перевернулась на другой бок.

Та, что пришла со священником, еще несколько секунд постояла у колыбельки Лиры, а потом медленно двинулась к двери. Малкольм со своего места видел пол во всей комнате. Вот сандалии под длинным подолом облачения остановились и повернулись: сестра оглянулась. «Уж не увидела ли она меня, пока стояла там? – думал Малкольм. – И если да, то что она теперь будет делать?»

Наконец, хлопнула дверь.

Малкольм подумал об Элис, которая терпеливо ждала их снаружи и понятия не имела, что с ними происходит. Какое счастье, что она есть у них с Лирой – человек, на которого можно положиться!

Сколько еще он тут пролежит? Не слишком-то долго: у него уже все тело болело от холода.

Медленно и очень осторожно он выбрался из-под кровати. Аста, превратившаяся в кошку, навострила уши и внимательно огляделась. Когда Малкольм выпрямился, она превратилась в птичку-королька и вспорхнула ему на плечо.

– Монахиня уже ушла дальше по коридору, – шепнула она ему на ухо. – Скорее!

Малкольм, дрожа с головы до ног, прокрался к колыбельке, и уже хотел взять младенца на руки, когда Аста прошептала:

– Стоп!

Он отшатнулся и начал озираться.

– Нет! Посмотри на нее!

У спящего ребенка были густые темные локоны.

– Это не Лира, – сказал Малкольм, хоть это и так было ясно. – Но она сказала…

– Скорее посмотри в других колыбельках!

Он кинулся к соседним: та, что справа, оказалась пуста, а вот в левой…

– Это она?

Малкольм так растерялся, что никак не мог собраться с мыслями. Этот ребенок выглядел, как Лира… Но та монахиня говорила с такой уверенностью, указывая на другого…

Аста неслышно спорхнула на подушку и наклонилась, чтобы рассмотреть крошечного деймона, который спал у шейки младенца. Она мягко подтолкнула его клювом. Девочка завозилась и вздохнула.

– Это он? – уже более настойчиво спросил Малкольм.

– Да, это Пан. Но тут что-то… не знаю… тут что-то не так.

Она приподняла голову крошечного деймона-хорька, потом отпустила, и та безвольно упала обратно, на подушку.

– Они должны были от этого проснуться, – с сомнением сказал Малкольм.

– Их опоили. Я чувствую запах чего-то сладкого у нее на губах.

Ну, зато нам будет проще, подумал Малкольм.

– Ты совершенно уверена, что это она?

– Сам посмотри.

Света было мало. Малкольм наклонился как можно ближе и вгляделся в личико ребенка. Да, вне всяких сомнений, это была его любимая Лира.

– Это она! Точно она. Идем скорее!

Он расстелил на полу принесенные одеяла, склонился над колыбелькой, поднял девочку и удивился ее неподвижности. Она не пошевелилась, не залепетала, а просто повисла у него на руках, мягкая, объятая крепким сном.

Малкольм положил ее на одеяла, завернул их со всех сторон. Аста, превратившись в барсука, осторожно взяла Пана в зубы, и они неслышно пошли к выходу между рядом колыбелек и рядом кроваток, мимо спящей монахини и дальше, к двери.

Снаружи все было тихо. Ни секунды не медля, Малкольм шагнул наружу, прикрыл за собой дверь и на цыпочках двинулся к лестнице. Аста следовала за ним по пятам.

Не успели они шагнуть на первую ступеньку, как ударил башенный колокол. Малкольм от неожиданности так вздрогнул, что чуть не выронил свой неуклюжий сверток. К счастью, это просто часы отбили время. Больше ничего не произошло.

Они спустились по лестнице вниз, прошли в кухню и дальше, в судомойню. Деревянный ящик стоял на месте.

Малкольм положил Лиру на стол, выстлал ящик клеенкой и положил сверху одеяла, а в них – ребенка. Аста опустила обмякшего деймона на его законное место у шеи Лиры.

– Готова? – сказал Малкольм.

– Я полезу первой, – ответила Аста.

Малкольм так дрожал, что боялся не удержать ящик, однако ему удалось забраться в сток, спиной к выходу и затащить за собой ящик. Оказавшись внутри, он протянул руку и снял решетку с крюка. Та упала с громким лязгом. Надо было оставить так, подумал Малкольм, но что уж теперь поделаешь…

Он заскользил обратно по тоннелю, постанывая от леденящего холода, стукаясь головой о свод, обдирая ноги, поскальзываясь, то и дело падая лицом вниз, но все равно упорно пробираясь дальше, во тьму.

– Вот! Уже почти пришли! – сказала наконец Аста.

На сырых стенах снова замерцал слабый свет. Пахнуло свежим воздухом, заплескала о камень вода.

– Осторожнее… не так быстро…

– Она там?

– Конечно, там… Элис! Элис, подплыви поближе!

– А побыстрее никак нельзя было? – донеслось откуда-то снизу ворчание. – Так… давай мне ногу… вот так… теперь другую!

Он нащупал край, почувствовал качку каноэ внизу, и буквально свалился в него. Непонятно только, что делать с ящиком? От усталости, страха и холода он почти ничего не соображал.

– Я его держу, не торопись, – спокойно сказала рядом Элис. – Вынимай осторожно и медленно. Мы никуда не спешим. Держишь? Так, теперь поворачивайся вот сюда… приняла! Держу! И она что, вот так и спала всю дорогу? Вот ведь ленивая маленькая корова! Иди сюда, моя лапочка, иди к Элис. Мал, сейчас же сядь и закутайся в одеяла. Ради бога, сиди и грейся. И съешь-ка вот это… я еще в пещере запасла. Если в животе что-нибудь будет, быстрее согреешься.

Она сунула краюху хлеба с застывшим жиром со сковороды ему в руку, и Малкольм сразу же вцепился в нее.

– Дай мне весло, – пробормотал он, откусил еще кусок и, закутавшись в одеяло, с веслом в руке, оттолкнулся от стены белеющего в темноте аббатства и снова вывел верное каноэ на стремнину.

Глава 21. Зачарованный остров

Откусывая от краюхи, отряхиваясь от воды и загребая веслом, Малкольм постепенно рассказал Элис обо всем, что приключилось в аббатстве.

– Говоришь, этот священник хотел забрать ее, – переспросила Элис, – а монахиня указала ему на другого ребенка? Может, она просто перепутала?

– Нет, я точно знаю, что она это сделала нарочно, – заверил ее Малкольм. – Она хотела обмануть его, и, если бы не я, у нее бы все получилось. То есть, можно сказать, у нее и так получилось – на некоторое время. Пока он не поймет, что это не Лира. И пока монахини не обнаружат, что настоящая Лира пропала.

– Но откуда он вообще узнал, что дочка лорда Азриэла попала к этим монахиням?

– Должно быть, от Эндрю. Я назвал ему наши настоящие имена, потому что мистер Боутрайт все равно знал, кто мы. Вот только Лиру надо было назвать каким-то другим именем. Тут я сглупил. Не так уж много на свете девочек по имени Лира.

– Ну, теперь уж ничего не поделаешь. Я тоже им всем доверяла. Вот же маленький гаденыш!

– Но я все равно не понимаю, зачем Лира этим монахиням. Что они стали бы с ней делать, если бы священник увез другого ребенка? То есть, я хочу сказать, не могут же они вечно прятать ее у себя? Может, они замышляли для нее еще кое-что похуже, чем он…

– Хотела бы я посмотреть, как они забегают утром! Жаль только, мы не смогли забрать всех детей. Бедные малыши…

Малкольм покончил с хлебом и немного обсох. Теперь ему хотелось только одного: лечь и уснуть. Казалось, если не сделать этого немедленно, он просто умрет на месте, – и миг спустя глаза его закрылись сами собой, вопреки всем усилиям воли.

– Хочешь, я немного погребу? – спросила Элис, и Малкольм подскочил от испуга, едва не выронив весло. – Ты уже давно задремал.

– Нет, – пробормотал он. – Я сам. Но как только мы найдем, куда…

– Угу. Как насчет вон того холма?

Она обернулась и указала на лесистую вершину, поднимавшуюся из-под воды невдалеке от лодки, – маленький островок, ярко освещенный луной, которая уже висела совсем низко над горизонтом. Малкольм внезапно заметил, что стало теплее, ветер смягчился и в воздухе даже запахло чем-то приятным.

Все еще в полусне он повернул лодку к островку и греб до тех пор, пока «Прекрасная дикарка» не подошла к самому берегу в стороне от основного течения. Вода здесь кружила водоворотами, и каноэ плясало на волнах, раскачиваясь и подпрыгивая, пока Элис не нашла ветку, за которую можно ухватиться.

– Давай еще чуть-чуть подальше… Смотри, вон там, похоже, ровная земля, – сказала она, и Малкольм, оттолкнувшись веслом, повел каноэ дальше. Вскоре «Дикарка» уткнулась в берег; он вывел ее носом на траву и пришвартовал, в ярком свете луны без труда отыскав достаточно крепкую ветку. А потом повалился на дно каноэ, прямо где сидел, закрыл глаза и уснул.

Проснулся Малкольм несколько часов спустя, хотя в первую секунду подумал, что благополучно проспал до весны. Было на удивление тепло, и яркий, сверкающий солнечный свет пробивался сквозь зеленые листья. Листья! Не может быть! Еще слишком рано! Малкольм поморгал и протер глаза, но листья никуда не делись; более того, деревья стояли в цвету. А свет сиял так ярко, что пришлось заслонить глаза рукой. Но это не помогло: даже когда Малкольм зажмурился, под веками по-прежнему разгоралось сияние, мерцая и посверкивая, как…

Ну конечно, старая добрая аврора! На сей раз Малкольм определенно обрадовался: он уже знал, что она предвещает что-то важное. Все тело затекло и ныло, так что он лежал на дне лодки, не шевелясь, и просто ждал, пока в голове немного прояснится. А сверкающее кольцо тем временем расширялось и медленно наплывало все ближе и ближе, пока, наконец, не исчезло за краем поля зрения.

Неподалеку раздавались голоса. Элис говорила, какая-то женщина ей отвечала. Голос у женщины был глубокий и нежный. Беседовали о детях. Малкольму показалось, что он слышит и что-то еще. Младенческий бессвязный лепет Лиры? Или это просто плещется вода? И впрямь, грозный шум потопа сменился ласковым журчанием ручейка, а сквозь него пробивалось птичье пенье! Малкольм различил сразу несколько голосов: дрозда, и воробьев, и жаворонка… Все приметы весны!

Сладко пахло цветами и еще чем-то теплым… неужто кофе? Или тостами? И тем, и другим? Нет, невозможно. Просто немыслимо! Наверное, ему почудилось… Но запах не уходил – наоборот, становился только крепче.

– По-моему, он проснулся, – сказала женщина.

– Ричард? – тут же окликнула его Элис.

И Малкольм тут же вспомнил, что надо быть начеку.

Затем он услышал легкие шаги и почувствовал, как ее ладонь легла ему на руку. Пришлось открыть глаза окончательно.

– Вставай, Ричард! Выпей кофе, – сказала она. – Представляешь, кофе!

– Где мы? – пробормотал Малкольм.

– Не знаю, но эта леди… Она… Давай же, вставай! Проснись!

Он зевнул, потянулся и заставил себя сесть.

– Сколько же я спал?

– Очень долго.

– А как…

– Элли? – перебила она. – Отлично. Все замечательно!

– А кто… – шепотом начал он.

– Эта леди здесь хозяйка, – шепнула Элис в ответ. – Она очень добрая, но…

Малкольм протер глаза и с большой неохотой выбрался из каноэ. Он спал так крепко, что снов не запомнил, – если только все приключение с белым аббатством ему не приснилось. А что, вполне могло и присниться: воспоминания возвращались обрывками и казались странными.

Вялый, отяжелевший со сна, он побрел следом за Элис (нет! каким же именем ее надо называть? А-а-а, точно! Сандра!) вверх по зеленому склону. Там, на полянке, Лира-Элли лежала на траве, а Пан, смеясь, смотрел на бабочек, порхавших и мелькавших вокруг. Дюжина бабочек, а то и пара десятков. Может, одна из них – деймон этой женщины?

А сама женщина…

Она была молода – немного за двадцать, насколько мог судить Малкольм, – и очень миловидна. Солнце сверкало на ее золотых волосах и светло-зеленом платье. Стоя на коленях в траве, рядом с Лирой, женщина щекотала ее и сыпала ей на лицо цветочные лепестки, опадавшие с деревьев, а время от времени наклонялась пониже, чтобы дать малышке поиграть с длинным ожерельем – вот только Лире никак не удавалось его схватить. Всякий раз, как он сжимала кулачок, бусины каким-то образом ускользали от ее пальцев.

– Мисс, это Ричард, – сказала Элис.

Одним стремительным и грациозным движением женщина поднялась с колен.

– Здравствуй, Ричард, – сказала она. – Хорошо ли тебе спалось?

– Очень хорошо. Спасибо, мисс! А сейчас утро или уже день?

– Около полудня. Если Сандра уже освободила чашку, можешь выпить кофе. Хочешь кофе?

– Да, с удовольствием.

Элис наполнила чашку из медного чайника, подвешенного над огнем – маленьким костерком в круге камней.

– Спасибо. А вы прямо здесь и живете? – спросил Малкольм.

– Не всегда. Только когда пожелаю. А ты где живешь?

– В Оксфорде. Выше по реке…

Женщина вроде бы слушала внимательно, но так, словно интересовали ее не слова, а только звуки голоса. И все в ней было приятно – сплошная красота, доброта и нежность; но почему-то Малкольму стало не по себе.

– А что вы собираетесь делать с маленькой Элли? – спросила она.

– Хотим отвезти ее к отцу. В Лондон.

– Неблизкий путь, – заметила женщина, снова усаживаясь на траву и поглаживая Лиру по головке. Пан уже и сам превратился в бабочку и пытался кружиться с остальными, а те – голубые, крупные, – облаком вились вокруг него, ободряя, помогая, поднимая его над землей все выше и выше. Но он не мог улететь слишком далеко от Лиры и вскоре упал на траву рядом с ней – легко, как сухой листок. Коснувшись земли, он превратился в мышку и быстро взобрался к девочке на плечо.

– Ну да, это правда, – кивнул женщине Малкольм.

– Можете отдохнуть здесь. Оставайтесь, сколько захотите.

– Спасибо…

Элис возилась с чем-то у огня.

– Вот, держи, – сказала она, протягивая ему тарелку с яичницей из двух яиц и вилку.

– Ой, спасибо! – воскликнул Малкольм, внезапно почувствовав, как он голоден.

И расправился с яичницей в два счета.

Лира смеялась. Женщина подхватила ее на руки, подняла над головой и засмеялась вместе с ней. Пан снова стал бабочкой, белоснежной и легкой, и заплясал в воздухе с остальными. На сей раз у него все получилось, но Малкольм, глядя на них, вдруг подумал: «А что если ее деймон – не одна бабочка, а все они?»

От этой мысли его бросило в дрожь.

Элис протянула ему ломоть хлеба. Тот оказался свежим и мягким – совсем не то, что черствый кирпич, об который Малкольм едва не обломал зубы в пещере. И на вкус просто был восхитительным, ничего вкуснее он за всю свою жизнь не ел.

– Простите, мисс, а как вас зовут? – спросил он, покончив с хлебом.

– Диания, – ответила женщина.

– Диана?

– Нет, Диания.

– А-а. А скажите… м-м-м… сколько еще отсюда до Лондона?

– О, много-много миль.

– Но ведь до Лондона ближе, чем до Оксфорда?

– Смотря каким путем. По земным дорогам – да, быть может, и ближе. Но все дороги Альбиона нынче ушли под воду, а пути, что ведут по воде, изменились. Что до воздушных путей, то разницы нет: мы как раз посредине.

Малкольм посмотрел на Элис, но ничего не смог прочесть на ее лице.

– Воздушные пути? – переспросил он Дианию. – Неужели у вас тут есть дирижабль? Или гирокоптер?

– Дирижабли! Гирокоптеры! – воскликнула та со смехом и, подбросив Лиру в воздух, заставила и ее рассмеяться. – Да кому они нужны, эти дирижабли? Такие шумные, такие неуклюжие!

– Но вы же не… то есть…

– Знаешь, Ричард, если считать с той минуты, как ты проснулся, мы с тобой знакомы всего полчаса, но я уже могу сказать, что для такого юного мальчика у тебя необычайно приземленный ум.

– Что это значит?

– То, что ты мыслишь очень буквально. Так понятнее?

Малкольму совершенно не хотелось с ней спорить. К тому же, быть может, она и права. Он еще не очень хорошо себя знал, а эта женщина – взрослая, ей виднее.

– А это плохо? – осторожно спросил он.

– Смотря для кого. Для механика, например, вовсе не плохо. Наоборот, очень хорошо, если ты, конечно, хочешь стать механиком.

– Ну, я бы не отказался.

– Тогда и беспокоиться не о чем.

Элис внимательно следила за их диалогом. На этом месте она прищурилась и слегка нахмурила лоб.

– Пойду посмотрю, как там каноэ, – сказал Малкольм.

«Прекрасная дикарка» уютно покачивалась на воде, уже утомившейся от своей ярости, и теперь бежавшей ровным потоком – быстрее, чем Темза близ Порт-Медоу, но не намного. Казалось, так она теперь и будет течь всегда.

Малкольм тщательно проверил каноэ, ощупал каждый дюйм от носа до кормы. Он делал это медленнее, чем обычно, и, приложив ладони к очередному участку, надолго замирал. На сердце у него было тяжело, а прикосновения к лодке успокаивали. В конце концов, он убедился, что все в полном порядке: лодка цела и совершенно сухая внутри, а рюкзак Боннвиля все так же надежно спрятан под сиденьем.

Рюкзак!..

Малкольм вытащил его из-под скамьи.

– Хочешь открыть? – спросила Аста.

– А ты как думаешь, стоит?

– Ну, сначала я думала, если его тело найдут, то этот рюкзак может оказаться уликой, – заметила она.

– Уликой против нас…

– Вот именно. Но потом я подумала: ведь мы же могли подобрать его где угодно. Просто найти на берегу, например.

– Ага. Он ужасно тяжелый.

– Может, там золотые слитки. Давай, открывай.

Рюкзак был старый, потрепанный, из зеленой холстины с кожаными заплатками по углам и по швам и с застежками из потускневшей меди. Малкольм расстегнул их и откинул верхний клапан. Наверху лежал темно-синий шерстяной свитер, пропахший моторным маслом и курительным листом.

– О, свитер! – воскликнул Малкольм. – Жаль, что мы его раньше не нашли. Мог бы пригодиться.

– Ну, теперь мы знаем, что он есть. Давай дальше.

Отложив свитер на траву, он снова полез в рюкзак. Там, одна на другой, лежали пять картонных папок, помятых, изрядно потертых и под завязку набитых бумагами.

– Теперь понятно, почему он был такой тяжелый, – проворчал Малкольм.

Он вытащил первую папку и открыл ее. Страницы были исписаны черной убористой скорописью, по-французски; разобрать было трудно, но Малкольму показалось, что это какие-то пространные рассуждения по математике.

– Смотри, а это похоже на карту какого-то здания, – заметила Аста.

На одной из страниц действительно оказалось что-то вроде карты или плана: комнаты, коридоры, двери… Пояснения тоже были на французском, но уже другим почерком. Малкольм не понимал ни слова. Под этим листком обнаружилось еще несколько похожих – возможно, другие этажи того же здания.

Он собрал бумаги обратно в папку и взялся за следующую.

– О, а тут по-английски! – обрадовался он.

– Ну, он же все-таки был англичанин. Или нет?

– Боннвиль? По-моему, француз. Эй, смотри-ка!

Первая, титульная страница оказалась машинописной, и Малкольм прочел: «Анализ некоторых философских выводов из теории поля Русакова. Жерар Боннвиль, доктор философии».

– Поле Русакова! – вскричал Малкольм. – Мы были правы! Он о нем знал!

– И он, оказывается, был доктором философии. Как доктор Релф. Надо бы отвезти все это ей.

– Да, – согласился он. – Если мы когда-нибудь…

– А что там еще в папке?

Малкольм перелистал страницы. Плотный машинописный текст перемежался уравнениями с какими-то странными математическими символами, которые Малкольм видел впервые в жизни; нечего было и надеяться, что он во всем этом разберется. Он вздохнул и вернулся к началу:

Вслед за открытием поля Русакова и поразительным, но неоспоримым откровением о том, что мы более не вправе рассматривать сознание исключительно как функцию человеческого мозга, многие исследователи и организации бросили все свои силы на поиски частицы, связанной с упомянутым полем, но труды их до сих пор так и не принесли сколько-нибудь заметного результата. В настоящей работе я намереваюсь предложить методологию…

– Оставим на потом, – сказал Малкольм. – Но вот увидишь, это будет интересно.

– А что там еще есть?

В третьей, четвертой и пятой папках бумаги оказались совершенно неудобочитаемые: мешанина из букв, цифр и символов, не похожая ни на один человеческий язык.

– Должно быть, это шифр, – догадался Малкольм. – Доктор Релф и эти ее «Оукли-стрит» наверняка в нем разберутся.

На самом дне рюкзака лежало что-то еще, и тоже тяжелое. Что-то завернутое в промасленную ткань, под которой оказалась еще один слой из толстой мягкой кожи, а под ним – еще один, из черного бархата. Развернув ткань, Малкольм увидел квадратный деревянный ларчик, размером с ладонь взрослого мужчины и богато украшенный инкрустацией: вся его поверхность была покрыта причудливыми узорами.

– Смотри, какая красота! – ахнул Малкольм, любуясь искусной работой. – Сколько же нужно лет, чтобы такое смастерить?

– А как он открывается? – спросила Аста, превращаясь в мышку.

Малкольм повертел ларчик во все стороны, но не нашел ничего – ни петель, ни защелки, ни скважины для ключа.

– Хм-м… – пробормотал он. – Ну, если нет петель…

– Значит, крышка просто снимается?

Малкольм попробовал и выяснил, что нет.

– А вот если бы ты был механиком… – но договорить Аста не успела, потому что Малкольм смахнул ее рукой с планшира.

Не долетев до воды, она превратилась в бабочку, вспорхнула и села ему на голову.

А Малкольм медленно вертел ларчик в руках, нажимая то там, то сям в поисках потайной защелки.

– Попробуй с того краю, – прошелестела Аста голосом бабочки. – Там, где оно такое… зелененькое.

– И что с ним сделать?

– Попробуй сдвинуть вбок.

Малкольм надавил на зеленую полоску – сначала слегка, потом сильнее, – и почувствовал какое-то движение под рукой. Узкая панель, идущая вдоль одной из стенок ларца, отъехала вбок, образовав выступ длиной с ноготь большого пальца.

– Ага! – усмехнулся Малкольм. – Неплохо для начала.

Он задвинул панель обратно, потом снова выдвинул, ища хоть какую-нибудь подсказку, на что нажать дальше. И через пару секунд нашел: такая же панель на противоположной стенке сдвинулась точно на такое же расстояние.

– Кажется, получается, – заметил Малкольм.

После того, как сместилась вторая панель, первую удалось выдвинуть еще немного дальше. Затем еще немного подалась и вторая, а затем все повторилось в третий раз. Но на этом дело застопорилось. Обе панели можно было задвинуть обратно и начать все с начала, но выдвигались они только на три ступеньки, а этого было мало.

Малкольм еще раз осмотрел ларчик со всех сторон, и вдруг…

– Ага! Понял!..

Он выдвинул обе боковушки до упора, надавил сбоку на верхнюю крышку – и та легко скользнула вперед. Вот так – проще некуда!

– Ого! – сказала Аста. – Это не…

Внутри, на ложе из черного бархата, сверкал какой-то золотой инструмент, похожий на большие часы или компас. И это была самая прекрасная вещь, какую за всю свою жизнь видели Малкольм и его деймон. Инструмент оказался точно таким, как описала его доктор Релф, но при этом куда красивее, чем можно было себе представить. Тридцать шесть картинок были крошечные, но четкие, игла и три стрелки – изящные, из какого-то серебристо-серого металла, а в центре шкалы сияло золотое солнце в короне лучей.

– Да, это он, – сказал Малкольм и только потом заметил, что произнес это шепотом.

– Спрячь его. Положи обратно сию секунду, – велела Аста. – Посмотрим позже, когда будем где-нибудь в другом месте.

– Ага. Ага. Ты права.

Красота алетиометра буквально околдовала его, но он послушно спрятал инструмент в ларчик, завернул его, как было, и сунул на дно рюкзака.

– Откуда же он его взял? – прошептала Аста.

– Наверняка украл.

Малкольм застегнул рюкзак и старательно запихнул его на прежнее место, под скамью.

– Помнишь, доктор Релф говорила, что их с самого начала было шесть? – сказал он. – А потом осталось только пять, и никто не знает, куда подевался шестой. Ну так вот, это он и есть!

С полянки, где горел костер, голосов больше не доносилось, и, подойдя ближе, Малкольм понял, почему: Лира крепко спала на траве, Элис стояла на коленях спиной к хозяйке острова, а та, склонившись над ней, что-то делала с ее прической. Пальцы Диании ловко сновали в волосах, сплетая сложный узор из косичек, перевитых цветами. Вокруг по-прежнему порхали бабочки. Одна-две сидели на спинке спящего Пана, еще несколько – на плечах у женщины. Некоторые пытались усесться и на Бена, который лежал рядом с Элис, опустив голову на лапы, но Бен всякий раз тихонько взрыкивал, и бабочки улетали прочь.

Выражение лица у Элис было странное. Чувствовалось, что ей неловко, но смущение боролось с радостью и верой в то, что эта женщина действительно может сделать ее красивой. В яростном взгляде, который она бросила на Малкольма, читался вызов: мол, только попробуй засмеяться или скорчить рожу! Но в этом же взгляде была и невысказанная мольба. После того, как они убили Боннвиля, между ними возникла какая-то особенная близость. Ни с кем за всю свою жизнь Малкольм ничего подобного не испытывал – разумеется, не считая Асты. Но теперь Элис у него на глазах превращалась в кого-то другого. Как будто та девчонка с узким, крысиным личиком, вечно нахмуренным лбом и кривящимися в презрительной насмешке губами куда-то исчезла и место ее заняла другая – почти настоящая красавица. Все это было странно и сложно, и Малкольм не сомневался, что Элис тоже это чувствует.

Он отвернулся.

Продолжая собирать сложную прическу, Диания что-то нашептывала и напевала вполголоса, но Малкольм старался не вслушиваться. Он отошел подальше и лег на траву. Его по-прежнему клонило в сон, и вскоре он задремал, пригревшись на солнышке.

Кто-то тряс его за плечо:

– Просыпайся! Мал, просыпайся! Нельзя тут больше оставаться!

Элис говорила шепотом, но даже сквозь сон он отчетливо услышал каждое слово.

– Почему? Что случилось? – прошептал он в ответ.

– Вставай и посмотри сам, что она делает!

Малкольм перекатился на бок, потер глаза кулаками и, наконец, нашел в себе силы сесть.

– Что? Где она?

– У костра. Только иди тихонько. Не шуми.

Малкольм встал и внезапно пошатнулся: в голове еще мутилось спросонья. Элис подхватила его под локоть, не дав упасть.

– Ты не заболел?

– Нет, просто голова закружилась. Ну и что она там делает?

– Я не могу… Пойдем, посмотришь сам.

И Элис повела его, держа за руку; до костра было недалеко. День уже клонился к вечеру, и Малкольм вдруг понял, что впервые за много месяцев видит закат. Небо на юго-западе было безоблачным, яркое, теплое солнце алело из-за деревьев на склоне холма. Проснувшись окончательно, Малкольм оглянулся на каноэ – оно стояло на прежнем месте, и рюкзак был надежно спрятан под сиденьем. Элис дернула его за руку, ей не хотелось останавливаться.

На полянке было еще совсем светло. Диания сидела прямо посередине, нагая по пояс, а Лира жадно пила из ее правой груди. Услышав, что Элис и Малкольм подошли, хозяйка острова подняла голову и улыбнулась так странно, как люди не улыбаются.

– Что вы делаете? – выпалил Малкольм.

– Как это что? Кормлю дитя, разумеется. Доброе молоко ей на пользу. Посмотри, как она хорошо сосет!

И женщина с гордостью посмотрела на Лиру. Сосок выскользнул у малышки изо рта; Диания вскинула ее на плечо и похлопала по спинке. Лира послушно срыгнула, а женщина тут же приложила ее ко второй груди. Малышка отыскала сосок и опять энергично зачмокала.

«Из бутылочки она никогда не пила с таким удовольствием», – подумал Малкольм, но тут Аста прошептала:

– Эта женщина хочет ее украсть.

Малкольм потянул Элис за руку, и они двинулись обратно к каноэ.

– Она нехорошая! – сердито сказала Аста, как только они подошли к лодке.

– Вот именно, – проворчал деймон Элис.

– Но она не делает Лире ничего плохого, – возразил Малкольм и, еще не успев договорить, понял, что это неправда.

– Она это делает, чтобы ее присвоить, – сказала Элис. – Она странная, Мал. Она не как люди. Видал этих бабочек? Как по-твоему, которая из них – ее деймон?

– По-моему, все сразу.

– Ага, ну и где они были сейчас, ты заметил?

– Я… не знаю… Вроде их не было.

– Были. Просто они все слетелись на Пана. Со всех сторон его обсели – так, что и не разглядишь, где он. Клянусь тебе, Мал, эта женщина не просто так это делает. Она точно чего-то там колдует! Ты же знаешь про волшебный народ, сказки слышал? Так вот, они воруют человеческих детей.

– Но это же неправда? – с надеждой спросил Малкольм. – Это же только сказки?

– Но в сказках об этом без конца говорится. И в песнях тоже поется. Что они могут украсть ребенка – и никто больше никогда его не увидит. Это правда!

– Ну, обычно… – начал Малкольм.

– Мало ли что обычно! – взвилась Аста. – Сейчас все необычно! После потопа все изменилось.

И она была права: все обычное ушло. Все стало не так, как раньше.

– Надо забрать у нее Лиру, – сказал он.

– Давай для начала просто попросим вернуть ее, – предложила Элис. – И тогда поймем наверняка, что у этой леди на уме.

– И как только заберем ее, – продолжал Малкольм, – сразу же надо уходить. Если останемся, она может просто украсть ее, пока мы будем спать.

– Ну да, – согласилась Элис. – Только мы не сможем собраться в дорогу так, чтобы она не заметила.

– Есть идея, – сказал Малкольм.

Аста тотчас сорвалась с его плеча и полетела искать подходящего размера камень, а Малкольм между тем вытащил из-под сиденья рюкзак.

– Что ты делаешь? – удивилась Элис. – Это что такое?

Он открыл ларчик и показал ей алетиометр. Элис вытаращила глаза.

– Нашла, – крикнула издали Аста, – но я одна не могу…

Элис помогла ей выковырять камень из земли и обмыла водой. Тем временем Малкольм завернул алетиометр в бархатную тряпицу и промасленную ткань и запихал обратно в рюкзак, а камень положил в ларчик и задвинул крышку. Во взгляде Элис блеснуло одобрение.

– Позже все объясню, – пообещал ей Малкольм.

Ларчик тоже отправился в рюкзак. Взвалив рюкзак на плечо, Малкольм зашагал к поляне, а Элис – за ним. Женщина все еще кормила Лиру, но при виде их отняла ребенка от груди. Лира, похоже, наелась до отвала и уже почти спала.

– Раньше ее таким молоком не кормили, – заметила женщина.

– Да, и спасибо вам, что вы покормили ее, – сказал Малкольм, – но теперь нам пора идти.

– Может, останетесь еще на ночь?

– Нет. Нам пора. Большое спасибо, что пустили нас отдохнуть, но мы должны плыть дальше.

– Ну что ж, должны так должны.

– Мы забираем Элли.

– Нет. Никуда вы ее не заберете. Она моя.

Сердце у Малкольма билось так сильно, что он едва держался на ногах. Элис взяла его за руку.

– Мы забираем девочку, – повторила она за Малкольмом, – потому что она наша. Мы знаем, что с ней делать дальше.

– Она моя, – возразила Диания. – Она пила мое молоко. Посмотри, как ей хорошо у меня на руках! Она остается со мной.

– Почему вы решили, что можете ее оставить? – спросил Малкольм.

– Потому что я так хочу. И потому что могу. Если бы она умела говорить, она бы сама сказала, что хочет остаться.

– И что вы собираетесь с ней делать?

– Вырастить как одну из нас, что же еще?

– Но она не одна из вас!

– Она пила мое молоко – значит, теперь она принадлежит к моему народу. И с этим вам ничего не поделать.

– К какому еще вашему народу? Кто вы такие?

– Мы – самый древний народ. Первые жители Альбиона. Она будет принцессой. Одной из нас.

– Послушайте, – сказал Малкольм, опуская рюкзак на землю, – давайте меняться! Вы вернете нам малышку, а я вам за это дам сокровище.

– Что еще за сокровище?

– Сокровище, достойное королевы. Ведь вы же королева, не так ли?

– Разумеется.

– Королева эльфов?

– Что у тебя за сокровище?

Малкольм извлек из рюкзака ларчик.

– Дай взглянуть, – велела Диания.

– Давайте я подержу Элли, чтобы вы могли рассмотреть все как следует, – предложила Элис.

Но Диания только прижала ребенка к себе еще крепче и метнула на Элис такой взгляд, что у той затряслись поджилки.

– Думаешь, я настолько глупа? Какую бы хитрость вы ни задумали, имейте в виду, что я уже видела и слышала все это тысячу раз. Откуда у простых детей вроде вас может взяться сокровище? Пустые выдумки. Никто не доверил бы вам ничего ценного.

– Тогда как, по-вашему, вышло, что эта малышка оказалась у нас?

– Ну, это куда проще объяснить, – отмахнулась Диания.

И тут Малкольм понял, что время пришло.

– Если у вас и вправду получится это объяснить, – сказал он, – тогда можете забрать ее себе. Вместе с сокровищем.

Женщина посмотрела на него, снова прижала Лиру к груди и принялась тихо покачивать.

– Значит, если я смогу объяснить…

– Если объясните, как так вышло, что Элли оказалась у нас с Сандрой, сможете оставить ее себе.

Женщина задумалась.

– Сколько у меня попыток? – спросила она. – Одной слишком мало.

– Пусть будет три.

– Три. Замечательно. Итак, первая: она – ваша сестра, а родители умерли. И теперь вы за ней присматриваете.

– Неверно, – сказал Малкольм. – Осталось две попытки.

– Хорошо… Вторая: вы украли ее и везете в Лондон, чтобы продать.

– Тоже неверно. Остался последний шанс.

– Последний шанс… последний шанс… Очень хорошо. Ну-ка, посмотрим… Ах, вот оно что! Она была на попечении у монахинь. Потом началось наводнение, и вы с Сандрой спасли ее и увезли на лодке. Вас унесло течением. За вами гнался мужчина, и вы его убили, а потом ее забрали Сестры Святого Послушания, но вы и от них ее спасли – и вот, привезли сюда.

– Кто привез?

– Вы. Ричард и Сандра.

– Кого-кого привезли?

– Элли, кого же еще?

– Ну что ж… вы ошиблись и в третий раз! – воскликнул Малкольм. – Потому что вот это – Элис, а не Сандра. Я – не Ричард, а Малкольм, а малышка – не Элли, а Лира. Вы проиграли.

Женщина испустила вопль такой громкий и страшный, что Малкольму пришлось заткнуть уши. Все еще продолжая кричать, она вскинула руки и схватилась за голову (Лира наверняка упала бы и ударилась, если бы Элис не метнулась вперед и не подхватила девочку на лету), а потом рухнула ничком на траву, рыдая и завывая так отчаянно, что у Малкольма от ужаса дрогнуло сердце.

Тем не менее, внешне он остался спокоен. Подобрав одеяла и жестянку с остатками печенья, он протянул Диании деревянный ларчик:

– Я обещал вам сокровище. Вот оно.

Женщина горько рыдала, сотрясаясь всем телом.

– Вот, возьмите, – повторил Малкольм и положил ларчик на траву.

Женщина перекатилась на спину и замотала головой.

– Мое дитя! – выкрикнула она. – Вы уносите мое дитя!

– Она не ваша, – возразил Малкольм.

– Тысячу лет я ждала, чтобы прижать дитя к своей груди! Но нет… Она пила мое молоко! Она моя!

– Всё, мы уходим. Смотрите, я положил сокровище вот сюда.

Женщина села, по-прежнему рыдая в голос. Одной рукой она смахнула слезы с мокрого лица, другой принялась шарить в траве, пока не нащупала ларчик.

– Что это такое?

– Говорю же вам, это сокровище. Все, нам пора. Спасибо, что пустили нас немного отдохнуть.

Женщина приподнялась, встала на колени и внезапно бросилась к Элис, цепляясь за ее ноги. Элис испуганно уставилась на нее и подняла Лиру повыше.

– Он не понимает… куда ему… разве мужчина может такое понять? Но ты…

– Нет, – отрезала Элис.

– Ты смотрелась в зеркало после того, как я украсила твои волосы?

– Да…

– И как, понравилось?

– Да. Но…

– Я могла бы сделать тебя красивой. Я могла бы дать тебе такое прекрасное лицо, что всякий мужчина, взглянув лишь однажды, станет твоим рабом! Мне хватит власти это сделать!

Элис закусила губу. Малкольм беспомощно смотрел на нее, не в силах вымолвить ни слова. Что-то и раньше подсказывало ему, что Элис недовольна своей внешностью. Но сейчас ему оставалось лишь наблюдать на ее лице сложную смену чувств, далеко не все из которых он мог бы выразить словами. Но вот, наконец, все прошло – и губы Элис изогнулись в ее обычной полупрезрительной усмешке.

– Вы врете, – сказала она. – Отпустите мои ноги.

Женщина повиновалась и снова заплакала, но уже не так, как раньше: Малкольм понял, что она рассталась с последней надеждой, и ему внезапно стало жаль ее от всей души.

Но что было делать?

Он пододвинул ларчик к ней поближе и молча пошел прочь. Элис двинулась следом, прижимая к груди тихо спящую Лиру.

Обернувшись напоследок, Малкольм увидел, что женщина сидит на траве и задумчиво вертит драгоценный ларчик в руках.

– Рано или поздно она его откроет – и что тогда? – прошептала Элис.

– Она его ни за что не откроет.

– Почему ты так думаешь?

– Потому что она – не механик.

Лодка оказалась цела и невредима, и Малкольм вздохнул с облегчением: он за нее беспокоился. Придержав борт, чтобы Элис могла забраться внутрь и усесться с Лирой на носу, он снова запихал рюкзак под скамью, а потом сел сам, взял весло и повел «Прекрасную дикарку» прочь от зачарованного острова.

Глава 22. Смола

Среди потопа новостей, последовавшего за водным, – новостей о рушащихся зданиях, отважных спасательных операциях, об утопших и пропавших – весть о том, что некая религиозная община в пригороде Оксфорда скорбит о гибели нескольких монахинь и обрушении средневековой надвратной башни, прошла почти незамеченной. Многие другие селения и сообщества пострадали куда сильнее. Выудить из этого бесконечного информационного паводка какие-то достоверные факты оказалось нелегко как для Дисциплинарного Суда Консистории, так и для «Оукли-стрит». Впрочем, у последних благодаря доктору Ханне Релф имелось некоторое преимущество, так что искать мальчика, девочку и младенца на каноэ они начали раньше конкурентов.

Зато ДСК мог похвастаться лучшим оснащением. В распоряжении «Оукли-стрит» было всего три судна: лодка, которую Бад Шлезингер арендовал в Тилбери, и две цыганских – одна для лорда Наджента, другая для Пападимитриу. А у ДСК – целых семь, и среди них – четыре быстроходных, моторных. С третьей стороны, в лице цыган «Оукли-стрит» заполучила в высшей степени сведущих и опытных проводников по всем водным путям в округе. ДСК мало на что могли положиться, кроме разве что страха, который они вызывали у местного населения и который вынуждал людей отвечать на вопросы, хотелось им того или нет.

Итак, обе стороны пустились на поиски «Прекрасной дикарки», ее команды и пассажиров: «Оукли-стрит» – из Оксфорда, а ДСК – из разных точек, расположенных ниже по течению.

Погода, увы, отказывалась сотрудничать: потоп сметал все на своем пути, и в умах царило смятение. Вскоре лорд Наджент обнаружил, что начинает сомневаться в естественном происхождении стихийного бедствия. Ему и его спутникам-цыганам в душу закралось подозрение, что у наводнения есть иной источник, кроме погоды. Слишком уж удивительные иллюзии сопутствовали паводку, и слишком уж необычно вела себя вода. В какой-то момент вся земля пропала из виду, – впору было подумать, что их вынесло в открытый океан. В другой раз лорд Наджент готов был поклясться, что видит некую тварь, обликом подобную крокодилу и по меньшей мере с лодку длиной; она тайно следовала за ними, не поднимаясь на поверхность. А однажды ночью под водой внезапно вспыхнули таинственные огни, и до пассажиров донеслись звуки оркестра, наигрывающего музыку, какой ни один из них в жизни не слыхивал.

Вскоре лорд Наджент мельком услышал от цыган некую фразу, описывающую все эти явления, – но смысл ее остался ему непонятен. Они называли потоп вкупе со всеми его чудесами частью тайной страны. Он спросил, что они имеют в виду, но цыгане ничего не ответили.

Так или иначе, поиски шли своим чередом, но «Прекрасная дикарка» успешно от всех ускользала.

Наводнение тем временем продолжалось. Воды потопа катились величественно, словно исполинская река, вроде Амазонки или Нила (Малкольм читал о них в книге). Невообразимая масса воды беспрепятственно текла вперед – ни тебе коряг, ни камней, ни отмелей. Ни бури, ни даже легкого ветерка – ничто не нарушало зеркальной гладкости потока.

Солнце зашло и уступило место луне. Малкольм и Элис плыли молча; Лира крепко спала. Малкольм думал, что и Элис тоже уснула, пока с другого конца лодки внезапно не раздался вопрос:

– Ты там голодный?

– Нет.

– Вот и я тоже. Думала, мы о-го-го как проголодаемся. Давно ведь ничего не ели.

– Лира, между прочим, тоже.

– Эльфийское молоко, – напомнила она. – Интересно, что оно с ней сделает… Наверное, станет немного фэйри.

– Мы тоже ели их еду.

– Яйца. Да, было дело.

Они плыли вперед по пронизанной лунным светом воде, словно обоим снился один и тот же сон.

– Мал.

– Что?

– Откуда ты узнал, как ее обдурить? Я думала, ни за что не получится, но как только она смекнула, что перепутала имена…

– Я вспомнил Румпельштильцхена и подумал, что имена для фэйри – дело важное, так что попробовать стоит. Но если бы ты сама первой не назвала ей не настоящие имена, то действительно ничего бы не вышло.

Прошла еще минута в молчании. Потом Малкольм спросил:

– Элис, мы с тобой убийцы?

Она некоторое время думала, потом сказала:

– Он, может, еще и не умер. Тут наверняка не узнаешь. Убивать его мы не хотели, не было у нас такого умысла. Мы просто защищали Лиру, правда?

– Вот и я стараюсь думать так же. Ладно, пусть мы не убийцы, но воры – уж точно.

– Это из-за рюкзака-то? Никакого смысла не было бросать его там. Кто-нибудь все равно бы его забрал. И потом, если бы не та коробка… Мал, это было гениально. Мне бы такое даже в голову не пришло. Ты нас всех спас. И Лиру вытащил из того большого белого монастыря…

– Мне все равно скверно.

– Из-за Боннвиля?

– Ну да.

– Ну, еще бы… Остается только…

– А тебе от этого не плохо?

– Плохо. Но тогда я вспоминаю, что он сделал с сестрой Катариной. И… Я ведь тебе не говорила, что он мне сказал?

– Когда это?

– Ну, в тот первый вечер, когда я его встретила. В Иерихоне.

– Нет…

– И что он сделал тоже…

– А что он сделал?

– Он сначала купил мне рыбы с картошкой, а потом и говорит, пойдем, мол, с тобой прогуляемся в лугах. А я и подумала: ну, а что, он вроде такой милый…

– Это же уже ночь была, нет? Зачем ему понадобилось ночью гулять в лугах?

– Ну, он… он хотел…

Малкольм вдруг почувствовал себя очень глупым.

– А, ну да, – сказал он. – Я… прости. Да.

– Не бери в голову. Не так уж много мальчиков этого от меня хотело. Вроде как я их сама отпугиваю. Но он был настоящий взрослый мужчина, и я не устояла. Мы двинули по Уолтон-уэлл-роуд и через мост, и там он меня поцеловал и говорит, мол, ты красивая. Вот и все. И я почувствовала… столько всего, о чем и сказать не могу, Мал.

Что-то блеснуло у нее на щеке. К своему бесконечному удивлению, Малкольм понял, что из глаз Элис бегут слезы. Когда она снова заговорила, голос ее немного дрожал.

– Но я всегда думала, что если это когда-нибудь случится… ну, то есть если это когда-нибудь случится со мной, то деймон другого человека будет… хорошо обращаться с моим. Так всегда рассказывают. Так люди говорят. Но Бен, он…

Ее деймон – сейчас в облике грейхаунда – ткнулся головой ей в руку. Она потрепала его по ушам. Малкольм слушал и молчал.

– Эта его проклятая гиена… – продолжала она, всхлипывая, – эта чертова тварь… это было ужасно… невозможно, так не бывает. Уж она-то милой не была. Он – был. Боннвиль был, он хотел и дальше меня целовать… но я не могла, только не когда она рычит и кусается и… и ссыт. Она делала это так, будто это ее оружие…

– Я видел, как она это делает, – вставил Малкольм.

– Мне пришлось сказать ему «нет, я не могу, не надо больше»… И тогда он просто захохотал и оттолкнул меня. А ведь это могло… Я думала, это будет лучшее, что со мной… А получила только презрение и ненависть. Меня просто разрывало, Мал, ведь сначала он был такой милый, такой ласковый… Он дважды сказал, какая я красивая. Никто никогда мне такого не говорил, и я думала, что уже и не скажет.

Она вытащила из кармана рваный платок и вытерла глаза.

– А когда эта женщина-фэйри украсила мои волосы цветами и показала в зеркале, что получилось, я подумала… Ну, ведь может быть. Я просто подумала.

– Ты правда симпатичная, – сказал Малкольм. – Я, по крайней мере, так думаю.

Он постарался сказать это как верный друг. Он действительно чувствовал себя ее другом. Элис, однако, лишь фыркнула, невесело усмехнулась и снова вытерла глаза.

– Когда я впервые увидел его в монастырском саду, – сказал Малкольм, – я насмерть перепугался. Он просто выступил из темноты и молчал, а эта гиена встала рядом и стала писать на тропинку. Но попозже тем же вечером он заявился в «Форель», и папе пришлось его обслуживать. Ничего плохого он не сделал, этот Боннвиль, по крайней мере, не в трактире, но все остальные клиенты как-то сразу рассосались. Как будто они уже все про него знали. Я когда вошел, он так любезно себя со мной повел, так дружелюбно, что я подумал – наверняка я ошибся, не так понял, а на самом деле он душа-человек. И все это время он охотился за Лирой…

– У сестры Катарины не было никаких шансов, – сказала Элис. – Никакой надежды, вообще. Он мог получить все, что хотел.

– И почти получил. Если бы наводнение не началось…

– Думаешь, он правда хотел убить Лиру? – спросила она.

– Так все и выглядело. Представить не могу, чего еще он мог хотеть. Ну, разве что похитить ее.

– Может быть…

– Мы должны были ее защитить.

– Ну да.

Они знали, что должны, что у них не было выбора. Малкольм, по крайней мере, точно знал.

– Что это была за штука, которую ты вынул из коробки? – спросила Элис несколько минут спустя.

– Алетиометр. То есть, я так думаю – я его никогда не видел. Их всего шесть сделали, и они знают, где пять, а одного уже много лет никто не видел. Наверное, это и был тот, пропавший.

– И что он стал бы с ним делать?

– Может, продал бы. Или попробовал сам его о чем-то поспрашивать, но для этого вообще-то надо годами учиться… А может, стал бы торговаться с кем-то. Он же был шпион.

– Откуда ты знаешь?

– Те бумаги в рюкзаке. Многие были зашифрованы. Если мы когда-нибудь попадем домой, я их отнесу доктору Релф.

– Думаешь, мы можем и не вернуться?

– Нет, я думаю, у нас все получится. То, что сейчас происходит, наводнение и все остальное… Это что-то вроде… даже не знаю, как сказать. Это как время между другими временами. Как сон или наваждение…

– Оно все у нас в головах? Ненастоящее?

– Нет, не так. Оно такое же реальное, как и все остальное. Но оно как-то больше, чем я думал. В нем больше всего… странного.

Он хотел рассказать ей о колечке в блестках, но понял, что если только начнет говорить, самый смысл этого чуда рассеется и больше никогда не вернется. Так что придется подождать, пока он сам толком не разберется во всем, что происходит.

– Зато мы все ближе к Лондону и к лорду Азриэлу, – сказал он. – А оттуда сможем вернуться в Оксфорд, потому что паводок к тому времени уже спадет. И я увижу моих… моих…

Он хотел сказать «маму и папу», но так и не смог произнести этих слов, потому что в горле поднялся всхлип, за ним другой, а дальше в память хлынули картинки: кухня… мамина спокойная усмешка… пастуший пирог, яблочный крамбл, пар и тепло… папа смеется, и рассказывает байки, и читает футбольные сводки, и слушает, как Малкольм вещает о какой-то своей теории, о каком-то открытии, – и видно, что он им гордится. Не успел он спохватиться, как уже плакал так, словно у него сердце разрывалось, и сама судьба несла его прочь, все дальше от дома, и так будет всегда, и родители никогда не узнают где он…

Еще пару дней назад он скорее дал бы оторвать себе правую руку, чем вот так сломаться перед Элис. Он словно вдруг оказался на людях совершенно голый… но это почему-то больше не имело значения, ведь и сама она плакала. Целая лодка со спящей Лирой была между ними, а не то они бы кинулись друг другу в объятия и заревели бы вместе.

А так они поплакали какое-то время порознь, и вскоре их маленькие бури тихо, незаметно улеглись. И каноэ плыло и плыло себе вдаль, и Лира спала, и они все так же не чувствовали голода.

Но пристать и отдохнуть все еще было негде. Малкольм думал, что наводнение, наверное, сейчас как раз достигло пика: хотя над водой там и сям высились купы деревьев, земли нигде не было видно. Никаких островков, вроде тех, к которым они приставали раньше; ни холмов, ни крыш, ни скал. С тем же успехом они сейчас могли плыть и по Амазонке. Малкольм читал, она такая широкая, что с середины не видно берегов.

И тут ему впервые закралась в голову крамольная мысль: ну, предположим, они доберутся до Лондона, который уцелел после потопа… Но как же они отыщут лорда Азриэла? В свое время Малкольм беспечно заявил Элис, что найти его не составит труда, но так ли это на самом деле?

Несмотря на всю усталость, Малкольм не решался закрыть глаза – из страха, что «Прекрасная дикарка» может налететь на какое-нибудь опасное препятствие. Однако спать ему странным образом не хотелось – казалось, сон утратил нам ним власть точно так же, как и голод. Возможно, если поспать на эльфийском острове, больше никогда не будешь нуждаться во сне.

Правда, Лира по-прежнему спала – совсем тихая, безмолвная и неподвижная.

Они молча плыли уже около часа, когда Малкольм заметил, что в воде что-то движется. В широком спокойном паводке наметилось новое течение. Двигалась не вся водная гладь, а лишь одна струя – и до странности целеустремленно. Вот в ней-то они сейчас и оказались.

Течение это шло быстрее, чем окружающая масса вод. Может, оно появилось уже давно, подумал Малкольм, да только они его раньше не замечали. Так или иначе, сейчас оно уже превратилось почти что в отдельную реку внутри другой, побольше. Он задумался, не попробовать ли выгрести из него обратно на бескрайнее неспешное зеркало основного потока, и даже попытался это сделать, но обнаружил, что «Прекрасная дикарка» снова упорно поворачивается носом к более быстрому течению и что оно все равно слишком сильное. Грести против него вряд ли удастся. Вот если бы у них было два весла, и Элис проснулась бы… но двух весел у них все равно не было. Малкольм положил весло на колени и попытался разглядеть, куда их все-таки несет.

Элис, однако, не спала.

– Что происходит? – спросила она со своего конца лодки.

– Тут еще одно течение. Но ничего страшного, оно несет нас как раз в нужную сторону.

Элис резко села, скорее заинтересовавшись, чем встревожившись.

– Ты уверен?

– Ну, я так думаю.

Луна почти закатилась. Настал самый темный час ночи. Несколько звезд сияло в небе; их серебряные отражения плясали и дробились на черной как смоль воде. Малкольм оглядел горизонт и не увидел ни острова, ни дерева, ни утеса… хотя что это, вон там, впереди? Чернота как будто сгущалась в одной точке.

– Ты чего там выглядываешь? – спросила Элис.

– Прямо по курсу… там что-то есть…

Она обернулась и уставилась вперед через плечо.

– Да, определенно что-то чернеется. Мы идем прямо на него? Ты можешь выгрести из этого твоего течения?

– Я уже пытался, но оно слишком сильное.

– Это остров!

– Да, возможно… Наверняка пустой, там нет никакого света.

– Мы в него врежемся!

– Нет, течение обнесет нас вокруг, не с одной стороны, так с другой, – сказал Малкольм, совсем в этом не уверенный.

На самом деле все выглядело так, словно их и вправду несет прямиком на остров. К тому же, по мере приближения Малкольм услышал звук, который ему совершенно не понравился. Элис тоже кое-что заметила.

– Там водопад! – сказала она. – Слышишь?

– Да. Сейчас нам придется туго. Хотя вообще-то он еще далеко.

Да, он был еще далеко, но очень быстро приближался. Малкольм изо всех сил стал грести вправо, ему это было легче, чем влево. Но сколько он ни старался грести быстрей, это ровным счетом ничего не меняло.

В звуке водопада было и еще кое-что странное: он шел словно бы изнутри острова, глубоко из-под земли. Малкольм проклял себя за то, что не заметил течения раньше и не выгреб из него, пока оно было еще совсем слабым и могло его отпустить.

– Держи голову ниже! – прокричал он: их влекло прямо на темный край острова, густо поросший какой-то зеленью, и поток мчался все быстрее.

А потом был грохот, треск, хлещущие ветви, острые сучья, и Малкольм едва успел закрыть лицо руками, как они уже оказались в тоннеле, в полнейшей темноте, и гром воды отдавался от низко нависающих над головой сводов.

Он хотел было крикнуть: «Крепче держи Лиру!» – но вовремя понял, что об этом Элис напоминать не надо. Он продел левую руку в лямку рюкзака, покрепче прижал ногами весло и вцепился в борта.

Рев водопада уже был совсем рядом. Вот он накрыл их, и каноэ яростно рванулось вперед и вниз. Малкольма окатило ледяной водой, мощно тряхнуло… Элис закричала от страха, и он заорал в ответ:

– Держись! Держись!

Тут раздался самый маловероятный из всех звуков на свете – взрыв веселого детского смеха: Лира была вне себя от восторга. Ничто в целом мире, ничто из того, что она до сих пор видела или слышала, не доставило ей большей радости, чем этот безумный прыжок в водопад в непроглядном мраке.

Она явно оставалась на руках у Элис… Но как там сама Элис?

Малкольм снова закричал, и его мальчишеский голос прозвучал совсем тонко и испуганно на фоне ревущей стихии:

– Элис!.. Элис!.. Элис!..

И в этот миг внезапно снова стало светло, будто включили свет. Каноэ вылетело вон из пещеры, прочь из водопада, из кромешной тьмы и закачалось мирно, влекомое тихим течением, меж зеленых берегов, озаренных тысячами сияющих фонарей.

– Элис!

Она лежала без чувств, крепко обнимая Лиру. Бен вытянулся рядом с ней, такой же неподвижный.

Трясущимися руками Малкольм схватил весло и быстро повел каноэ к левому берегу, где гладкая лужайка сбегала к маленькому причалу. Как только они пристали, Аста перенесла Пана на берег, а Малкольм вынул Лиру из рук Элис и положил на траву, где она сразу же принялась что-то счастливо щебетать.

Наклонившись над лодкой, мальчик как можно мягче приподнял голову Элис. Лодка так ее тряхнула, что она ударилась головой о планшир – но крови не было, и она уже зашевелилась.

– Элис! Ты меня слышишь?

Он неуклюже обнял ее и тут же отстранился, потому что она забилась, пытаясь сесть.

– Где Лира?!

– Там, на траве. С ней все в порядке.

– Вот поганка. Решила, что это игра такая!

– Она до сих пор так думает.

С его помощью Элис кое-как выбралась из лодки на пристань. Бен неуверенно пошел следом. Асте не терпелось проверить, как там Пан, так что они поскорее уселись на траве рядом с девочкой, измученные, дрожащие и недоверчиво озирающиеся вокруг.

Они очутились в большом саду с тропинками, цветочными клумбами и бескрайними газонами мягчайшей травы, сиявшей яркой зеленью в свете фонарей. Но фонарей ли? Огромные цветы свисали с каждой ветви каждого дерева, сияя теплым неярким светом. Деревьев было так много, что свет лежал коврами по всей земле, хотя наверху царил непроглядный бархатный мрак глубиной то ли в миллионы миль, то ли всего футов в шесть.

Газоны полого поднимались к великолепному дворцу, блиставшему светом из всех окон. За окнами двигались люди, слишком маленькие, чтобы их можно было разглядеть на таком расстоянии, – кажется, там давали бал или прием для каких-то важных гостей. Люди танцевали в освещенных залах, болтали на террасе, прогуливались в саду среди цветов и фонтанов. До сидевших на траве путешественников доносились обрывки вальса, который наигрывал большой оркестр, и обрывки разговоров.

На другом берегу неширокой реки было… совсем ничего не видно. Густой туман скрывал абсолютно все, что было выше воды. Время от времени его что-то взбивало и закручивало, словно он должен было вот-вот расступиться… но этого так и не происходило. И было совершенно непонятно, то ли тот, другой берег такой же ухоженный, красивый и богатый, как этот, то ли там мертвая пустыня.

Некоторое время Малкольм и Элис сидели на стороне реки, где был сад, дивясь то одному чуду, то другому: сияющему всеми красками фонтану, дереву, отягощенному золотыми грушами, стайке радужных рыбок, слаженно выпрыгивающих из воды и разом поворачивающих к ним головы с изумленно вытаращенными глазами.

Малкольм поднялся на ноги: все тело у него затекло и болело.

– Ты куда? – спросила Элис.

– Хочу вытащить каноэ. Надо просушить вещи.

На самом деле от странности происходящего у него немного кружилась голова, и он надеялся, что занявшись чем-то скучным и… ну, похожим на нормальную работу, быстрее придет в себя.

Он принес сумку с вещами Лиры, разложил промокшие одежки на досках причала и заглянул в жестянку с печеньем. Оно все раскрошилось, зато не намокло. Потом он развернул тент из угольного шелка и тоже расстелил на просушку. Рюкзак с драгоценным грузом вымок только снаружи: холстина оказалась достаточно прочной, чтобы защитить бумагу, и алетиометр уютно лежал в своем гнезде из промасленной ткани.

Малкольм аккуратно разложил все на пристани и вернулся к остальным. Элис играла с Лирой, держа ее так, что земли касались только ножки, и притворяясь, что девочка ходит сама. Ребенок все еще пребывал в приподнятом настроении. Бен, превратившись в дрозда, помогал Пантелеймону взлететь как можно выше, но даже до нижних ветвей светоносного древа им добраться не удалось.

– Что будешь делать дальше? – поинтересовалась Элис, когда Малкольм вернулся к ним.

– Хочу пойти посмотреть на тот дом. Вдруг там кто-нибудь сможет нам сказать, где живет лорд Азриэл. Никогда не знаешь, где тебе повезет. Они там все выглядят как настоящие лорды и леди.

– Ну, тогда пошли. Можешь немного понести Лиру для разнообразия.

– Может, мы и поесть чего-нибудь найдем. И где ее переодеть заодно.

Лира была легче, чем рюкзак, зато гораздо неудобнее: вес рюкзака приходился целиком на плечи, а вот чтобы тащить Лиру, требовались обе руки, да и пахла она сейчас не очень… Элис радостно взвалила на плечи рюкзак, и они двинулись к дому. Лира недовольно возилась и хныкала на руках у Малкольма.

– Нет, – объяснял он ей, – ты не можешь все время быть с Элис. Тебе придется терпеть и меня. Как только доберемся вон до того красивого дома на холме – видишь, сколько там огней? – сменим тебе подгузник и покормим. Все равно тебе больше ничего не надо. Ну, ладно, ладно, уже скоро…

Однако на дорогу ушло куда больше времени, чем они думали. Тропинка к дворцу бежала через сад, среди усыпанных фонарями деревьев, мимо клумб с розами и лилиями и всякими другими цветами, мимо фонтана со светящейся водой, и другого – где влага сверкала искрами, и третьего, где вверх била струя не воды, а чего-то вроде одеколона… Но сколько бы всего ни встречалось им на пути, каким-то необъяснимым образом к дому на холме они не приблизились ни на ярд. При этом снизу было видно всё, как на ладони: каждое окно, каждая колонна, каждая ступенька лестницы, ведущей к огромным распахнутым дверям и к сияющим залам за дверями. Было видно, как за высокими окнами прохаживаются и беседуют люди; были слышны звуки музыки, будто там и правда давали бал, – но Элис и Малкольм все еще оставались не ближе к дворцу, чем когда только пустились в путь.

– Это не тропинка, а какой-то чертов лабиринт, – проворчала Элис.

– Тогда пошли прямо по траве, – предложил Малкольм. – Если двинемся напрямик, никуда не сворачивая, вряд ли промахнемся.

Так они и сделали. Наткнувшись на дорожку, они переходили ее поперек. Упершись в фонтан, огибали его и продолжали шагать в том же направлении. Если на пути встречалась клумба, брели напролом.

Но к дому так и не приблизились.

– Вот дьявол, – сказала Элис, бросая рюкзак на землю. – Они меня с ума сведут.

– Это все ненастоящее, – поделился Малкольм. – Не обычное.

– Вон кто-то идет. Давай их спросим.

К ним приближалась небольшая компания: двое мужчин и две женщины. Малкольм положил Лиру на траву, но та сразу же расплакалась, и Элис устало взяла ее на руки. Малкольм встал посреди тропинки и подождал, пока гуляющие подойдут к ним. Они все были молоды и элегантны, одеты как для бала: женщины – в длинных платьях с открытыми руками и плечами, мужчины – в вечерних костюмах, сплошь черно-белые, и каждый держал в руке бокал. Они смеялись и болтали, легко и счастливо, словно влюбленные, а их деймоны-птички порхали вокруг или сидели у них на плечах.

– Прошу прощения, – сказал Малкольм, когда они приблизились, – мы…

Они не обратили на него никакого внимания и продолжали идти. Малкольм заступил им дорогу.

– Извините, что беспокою, но не подскажете ли, как нам…

Они его даже не заметили. Казалось, Малкольма просто не существует, а если и существует, то разве что как препятствие на пути. Двое обошли его с одной стороны, все так же смеясь и щебеча, а двое – с другой. Они шли рука об руку и что-то шептали друг другу на ухо. Аста превратилась в птицу и полетела перемолвиться словечком с их деймонами.

– Они меня не слушают! Судя по всему, они вообще нас не видят! – сказала она, вернувшись.

– Здравствуйте! Извините, пожалуйста! – Малкольм повысил голос, обежал их кругом и снова встал на дороге. – Мы просто хотим узнать, как попасть в тот дом наверху… Вы не могли бы…

Но они снова обошли его, не замечая, словно он и правда был незрим, неслышим и неосязаем. Он подобрал с дорожки камешек и кинул в них. Тот попал одному из мужчин в затылок, но с тем же успехом Малкольм мог бы швырнуть в него пригоршню воздуха: мужчина даже головы не повернул.

Малкольм оглянулся к Элис и развел руками. Она нахмурилась и проворчала:

– Грубияны. И к тому же придурки.

Лира уже вовсю заливалась.

– Я, пожалуй, разведу костер, – сказал Малкольм. – Сможем хотя бы воды для нее согреть.

– А где наше каноэ? Мы обратно-то дорогу найдем, или это место снова будет морочить нам голову?

– Да вон оно, – Малкольм показал назад. – До него ярдов пятьдесят. Шли, шли и никуда не пришли. Может, это магия такая. Но все равно дальше идти смысла никакого нет.

Оказалось, что к каноэ можно вернуться, сделав буквально несколько шагов. Почему-то это Малкольма это совсем не удивило. Он взял все, что было нужно для ребенка, и снова подошел к Элис. Подобрав с земли несколько прутьев и наломав еще несколько веток с ближайшего дерева, он сложил их на земле и попробовал высечь искру. Огонь занялся мгновенно. Малкольм стал готовить хворост – это было совсем легко, словно ветки только того и ждали, чтобы сломаться на растопку – ровно такой длины, как было нужно. А еще они были сухие, как раз для костра, хоть и только с дерева.

– Тут, судя по всему, не против, чтобы мы развели костер. Нас только в дом не пускают. Пойду принесу воды.

Фонтан оказался ближе, чем он думал. Вода была свежая и чистая. Малкольм наполнил кастрюльку, а заодно и несколько пустых бутылок, которые они прихватили из аптеки – как же давно это было!

– Все тут нам благоволит, – сказала Аста, – кроме дома и людей.

Несколько человек прошли мимо костерка, но никто не остановился, чтобы спросить их о чем-нибудь или, чего доброго, прогнать. Малкольм развел костер на траве всего в паре футов от одной из главных дорожек, но, похоже, для местных огонь оставался невидимым, как и он сам. Юные влюбленные, мужчины и женщины постарше, величавые седовласые сановники, престарелые леди в старомодных платьях, властные и серьезные пожилые господа – гости прогуливались туда и сюда, и не только гости: среди них сновали официанты с бокалами вина и тарелками канапе. Малкольм схватил одну тарелку, когда официант пробегал мимо, и отнес Элис.

– Сначала переодену Лиру, – сказала она, набив рот крошечными сэндвичами с копченым лососем. – Ей так будет гораздо удобнее. А покормить можно и потом.

– Тебе еще воды нужно? Та, что в кастрюльке, слишком горячая.

Но вода оказалась как раз нужной температуры, чтобы искупать младенца. Элис развернула одеяльца, обтерла Лиру мокрой тряпкой и легко высушила на теплом воздухе. Потом пошла посмотреть, куда бы деть грязный подгузник. Малкольм тем временем играл с малышкой и давал ей кусочки лососины. Лира упорно их выплевывала, а когда Малкольм расхохотался, нахмурила лобик и плотно сжала губы.

– Ты тут нигде урны для мусора не видел? – спросила Элис, вернувшись.

– Не-а.

– Вот и я не видела. Но как только она мне понадобилась – нате, пожалуйста. Стоит.

Это была еще одна загадка. Вода в кастрюле вскипела и остыла – в самый раз для детской бутылочки. Элис наполнила ее и принялась кормить Лиру. Малкольм побродил немного по траве, глядя на деревья, покрытые светящимися цветами, и слушая птиц, которые порхали среди ветвей и пели не хуже соловьев.

Аста полетела было к ним, но тут же вернулась обратно.

– Прямо как с тобой и теми людьми на тропинке! – сообщила она. – Птицы меня не видят!

– Они молодые или взрослые?

– Вроде взрослые. А что?

– Все, кого мы тут видели, взрослые.

– Но это же большой вечерний прием с коктейлями… Или даже бал. Откуда тут детям взяться?

– И все равно… – сказал задумчиво Малкольм.

Они поспешили назад, к Элис.

– Давай-ка сам, – распорядилась она.

Малкольм взял Лиру; та не успела снова расхныкаться, как ей уже сунули в рот бутылочку с соской. Элис блаженно растянулась на траве. Бен и Аста улеглись рядом – оба в облике змей: каждый старался доказать, что он длиннее.

– Он никогда раньше так дурака не валял, – спокойно заметила Элис, поглядывая на своего деймона.

– А Аста все время валяет.

– Ага. Хотела бы я… – голос у нее чуть-чуть сорвался.

– Что? – спросил Малкольм, подождав несколько секунд.

Элис посмотрела на Бена и, убедившись, что он полностью занят Астой, негромко сказала:

– Хотела бы я знать, когда он перестанет меняться и уже, наконец, определится.

– А что, по-твоему, происходит, когда они перестают меняться?

– Ты о чем?

– Ну, они сразу перестают меняться? Или со временем меняются все меньше и меньше?

– Не знаю. Мама всегда говорила, что не надо по этому поводу беспокоиться. Оно просто случится и все.

– А кем бы ты хотела, чтобы он стал?

– Кем-нибудь ядовитым, – твердо ответила Элис.

Малкольм понимающе кивнул. Мимо прошли еще люди, и еще. Некоторые лица показались ему знакомыми… но это вполне могли оказаться посетители «Форели» или персонажи его сновидений. А может, даже школьные друзья, только уже выросшие, пожилые: это бы объясняло, почему они выглядят так знакомо, но вместе с тем странно. Один юноша так был похож на мистера Тапхауса, только лет на пятьдесят моложе, что Малкольм чуть не вскочил и не кинулся к нему.

Элис лежала на боку и смотрела, как все эти люди проходят мимо.

– Видишь там кого-нибудь знакомого? – спросил Малкольм.

– Ага. Я уж думала, мне это снится.

– Молодые стали старше, а старые – моложе?

– Точно. А некоторые так и вообще уже мертвые.

– Мертвые?

– Я только что бабушку видела.

– Думаешь, мы тоже умерли?

Несколько секунд она молчала, потом сказала:

– Надеюсь, что нет.

– Вот и я тоже. Интересно, что они все здесь делают? И кто такие остальные – ну, те, кого мы не знаем?

– Может, те, кого нам еще только предстоит узнать.

– Или… Или это мир, откуда пришла та леди-фэйри? Может, они все тут такие же, как она? Как-то похоже по ощущению.

– Да, – согласилась Элис. – Похоже. Стало быть, вот оно как. Только они нас не видят, а она могла.

– Но она-то была тогда в нашем мире, так что мы для нее были… вроде как более плотные. А тут мы для них невидимы.

– Да, похоже на правду. Но все равно лучше вести себя поосторожнее.

Она зевнула и перекатилась на спину.

Лира, чтобы не оставаться в стороне, тоже зевнула. Пантелеймон попытался было превратиться в змею, как те двое, но через полминуты сдался, сделался мышкой и свернулся в клубочек у Лириной шеи. Не прошло и секунды, как она уже спала, а когда Бен стал грейхаундом и вытянулся вдоль бока Элис, та тоже засопела.

Сам не понимая, почему это делает, Малкольм встал на колени рядом с ней и вгляделся в ее лицо. Он хорошо его знал, но никогда раньше не разглядывал так близко – Элис непременно прогнала бы его. Ему даже было немного неудобно, что он занимается этим сейчас, пока она не знает, и Бен тоже спит рядом.

Но Малкольма все равно снедало любопытство. Морщинка, давно поселившаяся у Элис между бровей, разгладилась, рот расслабился, все лицо стало легче, а выражение его сделалось неуловимым и сложным. Теперь в нем проглядывало что-то вроде доброты и эдакой ленивой радости – такие слова ему удалось подыскать. Вокруг глаз как будто спряталась насмешливая улыбка. Губы, тонкие и сурово сжатые в минуты бодрствования, во сне стали мягче и полнее и даже почти улыбались, совсем как спящие глаза. Кожа стала шелковистой и тонкой, а щеки окрасились легким румянцем, словно ей было жарко или она немного зарделась во сне.

Ее лицо было слишком близко. Малкольм чувствовал, что делает что-то не то. Он сел и отвел глаза. Лира пошевелилась и забормотала; он коснулся ее лба и обнаружил, что тот горячий, как лицо Элис. Он подумал, как было бы хорошо коснуться щеки Элис, но эта картинка его совсем растревожила и смутила. Он встал и отошел от них на несколько шагов – прочь, к причалу, где тихонько покачивалась на воде «Прекрасная дикарка».

Спать ему совсем не хотелось, но мысли так и порхали беспомощно вокруг лица Элис… и того, как это могло бы быть… если погладить его или поцеловать. Малкольм прогнал эту мысль подальше и постарался думать о чем-нибудь другом.

Он наклонился проверить, как там лодка, и чуть не похолодел, обнаружив в ней на дюйм воды – а ведь он помнил, что сам вычерпал ее раньше!

Малкольм отвязал фалинь, вытащил каноэ на траву и перевернул, чтобы точно вылить всю воду. Как он и боялся, в корпусе обнаружилась трещина.

– Это когда мы через водопад проходили, – подсказала Аста.

– Должно быть, на какой-нибудь камень налетели. Вот черт.

Он встал на колени и рассмотрел пробоину поближе. Одна из досок внешней обшивки треснула, краска кругом была вся поцарапана. Особенно серьезным повреждение не выглядело, но Малкольм знал, что когда лодка плывет, обшивка все время немного гнется, и так и будет пропускать внутрь воду, если ее не залатать.

– Что будем делать? – спросила Аста.

Она уже успела превратиться в кошку.

– Лучше всего было бы раздобыть другую дощечку. Или немного холстины и клея. Но у нас ни того, ни другого нет.

– Рюкзак сшит из холстины.

– Точно. Можно же отрезать немного от клапана.

– И еще вон туда посмотри!

Она показывала на высокий кедр, одно из немногих здесь хвойных деревьев. Одна из ветвей как раз отломилась, и рана истекала золотой смолой.

– Вот ее-то нам и нужно, – воскликнул Малкольм. – Давай-ка отрежем немного холстины.

Клапан у рюкзака оказался довольно длинный – в самый раз, чтобы отрезать лоскуток нужного размера. Малкольм подумал, так ли уж нужен холст, если защиту от воды дает в основном смола, но тут ему представились Элис и Лира… и вода медленно прибывает, а он отчаянно ищет, где бы пристать… Нет, ремонтировать нужно на совесть, как мистер Тапхаус.

Малкольм открыл нож и впился в толстую, неподатливую материю, вырезая кусочек немного длиннее, чем трещина в доске. Ну и нелегкая это оказалась работа!

– Никогда не думал, что холстина такая упрямая, – поделился он через некоторое время. – Надо было хоть нож наточить.

Птичка-Аста сидела на дереве – настолько высоко, насколько могла удалиться от Малкольма, – и смотрела во все стороны.

– Не слишком копайся, – тихо посоветовала она.

– Что-то не так?

– Не то чтобы не так, но… Я не все отсюда вижу. Добудь смолу и давай скорее займемся делом.

Малкольм наконец перерезал последние нитки холстины и встал. Аста превратилась в ястреба, пулей кинулась вперед и оказалась на кедре за мгновение до того, как он к нему подошел. Смола была слишком высоко на стволе, чтобы можно было дотянуться с земли, но Малкольм ничего не имел против того, чтобы немного полазить по веткам. Массивные, широко раскинувшиеся над самой землей, они выглядели абсолютно надежными. Добравшись до смолы, Малкольм погрузил в нее свой холщовый лоскуток, чтобы впитать как можно больше.

Отсюда, с высоты, он устремил взгляд через обширные лужайки и пышные клумбы на мраморную террасу и высившийся за ней дом, такой красивый, удобный, роскошный и гостеприимный. Он подумал, что когда-нибудь снова придет сюда – уже по праву, и будет приветливо встречен, и станет гулять в садах в компании счастливых друзей, примирившись и с жизнью, и со смертью.

Потом он посмотрел в другую сторону, через реку. С высоты дерева ему удалось заглянуть за гребень туманного берега, поднимавшийся, как оказалось, всего на несколько футов. И там, над ним, он увидел опустошенную, разоренную землю: разрушенные здания, сожженные дома, кучи мусора, грубые хижины из треснутой фанеры и рубероида, кольца ржавой колючей проволоки, лужи грязной воды, ядовито лоснившиеся от химикатов… дети с язвами на руках и ногах кидали камни в привязанную к шесту собаку…

Он вскрикнул, не успев взять себя в руки. То же сделала и Аста. Она слетела ему на плечо и зашептала:

– Боннвиль! Он там! На террасе!

Малкольм стремительно обернулся. Было слишком далеко, чтобы четко все разглядеть, но возле дома возникло какое-то движение: люди бежали к какому-то креслу… вернее, к маленькой карете… или все-таки креслу на колесиках…

– Что они там делают? – прошептал мальчик.

Он чувствовал внимание Асты, взгляд ее сверкающих хищных глаз, словно прямой и быстрый бросок копья. Дрожащими пальцами он попробовал оторвать лоскут от смоляной лужицы.

– Они смотрят сюда… указывают пальцами в ту сторону, где Элис и каноэ… идут к ступенькам…

Теперь Малкольм видел яснее, и в самом центре этой суматохи действительно был Жерар Боннвиль. Он-то всем и заправлял, и сейчас толпа уже собиралась нести его кресло вниз по ступенькам, на зеленый газон.

– Скорее, возьми это, – сказал Малкольм, протягивая Асте лоскут.

Тот был ужасно, невыносимо липкий. Аста взяла его в клюв и порхала близко к стволу, пока Малкольм спускался вниз. Оказавшись на твердой земле, он припустил со всех ног к каноэ. Аста спикировала к лодке и положила пропитанный смолой холст туда, куда он ей сказал.

– Нам его хватит? – спросила она.

– Я еще гвоздей туда загоню. Хотя это будет трудно, у меня все пальцы в смоле!

Элис услышала их и сонно открыла глаза.

– Чем ты там занят? – спросила она.

– Ремонтирую пробоину. А потом нужно будет очень быстро убираться отсюда. Можешь открыть ящик с инструментами? И подать гвоздь вон из той жестянки от курительного листа? Скорее.

Элис неуклюже бросилась помогать. Малкольм взял гвоздик липкими пальцами, наметил точку в уголке холста: один удар молотком – и гвоздь послушно вошел в дерево, а Малкольм методично вогнал его по самую шляпку. Та же участь постигла и следующие пять.

– Так, теперь надо перевернуть лодку, – скомандовал он сам себе.

Элис тем временем привстала на цыпочки, чтобы разглядеть, как там дела на террасе. Малкольм поймал себя на том, что любуется ее стройными ногами с напряженными мышцами, тонкой талией, легкой выпуклостью бедер… С безмолвным стоном где-то в груди он быстро отвел взгляд. Да что с ним такое творится? Впрочем, думать об этом сейчас времени не было. Он прогнал эти мысли прочь и по траве потащил лодку к воде. Аста, все еще в облике ястреба, парила так высоко, как только могла, и не отрывала глаз от дома.

– Что они там делают? – крикнул Малкольм.

Элис швыряла одеяла в каноэ. Лира проснулась и заинтересованно наблюдала за ней. Шмель-Пан жужжал вокруг ее головы.

– Они катят его по тропинке, – ответила сверху Аста. – Я точно не вижу… вокруг собралась большая толпа, и к ним бегут еще люди…

– Что будем делать? – спросила Элис, усаживаясь на носу с Лирой на коленях.

– А что нам остается? – сказал Малкольм. – Вверх по водопаду мы уже не поднимемся. Придется выяснить, что там с другой стороны.

Он оттолкнулся от причала и с лихорадочным любопытством уставился на смоляную заплатку.

«Прекрасная дикарка» легко заскользила по воде, и Малкольм глубоко погрузил весло в воду. Аста приземлилась на планшир. Бен сейчас тоже был птицей, и тоже спорхнул безопасности ради к Элис на плечо.

– Тише, сладкая, тише, – проговорила Элис, потому что Лира начала возмущаться. – Скоро мы с тобой будем далеко, а сейчас замолчи.

Они плыли мимо лужаек, где не было деревьев, и Малкольм чувствовал себя выставленным на всеобщее обозрение и ужасно уязвимым. Здесь от дома их не отделяло ничего, и, посмотрев туда, он увидел толпу, которая мчалась в сторону берега. В центре ее что-то маячило – какая-то небольшая повозка… Все указывали на них, а издалека доносился хохот:

– Ха-а-а-а ха ха-а-а! Ха-а ха-а-а!

– О боже, – пробормотала Элис.

– Уже почти, – сказал Малкольм.

Они как раз доплыли до группы деревьев, отрезавших их от дома и сада. Оба берега густо заросли зеленью, и чем дальше они отплывали, тем бледнее становился свет древесных фонарей. Впереди почти все уже погрузилось во тьму.

Почти все. Но в воздухе все еще было рассеяно достаточно света, чтобы Малкольм разглядел две огромные окованные железом створки, тяжелые, древние, укутанные мхом и травами, поднимающиеся прямо из воды, словно ворота шлюза, – отрезающие им путь к спасению. По воде дороги дальше не было.

Глава 23. Древние

Элис не поняла, почему они остановились, и обернулась.

– А-ах-х! – беспомощно выдохнула она.

– Может, у нас получится открыть их. Должен быть какой-то выход, – сказал Малкольм.

Но сколько бы он ни вглядывался, вокруг не было видно ничего, кроме густого кустарника, водорослей и тисовых ветвей, нависших низко над водой. Светоносные деревья остались далеко позади, и тьма здесь казалась не просто отсутствием света, а чем-то вещественным и осязаемым, словно сами растения и влага источали мрак.

Малкольм прислушался и не услышал ничего, кроме звуков воды – капающей, плещущей, тихо журчащей. Возможно, река все-таки сочилась сквозь щели в древних воротах, кое-где прогнивших от старости, а может, это просто капало с листьев – однообразно и неустанно. Сзади не доносилось ни звука.

Он подвел каноэ прямо к воротам и осторожно встал, чтобы проверить на ощупь, насколько они высокие. До верха он не дотянулся и не смог даже разглядеть край. Совершенно непонятно было и то, как открываются створки, если ворота все-таки отпереть: то ли разъезжаются в стороны, то ли просто медленно распахиваются под напором воды, а может и вовсе поднимаются вверх. Но если река продолжает течь, а не разливается озером перед воротами, значит, до дна они не доходят. И если есть какой-то механизм, управляющий створками, то искать его следует на берегу.

Все еще стоя и держась рукой за холодное, склизкое дерево, Малкольм посмотрел вправо, на берег…

…и в ужасе отшатнулся так резко, что едва не опрокинул каноэ. Элис испуганно вскрикнула:

– Что? Что такое?

Крепко прижав к себе Лиру, она пыталась различить хоть что-то во мгле, пока Малкольм, весь дрожа, усаживался обратно.

– Там, – выдохнул он, указывая Элис на вещь, которая его так напугала.

Нет, не просто вещь. В зарослях тростника поднималась из-под воды человеческая голова – только огромная, исполинская! Волосы великана были увиты спутанными водорослями и как будто прорастали прямо сквозь ржавую корону, венчавшую голову; кожа отливала зеленым, а длинная борода спускалась на грудь, теряясь под водой. Глаза взирали на путников в лодке со спокойным, миролюбивым интересом. Великан продолжал подниматься, и вскоре из воды показалась верхняя часть туловища. В левой руке он сжимал какое-то древко… может, копье? «Нет, это трезубец», – понял Малкольм, вглядевшись во тьму и различив наверху три острия, тускло поблескивавшие отраженным светом.

Он перевел взгляд на лицо великана и вроде бы уловил в его глазах проблеск благосклонности.

– Сэр, – промолвил он, – нам надо проплыть в эти ворота, если вы не против. За нами гонятся. Не могли бы вы их открыть?

– Ну, нет. Этого я сделать не могу, – ответил великан.

– Но ведь их здесь поставили для того, чтобы открывать, если понадобится! А нам очень нужно!

– Сказано вам – не могу. Они, ворота эти, уже тысячу лет как не открывались. Поставлены же они на случай, если в мире денном начнется засуха.

– Но нам всего только и надо, что пройти на ту сторону! Это пара секунд!

– Тебе, мальчик, неведомо, как глубоко они уходят, эти ворота. Для вас, может статься, и пара секунд, да только во всем мире не наберется столько чисел, чтобы счесть, сколько воды пройдет через них за ту пару секунд.

– Да ведь и так уже все затопило! Хуже не будет. Пожалуйста, прошу вас, мистер…

– А что это у вас там на руках? Похоже, ребенок?

– Да, это принцесса Лира, – ответила Элис. – Мы везем ее к королю, ее отцу, но за нами гонятся враги.

– К какому королю? Какой страны?

– К королю Англии.

– Англии?

– Альбиона! – в отчаянии выпалил Малкольм, припомнив слово, которое слышал от эльфийской леди.

– Ах, Альбиона, – прогудел великан. – Вон оно что. Что же вы сразу-то не сказали?

– Так вы можете нам открыть?

– Нет. Не велено открывать, и точка.

– А кто вам не велел?

– Да кто ж, как не Старик? Сам Батюшка-Темза и не велел.

Малкольму почудился вдалеке хохот гиены. В тот же миг Элис широко распахнула глаза и вздрогнула, так что стало понятно – это ему не кажется.

– Ну и ладно, – пожал он плечами. – Толку-то было вас просить. Все равно вам не хватит сил их открыть.

– Что значит «не хватит сил»? – возмутился великан. – Да я их, ворота эти, уже тысячу раз открывал! «Не хватит сил», надо же такое удумать!

– А чего же вам тогда не хватает, чтобы открыть их сейчас?

– Приказа, чего ж еще.

– Ну-у, раз такое дело, – протянул Малкольм, шаря дрожащей рукой в рюкзаке, – то кое-какие бумаги у нас имеются. Ни много, ни мало, от королевского посланника в Оксфорде. Вот, смотрите: наш паспорт. Право на свободный проезд.

Он вытащил из первой подвернувшейся под руку папки лист бумаги и протянул великану. Лист был весь исписан математическими формулами. Великан уставился на него.

– Подними-ка повыше, – велел он. – Да переверни! Ты его вверх ногами держишь.

Малкольм держал лист как надо, но спорить не стал. Великан наклонился и оказался так близко, что Малкольму ударил в нос его запах – смесь речного ила, рыбы и водорослей. Великан прищурился, зашевелил губами, как будто вчитываясь, и, наконец, кивнул.

– Да, все верно, – промолвил он. – Неопровержимо. Не подлежит сомнению. И кто я такой, чтобы с этим спорить? Дайте посмотреть на ребенка.

Малкольм запихал бумагу обратно в рюкзак, взял Лиру из рук Элис и поднял повыше, чтобы великан мог разглядеть ее. Лира серьезно уставилась в его огромное лицо.

– А-ах! – вздохнул великан. – И впрямь, настоящая принцесса, сразу видно. А можно ее подержать?

И приглашающе раскрыл левую ладонь.

– Мал, – шепнула Элис, – осторожнее!

Но Малкольм чувствовал, что великану можно доверять. Он положил Лиру на его гигантскую ладонь, и Лира не стала возражать. Она смотрела в лицо речного исполина уверенно и совершенно спокойно, а Пантелеймон внезапно запел, как соловей.

Великан поцеловал указательный палец правой руки и легонько коснулся им лба Лиры, а потом очень бережно передал малышку обратно Малкольму.

– Так вы нас пропустите? – спросил Малкольм, снова услышав смех гиены, на сей раз еще ближе.

– Ну, так и быть. Раз уж вы дали мне подержать принцессу, отворю вам ворота.

– А потом закроете их за нами и никого больше не пропустите?

– Если у них не будет такого же приказа, как у вас.

– Но сначала, – спохватился Малкольм, – скажите нам, что это было за место? Что это за сад?

– Это место, куда люди приходят, когда забывают. Видел туман на том берегу?

– Да. И то, что за туманом, тоже видел.

– Туман скрывает все, что этим людям следовало бы помнить. Если он когда-нибудь рассеется, им придется взглянуть на себя по-новому, и оставаться в саду они не смогут. А теперь сдай-ка немного назад, а то развернуться негде.

Малкольм передал Лиру Элис и отгреб назад на несколько футов, а великан вонзил свой трезубец в илистый берег реки, глубоко вздохнул и ушел под воду. В следующий миг створки дрогнули и медленно, со скрипом начали открываться навстречу течению. Как только образовалась достаточно широкая щель, Малкольм направил «Прекрасную дикарку» вперед, во тьму, таившуюся за воротами. Последним звуком, который донесся из подземного сада перед тем, как ворота закрылись, был еле слышный, замирающий вдалеке хохот гиены.

Тоннель, ведущий наружу, они одолели минут за пять, хотя двигаться приходилось очень медленно: в непроглядной темноте лодка то и дело натыкалась на стены. Но вот, наконец, «Прекрасная дикарка» миновала завесу низко свисающих ветвей, в лицо Малкольму повеяло свежестью, и после недолгой борьбы с течением он вывел каноэ на вольный, открытый воздух ночи.

– Что-то я не поняла, – сказала Элис.

– Чего?

– По тому водопаду мы спустились вниз и попали в сад. Значит, чтобы выбраться обратно, надо было подниматься вверх. Но мы остались на том же уровне!

– Ну и что? – пожал плечами Малкольм. – Главное, мы выбрались.

– Ну, хорошо, допустим. А кто это был?

– Не знаю. Может, бог какого-нибудь притока, вроде того, как Батюшка-Темза – бог главной реки. Скорее всего, так и есть. Джордж Боутрайт говорил, что видел Батюшку-Темзу своими глазами.

– А королем чего ты назвал отца Лиры?

– Королем Альбиона. Так сказала та эльфийская леди.

– Здорово, что ты запомнил это слово.

Малкольм продолжал грести. Стояла тишина; луна светила ярко, а гладь воды простиралась во все стороны, насколько хватало глаз. Мало-помалу Элис погрузилась в сон. Малкольм подумал было, не укрыть ли ее одеялом, но решил, что и так достаточно тепло.

Прошло еще с полчаса, и впереди показался островок – просто каменистый клочок суши, на первый взгляд, совершенно пустой: ни построек, ни скал, ни кустов, ни даже травы. Малкольм перестал грести, и лодка сама потихоньку пошла к берегу. Может, там все-таки найдется, где привязать ее, и тогда он сможет прилечь и отдохнуть, хотя островок казался ужасно беззащитным. Шелковый тент служил отличной маскировкой среди деревьев, но на голых камнях, наоборот, будет бросаться в глаза за несколько миль.

Но выбора не было: спать хотелось отчаянно. Малкольм отыскал на берегу гладкий участок между камнями, повернул «Дикарку» носом к нему и дождался, пока она остановится, ткнувшись в землю. Элис и Лира даже не проснулись.

Малкольм отложил весло и выбрался на берег, с трудом переставляя затекшие ноги. И тут его охватил страх: впервые за все время он вспомнил про залатанную наспех дыру в корпусе лодки. Малкольм наклонился, разглядывая заплатку, и от сердца у него отлегло: в лодке по-прежнему было совершенно сухо. Заплатка удержалась.

– Она цела, – раздался голос у него за спиной.

От испуга Малкольм едва не упал ничком, но все-таки устоял. Мгновение – и он резко развернулся, готовясь к бою, а перепуганная насмерть Аста превратилась в кошку и запрыгнула ему на руки. Перед ними стояла женщина – самая необычная из всех, что им доводилось встречать. На вид она была не старше Лириной матери – насколько можно было разглядеть в лунном свете. Голову женщины венчал цветочный венок, из-под него струились длинные черные волосы. И одета она была тоже в черное… вернее, полуодета: тело ее прикрывали только черные шелковые ленты, собранные пучками. Женщина смотрела на него так, словно давно уже его здесь поджидала, – и тут Малкольм сообразил, чего в ней не хватает. У этой женщины не было деймона! Правда, на земле у ее ног лежала ветка сосны. Неужели это и есть ее деймон? По спине Малкольма пробежал холодок.

– Кто вы? – спросил он.

– Мое имя – Тильда Васара. Я королева ведьм Онежского края.

– Я не знаю, где это.

– На севере.

– Секунду назад вас тут не было. Откуда вы взялись?

– С неба.

Заметив краем глаза какое-то движение, Малкольм обернулся к лодке – и увидел белую птицу. Та шептала что-то на ухо Бену, деймону Элис. Значит, деймон все-таки у нее есть, хоть она и ведьма.

– Теперь они будут крепко спать до утра, – сказала Тильда Васара. – И люди с того катера вас не увидят.

Она указала куда-то ему за плечо – и прежде чем обернуться, Малкольм заметил, как ее глаза блеснули отраженным светом. К острову медленно приближался катер с прожектором на носу – может, тот самый, который однажды уже чуть не поймал их, а может и другой, но очень похожий. Малкольм едва заставил себя стоять неподвижно: больше всего на свете ему сейчас хотелось распластаться на земле и спрятаться хоть за чем-нибудь – за камнем, за лодкой, да хоть за этой ведьмой! Катер подошел еще ближе, водя лучом прожектора из стороны в сторону; казалось, еще немного, и он возьмет курс прямо на островок. Но в последний момент рулевой словно бы передумал и забрал чуть правей, мимо берега. За те пару минут, что катер приближался к островку, свет прожектора разгорался все ярче, и Малкольм хорошо разглядел лицо Тильды Васары: спокойное, почти веселое и совершенное бесстрашное.

– Почему они нас не увидели? – спросил он, когда опасность миновала.

– Мы умеем становиться невидимыми. Люди смотрят, но не замечают. Взгляды просто скользят мимо нас, не задерживаясь, – а заодно и мимо всего, что оказалось рядом с нами. Так что тебе ничего не грозило. Они даже этот остров не заметили.

– А вы знаете, кто они?

– Нет.

– Они хотят забрать эту малышку и… не знаю. Наверное, убить ее.

Ведьма посмотрела, куда он показывал, – на спящую Лиру и спящую Элис.

– Это ее мать?

– Нет-нет! – Малкольм замотал головой. – Мы просто… ну… мы просто за ней присматриваем. Но почему эти люди на катере повернули в сторону и обогнули остров, если они его не видели?

– Они и сами не знают, почему. Но это неважно. Главное, они ушли. Куда вы направляетесь?

– Хотим разыскать ее отца.

– И как вы собираетесь это сделать?

– Ну, вообще-то я знаю его адрес. Пока точно не знаю, как, но мы найдем его. Ничего другого нам не остается.

Белая птица взлетела ей на плечо. Малкольм не знал, что это за порода: туловище и крылья – белоснежные, а голова – черная.

– А как называется ваша птица? – спросила Аста.

– Полярная крачка, – ответила ведьма. – Все наши деймоны – птицы.

– Но что вас сюда привело? – спросил Малкольм. – Север же очень далеко.

– Я кое-что искала. Теперь нашла, а значит, можно возвращаться домой.

– А-а. Ну, спасибо, что вы меня спрятали.

Лунный свет озарил ее лицо с ослепительной ясностью. До сих пор Малкольму казалось, что она молода, не старше миссис Колтер, которой, по его мнению, было лет тридцать; тело ведьмы было стройным и гибким, на лице – ни единой морщинки, в густых черных волосах – ни следа седины. Но теперь, глядя ей в лицо, Малкольм внезапно понял: на самом деле она очень древняя. Может, такая же старая, как тот подводный великан. Ведьма смотрела на него спокойно, даже дружелюбно, и в то же время совершенно безжалостно. И еще, как ни странно, с любопытством – не меньшим, чем вызывала у него сама. Оба замерли, безо всякого стеснения глядя друг другу в глаза, и это был миг полной откровенности.

Потом ведьма отвернулась и наклонилась за сосновой веткой, лежавшей рядом с ней на земле. Распрямившись, она оглянулась на Малкольма еще раз, и снова его охватило то же самое чувство совершенной открытости, как будто они с ней знали друг друга очень давно и ничего друг от друга не таили. А потом Тильда Васара взмыла над землей, держа сосновую ветку в левой руке, и деймон ее устремился следом, описал прощальный круг над головами Малкольма и Асты. Малкольм еще долго смотрел ей вслед, задрав голову: темный силуэт удалялся, становился все меньше и меньше и, наконец, окончательно затерялся во мгле среди звезд. Королева онежских ведьм исчезла без следа – как будто и не было этой странной встречи.

Присев на корточки рядом с лодкой, Малкольм натянул одеяло на плечи Элис и подоткнул его под голову Лиры – аккуратно, чтобы той было чем дышать. Пан в обличье садовой сони свернулся клубком между кошачьими лапами Бена, и оба спали крепким, беспробудным сном.

Малкольм повернулся к Асте:

– Ты устала?

– Как сказать. Не то чтобы устала… Скорее, уже просто не чувствую усталости.

– И я.

Островок был размером с пару теннисных кортов и в самом высоком месте поднимался над водой не выше, чем в половину роста Малкольма. И на нем действительно не было ничего, кроме камней: ни травинки, ни деревца, ни кустика, ни даже мха или пятен лишайника. Как будто не остров, а кусок луны. Малкольму и Асте хватило минуты, чтобы обойти его весь кругом, хотя шли они медленно.

– И никакой больше земли отсюда не видно, – заметил Малкольм. – Как будто мы – в открытом море.

– Ага, только вода течет. Паводок еще не кончился.

Они сели на камень и стали смотреть на воду – гигантское черное зеркало, полное звезд и озаренное сиянием двух лун: той, что в небесах, и подводной.

– А мне эта ведьма понравилась, – сказал Малкольм. – Наверное, мы больше никогда ее не увидим. У нее были лук и стрелы, ты заметила?

– Она сказала, что нашла то, что искала. Как по-твоему, она имела в виду нас?

– Да ты что! С чего бы это она отправилась за нами в такой далекий путь? Нет. Наверняка у нее есть дела поважнее. Она ведь королева. Жаль, что она так быстро улетела. Можно было бы поспрашивать у нее про всякое.

Они еще немного посидели, и, наконец, глаза у Малкольма начали понемногу закрываться. Вокруг было тихо-тихо, весь мир покойно дремал, и Малкольм понял: несмотря на то, что они с Астой сказали друг другу насчет усталости, он на самом деле устал, как никогда, и хотел только одного – лечь и забыться.

– Давай лучше залезем в лодку, – предложила Аста.

Они забрались в каноэ, убедились еще раз, что Элис и Лира устроились удобно и безопасно, и тотчас погрузились в сон.

Ночью Малкольму снова приснились дикие псы – его свирепая стая. Морды у них были в крови, уши рваные, бока покрыты шрамами; у многих не хватало зубов. Глаза их бешено горели, из пасти капала слюна. С воем и лаем они носились вокруг Малкольма кругами, и накатывали волнами, и прыгали, чтобы лизнуть его в лицо, и тыкались головами в ладони, и терлись об ноги, и покорно склоняли головы перед Астой, принявшей в этом сне обличье кошки… Огромный, мятущийся клубок собачьего неистовства – и он, Малкольм, его сердце и средоточие. И, как и в прошлый раз, он не чувствовал страха. Не чувствовал ничего, кроме звериной радости, – ничего, кроме восторга, который длился и длился без конца.

Глава 24. Мавзолей

Они были усталые, голодные, замерзшие, грязные, и вдобавок за ними по пятам следовала тень. Небо затянули тяжелые тучи. Весь следующий день Малкольм греб через бескрайний серый водный простор. Лира беспокойно плакала. Элис равнодушно лежала в носовой части лодки. Завидев верхушку холма или крышу, поднимающуюся над водой, Малкольм приставал, швартовался, разводил огонь, и кто-нибудь из них занимался Лирой. Подчас Малкольм уже не понимал, он это делает или Элис.

Но куда бы они ни плыли, что-то следовало за ними, позади, за краем поля зрения, – мерцало, исчезало и появлялось снова, стоило им только отвести глаза. Они оба видели его и только об этом и говорили, но как следует разглядеть не могли.

– Если бы сейчас была ночь, – сказал Малкольм, – я бы подумал, что это какой-нибудь вурдалак.

– А вот и нет. То есть, сейчас ведь не ночь.

– Надеюсь, когда стемнеет, оно куда-нибудь денется.

– Ну, спасибо тебе большое. Заткнись уже. Я не хотела об этом думать, а тут ты…

Это была прежняя Элис, та, первая – презрительная и суровая. Малкольм уже надеялся, что она пропала навсегда, но вот вам, пожалуйста: смотрит волком и усмехается. А он как назло уже не мог смотреть на нее без этого антарного напряжения во всем теле, которого он почти не понимал, одновременно наслаждаясь им и страшась. Он даже с Астой поговорить об этом не мог, потому что в каноэ было слишком мало места. К тому же, он чувствовал, что и его деймон тоже в плену у этого наваждения… что бы оно ни значило.

Они спускались вместе с паводком к Лондону, и пейзаж кругом постепенно менялся. Появились картины опустошения: остовы домов с сорванными крышами; одежда и мебель валяются кругом или, еще того хуже, запутались в ветвях кустов и деревьев. Сами деревья стояли с обломанными ветками, а иногда и без коры, голые, мертвые под бесприютным серым небом. Звонница часовни лежала, простершись во всю длину на размокшей земле, а рядом – огромные бронзовые колокола, разбросанные в беспорядке, забитые листвой и грязью.

И все это время, не показываясь на глаза, но и не давая о себе забыть, за ними скользила тень.

Малкольм пытался поймать ее, резко поворачиваясь то влево, то вправо, но видел только стремительное движение, свидетельствовавшее, что мгновение назад здесь что-то было. Аста все время смотрела назад, но и у нее выходило то же самое: куда бы ни падал ее взгляд, что-то успевало исчезнуть оттуда ровно секундой раньше.

– Все бы хорошо, если бы оно было дружелюбное, – ворчал Малкольм.

Но вот чем-чем, а дружелюбным оно не казалось. Скорее уж, охотилось на них.

Элис сидела на носу, лицом против хода каноэ, и ей было виднее, что происходит в фарватере. Не считая той неуловимой тени, попадались другие поводы для беспокойства.

– Это они? – в который раз вскрикнула она. – ДСК? Это их катер?

Малкольм попробовал оглянуться и посмотреть, но уже так задеревенел от непрерывной гребли, что поворачиваться было больно. К тому же, тяжелая серость неба и темная седина вспененной ветром воды не позволяли почти ничего разглядеть. Один раз ему показалось, что он различает цвета ДСК – темно-синий и охряной, так что Аста даже превратилась в волчонка и непроизвольно взвыла, но неприятельский катер – если это, конечно, был он – вскоре растворился во мгле.

Во второй половине дня тучи почернели, и издалека донесся рокот грома. Казалось, собирается дождь.

– Нам лучше пристать в первом же подходящем месте и натянуть тент, – сказал Малкольм.

– Да, – устало отозвалась Элис и тут же встревоженно вскрикнула: – Гляди! Снова они.

На этот раз Малкольм успел заметить луч прожектора: ослепительно-белый на фоне угрюмого неба, тот прочертил полумрак слева направо и качнулся обратно.

– Они его только что включили, – сказала Элис. – Теперь могут обнаружить нас в любую минуту. И идут очень быстро.

Малкольм погрузил весло в воду: руки у него тряслись от усталости. Пытаться обогнать катер ДСК не было никакого смысла. Оставалось только спрятаться, а единственным подходящим местом был покрытый лесом холм с большой, буйно заросшей поляной сразу над линией воды. Малкольм направился туда так быстро, как только мог. Небо стремительно темнело, и первые крупные капли дождя уже шлепали по голове и рукам.

– Только не туда! – воскликнула Элис. – Не знаю, что это за место, но оно ужасное.

– Нам больше некуда деваться!

– Я знаю. Но оно все равно ужасное.

Малкольм выволок каноэ на мокрую траву под тисом, поспешно привязал фалинь к первой попавшейся ветке и кинулся вставлять обручи в скобы. Лира, на личико которой упали капли дождя, проснулась и начала возмущаться, но Элис не обращала на нее внимания. Она была занята – натягивала тент на обручи и закрепляла петли, следуя указаниям Малкольма. Рев мотора меж тем становился все громче и ближе.

Установив тент, они забрались под него и притихли. Элис крепко прижимала к себе Лиру и шепотом уговаривала сидеть тихо. Малкольм, кажется, и дышать-то перестал. Луч прожектора пробил тонкий угольный шелк, осветив их крошечное укрытие до последнего уголка. Малкольм представил каноэ со стороны, всей душой надеясь, что зеленый силуэт затеряется в путанице теней – несмотря на слишком правильную форму, выдававшую его рукотворное происхождение. Лира благоговейно и тихо глядела вокруг, а все три деймона сбились в кучку на скамье. Несколько секунд, показавшихся долгими минутами, прожектор светил им прямо в лицо, а потом сдвинулся в сторону, и мотор зазвучал по-другому – это рулевой открыл дроссель и пошел дальше, вниз по течению. Теперь Малкольм едва его слышал сквозь грохот дождя по тенту.

Элис открыла глаза и выдохнула.

– Все-таки плохо, что пришлось остановиться именно здесь, – прошипела она. – Ты знаешь, что это за место?

– Что?

– Кладбище! Там торчит один из этих домиков, где людей хоронят.

– Мавзóлеум, – сказал Малкольм, который мельком видел слово в книжке, но не знал, как его правильно читать, и на всякий случай срифмовал с линолеумом.

– Это оно так называется? Все равно гадость.

– Мне тоже не слишком нравится, но это был единственный вариант. Нужно просто пересидеть дождь в каноэ и отчалить, как только будет можно.

Дождь, однако, неутомимо молотил по тенту. Если путешественников не прельщала перспектива промокнуть насквозь и замерзнуть, лучше было пока что оставаться здесь.

– И как мы тогда будем ее кормить? – сварливо спросила Элис. – Я уж не говорю о том, чтобы мыть. Костер будешь в лодке разводить?

– Придется вымыть ее холодной водой…

– Не глупи. Этого делать нельзя. В любом случае ей нужна горячая бутылочка.

– Да в чем дело-то? Из-за чего ты злишься-то?

– Из-за всего. А ты чего хотел?

Он пожал плечами. Со всем точно ничего не поделаешь. Препираться с ней Малкольму не хотелось, а хотелось, чтобы прожектор уплыл подальше и никогда больше не возвращался. Еще хотелось поговорить про подземный сад и обсудить, что он может значить. Он хотел рассказать Элис, что увидал за туманом на другом берегу реки, а еще про ведьму и диких собак – и про то, что они означают. Хотел поговорить про тень, что следила за ними, и прийти к выводу, что это пустяки, и посмеяться над ней вдвоем. И чтобы Элис восхитилась, как он мастерски заделал трещину в корпусе… И чтобы она снова назвала его Мал. И чтобы Лира была чиста, сыта и согрета. Но ничего этого все равно не будет.

А дождь с каждой минутой молотил по тенту все сильнее. Грохот стоял такой, что Малкольм даже не заметил, что Лира плачет, пока Элис не наклонилась и не взяла ее на руки. Сколько бы она на него ни сердилась, с Лирой она очень терпелива, подумал Малкольм.

Может, под деревьями найдется немного сухого хвороста? Если пойти сейчас, можно будет натащить его в лодку, пока он совсем не промок. И дождь ведь тоже когда-нибудь кончится.

Правда, пока им достался лишь новый удар грома – но уже дальше, а вскоре дождь действительно утратил прежнюю ярость. Потом он и вовсе стих, и вот уже по тенту мерно стучали только капли, падающие с мокрых ветвей.

Малкольм приподнял край полога и выглянул наружу. Все кругом истекало влагой, а воздух напоминал мокрую губку и остро пах буйной зеленью, гнилью и кишащей червями землей. Земля, вода, воздух – а им сейчас так нужен огонь!

– Пойду поищу хвороста, – сказал он.

– Только далеко не уходи! – тут же воскликнула Элис, снова встревожившись.

– Не уйду. Но хворост нам все равно нужен, если мы хотим развести огонь.

– Просто не уходи из виду, ладно? У тебя есть фонарик?

– Да, но батарейка почти села. Я не смогу все время держать его включенным.

На небе все еще стояла огромная луна. Тонкие облака неслись прочь, вдогонку грозе, так что света с неба вообще-то было достаточно. Правда, под тисами все равно густилась непроглядная тьма. Малкольм то и дело спотыкался о надгробные камни – где наполовину ушедшие в землю от старости, где просто заросшие высокой травой, – и все время старался не терять из виду небольшое каменное зданьице, где… где тела оставляют гнить просто так, без погребения.

Все кругом было пропитано водой – то ли дождем, то ли росой, то ли остатками паводка. Все, чего он касался, было тяжелое, промокшее и гнилое. И на сердце у него было примерно так же. Ничего из этого поджечь все равно не удастся.

Однако за мавзолеем при свете фонарика обнаружился штабель старых оградных столбиков. Они тоже были все мокрые, но когда Малкольм с трудом сломал один об коленку, внутри тот оказался вполне сухим. Значит, здесь можно будет набрать хоть сколько-нибудь растопки, да и записи Боннвиля у них еще оставались – целых пять томов, шутка ли.

– Даже не думай об этом, – сказала Аста, в виде лемура сидевшая у него на плече, широко раскрыв круглые глаза.

– Зато они хорошо горят.

Впрочем, он знал, что все равно этого не сделает, в каком бы отчаянном положении они ни оказались.

Малкольм подхватил с полдюжины столбиков и перетащил к крыльцу мавзолея. И тут ему в голову пришла внезапная мысль. Он посветил фонариком на двери: те были заперты на висячий замок.

– Что думаешь? – спросил он. – Сухое дерево как-никак…

– Думаю, что раз они мертвые, то вреда нам не причинят, – ответила Аста.

Замок с виду был не слишком крепким. Оказалось совсем не трудно просунуть за него столбик и нажать посильнее. Дужка лопнула, замок отвалился. Один толчок – и двери распахнулись внутрь.

Малкольм осторожно заглянул в склеп. Там пахло древностью, сухой гнилью и сыростью – но и только. В слабом, мигающем свете фонарика они увидели ряды полок с аккуратно расставленными на них гробами – из идеально сухого дерева, как обнаружил Малкольм, коснувшись одного из них.

– Простите, – шепнул мальчик его обитателю, – но мне нужен ваш гроб. Вам потом дадут другой, не волнуйтесь.

Крышка была привинчена, но винты оказались медные, а потому не проржавевшие, и, к тому же, у Малкольма имелся нож. Всего через несколько минут крышка была снята и разломана на длинные дощечки. Скелет, обнаружившийся внутри, особого беспокойства не причинил: во-первых, Малкольм ожидал его увидеть, а, во-вторых, успел в последнее время повидать и кое-что похуже. Видимо, когда-то это была леди, подумал он: вокруг ее шеи… ну, того места, где когда-то была плоть… красовалось золотое ожерелье, а на двух костяных пальцах – золотые кольца.

Поразмыслив, Малкольм осторожно снял их и засунул под ветхий бархатный покров, на котором лежал скелет.

– Это чтобы не потерялись, – объяснил он. – Извините за крышку, мэм, мне правда очень неудобно, но она нам позарез нужна.

Он прислонил остатки крышки к каменной полке и разломал их несколькими ударами ноги. Дерево было такое же сухое, как эта древняя дама, и превосходно годилось для растопки.

Закрыв мавзолей, Малкольм повесил на место сломанный замок – так, чтобы на первый взгляд все было как раньше. Обернувшись к каноэ, он помигал фонариком, чтобы показать Элис, где находится, и тут увидел тень.

Она имела была похожа на человека. Малкольм видел ее всего мгновение, прежде чем она снова исчезла, но он сразу же понял: никакая это не тень, а Боннвиль собственной персоной. И он ползал у самой лодки. Он самый, больше некому. Малкольма как ледяной водой окатило. Потрясение было страшным, а вслед за ним навалилась беспомощность: ведь теперь Боннвиль мог выскочить откуда угодно.

– Ты видела… – прошептал он и осекся.

– Да, – ответила Аста.

Они кинулись через усеянную могилами поляну. Малкольм дважды упал, разбил коленку; Аста неслась рядом в облике кошки, помогая, подгоняя, зорко глядя по сторонам.

Элис пела детскую песенку. Услыхав, как он пыхтит и спотыкается, она умолкла и позвала:

– Мал?

– Да… это я…

Он поводил по тенту уже совсем ослабевшим лучом фонарика, а потом, насколько хватало батарейки, осветил темные тисы, мокрые ветки, размокшую землю.

Разумеется, никакой тени и никакого Боннвиля.

– Ты нашел хворост? – подала голос Элис из каноэ.

– Да, немного. Но, может, нам и хватит.

Голос у него заметно дрожал, но поделать с этим Малкольм все равно ничего не мог.

– Что случилось? – спросила Элис, приподнимая полог. – Ты что-то видел?

Она сразу перепугалась, сразу поняла, что он мог увидеть, и от Малкольма это не укрылось.

– Нет. Я просто ошибся, – быстро сказал он.

Он снова огляделся по сторонам – это потребовало большой храбрости: тень… Боннвиль мог прятаться во тьме под любым деревом, за любой из четырех колонн у входа в мавзолей, за любым памятником на кладбище. Но где же его гиена-деймон? Нет, наверное, ему все-таки привиделось. Нельзя же вот так взять и уплыть отсюда: это единственная встретившаяся им по дороге земля, и уже темно, а где-то там, по реке, рыщет катер ДСК, и Лире нужны тепло и еда. Малкольм глубоко вдохнул и постарался перестать трястись.

– Я разведу огонь здесь, – сказал он.

Ножом он наколол немного щепы от доски и разложил костерок прямо на траве. Сил ему хватило только на это. К счастью, огонь мгновенно занялся, и вскоре одна из их последних бутылочек чистой воды уже закипала, перелитая в кастрюлю.

Малкольм старался не поднимать глаз от костра. От весело подмигивающего огонька окрестная тьма сделалась еще темнее… Тени кругом заплясали.

Лира рыдала, не умолкая, тихо, горестно, будто кого-то оплакивала. Когда Элис ее раздела, малышка так и осталась бессильно лежать, даже не пытаясь пошевелиться. Аста и Бен попробовали утешить Пантелеймона, но он вырвался и кинулся к крошечному бледному существу, которое только и могло сейчас, что плакать и плакать.

Крышка гроба отлично горела и тепла давала достаточно, чтобы согреть молоко, но не больше.

Как только Элис перепеленала Лиру и села кормить ее, последняя деревяшка вспыхнула языком желтого огня и угасла. Малкольм разбросал угли и забрался в каноэ, радуясь, что может, наконец, это сделать. Рука у него болела, спина тоже, и сердце отчаянно ныло. Одна мысль о том, чтобы снова пуститься в путь по этим безжалостным водам, была нестерпима, даже если там и не было охотящихся на них катеров ДСК. Тело, разум и деймон настоятельно требовали забыться сном, и поскорее.

– Осталось еще что-нибудь от той свечки? – спросила Элис.

– Огарок вроде был.

Малкольм порылся в корзине со всякой всячиной, которую они давным-давно прихватили из аптеки, и действительно нашел свечу длиной со свой большой палец. Он зажег ее, подождал, пока вокруг фитиля натечет лужица воска, вылил его на банку и прилепил свечку сверху.

Оказывается, он все еще мог делать простые, повседневные вещи. И жить, от мгновения до мгновения, и даже получать удовольствие… вот хотя бы от этого теплого желтого света, заполнившего их укрытие. Лира извернулась на руках у Элис и стала смотреть на огонек свечи. Сунув палец в ротик, она торжественно и молча уставилась на него.

– Что ты там видел? – прошептала Элис.

– Ничего.

– Это он, да?

– Я точно… Нет. Мне просто на секунду показалось.

– Тогда что это было?

– Ничего там не было. Точно не он. И вообще никого.

– Надо было тогда убедиться… Там, когда он нас чуть не схватил. Надо было его добить.

– Когда кто-нибудь умирает… – начал Малкольм, помолчав.

– Что?

– Что случается с его деймоном?

– Он просто исчезает.

– Не надо об этом! – воскликнула Аста.

– Да, не говорите такого! – подхватил Бен, сейчас выглядевший как терьер.

– А когда получается призрак или вурдалак какой, – Малкольм не обращал на них внимания, – это, наверное, деймон мертвого человека?

– Понятия не имею.

– А может чье-нибудь тело ходить и делать всякие вещи, если его деймон мертв?

– Не бывает человека без деймона. Это совершенно невозможно, потому что…

– Замолчи! Замолчи! – крикнул Бен.

– …потому что это слишком больно, когда ты от него отделяешься.

– Но я слышал, что встречаются люди без деймонов. Может, это, конечно, просто мертвые тела бродят, а, может…

– Хватит! Прекратите об этом говорить! – Аста стала терьером, как Бен, и они зарычали на два голоса.

Впрочем, в ее рычании все равно слышался страх.

Тут к ним решила присоединиться Лира.

– Послушай, дорогая, – повернулась к ней Элис, – твое молоко кончилось, теперь будет особый гостинец, хорошо? У меня тут целый пакет канопьев.

Она полезла в сумку и вытащила тост, на котором сверху раньше лежало перепелиное яйцо.

– Ты пока жуй хлеб, а я найду яичко… славное маленькое яичко… тебе понравится.

Лира с готовностью схватила тост и сунула в рот.

– Ты их в саду стащила? – спросил Малкольм и тут же сообразил, насколько это глупый вопрос.

– Я много чего позаимствовала у официантов, которые мимо сновали, а они так ничего и не заметили. Тут на всех хватит. Ага, вот как раз кое-что интересное, – она протянула Малкольму нечто размером с Лирину ладошку, коричневого цвета и довольно мятое. Это оказался миниатюрный пряный пирожок с рыбой.

– Если она сейчас как следует наестся тостом и закусками, – проговорил Малкольм с набитым ртом, – будет не страшно, если у нас кончится…

Снаружи донесся какой-то звук. Нет, не «какой-то», не просто абстрактный бессмысленный звук, – это было бы еще полбеды. Увы, это было слово, и слово было: «Элис». Произнесенное негромко голосом Боннвиля.

Она замерла. Малкольм машинально поднял на нее глаза, как дети в классе смотрят на того, чье имя назвал учитель, – особенно если тон предвещает беды и кары. Малкольм хотел увидеть реакцию Элис, и тут же об этом пожалел. Она насмерть перепугалась: краска сбежала с ее лица, глаза расширились, она прикусила губу. А он таращился на нее, как примерный ученик, которому ничего не грозит, – на двоечника. О, как он себя сейчас ненавидел!

– Ты не обязана… – начал он.

– Заткнись. Сиди тихо.

Они прислушивались, сидя неподвижно, как статуи. Лира с удовольствием мусолила тост, не подозревая ни о чем плохом.

Никакого голоса, только ветер шумит в тисах, да капли барабанят по тенту.

Что-то странное творилось со свечкой. Она горела, светила, но теперь еще и отбрасывала тень… – это прожектор вернулся.

Элис невольно ахнула, зажала рукой рот и, тут же убрав ее, крепче прижала к себе Лиру, чтобы заглушить любой возможный звук. Малкольм отчетливо видел все в яростном ледяном свете, бившем сквозь полог. Снаружи рокотал мотор. Пару мгновений спустя луч ушел дальше, но рассеянный свет остался – охотники решили повнимательнее рассмотреть границу реки и кладбища.

– Возьми-ка Лиру, – прошептала Элис, – потому что я сейчас упаду в обморок.

Очень осторожно, огибая свечу, она передала ему ребенка: операция прошла тихо – Лиру занимал исключительно тост. Элис была бледна, но вроде бы оставалась в сознании. Малкольм даже подумал, что если бы она и вправду собралась упасть в обморок, то вряд ли успела бы ему об этом сообщить.

За Лирой последовала сумка с едой. Малкольм пристально наблюдал за Элис: ее перепугал даже не столько луч прожектора – нет, все дело было в голосе Боннвиля. Девушка была на грани паники. Она откинулась было на борт, но тут же резко обернулась влево, не к реке, а к острову, и прислушалась… Малкольм снова услышал шепот. Глаза ее стали еще шире, наливаясь не то ужасом, не то отвращением; Элис больше не сознавала, что Малкольм с Лирой сидят рядом, и не замечала ничего – только этот настойчивый шепот сквозь угольный шелк с той стороны, где она сидела…

– Элис… – сказал Малкольм, отчаянно желая помочь и не зная, как.

– Тихо!

Она зажала руками уши. Бен стоял задними лапами у нее на коленях, а передними на планшире, так же напряженно вслушиваясь в шепот. Малкольм тоже слышал его, но никак не мог различить слов.

Разные выражения скользили по лицу Элис, словно тени облаков апрельским утром; только это были не облака, а страх, отвращение и паника. Глядя на нее, Малкольм думал, что никогда больше не увидит весеннего солнца – так глубоки были эти ужас и ненависть.

Элис беспомощно затрясла головой, слезы вскипели у нее в глазах и покатились по щекам. Малкольм машинально сунул руку в сумку и достал еще кусок тоста для Лиры, которая как раз уронила первый.

А потом тент рядом с Элис разошелся надвое. Бен отскочил; лезвие ножа разрезало шелк сверху донизу. Внутрь просунулась мужская рука и схватила Элис за горло.

Та попыталась закричать, но рука заглушила звук, спустилась вниз, на колени, нащупывая что-то, рыская то влево, то вправо, стараясь отыскать Лиру. Элис визжала, пытаясь уклониться от гадких прикосновений. Бен вцепился в запястье зубами, невзирая на отвращение, которое должен был при этом испытывать. Не найдя Лиры, рука Боннвиля схватила деймона, выволокла через прореху наружу и потащила во мрак, прочь от Элис.

– Бен! Бен! – закричала она и, перевалившись через борт, чуть не выпала из каноэ, но потом с трудом поднялась на ноги и исчезла вслед за ними.

Малкольм протянул руку, пытаясь схватить ее, не дать уйти, но она пропала раньше, чем он успел ее коснуться.

Всего в паре футов от него гиена распорола ночь своим хохотом:

– ХАА-ХАААА-ХАА!

Но теперь в этом смехе появилась какая-то новая нота – словно бы вопль нестерпимой муки.

Перепуганная этим жутким звуком, Лира заплакала, и Малкольм обнял ее, прижал к себе и стал укачивать, но не переставал кричать в темноту:

– Элис! Элис!

Аста в облике кошки встала передними лапами на планшир и старалась выглянуть из-под тента, но Малкольм знал, что ей все равно ничего не видно. Пантелеймон мотыльком носился вокруг, то садясь на ручку Лиры, то снова испугано взлетая, приближаясь к пламени свечи и в страхе отшатываясь, и, наконец, сел на влажные волосы девочки.

Со стороны мавзолея донесся отчаянный пронзительный крик – даже не крик, а безнадежный стон протеста. У Малкольма чуть сердце не остановилось… А потом стал слышен только детский плач и стук капель, и тихий всхлип Асты, которая превратилась в щенка и прижалась к его боку.

«Я для этого недостаточно взрослый!» – подумал Малкольм почти вслух.

Он подоткнул малышке одеяльце и осторожно уложил ее среди подушек. Чувство вины, ярость и страх безуспешно сражались друг с другом в его душе. Никогда в жизни ему не хотелось спать меньше, чем сейчас, подумал он. Никогда в жизни ему снова не захочется спать. Это самая худшая ночь за всю его жизнь.

В голове у Малкольма гремел гром. Наверняка еще немного, и череп попросту лопнет…

– Аста, – выдохнул он, – мне нужно к Элис… но Лира… я не могу ее оставить…

– Иди! – ответила она. – Да, иди! Я побуду здесь… я ее не покину…

– Это будет очень больно.

– Мы должны… я буду ее охранять… с места не двинусь, обещаю…

Горячие слезы текли у него по щекам. Он поцеловал крошку-Лиру, потом еще раз и еще, и прижал щенка-Асту к сердцу, к лицу, к губам, потом положил ее на подушку рядом с ребенком, где она тут же превратилась в детеныша леопарда – такого красивого, что он чуть не всхлипнул от любви.

А потом он встал – легко и осторожно, чтобы каноэ не закачалось и не двинулось ни на дюйм, – взял весло и выбрался наружу.

Глубинная боль отделения тут же сжала его тисками. Позади из лодки раздался приглушенный стон. Это было все равно что пытаться влезть по крутому склону холма, когда легкие у тебя разрываются, требуя воздуха, а сердце колотится о ребра, – только гораздо хуже, потому что внутри самой боли, углубляя, окрашивая, отравляя ее, жило ужасное чувство вины за то, что он сейчас мучает свою любимую Асту. Она дрожала с головы до ног от любви и муки, она была такая храбрая – ее взгляд провожал его с такой преданностью, а он медленно, неотвратимо уходил прочь, все дальше и дальше, как будто собираясь покинуть ее навсегда. Но он должен… Малкольм заставил себя идти вперед, сквозь эту боль, которая сейчас безжалостно терзала котенка-леопарда в лодке. Заставил, и побрел в темноту, вверх по мокрому склону, туда, где белел мавзолей. Иначе было нельзя – потому что там кто-то делал с Элис что-то ужасное, и она неистово кричала, отбиваясь.

Гиена-деймон – уже без обеих передних лап – полустояла-полулежала на траве, зажав терьера-Бена в своей мерзкой пасти. Бен извивался, лягался, кусался и выл, а чудовищные зубы смыкались, медленно и сладострастно, на его крошечном тельце.

Тут из-за туч вышла луна. На свету возник Боннвиль – он крепко держал Элис за запястья, прижимая ее к ступенькам мавзолея. В холодном сиянии вспыхнули глаза гиены и ее человека, а на щеках Элис блеснули слезы. Ничего ужаснее этого Малкольм в жизни не видел. И он рванулся через марево боли, поскользнулся на сырой траве, и встал, и поднял весло, и опустил его с размаху мужчине на спину – но слабо… слишком слабо…

Боннвиль извернулся, увидел Малкольма и разразился смехом. Элис закричала и попробовала оттолкнуть мужчину, но он одной оплеухой повалил ее обратно на камень. Малкольм попробовал ударить его еще раз. Луна лила ослепительный свет на промокшую траву, заросшие мхом могильные камни, осыпающийся мавзолей и сплетенные в жутком объятии фигуры меж колонн.

Что-то росло внутри у Малкольма… что-то, с чем бесполезно спорить, чем нельзя управлять, – словно стая диких собак, рыча, завывая и щелкая челюстями, неслась прямо на него. Рваные уши, слепые белые глаза, окровавленные морды…

И вот они уже со всех сторон, вокруг него и в нем, и он снова замахнулся веслом и ударил гиену-деймона в плечо.

– А-х-х-х-р! – захрипел Боннвиль и неуклюже упал.

Гиена захлебнулась рыком. Малкольм снова ударил ее по голове, плашмя, и она подскочила, а потом завалилась набок, поскользнувшись задними ногами на траве, и едва не раздавив своей тушей крошку-Бена. Еще один удар, и он выпал у нее из челюстей и пополз к Элис, но Боннвиль увидел его и отбросил пинком, так что тот покатился далеко по земле.

Элис закричала от боли. Собаки рычали и выли, и Малкольм снова поднял весло и изо всех сил опустил Боннвилю на голову.

– Скажи мне… – яростно крикнул он и не смог закончить.

Он попытался удержать собак веслом, преградить им путь, но они снова рванулись вперед, и Малкольм ударил, и мужчина распростерся во весь рост с долгим затихающим стоном.

Малкольм повернулся к воображаемым псам; глаза его метали молнии. Но он знал, что без собак поддался бы жалости и только с ними, с их помощью смог наказать человека, причинившего страдания Элис. Но если он их не сдержит сейчас, ему уже никогда не узнать, что может сказать Боннвиль… Он не знал, что спросить. А если сдерживать их слишком долго, пусть всего на мгновение дольше, чем нужно, они уйдут и заберут с собой эту силу. Все это пронеслось у него в голове за доли секунды.

Он повернулся к умирающему человеку. Собаки завыли, и Малкольм, широко размахнувшись веслом, отбил руку, поднятую в жесте мольбы и защиты. Никогда он еще не бил никого с такой силой.

– Давай, убей меня, маленький негодяй! – вскричал человек. – Наконец-то я обрету покой!

Собаки ринулись вперед, и человек на ступеньках скорчился, не успел Малкольм даже пошевелиться. Если он ударит его еще раз, то уж точно прикончит. Все это время ужасная, опустошающая боль отделения продолжала терзать Малкольма; мысль о том, что маленький, отважный, покинутый деймон из последних сил сторожит ребенка, наполняла его отчаянием.

– Что такое поле Русакова? – выкрикнул, наконец, Малкольм. – Почему оно так важно?

– Пыль…

Это было последнее слово Жерара Боннвиля, да и оно было произнесено едва слышным шепотом.

Собаки, лишенные вожака, носились вокруг. Малкольм подумал об Элис, об эльфийской леди, украшающей ей волосы цветами, о ее согретых сном щеках и о том, каково это было – держать на руках малышку Лиру, и псы, ощутив его чувства, развернулись на месте и прыгнули еще один, последний раз, и Малкольм ударил, и бил, и бил, снова и снова, пока человек не замер и стоны его не стихли. На острове воцарилась тишина. Гиена-деймон исчезла. Малкольм стоял над телом человека, желавшего Элис так сильно, что это не давало ему умереть.

Руки, натренированные долгими днями гребли, заныли от усталости. Сейчас даже просто держать весло в руках было ему не под силу, и Малкольм выронил его. Собаки пропали, будто их и не было. Мальчик сел и привалился к одной из колонн. Тело Боннвиля лежало наполовину в слепящем лунном сиянии, а наполовину в тени. Струйка крови неторопливо бежала и впадала в одну из дождевых луж на крыльце мавзолея.

Глаза Элис были закрыты. На щеках темнели пятна крови; кровь пачкала ногти и струилась по ноге. Девушку била мелкая дрожь.

Она вытерла рот рукой и снова уронила ее на мокрый камень, будто птицу с измятыми крыльями. Бен в обличье мышки лежал, дрожа, у самой ее шеи.

– Элис, – прошептал Малкольм.

– Где Аста? – хрипло спросила она. – Как…

– Она сторожит Лиру. Нам пришлось раз… разделиться.

– Ох, Мал, – она сказала только это, но он почувствовал, что все его муки того стоили.

Он вытер лицо.

– Надо стащить тело вниз, к воде… – нетвердым голосом произнес он.

– Да. Хорошо. Только медленно…

Мальчик с трудом поднялся – у него болело буквально все – и наклонился, чтобы взяться за ноги. Он потащил тело; Элис тоже заставила себя встать и помогала, держась за рукав. Тело оказалось очень тяжелое, зато не сопротивлялось и даже не цеплялось по дороге за наполовину ушедшие в землю надгробия.

Они добрались до края воды. Могучее течение неслось буквально в шаге от них. Катер ДСК с прожектором давно исчез. Вдвоем они неуклюже столкнули мертвеца в воду, поток подхватил его и повлек прочь, а они все стояли, прислонившись друг к другу, и глядели, как темное пятно – темнее темной воды – плывет и, наконец, совсем пропадает из виду.

Свечка в каноэ все еще горела. Лира спала, а Аста, уже совсем на пределе сил, тихонько лежала рядом. Малкольм поднял своего деймона и прижал к себе. Оба они заплакали.

Элис тоже забралась в лодку и легла. Бен принялся вылизывать ее и лизал, и лизал, смывая кровь отовсюду, где она еще оставалась. Потом Элис натянула на себя и деймона одеяло, отвернулась и закрыла глаза.

Малкольм взял малышку на руки и лег, обнимая ее и завернувшись со всех сторон в одеяло. Деймоны устроились между ними. Последнее, что он успел сделать – погасил пальцами свечу. И провалился в сон.

Глава 25. Тихая гавань

Наводнение достигло пика. По всей Южной Англии вода смывала дома и целые деревни, и даже большие здания, топила скот на фермах. Что до людей… количество погибших и пропавших без вести уже не поддавалось подсчету. Властям и местным, и государственным приходилось тратить на борьбу с бедствием буквально каждый пенни и каждую секунду.

Но посреди всех этих неотложных мер обе искавшие Малкольма с Лирой партии упорно продвигались вниз по течению, к столице. Они отслеживали каждый слух, а слухов было много; они не обращали внимания на крики о помощи, несшиеся с обоих берегов и от представителей обеих сторон; они искали только одно: мальчика и девочку в каноэ, с ребенком на руках, – все их мысли были устремлены только к ним. И еще к человеку с трехногой гиеной.

Как и лорда Наджента, Джорджа Пападимитриу преследовало ощущение странности и даже некоторой нереальности происходящего. Виной всему был потоп. Цыган – хозяин лодки, на которой плыл Пападимитриу, – рассказал ему, что, согласно их поверьям, у непогоды есть свои настроения, как, впрочем, и у погоды вообще.

– Откуда у погоды возьмется настроение? – недоверчиво спросил Пападимитриу.

– Думаете, погода только снаружи? – усмехнулся цыган и постучал себя по голове. – Нет, она еще и вот тут, внутри.

– То есть вы хотите сказать, что настроение погоды – это просто наше настроение?

– Просто ничего не бывает, – возразил цыган, но продолжать разговор не захотел.

Так они и шли вниз по течению вместе с паводком, расспрашивая всякого встречного о каноэ с мальчиком и девочкой. Да, их тут намедни видали, да вот только не на каноэ, а на ялике с навесным мотором. Да, кое-кто из наших повстречал их: они лежали у себя в лодке мертвые… или превратились в водяных вурдалаков, или плыли, вооруженные ружьями… Снова и снова до Пападимитриу доносилось: нет, они духи, и говорить о них – не к добру, потому что они явились из страны фэйри. Весь этот вздор он выслушивал с самым серьезным вниманием – ведь ДСК на своем пути столкнется с теми же трудностями. И вопрос не в том, правдивы ли сплетни, а в том, какова будет реакция противника. Вдобавок, с той же проблемой предстояло столкнуться лорду Надженту и Шлезингеру.

А Лондон с каждым часом становился все ближе.

Утренний свет, холодный и безжалостный, разбудил Малкольма гораздо раньше, чем ему бы хотелось. Все тело ныло от боли, а с ним и душа, которую разом затопили воспоминания о прошедшей ночи. Малкольм с усилием сел и попробовал собраться с мыслями.

Элис еще спала, и Лира тоже, тихая и пригревшаяся у нее на руках. Малкольм пожалел, что проснулся: теперь придется будить их, а так хотелось дать им еще поспать. Он осторожно выглянул из-под полога. Кладбище выглядело еще хуже, чем ночью – тогда лунный свет хотя бы придавал ему некую посеребренную прелесть, а теперь, в жестоком свете утра, оно предстало убогим, заброшенным и заросшим. Что еще хуже, ступени маленького мавзолея были залиты кровью. И крови было очень много.

Малкольма замутило. Он закрыл глаза и схватился за первое, что подвернулось под руку, чтобы не упасть. К счастью, дурнота вскоре прошла. Очень медленно, чтобы не разбудить Лиру, он уложил ее в одеяла, выбрался из каноэ и встал, весь дрожа, в мокрой траве, держа Асту на груди. Теперь, когда она была так близко, он чувствовал, что потрясен до глубины души – и да, он стал печальнее, виноватее и значительно старше прежнего. Аста уткнулась ему в шею своей кошачьей мордочкой. Ей тоже пришлось очень худо, когда они разделились… Возможно, когда-нибудь они сумеют об этом поговорить, но сейчас Малкольма лишь переполняли скорбь и сожаление о том, что он причинил ей такие муки. Если она чувствовала то же, что и он, то боль, должно быть, пронизывала ее насквозь.

– Ничего другого мы сделать не могли, – прошептала она.

– Да, нам пришлось.

– Правда. И у нас все получилось.

Надо, наверное, смыть кровь… Интересно, эти ступени когда-нибудь станут снова чистыми? Он содрогнулся от ужаса.

– Мал? Ты где?

Голос Элис звучал совсем слабо. Малкольм склонился над лодкой и увидел ее лицо, все еще затуманенное сном и испачканное кровью. Порывшись на дне каноэ, он достал измятое полотенце и повозил его по траве, чтобы как следует намочить. Элис молча взяла его и вытерла глаза и щеки.

Потом она тоже выбралась наружу, морщась от боли, дрожа и стуча зубами, и наклонилась, чтобы взять Лиру из лодки.

Малышке нужно было срочно поменять подгузник. Она тоже еще спала и вместо обычного оживленного щебета невесело закряхтела. Мышка-Пантелеймон тряпочкой лежал возле ее шеи.

– У нее щеки красные, – заметил Малкольм.

– Простудилась, наверное. А у нас только один подгузник остался. Вряд ли нас еще надолго хватит.

– Значит…

– Нужно развести огонь, Мал. Ее придется вымыть и накормить.

– Я пойду добуду еще дров.

Он пошарил в поисках весла, собираясь первым делом смыть с него кровь, – и обнаружил настоящую катастрофу.

– Господи!

– Что такое?

Весло было сломано. От того, что он делал им ночью, древко треснуло. Лопасть и рукоять еще с грехом пополам держались вместе, но это ненадолго: малейшее усилие, пусть даже простое сопротивление воды, и они расстанутся окончательно. Малкольм повертел их в руках, совершенно убитый.

– Мал, как ты там? В чем дело?.. Боже, что с ним случилось?

– Сломалось. Если я попробую грести, оно тут же развалится. Я же… я же не… Если бы я только… – Малкольм чуть не плакал.

– Ты можешь его починить?

– Мог бы, если бы у меня была мастерская и инструменты.

Элис огляделась по сторонам.

– Так, будем решать проблемы по мере поступления. Нам нужен огонь.

– Я могу сжечь весло, – горько сказал он.

– Нет. Вот этого не надо. Добудь хворосту и попробуй разжечь костер, Мал. Это действительно важно.

Он посмотрел на ослабевшего ребенка у нее на руках, на ее полузакрытые глазки, на несчастного деймона, приникшего к ее шее. Лира выглядела больной и измученной.

Он сунул весло обратно в каноэ.

– Не трогай его. Если совсем развалится, починить будет еще труднее. Я найду дрова.

Медленно и нехотя Малкольм поднялся к мавзолею, обходя еще не высохшие лужи крови, и отворил дверь. Бросив почтительный взгляд на открытый накануне гроб, он пробормотал:

– Доброе утро, леди и джентльмены, и еще раз простите великодушно. Нам правда очень, очень надо…

Еще одна крышка, еще один скелет (снова извинения) и еще один костерок.

Через несколько минут в кастрюльке грелась чистая вода (ее почти не осталось). Малкольм пошел поискать среди оградных столбиков что-нибудь для починки весла. Проблема была не в том, чтобы к чему-то его привязать – главное, чем привязать? Бечевка, веревка, любой шнурок… Увы, нигде ничего не было. Лучшее, что ему удалось найти, – это кусок ржавой проволоки.

Малкольм вытащил его из кучи столбиков, оторвал от тех двух, к которым он был прикручен, и принялся возиться с веслом. Проволока попалась тугая и упрямая, и намотать ее достаточно плотно никак не выходило, но ничего другого под рукой все равно не было. И, самое главное, ее хватило, чтобы обмотать древко несколько раз, так что даже отвались лопасть совсем, проволока все равно ее удержит.

Руки у него все были исцарапаны, изрезаны и покрыты ржавчиной – красной, как кровь. Малкольм сполоснул их в реке, и тут заметил, что каноэ больше не покачивается у берега, а сидит на траве, еще совсем недавно скрывавшейся под водой.

– Паводок спадает, – сказал он.

– Самое время, черт его дери.

Ему не терпелось поскорее пуститься в путь, и Элис тоже. Когда Лира напилась молока, они сели в лодку, устроили Элис с ребенком как можно уютнее, оттолкнулись от берега и снова отдались на волю потока.

Весь день они просто плыли по течению под холодным серым небом, и часы тянулись медленно и уныло. Но зато, насколько Малкольм мог судить, к вечеру им удалось продвинуться довольно далеко. Вода определенно спадала, и места, которые они проплывали, выглядели все более городскими. Слева и справа виднелись дома, дороги и магазины, а по улицам даже бродили люди!

Весло болталось и слабело, но, по счастью, грести против течения не приходилось. Малкольм в основном рулил и старался держаться как можно ближе к берегу, но все-таки не налетать на него. Они с Элис пристально глядели во все стороны: оба понимали, что Лира чувствует себя неважно.

– Правь туда! – внезапно скомандовала Элис, показывая на целую улочку небольших магазинчиков, под прямым углом отходящую от реки.

Повернуть каноэ и поднять его немного вверх по течению оказалось совсем не просто. Каждый нерв у Малкольма в руках тут же сообщил ему, сколько усилий он на самом деле прилагает, когда гребет. Но, в конце концов, ему удалось благополучно направить лодку в заводь, некогда бывшую улицей, и двинуться дальше, мимо неосвещенных витрин.

– Вон там, – Элис показала на аптеку.

Та, разумеется, была закрыта. Внутри царил мрак – но за окном кто-то явно двигался (Малкольм понадеялся, что не мародеры). Он подвел каноэ вплотную к двери и постучал в стекло.

– Подними малышку повыше, чтобы оттуда было видно, – посоветовала Элис.

Человек внутри подошел к двери и выглянул. Физиономия не то чтобы недружелюбная, подумал Малкольм, но какая-то беспокойная и озабоченная.

– Нам нужны лекарства! – прокричал он, указывая на бледную Лиру, обмякшую у Элис на руках.

Человек поглядел на нее, кивнул и жестом показал, чтобы они подплыли со двора. Проулок между его лавкой и соседней вел к открытой двери. Вода внутри магазина стояла так же высоко, как на улице, – то есть Малкольму по бедро, как он выяснил, когда вылез из лодки, чтобы привязать ее к водосточной трубе, – и была такая ледяная, что у него сердце зашлось.

– Тебе бы лучше тоже войти, – сказал он Элис. – Ты лучше объяснишь, что нам надо.

Он взял Лиру на руки, Элис тоже спрыгнула в воду и ахнула от холода. Крепко держа малышку, он двинулся вперед, в магазин.

– Надеюсь, то, что нам нужно, не осталось на нижних полках, – проворчал он, оглядываясь.

Хозяин встретил их в крошечной кухоньке.

– Ну, в чем дело? – спросил он не так уж и сурово, как можно было опасаться.

– Это наша сестренка, – сказал Малкольм. – Она заболела. Нас унесло паводком, и мы пытаемся как-то о ней заботиться, но…

Хозяин отвернул одеяльце и приложил руку тыльной стороной ко лбу Лиры.

– Сколько ей? – спросил он.

– Восемь месяцев, – ответила Элис. – У нас кончилось сухое молоко, и больше нет никакой еды. И еще нам нужны подгузники – такие, которые потом сразу выбрасывают. И вообще все, что надо малышам. И лекарства.

– Вы куда направляетесь?

– Нас далеко унесло. Домой, в Оксфорд, вернуться никак не выходит, – объяснил Малкольм. – Так что мы пытаемся попасть в Челси, где живет ее отец.

– Так она ваша сестра?

– Да. Элли ее звать, а меня – Ричард. А это Сандра.

– А в Челси вам куда надо?

Выглядел он как-то нервно, словно пытался расслышать что-то еще, помимо ответа Малкольма.

– Марч-роуд, – вмешалась Элис, не успел Малкольм и рта раскрыть. – У вас есть хоть что-нибудь из того, что нам надо? Только мы совсем без денег… пожалуйста. Мы так за нее беспокоимся.

Лет хозяину лавки было примерно столько же, сколько отцу Малкольма. С виду он и сам вполне мог быть чьим-то отцом.

– Ну, давайте посмотрим, что у нас тут есть, – сказал он громко, будто старался казаться веселее, чем был на самом деле.

Они прошлепали по воде в магазин. Там царил хаос – кругом плавали флаконы, тюбики и промокшие картонные коробки.

– Не знаю, оправимся ли мы после этого, – посетовал аптекарь. – Столько товара попорчено… Так, первым делом дадим ей ложечку вот этого.

Он полез на верхнюю полку и достал маленькую бутылочку микстуры и ложку.

– Это что такое? – подозрительно спросил Малкольм.

– От этого ей станет легче. Давайте по одной ложке каждые два часа. А как у нее с зубами? Уже режутся?

– Да, парочка есть, – сказала Элис. – Думаю, у нее десны воспалены. Наверняка скоро еще полезут.

– Тогда пусть жует вот это. – Он взял коробку галет с полки как раз над уровнем воды. – Что вы там еще говорили?

– Сухое молоко.

– Ах, да. С этим нам тоже повезло. Держите.

– Это какой-то другой сорт, не такой как у нас был. А готовить его так же?

– Они все делаются одинаково. Как вы воду греете?

– Костер разводим. У нас есть кастрюлька. И для мытья воду греем.

– Какие вы запасливые! Молодцы. Еще что-нибудь надо?

– Подгузники?

– Точно. Только они были на нижней полке и уже никуда не годятся. Пойду посмотрю, может, в кладовке еще осталось.

Малкольм налил лекарство в ложечку.

– Можешь поднять ее повыше? – сказал он Элис и добавил шепотом: – Там есть кто-то еще. Он пошел с ними переговорить.

– Надеюсь, лекарство вкусное, а не то она все выплюнет, как пить дать, – громко сказала Элис и гораздо тише добавила: – Я заметила там какую-то женщину. Она сразу спряталась.

– Давай, Лира, садись. Ну, моя сладкая, открывай ротик.

Малкольм, капнул ей в рот розовой жидкости. Девочка проснулась и принялась возмущаться, но потом распробовала лекарство и заинтересованно зачмокала.

– Ну, что, вкусно? – спросил Малкольм. – Вот тебе еще капелька.

Элис тем временем тоже очень заинтересовалась – отражениями в двери стеклянного шкафа.

– Я их вижу. Он ей что-то шепчет… И она выходит из дома, – пробормотала она. – Вот гады! Надо убираться отсюда.

Аптекарь вошел обратно.

– А вот и они. Я же знал, что у меня где-то оставалось еще несколько упаковок. Еще что-нибудь нужно?

– Можно я еще вот этот рулон пластыря возьму? – спросил Малкольм.

– Может, лучше возьмешь отдельные липкие пластыри?

– Да нет, мне починить кое-что.

– Ну, тогда бери.

– Вы очень добры, сэр. Спасибо вам большое.

– А вы-то сами что есть собираетесь?

– У нас есть печенье и еще всякое, – сказал Малкольм, которому, как и Элис, не терпелось оказаться отсюда подальше.

– Давайте я схожу к соседям – там бакалейщик живет, посмотрим, может у него что-нибудь для вас найдется. Уверен, он возражать не станет. Подождите меня здесь. А знаете что? Ступайте-ка вы наверх – хоть из воды выберетесь, согреетесь.

– Премного благодарны, но нам правда пора, – решительно отказалась Элис.

– Ну, нет. Дайте же малышке побыть немного в тепле. Да вам и самим отдохнуть немного не мешает, судя по вашему виду.

– Нет, спасибо, – сказал Малкольм. – Мы лучше пойдем. Спасибо за помощь. Ждать нам совсем не с руки.

Мужчина продолжал настаивать, но они вышли, сели в каноэ, и, как были, замерзшие и промокшие, выгребли обратно на стремнину.

– Он хотел задержать нас, пока его жена ходит за полицией, – тихонько сказала Элис, следя за хозяином лавки через плечо Малкольма. – Или за ДСК.

Оказавшись за пределами видимости, Малкольм поскорее ободрал с весла проволоку и обмотал его как можно туже пластырем. Так стало гораздо лучше, но прочности все равно не хватало. Да, долго оно не прослужит… хотя, может быть, им не так уж далеко осталось плыть. Так он Элис и сказал.

– Посмотрим, – коротко ответила она.

За долгие века инженеры и зодчие Лондонского муниципалитета сумели как-то примирить между собой силы спускающейся к морю реки и поднимающегося навстречу прилива. До самого Теннигтона уровень воды рос с приливом и падал с отливом, так что внимание на него обращали разве что шкиперы да владельцы барж, чьи суда толпились на реке и швартовались в городских доках.

Но потоп все изменил. Дважды в день, когда на эстуарий накатывал прилив, гигантская масса паводка всей своей мощью бросалась на море и пыталась оттеснить его назад. И пока прилив не поворачивал вспять, два этих соперничающих колосса кипели и клокотали в неистовой битве.

Все виды водного сообщения, кроме самых неотложных, были остановлены на неопределенное время. Баржи и суда полегче крепко держались за швартовы, но тяжелые оторвало и унесло вверх или вниз по реке, или разбило о набережные, о верфи или мостовые опоры, или просто опрокинуло и потопило течением, а то и уволокло в открытое море, где они сгинули навсегда.

Многие мосты сильно пострадали. Невредимыми остались только Тауэрский и Вестминстерский. Блэкфраерс, Баттерси и Саутварк рухнули, и обломки их болтались в котле, где встречались воды реки и моря. Бад Шлезингер бороздил эти бурные воды в наемной моторной лодке, обшаривая взглядом царивший вокруг хаос и пытаясь одновременно успокоить перепуганного судовладельца.

– В воде слишком много мусора! – надрывался тот. – Это опасно! Нам корпус пробьет!

– Где тут Челси? – спросил с носа Шлезингер, облокотившись на борт и пытаясь как-то заслонить от дождя глаза.

– Там, дальше! – крикнул хозяин. – К берегу! Нужно пришвартоваться!

– Еще рано. Челси будет по правому борту или по левому?

– По левому, – крикнул судовладелец, сопроводив эти слов вереницей отборной ругани.

Лодка рванулась вперед. Набережные по обе стороны, насколько Шлезингеру было видно отсюда, на несколько футов ушли под воду. Справа, за грядой высоких голых деревьев, раскинулся обширный затопленный парк. Слева высился ряд элегантных особняков и величавых многоквартирных домов, молчаливых и покинутых.

– Ну-ка замедли ход, – приказал Бад и перебрался в кубрик на корме. – Ты когда-нибудь слышал про Октябрьский дом?

– Большой такой, белый, ниже по реке… Да что там вытворяет этот идиот?!

Мощный катер с оранжево-синим корпусом подошел к ним почти вплотную, тесня с правого борта. Палубный с отпорным крюком свесился с катера и попытался ударить Шлезингера, но тот отклонился, и оружие прошло мимо. Матрос чуть не свалился за борт, но удержался за перила и снова замахнулся крюком, явно собираясь сделать еще одну попытку. Шлезингер выхватил пистолет, выстрелил наугад и по чистой случайности попал в крюк, выбив его из руки нападавшего.

– Не смей! – взвыл хозяин лодки, резко давая задний ход.

Более крупное судно проскочило вперед, но налетело на что-то в воде и подалось назад. Шлезингер видел, как рулевой сражается со штурвалом, пытаясь взять право руля, но маневру явно что-то мешало. Мотор взревел, катер потерял курс и через несколько секунд уже беспомощно бултыхался позади.

– Какого дьявола… – хозяин моторки чуть не захлебывался от ярости. – Вы цвета видели? Знаете, кто это такие?

– ДСК, – ответил Шлезингер. – Нам надо добраться до Октябрьского дома раньше них.

– С ума они, что ли, все посходили! – прорычал судовладелец; его деймон-кейсхонд дрожал и жался у ног своего человека.

Владелец лодки покачал головой, но сдвинул регулятор подачи топлива чуть вперед. Шлезингер вытер мокрое лицо и огляделся: во всеобщем смятении и тучах брызг на воде виднелось много всего… но что из этого может оказаться каноэ с мальчиком, девочкой и ребенком на борту, было совершенно непонятно.

А в полумиле ниже по течению лодка лорда Наджента врезалась в причал у края широкой лужайки, поднимающейся к белому зданию в классическом стиле. Причал скрывался под водой, столкнулась с ним только нижняя часть корпуса, да и швартоваться тут было решительно негде. Тем не менее, лорд Наджент в мгновение ока спрыгнул за борт и оказался по пояс в ледяной воде. Течение было сильным; стараясь удержаться на ногах, он двинулся вброд к массивному лодочному сараю слева от лужайки, передний край которой, открытый буйству реки, был залит ярким антарным светом. Из сарая неслись, перекрывая шум дождя и грохот воды, звуки борьбы человека с материей: удары молота, скрежет бура и вой турбины.

По колено в воде лорд Наджент добрался до двери, обращенной в сторону суши, схватился за ручку, открыл и вошел внутрь. Помещение заливал свет прожекторов, очевидно, подключенных к генератору, грохотавшему сразу за дверью; полдюжины человек трудились над длинной, стройной лодкой. Лорду Надженту было не видно, чем именно они заняты, – взгляд его был прикован только к человеку, который сидел на корточках на баке со сварочной лампой в руках.

– Азриэл! – крикнул он и побежал по временному настилу к лодке.

Лорд Азриэл поднял защитную маску и выпрямился.

– Наджент? – удивленно воскликнул он. – Это вы? Что вы тут делаете?

– Эта лодка готова к спуску на воду?

– Да, но…

– Если хотите спасти дочь, спускайте ее немедленно! Я отправлюсь с вами и по дороге все объясню. Нельзя терять ни секунды.

«Прекрасная дикарка» все быстрее неслась к центру Лондона. Прилив был на самом пике, и последствия для маленького каноэ могли оказаться очень серьезными. Его швыряло во все стороны, трепало шальными волнами и поперечными течениями; Малкольм, как мог, удерживал курс, но всякий раз, как бурные воды начинали мотать лодку туда-сюда, он слышал скрип и треск, будто часть конструкции грозила вот-вот сдаться под напором стихии. Ох, только бы им удалось пристать…

Но пристать было невозможно – нигде, никак. И как будто одного прилива было мало, налетел крепкий ветер и принялся хлестать реку, поднимая увенчанные белой пеной волны и рассыпая брызги. Небо, холодное, серое и скучное с самого утра, затянули отяжелевшие от дождя грозовые тучи. Малкольм отчаянно вертел головой, пытаясь найти место, где можно пристать и разобраться, наконец, с причиной этого жуткого треска, перекрывавшего даже вой ветра. Он уже чувствовал его всем телом – лодка вихляла, и от этого у него сжимался желудок. Сначала он думал, в конструкции просто что-то разболталось, но с каждым нырком каноэ, с каждым его взлетом и падением треск становился громче.

– Мал!.. – прокричала со своего места Элис.

– Я знаю! Просто держись!

Их несло мимо великолепного дворца, стоящего в глубине сада – так далеко от берега, что его было почти не видно за пеленой дождя; мимо улиц с элегантными кирпичными домами; мимо какой-то красивой часовни. Стоило ему заметить что-нибудь, хотя бы отдаленно напоминающее убежище, он погружал весло в воду и старался рулить в ту сторону, но это было совершенно бесполезно. И в довершение всего лопасть весла снова начала болтаться на черенке.

Во мгле прямо по правую руку Малкольм различил четыре высоченных трубы: они поднимались по углам похожего на утес огромного здания. Может быть, они уже близко к Челси? Но даже если это так, как им теперь остановиться?

Элис крепко прижимала к себе Лиру. Малкольма захлестнула любовь к ним обеим – любовь и бесконечное сожаление, что он их во все это втянул. Нет, он не мог позволить себе такие мысли… потому что сквозь завывание ветра и грохот дождя как раз пробился новый звук – пронзительный тревожный крик сирены, надрывавшейся где-то позади, плакавшей, словно морская птица, которую мечет туда и сюда порывами ветра, беснующегося над рекой. Элис пыталась рассмотреть что-то у него через плечо, судорожно прижимая Лиру к груди одной рукой, а другой заслоняя глаза от ливня. Откуда-то спереди донесся колокольный звон.

А вслед за ним ветер принес и другие звуки: рев и стук мотора, скрип огромной массы дерева, бьющегося о дерево, человеческие вопли. Ни на чем этом Малкольм сосредоточиться не мог – «Прекрасная дикарка» сводила его с ума. Похоже, она собиралась развалиться на части.

Что-то мощно ударило сзади – Малкольм обернулся и увидел катер. В ту же секунду он услышал, как зашелся двигатель, когда винт подняло из воды, и как закричала, перекрывая рев мотора, Элис, а потом ощутил толчок и дрожь, когда винт снова погрузился в воду, швырнув катер вперед, прямо на утлое каноэ.

– Да что они делают?! – орала Элис.

Ее слова подхватило и унесло ветром, как клочок бумаги. Снова раздался грохот, и сине-оранжевая громада катера оттеснила каноэ вбок. «Прекрасная дикарка» опасно накренилась и приняла на себя тяжелую волну, но потом все-таки выровнялась.

Малкольм сражался изо всех сил, греб, взрывая воду, толкая лодку вперед – и щадя, насколько возможно, бедное весло, которое разваливалось у него в руках. Отломав, наконец, бесполезную лопасть, он швырнул ее назад – она, крутясь, улетела во тьму… Что там за звук сзади? звон разбитого стекла? вопль ярости?

Расслышать все равно не удалось, потому что в этот самый миг второй катер – мотор другой модели ревел на более высокой ноте – с шумом вырвался из тьмы по правому борту и врезался в первый. Малкольм ничего не мог разобрать. Дождь хлестал прямо в глаза; неистовый хаос звуков и прыжки, удары, взлеты и падения лодки служили ему единственным ориентиром.

А потом раздался выстрел… еще два… еще четыре, уже из другого оружия. Внезапный удар, и в то же мгновение в лодку хлынула ледяная вода, и теперь уже ничто не могло ее остановить.

Еще один удар в израненное каноэ, теперь справа. Громкий низкий голос прорычал:

– Дайте ее мне!

Лорд Азриэл…

Малкольм вытер глаза. Элис пыталась уклониться от протянутых вниз рук.

– Элис! – закричал он. – Все в порядке, подними ее наверх!

Она бросила на него дикий взгляд. Он кивнул что было сил – еще одно хриплое, глубокое «Давайте ее сюда!», раздавшееся сверху – и Элис протянула ребенка навстречу спасению. Лира отчаянно завопила; руки схватили ее, унесли наверх, а потом, не успела Элис и дух перевести, снова вернулись, схватили ее за запястье и в одно мгновение вознесли следом, словно она и сама весила не больше ребенка. Бен в образе обезьянки цеплялся за ее пояс.

Первая лодка успела качнуться в сторону и теперь снова врезалась в каноэ, нанеся «Прекрасной дикарке» смертельный удар. Отважную лодочку раскололо, как яичную скорлупку. Малкольм и Аста издали пронзительный вопль, полный отчаяния и любви.

– Теперь ты, мальчик! – снова прозвучал тот мощный голос.

По колено в стремительно прибывающей воде, Малкольм схватил рюкзак и, размахнувшись, подбросил его вверх. Поднять его одной рукой было трудно, а две руки сверху решительно оттолкнули рюкзак в сторону.

– Ты, болван! Ты!

– Сначала это! – закричал в ответ мальчик.

– Возьмите его! Возьмите! – раздался откуда-то вопль Элис.

Рюкзак вырвали из его рук, он взмыл наверх и исчез, Малкольм остался в тонущем каноэ; Аста-змея туго обвилась вокруг его ноги. Твердые, как железо, пальцы сомкнулись на его правом плече, дернули вверх, и в следующий миг он уже упал на дощатую палубу. Удар выбил остатки воздуха у него из легких, дождь хлестал в глаза, слезы заливали их, но он все равно смотрел вниз, а там «Прекрасная дикарка» – казавшаяся отсюда такой маленькой – разлетелась в щепки, погибла и навеки канула в пучину.

И потом – ничего.

Только река качала, швыряла и била моторную лодку. Малкольм подполз к Элис, волоча за собой рюкзак, и они сбились в кучку у борта, вместе со всеми деймонами, спрятав ребенка между собой. Катер внезапно остановился, мотор смолк, а еще через миг они очутились под широким навесом в свете ярких антарных ламп.

Малкольм почувствовал, как по всему телу, от ног к голове, медленно катится волна неимоверной усталости.

– Чем вы тут, по-вашему, занимаетесь, черт вас раздери? Что за игры? – взревел где-то над ними Азриэл.

Малкольм попытался было собрать остатки сил, чтобы выпрямиться и ответить, но, увы, их у него не было. Зато Элис кое-как сумела подняться на ноги. Стиснув кулаки, она уставилась на лорда Азриэла; Бен превратился в волка и, ощетинившись, встал рядом и оскалил зубы. Ее голос хлестал, будто кнут.

– Игры?! Так вы думаете, мы тут в игры играем? Это Мал придумал отвезти Лиру к вам, чтобы она была в безопасности, потому что, видит бог, другого безопасного места для нее не нашлось. Я была против, потому что думала, что это невозможно, но он оказался сильнее. И если он говорит, что сделает, значит, он, черт побери, сделает! Вы ничего о нем не знаете, чтобы задавать такие тупые вопросы! В игры играем! Да как вы смеете даже думать такое! Если я вам расскажу хоть половину того, что сделал Мал, чтобы мы не погибли и остались живы и здоровы, вы не поверите, что такое вообще на свете бывает. Вам воображения не хватит все это представить! Я лично верю всему, что говорит Мал. Так что сотрите-ка эту вашу улыбочку с физиономии!

Малкольм уже почти лишился чувств. Ему казалось, что он спит и видит сон. Но это выражение на лице лорда Азриэла – дружелюбное удивление и восхищение отвагой Элис – было слишком реальным. Такое просто так не представишь.

Он с трудом поднялся на ноги и хрипло сказал:

– Убежище для ученых. Мы хотели отвезти ее в Иордан-колледж, но наводнение было слишком сильное, да и слов я все равно не знаю. Тех, латинских слов. Вот мы и подумали, что вы…

И он дрожащими пальцами вынул маленькую белую карточку.

Лира самозабвенно рыдала. Малкольм еще раз попробовал удержаться на ногах, но это оказалось слишком тяжело. Последнее, что он услышал перед тем, как упасть в обморок, были чьи-то слова:

– У мальчика кровь… его подстрелили…

В себя он пришел в каком-то другом месте. Там было тесно, жарко, и где-то рядом рокотал мотор гирокоптера. Свет шел только от панели управления. Левую руку поджаривала боль. Это-то еще откуда?

Кто-то сжал ему правую руку – это оказалась Элис.

– Где Лира? – едва сумел спросить он.

Она указала на пол. Лира, спеленатая туго, будто мумия, спала. Пан маленькой зеленой змейкой обвился вокруг ее шеи.

Аста, превратившаяся в кошку, лежала у Малкольма на коленях. Он попробовал погладить ее левой рукой, но руку прострелило нестерпимой болью. Аста встала и потерлась мордочкой о его лицо.

– Где это мы? – спросил он.

– В гирокоптере. Он сам его ведет.

– А куда мы направляемся?

– Он не сказал.

– Где рюкзак?

– У тебя под ногами.

Малкольм пошарил правой рукой: да, он там, целый и невредимый. Потом он ощупал левую руку и обнаружил наспех сделанную повязку от локтя до запястья.

– Что случилось?

– В тебя пуля попала, – сообщила Элис.

Гирокоптер качало и трясло, но Элис казалась довольно спокойной, так что и Малкольм решил не волноваться. Все равно мотор рычал так громко и так близко, что слышать друг друга было нелегко. Он откинулся обратно на спинку жесткого сиденья и снова провалился в сон.

Элис немного поправила Малкольму голову, чтобы шея у него не затекла. Сквозь шум мотора она услышала, как Азриэл крикнул что-то… кажется, позвал ее по имени.

– Что? – прокричала она, подаваясь вперед. – Я вас не слышу.

В кресле второго пилота был еще один человек, кто-то из слуг. Он обернулся и протянул ей что-то вроде наушников, жестами показав, что их нужно надеть и повернуть микрофон ко рту. Голос лорда Азриэла вдруг стал громким и ясным.

– Слушай меня внимательно и не перебивай. Я уезжаю, и некоторое время меня здесь не будет. Когда я вернусь, я хочу, чтобы ребенок был в безопасности, и лучше всего нам это удастся, если вы с Малкольмом будете сидеть тише воды, ниже травы. Ты меня понимаешь?

– Думаете, я дура?

– Нет, я думаю, что ты еще очень молода. Возвращайся к себе в «Форель» – я знаю, ты там работаешь, я тебя видел. Возвращайся туда и веди такую же жизнь, что и раньше. Никому ни о чем не рассказывай. Ну, с Малкольмом болтать, конечно, можно, но больше никому ни слова – кроме Магистра Иордан-колледжа. Он хороший человек, ему можно доверять. Но когда потоп уйдет, кругом будет очень много опасностей.

– Вы про Магистериум говорите? Зачем она им нужна?

– Нет времени объяснять. Но они будут пристально следить за тобой, и за Малкольмом тоже, так что пока держитесь от Лиры подальше. Я бы взял ее с собой на Крайний Север, где, по крайней мере, все опасности на виду и понятны, если бы не одно «но»…

– Какое?

– Кажется, она уже нашла себе пару надежных защитников. Должно быть, удача на ее стороне.

Больше он ничего не сказал. Элис сняла наушники и наклонилась, чтобы потрогать малышке лоб, но Лира крепко спала, и никакой лихорадки у нее больше не было. Грейхаунд-Бен лизнул изумрудную головку змейки-Пантелеймона, Элис взяла Малкольма за правую руку и закрыла глаза.

Казалось, не прошло и секунды, как они уже начали снижаться. У Малкольма сжало желудок, и он напряг мышцы живота. К счастью, длилось это всего несколько секунд, а потом воздушное судно благополучно утвердилось на земле. Рев мотора сменил ноту, сделался тише, а потом и вовсе умолк. У Малкольма звенело в ушах, но он все равно слышал барабанную дробь дождя по корпусу машины и голос лорда Азриэла:

– Торольд, оставайся здесь и сторожи гирокоптер. Я вернусь через десять минут.

Потом он обернулся и бросил через плечо:

– Вылезайте и идите за мной. Возьмите ребенка и этот чертов рюкзак.

Элис нашла со своей стороны дверь, подхватила Лиру и выбралась наружу. Малкольм, волоча за собой рюкзак, последовал за ней. Снаружи дул злой ветер, и дождь лил ливмя.

– Туда, – сказал Азриэл и устремился прочь.

Вспышка молнии показала Малкольму огромное здание с куполом, каменные стены, башни и верхушки деревьев.

– Это что… – начала Элис и замолчала.

– Оксфорд? Да, кажется, Рэдклифф-сквер…

Лорд Азриэл ждал их у входа в узкий переулок, озаренный мигающим газовым фонарем; его черные волосы блестели, будто каменные. Все вокруг ярко сверкало от влаги.

– Дайте, я возьму ребенка, – сказал он.

Элис осторожно подала ему Лиру. Деймон лорда, могучая снежная леопардиха, захотела посмотреть на девочку, и тот опустился на корточки, чтобы ее морда оказалась вровень со спящим младенцем. Малкольм неуклюже передвинул на плече рюкзак… и тут ему в голову пришла мысль. Он ведь так и не отдал тогда Лире игрушку, которую сделал, но, возможно, теперь…

– Это Иордан-колледж? – спросил он.

– Он самый. Пошли.

Лорд Азриэл быстро зашагал по переулку и примерно через сотню ярдов, вынув из кармана ключ, отпер дверцу в стене справа.

Элис и Малкольм последовали за ним в большой сад, с двух сторон окаймленный зданиями. Высокие готические окна одного из них светились; Малкольм заметил, что внутри тянутся целые полки древних книг. Лорд Азриэл направился прямиком в угол сада и вошел в узкий коридор, озаренный, как и тот, что снаружи, мигающим желтым фонарем на стене.

Он остановился у больших дверей с двумя красивыми эркерными окнами по сторонам и постучал решительно и громко. Малкольм, не обращая внимания на сильную боль в левой руке, полез в рюкзак и нашарил на дне алетиометр, обернутый в черный бархат. Когда он вытащил инструмент наружу, покров спал, и золото сверкнуло в мутном свете.

– Что это? – спросил лорд Азриэл.

– Это подарок. Для нее, – сказал Малкольм и засунул алетиометр поглубже девочке в одеяльца.

В замке заворочался ключ, загремели засовы. Над головой оглушительно грянул гром. Дверь отворилась. На пороге показался джентльмен с лампой в руке, и в изумлении уставился на них.

– Азриэл? Неужели это вы? – воскликнул он. – Скорее, входите!

– Опустите лампу, Магистр. Вот сюда, на стол. Отлично.

– Да в чем де…

Когда Магистр обернулся к ним, Азриэл положил дитя ему на руки, прежде чем тот успел запротестовать.

– Secundum legem de refugio scholasticorum, protectionem tegimentumque huius collegii pro filia mea Lyra nomine reposco[25], – сказал лорд Азриэл. – Позаботьтесь о ней.

– Убежище в колледже? Для ребенка?!

– Для моей дочери Лиры, как я и сказал.

– Но она не ученый!

– Значит, вам придется сделать из нее ученого. Что еще остается?

– А эти двое?

– Берегите их, как зеницу ока, – сказал лорд Азриэл и ушел.

Малкольм больше не мог стоять на ногах. Элис подхватила его и уложила на турецкий ковер.

Магистр захлопнул дверь.

В воцарившейся тишине тихо заплакала Лира.

Опустим паруса сегодня с миром;

Вот берег; здесь корабль причалит наш;

Высаживаться время пассажирам;

Покой – необходимость, а не блажь;

А мы пока починим такелаж

И снова отплывем, взыскуя цели,

Которой предан верный экипаж;

Когда бы вдалеке, минуя мели,

Предела нового достигнуть мы сумели![26]

Продолжение следует.

Примечания

1

Луис Макнис (1907–1963) – английский поэт ирландского происхождения.

2

Порт-Медоу – большой луг на берегу Темзы, к северо-западу от Оксфорда, с древних времен служивший пастбищем общественного пользования.

3

В исторической реальности от аббатства Годстоу сохранились только развалины. Этот женский монастырь, построенный в первой трети XII столетия, прекратил свое существование в 30-е годы XVI века, при Генрихе VIII, упразднившем монастыри по всей Англии.

4

Улверкот (Уолверкот) – деревушка на берегу Темзы, приблизительно в 5 км к северо-западу от центра Оксфорда и к северу от Порт-Медоу.

5

В исторической реальности монастырь Годстоу тоже был связан с именем Розамунды, но не святой: в церкви этого аббатства была похоронена знаменитая красавица Розамунда Клиффорд (ум. ок. 1176), возлюбленная короля Генриха II. Позднее ее останки перенесли из церкви на монастырское кладбище, сильно пострадавшее при разорении монастыря в XVI веке; до наших дней могила не сохранилась.

6

Хозяин обедает здесь (фр.).

7

Иерихон (Джерико) – исторический пригород Оксфорда, названный в честь библейского города и расположенный на берегу Оксфордского канала, за пределами старой городской стены. В прошлом здесь останавливались на ночлег путники, добравшиеся до Оксфорда поздно вечером, когда городские ворота уже были закрыты. Поэтому в Иерихоне появилось много гостиниц, трактиров и лавок. Кроме того, именно здесь находится крупнейшее в мире университетское издательство – «Оксфорд Юниверсити Пресс», возникшее на месте старинной книгопечатни, которая действовала с конца XV века. В начале XIX века в Иерихоне построили крупный сталеплавильный завод, который назывался «Орел».

8

Имеется в виду церковь святого Варнавы, относительно молодая, но построенная в стиле римской базилики и с высокой, квадратной в плане колокольней, напоминающей итальянскую кампанилью.

9

Фалинь – трос на носу или на корме шлюпки, которым ее привязывают к судну или к пристани.

10

Пьяцца (ит.), здесь – небольшая рыночная площадь.

11

Фатом, или морская сажень, – единица длины, принятая в морском деле и равная 6 футам (около 1,85 м).

12

В античных и средневековых легендах грифоны фигурируют как стражи золотых месторождений и кладов.

13

Национальная библиотека (фр.).

14

Уитемский лес – лесистая местность к западу от деревни Уитем, стоящей на берегу одного из притоков Темзы, примерно в 5 км к северо-западу от центра Оксфорда.

15

Строки из англиканского церковного гимна, написанного Джоном Мильтоном (1608–1674) на основе 135-го псалма.

16

Хабеас корпус акт, от латинской фразы «habeas corpus ad subjiciendum» – «ты должен доставить (в суд) личность (corpus, букв. «тело») заключенного», – законодательный акт, принятый парламентом Англии в 1679 году и в реальном мире действующий в Великобритании до сих пор. Хабеас корпус акт обеспечивает право требовать доставки задержанного или заключенного в суд для проверки оснований лишения свободы и, таким образом, защищает неприкосновенность личности.

17

«Барсук» («Badger») – продукция пивоварни «Холл и Вудхаус», основанной в 1777 году в графстве Дорсет. ИСЭ (IPA) – «Индийский светлый эль», крепкое светлое пиво с большим количеством хмеля, изначально предназначалось для экспорта в британские колонии.

18

Пант – длинная плоскодонная лодка, на которой плавают, отталкиваясь шестом от дна. Широко распространена в Оксфордшире.

19

Непромокаемая клеенчатая шляпа.

20

Строки из англиканского церковного гимна, написанного Робертом Грантом (1780–1838) по мотивам нескольких псалмов.

21

Бинси – деревня на берегу Темзы, напротив Порт-Медоу, примерно в 2,5 км к северо-западу от центра Оксфорда и примерно в 1,5 км – от Годстоу.

22

Германский океан – старинное название Северного моря.

23

Чилтерн-хилс – возвышенность в Юго-Восточной Англии, частично расположенная на территории Оксфордшира; состоит из лесистых холмов, перемежающихся долинами.

24

Хенли-на-Темзе – исторический рыночный городок в Оксфордшире, в 37 км к юго-востоку от Оксфорда.

25

«По закону об убежище для ученых я требую, чтобы этот колледж предоставил моей дочери, именуемой Лира, защиту и кров» (лат.).

26

Эдмунд Спенсер, «Королева фей», I.12.42, пер. В. Микушевича.

Content

Филип Пулман
Книга пыли. Прекрасная дикарка

Часть первая. «Форель»

Глава 1. Зал-на-террасе

Глава 2. Желудь

Глава 3. Лира

Глава 4. Уппсала

Глава 5. Ученая дама

Глава 6. Стекольные гвозди

Глава 7. Слишком рано

Глава 8. Лига Святого Александра

Глава 9. Против часовой стрелки

Глава 10. Лорд Азриэл

Глава 11. Защита окружающей среды

Глава 12. Элис заговорила

Глава 13. Болонский инструмент

Глава 14. Леди с обезьяной

Глава 15. Садовый сарай

Часть вторая. Потоп

Глава 16. Аптека

Глава 17. Башня паломников

Глава 18. Лорд душегуб

Глава 19. Браконьер

Глава 20. Сестры святого послушания

Глава 21. Зачарованный остров

Глава 22. Смола

Глава 23. Древние

Глава 24. Мавзолей

Глава 25. Тихая гавань

Примечания