Федорцов Игорь

ДОЖДЬ В ПОЛЫННОЙ ПУСТОШИ

«Вы проживете ту жизнь, которую выберете, и в той шкуре, какую напялите.»

Марбас, губернатор.

Пролог

«…У амбронов долин Западного Баррика, существует суеверие — не окликивать неизвестного, даже угрожай тому смертельная опасность или путь его неверен. Не позовут они и друг друга, пусть увидят брата или отца своего, или еще какого родственника, или хорошего знакомого. Не подают голосов о помощи, заблудившись в лесу. Молчат, потеряв дорогу в снежную метель. Объясняют поведение не замысловато. Никогда не знаешь, кто в действительности ответит на призыв. По обычаям старины, в их селениях нет колодцев, и воду они берут из реки, ручья или озера. Избегают пещер, заброшенных городов, сторонятся старых скудельниц[1], коих по округе великое множество. Прежде чем открыть дверь в собственном доме, войти ли выйти, произносят громко: „Не прошен, не входи“, обращаясь неведомо к кому. Закончив трапезу не оставят на столе еды, будь то капля или крошка из съестного, ненароком приветить Незваного.»

Неизвестный автор. «Orbis terrarium.»

* * *

За день солнце не согрело весенний лес. Стыло и сыро. Воздух пропитан запахом еловой хвои и льда потаенных родников. Паломник, кутаясь в ветхий плащик с фестонами, тоскливо смотрел на могильный холм и воткнутый в изножье неотесанный сучковатый кол, с волчьим пустоглазым черепом в навершии. Кто-то, упокоив бренное тело, озаботился водрузить над могилой языческий символ.

— Из тлена явившись, в тлен вернешься…, — непослушные от холода руки выдернули из веревочного пояска прядку и пустили по ветру. — Надеюсь, прибываешь ты у небесного престола не в смятении духовном, но в покаянии. Спор наш закончен до срока. Истина высока, но смерть выше всяких истин.

Паломник склонился. Не чудо ли? Крохотный одуванчик, желтая пуговка, пробился из-под мерзлых комьев земли. Вспомнилась давняя обида. Неизжитая, саднящая занозой в сердце.

— Эх-эх-эх! Сволочью ты был, брат Эйгер. Изрядной сволочью. Ни должной веры в тебе, ни должного рвения веру защищать. От того и кол осиновый в память о твоем пребывании в земной юдоли. И ничего более. Ничего…

Прочесть молитву не поворачивался язык. Душа не преисполнилась скорбью о почившем соратнике, очи не застило тоской-печалью. Паломник глянул в свинцовые выси. Не сподобятся ли оросить жалкой влагой место упокоения раба божьего Эйгера? Нет, не обронят и малой слезинки.

— Сказывают у браттов, — и не вздох и не насмешка, — есть обычай, мочиться на могилы…

Прошлогодняя трава шелестом выдала присутствие постороннего, и паломник запоздало повернулся. В изумлении вскрикнул.

— Эйгер?!!

— Я, брат Дерек. Я!

Тяжелый сук с широким замахом ударил в висок. Хрустнули, крошась кости, смешались кровь и мозг, вывалился глаз. Дерек не упал, отлетел, широко раскинув руки сгрести в охапку высокое небо.

«Ангелов небесных объяти,» — повеселился воскресший покойник. Выглядел он крепко, двигался быстро.

— Очень помогла нам твоя вера, принцепс[2]. Вся она под такими вот холмиками лежит. Ни братства, ни великой идеи не осталось. Канули в лету… Никудышный ты оказался пастырь стаду своему. Звал за собой, дороги не ведая. Слепым вел незрячих.

Эйгер присел обыскать тело. Деньги? Какие у нищего паломника деньги? Не они нужны ему вовсе.

Под складками одежды нашелся тяжелый медальон — с узкой прорезью буро-красный камень, в вороненой оправе. Длинную, перевитого золота цепочку, оборвал. Не надобна.

— Все равно не знал, что с ним делать. А может, знал, но трусил.

Наклонился за одуванчиком. Выдрал с хилым корешком и швырнул Дереку. Крошки земли попали на впалую щеку, в сетку синих венок.

— Извини, спешу.

Уже ныряя под еловые ветки, Эйгер расхохотался.

— Надо же… Обоссать меня хотел!

Смех помешал услышать хруст валежины, когда наблюдатель разыгравшейся трагедии по неосторожности оступился. Последовавший хрусту сухой плевок изжеванной хвоинки означал вовсе не досаду и негодование, но умеренное любопытство.

* * *

В Унгрии, убейся, не отыщешь приличных шинков и постоялых дворов. Строят коряво, доглядывают плохо. В них полно безносых от дурной болезни шлюх; лихого люда с рваными ноздрями; странников, прячущих под повязками срезанные клейма каторжников. В ином хлеву чище, светлей и уютней, чем на гостевом подворье. Но как-то выкручиваются, привечают путников и чужестранцев и не заморачиваются на дурную славу. А не любо и морду воротишь, вон он бог, а вот порог, облако — крыша, поле — кровать. Никто силком не держит, катись на все четыре стороны!

Появление тринитария[3] вызвало у шинкаря некоторую растерянность. В недоумении глянул в открытую дверь кухни. Скудное на тепло светило обозначило межень[4]. Не пристало скитальцам в таких местах, в такое время присутствовать. Не случилось ли худого в миру?

— Что привело святого брата под мой кров? — заегозил шинкарь.

Святости в госте, что в пегой свинье учености. Грязен, зарощ, левый глаз бел. Не бельмом закрыт — сварен в пыточной каленым железом.

В рвении приветить, освободить тринитарию пройти, хозяин наградил пинком забредшую в зал зачуханную собачонку. Пес недовольно визгнул, но не оставил подбирать осклизлую блевотину. Трясся и давился от голода.

— Не тревожься, саин[5]. Я лишь обогреюсь и отдохну.

Неуютно не только шинкарю. Ни с чего заспешил крестьянин, более часа цедивший из кружки хмельную выходившую брагу. Быстро выглыкал остатки, наскоро навернул онучи, вбил ноги в сапоги и ушел, бурча под нос, явно не молитвы. Нет в молитвослове упоминания «одноглазого козла». Но к словам ли в сердцах сказанным цепляться? Другое сомнительно. Вставал ли ругатель когда-нибудь за плуг? Засеивал ли пашню? Мог ли подобающе обиходить худобу[6]? Справить и починить упряжь? Ответы крестьянин унес с собой. Да и кому в шинке дело до чьих-то там ответов?

Следом пахарю поднялись игроки в кости. У обоих глазенки, что колосья на ветру — туда-сюда, туда-сюда. На запястьях браслеты шрамов. Не от кандалов ли? Не колодок ли каторжных? Свернув скоренько забаву, разделили без спора и дрязг деньги с кона и за дверь. Ни хозяину прощай, ни образам поклона.

Музыкант-побирушка, мурлыкавший…

Жан был наедине с подругой милой…

Узрев его орудие труда,

Подруга всполошилась: «Ах, беда!

Ну и махина, Господи помилуй!

В живых мне не остаться никогда!»

Попридержав тревог первопричину,

Жан с милой не спеша повел игру,

Орудие вогнав наполовину.

«Жан, глубже! Ничего, что мир покину:

Ведь все равно когда-нибудь помру…*»

…заткнулся, отставил инструмент в сторону. Но его беспокойные пальцы продолжали барабанить ритм прилипчивой мелодии.

Эйгер облюбовал себе местечко. Окошко, с мутным загаженным мухами стеклом, едва пропускало солнце. Белесое пятно лежало на столешнице, слабо грея черное дерево.

— Не найдется ли перо и бумага, саин? — обратился Эйгер к мявшемуся хозяину.

— Должны быть, — нехотя отозвался тот. Сам грамоте обучен, оттого и здоровое недоверие к грамотеям.

— Подай. Я оплачу.

— Как можно, святой брат! — изобразил обиду шинкарь. Уж лучше бы и не пытался.

— Мух с чернильницы вытряхни, — напутствовал показное рвение тринитарий.

Испрашиваемое подали и тыркнув перо в чернила, он начал скоро писать. Строки ложились размашисто и чисто, без запинок и клякс. Рука, ведомая вдохновением, не знала устали. Все что изложит, обдумано загодя и многократно.

— Сколько за доставку в Лабур? — не оторваться Эйгеру. Очень уж здорово выходило. Не испортить бы. Усердием.

— До ратуши полгроша, а если конкретно кому-то, по договоренности.

Тринитарий цокнул — дорого просят, барышники. Ни совесть, ни заповеди им не указ.

Деревенька, кажется Вожес — указатель на въезде залеплен грязью, Эйгеру не глянулась. Улочки сплошное болото, мостки погнили, солома на многих крышах сопрела, хозяйства скудны. Три воза его обогнали, и никто не вызвался подвезти. Местный поп, от великого ли ума? согнав человек двадцать народу, под молитву и ругань, распугивая гусей и уток, засучив рукава новенькой рясы, топил в пруду молодую ведьму, намотав на кулак её черную косу. Чернокнижница по-волчьи выла, царапалась и вырывалась. Справиться с ней не помогали ни усилия взапревшего праведника, ни распевное «Отче Святый». Но доброхоты уже тащили багры и «чуху» — дубовую колотушку бить сваи.

Выбор шинка неслучаен — выше по улице почище и посветлей, а кухню учуешь с улицы. Но на вывеске «Сома и Щуки», красным, выделен знак почты пфальца[7]. Здесь оставляли или лично вручали почтарю, переправить послание в ближайший город.

— У вас очень утомленный вид, святой брат, — служанка быстренько выставила кружку с разноса. — Не побрезгуйте, угоститесь. Мед с водой.

— Благодарю, хозяюшка, — польстил Эйгер. Гадать не надо, какому месту она хозяйка, в какое время суток и скольким за ночь.

Женщина засуетилась, поочередно протирая столы и собирая крошки. Шугнула мухоту, ловко хлопая тряпкой назойливых тварей.

Сворачивая письмо, тринитарий проводил обслугу прилипчивым взглядом. Собственно, глядеть особо не на что. Костлява.

«Тебе ли капыситься,» — попенял Эйгер на собственную привередливость.

Многое… Многое упущено безвозвратно. По преданию Ордена вселенской анафеме, год провел в пыточных инквизиции зелаторов[8]. Где не то что каждое слово, каждый крик и выдох под запись и при свидетелях. По завершению следствия — десять лет в монастырском узилище, на воде и хлебе, раскаяться и искупить гордыню. Десять лет в каменном мешке с крепкой решеткой над головой. Бесконечные десять лет… Осенью затяжные ливни наполняли яму по колено. От сырости на коже ковром высыпали чирьи. Невозможно ни сидеть, ни лежать, ни шевельнуться. Зимой, завывающие вьюги надували в углы саженные сугробы. Спасался, забиваясь под лежак, стискивал челюсти не клацать зубами. Долгие морозы выстужали дерево до малиновых звонов, камень до мельничного хруста, металл до хрупкости скорлупы. Хлеб не разгрызть, не отогревши на теле. Прижимая горбушку к груди, плакал что родитель над больным чадом. Затеплить воду, разбавлял мочой. Весной дожди, дожди, дожди. Выматывающие, немилосердные. И опять сырость, чирьи и гнойники. Летом приходилось легче, сытней. Соскребал и ел мох с каменной кладки, а с древес сгрызал, как собака сгрызает мясо с кости. Ловил насекомых — сортирных мух, любопытных стрекоз, беззаботных мотыльков и майских жуков. Пчелы и шмели почитал за лакомство. Не упускал случайных ящерок, скрадывал мышей. До сих пор памятен пыльный вкус серых шкурок, хруст косточек и коготков, кислинка кишок и сладость крови. Благодетельствовала и братия. Могли не кормить несколько дней, а потом, привязав к веревке свежеиспеченную краюху, играться с ним, как с неразумным котенком. За ломоть, помакнутый в духмяное конопляное масло, посыпанный солью и толченым чесноком, заставляли петь псалмы, хулить бога и мастурбировать. И он пел до хрипоты, до полного безголосия. Хулил последними словам, коих не награждают ни врагов, ни потаскух. Придавался рукоблудию без стыда и стеснения, роняя семя на землю. В другой раз искушали, предлагая отмыть и накормить от пуза, в обмен за зрячий глаз. Он соглашался. Сам бы его выдрал, так хотелось жрать. В иссушающий зной, продержав без воды неделю, лили хилой струйкой стухшую жижу, в его жадно раскрытый рот. Могли окатить нечистотами из выгребной ямы, обсыпать золой и сажей из печи. Одно время наповадились пригонять из деревни баб и раскорячив, садить на решетку. Открытый взору женский срам будил неутолимое желание выплеснуть из себя остатки жизни, хотеть возродиться в другое время, в другом пространстве, в иной предначертаности судьбы…

Не околеть в яме стоило трудов. И мужества. Не поддаться лечь, отрешиться от всего и закрыв глаза, дождаться смерти. Или помочь себе уйти, как это проделали другие…

Араин перегрыз вены и умер счастливчиком, досыта наглотавшись собственной крови.

Войс разбил голову о стену. Этому счастья еще больше. Раз! и пред Небесным престолом.

Саргаф распустил рубаху на ленты и свил веревку удавиться. Распевая псалом: «На днях моих печать грехов!», руками затянул на шее петлю. Не доставал до решетки прицепить.

Бывшему рипьеру* преданного, оклеветанного и оплеванного клиром и властью Ордена Крестильного Огня, не достойно подобным образом завершить бренный путь. Но положа руку на сердце, тогда он меньше всего думал о достоинстве. Жить хотелось. Молодым умирать тяжко.

«Все что нас не сломает, сделает крепче.»

Умник, изрекший мудрость, явно не сиживал в монастырской тюрьме и дня.

По весне высокий паводок затопил яму, наполнив до краев жидкой грязью, мусором и древесным корьем. Ему вынуждено сменили место пребывания. Казематы монастыря отличались лишь защищенностью от непогоды. Но в них ничтожно света и воздуха. Тело гнило, покрывалось струпьями и незаживающими язвами. Кормежку, если не успел, сжирали крысы. Тощие, глазастые, похожие на призраков. Часто грызуны составляли ему компанию за трапезой, подбирая, а то и выхватывая слипшиеся куски каши из посуды или слабых рук.

Всему есть предел. И если дух прибывал непоколебимым, тело сдалось. Никогда не болел, а тут слег, с затаенной грустью осмысливая приближение последнего часа. Беспокойные серые приятели обглодали ему пальцы на ноге. Гнать бесполезно. Зло пищали и царапались. Он и не противился. Хоть кому-то сделается хорошо от того что сдохнет.

В Светлое Воскресение, древний как мир монах-грамматик*, приполз по стенке исповедовать умирающего. Подсел рядом. От старца воняло кислым и ссаньем.

— Всякий, будь то заблудший или праведный, достоин сострадания. Я буду держать тебя за руку…

Ответил ему на староэгльском, протестуя грубостью против скорой смерти.

— Подержи меня лучше за х…, старый пидор.

— Ты знаешь прежний эгле? — подивился монах. На отказ и оскорбление не обиделся. Мирское сие — собирать обиды. Мысленно он давно оставил живых их заботам.

Сейчас Эйгер прекрасно понимал грамматика. Жизнь бессмысленна не отрешенностью от праведных дел, а несостоятельностью грешить. Грех, вот что придает смысл существованию и значимость поступкам. Старый монах пребывал в безгреховной немощности. Фактически умер, не умерев.

— Достаточно прочитать Канон Веры и пересказать.

Поворотный момент. Неожиданный и, что скрывать, приятный. Из казематов — в киновий. Заковали в ножные кандалы и определили в библиотеку.

Последующие пять лет, в послушании, приводил в порядок книжное собрание. Многие из раритетов некогда принадлежали опальному Ордену Крестильного Огня.

Его труд был никому не нужен. Его знания эгле остались не востребованы. Будущее зависло не от образованности и усердия, а сговорчивости и доступности задницы монастырской братии. Упрямство грозило скорым возвращение в яму. В яму он не хотел.

Оправившись телесно, разлагался изнутри, завидуя мертвецам. И вот когда уже ничего не осталось ни в душе, ни за душой, и души-то самой щепоть праха — снизошло ему. Иногда судьба отберет многое, почти все, но случается, спохватится и отдарится стократно. Почему она попалась ему, тощенькая книжица в погрызенной мышами обложке? Почему догадался её открыть? Почему не отложил на потом, а прочитал? Ответов Эйгер не доискивался ни тогда, ни позже. Он обрел цель. Простую и понятную. И цель эта принадлежала ему одному и предназначалась для него одного. И все что сделает, сделает не ради высоких идеалов, торжества справедливости или спасения заблудших душ, а для себя. Вернет отнятое сторицей. Его жизнь легко и беспрепятственно наполнилась новым смыслом, а старые идеалы окончательно обратились в тлен.

Устроить пожар в киновие раз плюнуть. Запертая братия не смогла выбраться. Пока выжившие разгребали угли пепелища и отправляли погребальный обряд, он уже был за пятьдесят верст от монастыря…

Во дворе шум, ругань и отборная матерщина, чем поголовно славились служащие доставки посланий. Своего рода гильдийская особенность.

— Овса сыпани, а не половы. Проверю. И воды свежей подай. Да не кобыле! Мне, умыться! Буду я тебе в бочке плескаться. Да, я благородная харя. А ты, корова стельная, не знала? Еще какая благородная. Лей! Живо, сказано!

Почтарь умывался, фыркал громче кобылы хрупавшей овсом, и переругивался со всем светом. Назубатившись, изволил войти.

— Сей момент, саин! — крикнул с кухни шинкарь, набирая на разнос тарелок и кружек.

Прежде чем, служивый принялся за еду, Эйгер подал свернутое послание, помеченное знаком, сцепленных мечей в виде «W» и заплатил деньги.

— К завтрему доставлю, — железно пообещал почтарь. Тринитарий не тот человек с кем можно толочь языком пустоту. Опять же знак.

— Помогай, Господь! — наложил Эйгер троеперстное[9] благословление на примолкшего матерщинника.

Так и не притронувшись к питью, вышел на улицу, глубоко вдохнув свежий воздух. Если хочешь успеха в начинаниях, все случайности, все повороты событий, желательные и нежелательные, надо предусмотреть и подготовиться. Этим Эйгер и занимался последние два года.

* * *

Зал дурно освещен. На стене горит факел, на столе свеча. Бедность теней, скудность обстановки и холод камня. Дыхание выбрасывает пар. За окном вой и улюлюканье. Пойманному браконьеру ломают коленные суставы тяжелым дубовым молотом.

Нид аф Поллак, по прозвищу Куцепалый, зябко потер руки, прикрывая от посетителя покалеченную левую ладонь правой. Глядел недружелюбно. Церковь велит с открытым сердцем привечать святых людей. Впрочем, вешать их также не запрещает.

— Чего ты хочешь? Денег? Милостыню подают на паперти. Это не здесь. Голоден? Зайди на кухню. Объедков полно, собак не кормили. Разут? Раздет? Обратись к лекарю, в покойницкую. Одежек предостаточно, расстарается. Ищешь правосудия? В Приграничье? Закон за тридцать верст. В Архе и тамошнего бальи[10]. Нуждаешься в пристанище? В Монтре богадельня для прокаженных, — и опять трет и прячет руку.

За долгие годы не отвык стесняться увечья, полученного не в бою и не в схватке с диким зверем. Безымянный палец ему отхватил старший брат, торопясь заполучить понравившееся кольцо. Безделица не проходила через распухший сустав фаланги.

— Ни о чем подобном я не упоминал, — сохранял полное спокойствие тринитарий.

— Тогда зачем пришел? — раздражение не сделало, рябое, в оспинах, лицо Поллака привлекательней. — Не отнимай моего времени.

— Зачем? — вопрос можно и опустить, но Эйгер переспросил, потянуть время. — Помочь.

Прозвучало легко. Выдохом.

— В чем? И чем? — Поллак нервно задвигал желваками. Заныло под сердцем. Месяц не срок исцелиться в утрате. Да и придет ли оно, исцеление? — Или говори внятно, или убирайся!

Тринитарий ему не нравился. Бывает такое, невзлюбишь человека с первого взгляда и слова. Вроде и не за что, а невзлюбишь. Слишком самоуверен, для во всем покорного воле небес. Слишком много самолюбия, для преданного сердцем истовому служению церкви. И слишком мало земного… Не воняет, пострижен, ухожен. И вообще, похож на новенький штивер[11]… Пояс дурацкий с дурацкими кармашками нацепил. Зачем он тринитарию? Что складывать? Вшей? Но глядя на него, не скажешь, что завшивел.

Метания маркграфа потешили Эйгера. Грозный Поллак нищих недолюбливал. Случалось, травил псами, сек на конюшне, морил в яме. Не больно цацкался и с поповским сословием.

— Ваш сын, саин…

— Что мой сын? — вскинулся Куцепалый. — Он в порядке? Ты его видел? — покалеченная рука хлопнула по столу. — Где? Когда?

— Все мы живем надеждою, — смирен и глух голос Эйгера.

Глух — да, но смирен ли? Проклятый нищий!

— Мне не нужны надежды, мне нужен мой сын! Можешь сказать, что с ним?

— Он мертв, — не посочувствовал Эйгер. В конце концов, он здесь не за этим. Сочувствовать маркграфу.

— Мертв? — так обыденно. Вроде речь идет о ком-то постороннем, а не Колине аф Поллаке. — Тебе доподлинно известно о его гибели? От кого? — маркграф едва усидел не подхватиться из-за стола.

— Сами сказали, вам не нужны надежды. Их нет у меня для вас.

— А что тогда есть?

— Правда. Горькая. Как и всякая правда.

Знать её тяжело, слышать из праздных чужих уст тяжелее стократно.

— И в чем же твоя помощь? В молитвах? Их произнесено достаточно. В бдениях перед иконами? Моя жена провела не одну бессонную ночь, на коленях моля Всевышнего вернуть ей мальчишку. Ты можешь больше? Сотворишь чудо? Укажешь где искать и найти? Хотя бы…

«Тело», — полыхнуло в сердце, но промолчал язык. Поллак даже куснул его — не смей!

— Человеку не отпущено деяние Всевышнего.

— Какое именно?

— Даровать воскрешение.

— Отнимаешь мое время! — обвинил маркграф.

— Я могу помочь, — Эйгер склонился, но продолжал. — Через четыре месяца вашему сыну исполнилось бы семнадцать. Его призвали бы служить.

— С чего пфальцу, — Поллак не уследил усмешку тринитария, — призывать Колина? Хватит службы и в Мюнце.

— Дело не в Колине, а в вас. Вы не поддержали Оттона, когда он управлялся с мятежом.

— Еще один вздумал меня учить! За рекой — братты! Полчища охочих до грабежа и насилия дикарей. Готовых в любой момент вторгнуться в пределы Унгрии. Я не мог снять людей с границы в угоду Лашу.

— Только-то пфальцу забот о Мюнце, и каких-то дикарях с границы, когда во владениях пылает мятеж? Перебей братты всю округу, перережь глотки от старца до младенца, не оставь камня на камне от замков и городков, это меньше бы задело Оттона, чем не оказание ему помощи. А он ведь ждал.

«Трусил и трясся, сучий потрох!» — единая, но не объединяющая мысль. Цену Оттону аф Лашу знали оба.

— Я выполнял свой долг.

— Перед кем? Король Редр три года как мертв. Унгрия больше не самостоятельна. Не суверенна.

— И только поэтому мне следовало оставить рубежи без охраны и присоединиться к Оттону? Помогать отлавливать мятежных шатиленов[12], не желающих признавать его права? А потом поддерживать за локоток, шлепать королевскую печать на смертные приговоры?

— Под каким углом смотреть, марк[13], — тон и обращение Эйгера изменились. — Фактически шатилены выступили не против Оттона, а против короля Моффета. Улавливаешь разницу? Сидя у себя в берлоге, ты упустил три важных момента. Унгрия теперь жалкая провинция Великого королевства Эгль… Все отдано на откуп Оттону аф Лашу… Тебя не ахти, как жаловали при прежнем дворе…

«Дикарь, каких поискать,» — это между слов…

— …а сейчас и подавно не пожалуют.

— Скажи мне неизвестное!

— Сколько одинаковых песчинок в часах на столе?

— О чем ты?

— Так сколько?

— Все!

— Ошибаешься. Практически не одной. А сколько таких на берегу Взморья?

— Откуда я знаю?

— Одна из сотен миллионов.

— Ты безумен, поп?

— Не более остальные. Твой сын… Я найду замену.

— Мне? Замену? Моего? Сына?

— Не тебе. Оттону. Предъявишь его, как предъявляют золото, доказать платежеспособность. Ведь кредиторам неважно откуда деньги. Одолжены, накоплены или украдены. Они есть и этого достаточно.

— Предлагаешь подлог? Обман?

— А есть ли выбор? Тебе не доверят служить. А твой наследник не сможет служить по известным причинам. Пока пфальца сдерживает собственное слово. Оттон подтвердил все договоры с гербами[14], заключенные покойным королем. И твой в том числе. В котором прописано одно важное условие… Он и наследник… С тобой все ясно. Остается Колин аф Поллак. У Оттона очередь из поддержавших его, кому обязан титулом и положением. Он не настолько глуп растерять тех, кто поднимут за него меч, тех, кто укрепят его щит, и тех, кто продадут ему свою верность. Сторонников надо поощрить. Похвальная привычка для правителя. Как думаешь, упустит пфальц возможность облагодетельствовать одного из своих дружков? Он заберет у тебя фьеф, марк. Скорее, чем ты можешь представить.

— Я не мог бросить границу, — упирался Куцепалый.

— Повторяешься. Оттону плевать на границы Унгрии и на то, что в них заключено. А вот на что не плевать, у него под боком практически бесхозный Мюнц. Сто тысяч акров девственных лесов и лугов. Он бы захапал прямо сейчас. Но есть небольшая проблема. Колин аф Поллак, который по договору сменит отца. Должен. Марка не аллод. Её дают служить. Нет службы, нет кормления. Хороший меч найдет себе работу, но не за всякую расчет землицей. А у тебя жена и двое дочерей… Их надо выдавать замуж.

Можно презирать тринитария, растеребившего душевную рану, можно выгнать взашей, но это не отменит его правоты. Не пропади Колин на охоте, отслужил бы положенный срок и тогда Мюнц перешел в разряд аллодов, а так… Марка перейдет к другому.

— Сейчас Оттону отказаться от подтвержденных им обязательств, значит снова вызвать только-только задавленный мятеж. Но он вывернется.

— Есть еще Моффет.

— Не стал бы на то слишком рассчитывать. Король, не смотря на поражение в последней войне, игры с Суэксом и жмурки с Анхальтом, всецело устремлен за восток. Восток это свободное от цивилизации пространство. Это отменные пашни и будущие крестьянские наделы. Это новые шатилинии и фьефы. Это выход к новым торговым путям. К морю наконец! Восток перспективен. Что ему полунищая Унгрия? Братты не такая головная боль, потерять Моффету покой и сон. Для этого у него прикормлен Лаш, которому он даже сохранил королевские регалии. — Эйгер сделал шаг вперед. — В конце концов, варвары будут жечь ваши дома, и уводить в плен ваших людей. Будет литься ваша кровь. Моффету достаточно — Унгрия выплатила издержки на присоединение к Эглю и налоги, положенные в казну королевства. И устраивает — будет исправно платить впредь.

— Уходи, — сдерживал клокочущую ярость Куцепалый.

— Я понимаю…, — поклонился Эйгер. Не добившись видимого успеха, он отнюдь не впал в уныние. Маркграф еще не прочувствовал все нюансы ситуации в которую его загнала жизнь.

— Пошел прочь! Пошел прочь, пока я не крикнул охрану. Пошел прочь, пока не позвал псарей… Пошел прочь! Сколько раз мне повторить?

Эйгер мог бы заметить… напомнить Поллаку, с кем тот не сдержан в речах. Прошипеть в ухо змеей. Но к чему? Ему не нужны извинения маркграфа. Искренние или процеженный сквозь зубы. Ему нужен он сам. Нид аф Поллак. С потрохами.

— Я уйду, саин. Захочешь увидеться, я остановился у священника.

* * *

Беспрестанно лил дождь, сгоняя потоками грязь улиц, нечистоты подворотен и кровь с плах. Из-за непогоды Поллак сутки безвылазно проторчал в «Котелке». Столичные гостиницы столь же неприглядны, как и на периферии. За малым отличием. В них еще больше оборванцев, блудниц, бродяг, люда неопределенного рода-племени и тех, чье поприще предосудительно по закону. О нищих и говорить нечего. Их и раньше хватало, а после мятежа и вовсе — сверх всякой меры.

Ночью, под окном гостиничной комнаты, шумно зарезали шлюху. Поллак слышал с чего началось…

— Штивер гони! А нет, дырку в заборе пользуй!

…и чем закончилось…

— А как тебе такое! — предвестил удар сиплый голос.

… но не вмешался.

Труп пролежал до полудня, приманивая голодных бродячих собак, мух и крыс, которых не испугали непогода и холод. Тело забрали монахи. Схватив за руки за ноги, зашвырнули в перегруженную повозку, где среди мертвяков шевелился и вякал новорожденный.

Дождь унялся, но солнце не показалось. Бесцельное и долгое болтание по городу, самому не понятно зачем. Заглянул в собор Святого Гелли. В величественном пространстве сизый сумрак, пугливое эхо и бледные огоньки свечей. Поллак прошептал две строки «Взываю Отче» и остановился. Забыл слова?! Марк не по-доброму отметил, бог забыл его, он забыл бога. Вот только квиты ли? К вечеру, встретил старого знакомца, барона Олонэ, прибывавшего в счастливой поре медового месяца. Пятая женитьба. Молодожен доволен и полон надежд заполучить наследника. Куда ему их? Солить?

Два дня… Таким безрадостным и угрюмым Эсбро, столица Унгрии, маркграфу не помнилась. Неужели длань пфальца тяжелее королевской десницы?

«Может и не тяжелей, но согнет…», — признал Поллак новый порядок.

Прием состоялся в четверг, во второй половине. Принимали не во дворце пфальца и не сам Оттон, а в северной пристройке у рикордера[15]. Мрачная башня соперничала с настроениями Поллака. От встречи он хорошего не ждал.

— Должны понимать, марк, дознание по мятежу еще ведется и далеко от завершения. Саин Оттон лично присутствует на каждом заседании трибунала, — пояснял Аллен аф Гайд, втискивая грузное тело в кресло. Оно досталось от тщедушного предшественника, но не поменял. — Вам еще повезло.

И никаких уточнений, в чем именно заключалось везение. Не в том ли, что Конюшенный рынок уставлен вдоль и поперек виселицами? Рясно развешивать мятежников. В нарушение обычая и закона. Лечь под топор еще следовало заслужить. Чистосердечным раскаянием.

— Они пренебрегли присягой! Почему мне нельзя от нее отступиться? — визжал и брызгал слюной перепуганный Оттон. И ведь отступился. Одно из немногих доведенных им до конца деяний, когда следовало действовать строго обратно. Не простят. Но о том поздно беспокоиться и поздно что-либо исправлять.

— Вы прождали только три дня, — бубнил рикордер. — Шатилен Деммо ждет неделю, Ванд и того дольше.

Следует ли истолковать везение в таком ключе и Конюшенный рынок не причем? Но Поллаку собственно мало забот о названных персонах. С шатиленом он не знаком. С Вандом их пути пересекались дважды. И дважды они находились по разные стороны поля битвы.

— Можно было вызвать на более позднее время.

— Вас — нет.

Рикордер, чье крупное лицо напоминало плохой барельеф — ничего живого, нашарил в развале бумаг свиток.

— Если не знаете…

Откуда Поллаку знать столичные новости? Пока они окольно и с оказией доберутся до Мюнца, обретают статус прошлогодних.

— …король Моффет потребовал службы.

— Отряд уже отправлен, — удивился Куцепалый. Он лично отрядил в него своих лучших конных лучников. Щедрость еще аукнется. Граница не прощает слабых мест.

— Речь не о войне, — рикордер задумался на минуту. Зачем-то взял перо. Ни макнув, ни черкнув, бросил обратно. Оглянулся на маленький не прибранный столик, на засохший утрешний десерт. По объедкам ползали тараканы. Именно такова сегодня Унгрия… Патриотический вздох подавлен. Любимое отечество бесстыдно делили и дожирали мерзкие человеки-насекомые.

«Как он воспримет?» — пытался определить Гайд реакцию приглашенного на будущее известие.

Текст пересланной из Лабура бумаги, рикордер помнил дословно. Некто уведомлял — маркграф Нид аф Поллак и ландграф Беор аф Каас тайно сговорились о браке своих детей: Колина аф Поллака и Сэз аф Каас. С учетом непростой обстановки в пфальце, явная подготовка новой коалиции, направленной против законной власти. Эти двое… И двое ли? И даже если так, очень скоро соберут вокруг себя всех недовольных и недобитых. Совместно им запросто удастся вытащить трон пфальца из-под жопы Оттона. А что нет? Зачем тогда союз, коли не хотеть такого? Учитывая родню Кааса в соседнем Элате и политику короля Оффы, новый конфликт гарантирован со стопроцентной уверенностью. Но при любом раскладе, из связки проще убрать маркграфа Мюнца. Каас сейчас Лашу не по силам. И будет ли по силам когда — либо?

— Король Моффет просит отправить молодых людей из достойнейших фамилий, представлять Унгрию при Серебряном Дворе гранды[16] Сатеник.

Свиток в руках рикордера не королевский. Шнурок украшен малой печатью и только. Но что с того?

— Больше похоже на получение заложников, — выдержан Поллак. Тринитарий его предупреждал. Пфальц потребует службы. Лаш в своем полном праве.

— Представителей, — поправил рикордер. Спокойствие маркграфа, даже если оно только внешнее, Гайда не порадовало. Не получится ли, что здесь и сейчас он подтолкнет к новой междоусобице.

«Вот и посмотрим,» — рука дернулась наложить святое троеперстие. Воздержался. Хватило ума.

— …Указ, — рикордер протянул маркграфу свиток. — Ваш сын отправляется в столицу королевства, в Карлайр.

В Унгрии все еще воспринимали Эгль, как соседа, а не метрополию. Осознание что находишься на задворках мира, приходит нескоро и приживается долго. Поколениями. Если их конечно не выкашивать в битвах. Тогда быстрей.

«Значит в столицу…,» — перед глазами Куцепалого всплывал облик тринитария. Он не глядя забрал бумаги.

«Сдали нервы,» — прочитал Гайд сонм чувств, мелькнувших на лице маркграфа. Маленькая победа? Пожалуй. Очень трудно заключать брачный союз, когда претендент на руку прекрасной Сэз будет столь далеко.

— Моему сыну только шестнадцать.

«Я думал, не попытается», — облегченно вздохнул рикордер. На случай упорства на столе стоял колокольчик, по звонку которого в комнату войдет стража.

— Семнадцать через четыре месяца, — внес уточнение Гайд, подглядев в заготовленную справку, которую держал под рукой. — Ехать осенью.

«Как же так Поллак? Упустил из виду важное обстоятельство. Браки ранее восемнадцати разрешаются только с дозволения сюзерена. Оттон не даст его в любом случае, под любые гарантии. А то, что сынок окажется в Эгле свяжет тебе руки. Рискнешь наследником, марк? У Моффета все ходят по нитке. Или пошлешь Оттона подальше и ослушаешься? В любом случае, Каасу от союза с тобой становится мало толку, теряется Мюнц. А ландграф прогматик и еще какой!» — раздумывал рикордер. В пору, смеяться от радости. Но не весело. И не понятно почему.

«Они все рассчитали. Все!» — сердился Поллак на пфальца и Гайда. — «Лучше бы этот прохвост улыбался или скалился мне в лицо, чем вот так, бесчувственно говорить о Колине.»

— …Держать границу от браттов… нужен молодой… Я готовил себе смену.

«Зачем я это говорю? Кому? Для чего?» — сдержался не выдать эмоции маркграф.

Разговор разбередил недавнюю, незажившую рану невосполнимой потери. Вытерпеть боль — не признавать очевидное. Что он и делал.

— Разумно и предусмотрительно. И пока ваш сын отсутствует, вы ПРОДОЛЖИТЕ исполнять возложенные обязанности. Имеющиеся соображения вольны изложить на бумаге, — пояснил Гайд, — и подать на рассмотрение. Пфальц примет решение в кратчайший срок. Но думаю, вы не настолько самоуверенны, указывать сюзерену, где лучше использовать таланты подданных?

— Нет.

— Отлично. Каждому должно служить, согласно велению и с наибольшим рвением. Возникнут вопросы, обращайтесь к указу. В нем все разжевано. Еще что-то, с удовольствием помогу или поспособствую помощи.

Поллак вспомнил площадь. Частые ряды виселиц.

— Скольких отправите?

— Компанию вашему сыну составит баронесса Янамари аф Аранко.

«Бедная девочка», — пожалел Поллак названную. Барон Аранко висел во втором ряду от Дозорной Башни, на Конюшенном рынке.

* * *

Капралишка замковой стражи, без стука ввалился в домишко священника и, набычившись, прошевелил усами.

— Кличуть, ваша святость. Идемтя.

Ни должного уважения, ни обычной робости, ни заискивающей заинтересованности. Святые братья ближе к богу остальных смертных. Молить за грешные души и пропащие головы.

«Из-за кухарки,» — предположил Эйгер истоки неподобающего к нему отношения.

Мосластая курва не вылезала из его кровати все истекшие ночи. Особенно её возбуждал незрячий глаз. Вылизывая, впадала в полное неистовство. Захлебывающиеся вопли мокрощелой давалки сравнимы разве что с воплями слуги, уличенного в краже. Бездельнику влили в пригоршни расплавленного свинца. Результат слышали за пять верст.

Провели коротким путем, не через приемную палату и длинный жилой этаж, а по лестницам бокового хода и темными короткими коридорами, в которых грязь, рухлядь, мышиный помет и безмолвные приведения слуг.

«Уж не обратно ли в кутузку?» — усмехался Эйгер своим страхам. Страхам ли? После монастырской ямы — волнениям.

Привычно плохое освещение. В настенном рожке коптит факел. Не часто расставлены шандалы. Достаточно прохладно. В зев камина сложены поленья, но не зажжены. Скоро вовсю загуляет весна и обитатели замка в ожидании прихода настоящего тепла. Сквозняк метет по полу сор перепрелой соломы, дергает не снятую паутину и двигает тени.

«Сюда меня не пускали,» — оглядывал тринитарий место повторной аудиенции.

Сгнившие от сырости и древности подоконники. Оконные рамы не в лучшем состоянии. Межэтажная балка укреплена накладкой. Надолго ли? Угол здания просел и растрескался. Очевидно финансы не сильная стороны Нида аф Поллака. Выжимать деньги из подданных, талант, каким владелец Мюнца не наделен. Впрочем, стоит ли его в том упрекать? В марке живут вольные люди, прельщенные, прежде всего, отсутствием большинства королевских и местных налогов, задобренные неисчислимым множеством послаблений, свобод и привилегий, другим не доступным. Надо же чем-то уравновешивать постоянную и близкую опасность. Еженощную и ежечасную. Братты сразу за границей, мелководной Пшешкой. Беспокойные соседи не дадут забыться ни в праздники, ни в будни.

Властитель Мюнца расположился за пустым столом. Ни бумаги, ни тарелки, ни кружки. Навстречу не поднялся и приветствие опустил. За истекшее время отношения к тринитарию не переменил.

— Я согласен, — коротко заявил Поллак, едва Эйгер миновал середину зала. По замыслу слова служили сигналом остановиться, и внимать с расстояния, но тринитарий знак проигнорировал.

Маркграф не один. Позади него, за спинкой кресла, хоронилась женщина, в строгом котарди без всяких украшений. Голову покрывал вимпл, скрепленный не лентой, а обручем простого серебра. Жена Куцепалого могла усложнить беседу. Эйгер не любил когда в дела мужчин впутывался противоположный пол, но сейчас не он определял, кому присутствовать при разговоре.

«Его поимели в Эсбро,» — верно определил тринитарий причины перемен в Поллаке. Маркграф осунулся и еще больше помрачнел. — «Гордым и честным хорошо красоваться на поле сечи, когда все и вся на виду. В закулисной борьбе такое неуместно. Бит будешь.»

— Почту за честь оказаться полезным, — обошелся Эйгер без признательного поклона. Не очень кланялся и расшаркивался при прошлой встрече, в нынешнюю зачем?

— Есть ли в том хоть крупица чести, — прохрипел Поллак, выдавливая из себя всякое слово. Безвыходность сложившегося положения принуждала к сговорчивости. Иначе, в незавидном будущем, и сам и его семейство, окажутся за воротами замка, ставшего им домом. И другого не предложат. Созданное трудами и кровью на глазах рассыпалось прахом.

«Великая жертва души!» — еле справился со злорадством Эйгер. — «Противно соглашаться? Этакий чистоплюй. Уж извини, в яме ты не выжил бы, марк. Жрать собственное дерьмо… нужен характер покрепче.»

Не меньше Поллака, а, пожалуй, и больше, тринитария занимала женщина. Свет от свечей обособлял её лицо в сером полумраке. Круги под глазами говорили о бессонных ночах. Ввалившиеся щеки о забывчивости регулярно питаться. Лишь глаза. Глаза смотрели затаенно и испытывающее. В них крик, мольба, надежда.

Имя женщины он узнал от той же кухарки. Лилиан. Лилиан аф Поллак, урожденная Бьяр.

«До сей поры не верит в гибель сына?» — изумился Эйгер непреклонной материнской воле. — «И не поверит. Отыщется тело, нет ли, не поверит.»

— Это ответственный шаг, — выказал тринитарий понимание, но не сочувствие. Поскреби он по сусекам души, не наскребет и пылинки. — На вашем попечении близкие.

— Только поэтому я и согласился, — с облегчением выпалил Поллак, словно нашел пусть не оправдание, но некие смягчающие его проступок обстоятельства.

Пауза под треск факела и пляску теней. Каждый по-своему заполнил её. Эйгер изучал чету Поллаков. Нид кривил рот. Лилиан пряталась за мужем.

«До поры. Когда посчитает нужным, она выступит,» — неутешительны наблюдения тринитария. Её вмешательства он остерегался. Матери не предсказуемы в своем горе.

— Как ты намерен поступить? — произнес Поллак и это самая трудная фраза за последние две недели.

— Найду человека заменить Колина, — не злоупотребил красноречием и многословием Эйгер.

При имени сына Лилиан подалась вперед, положила руку на плечо мужа и поспешно убрала. Маркграф нахмурился, но излишняя суровость делала его больше жалким, чем грозным.

«Может она здесь и к месту. У него только честь и имя. У нее любовь к сыну, надежда и две дочери. Перевес на её стороне.»

— Ты понимаешь, любое подозрение…

«Начались мямли и вздохи,» — разочарован тринитарий. Пятнадцать лет монастырской аскезы удивительно излечивают от розовых соплей. — «А может я ими никогда и не болел,» — подумалось Эйгеру с некоторой долей бахвальства. Подобное достоинство часто, если не всегда, в чужих глазах недостаток и серьезный. Тринитарий, с высоты приобретенного житейского опыта, мог бы с этим поспорить.

— Ни в коем случае, — заверил тринитарий неожиданно горячо, скрепив слово святым троеперстием. Неожиданно для себя и настолько убедительно, что ему поверили. Впрочем, вопрос веры в данном случае безальтернативен. Верить! и более ничего.

— Говори, — потребовал Поллак подробностей.

— Внешне он будет похож на вашего сына. Не как близнец, но очень. Отъезд еще не скоро, и потому большую часть времени уйдет на подготовку. Все должное знать, он знать будет, — это горькая пилюля, но имеется и сладкая. — Время его отсутствия можно потратить для поиска решения проблемы и принять предупредительные шаги, закрепить фьеф за семьей.

— У тебя кто-то на примете? — торопливый вопрос. Быстрей узнать и быстрей покончить с неприятным дельцем.

— Нет, саин.

— Как же ты отыщешь такого человека? Как уговоришь согласиться? Как заставишь держать язык за зубами? Отвечай, — выдержка изменила Поллаку. Еще малость, сорвется орать и размахивать руками. Чего хотел с самого Эсбро, но крепко держал в себе. Выбитые конюху зубы — маленькая отдушина острому желанию.

— Найти его мне поможет эсм[17] Лилиан. Нужна её кровь, — не стеснялся Эйгер просьбы. — Женская кровь. Та, что исходит из её лона.

— Ведьмовство? — на Поллака словно вылили ушат холодной воды. — Я не позволю…

«Уж как-то совсем кисло, марк. Совсем кисло. Конечно, позволишь. Иначе для чего позвал? Поговорить о наболевшем? Поплакаться в плечо? Тогда тебе к исповеднику.»

— Я согласна, — перебила Лилиан мужа. Её первые слова. Что порадовало правильные.

— Вам ничего не грозит, — заверил тринитарий хозяйку Мюнца. — Об остальном не беспокойтесь.

Заверения напрасны. Будь даже риск неоправданно велик, она согласится. Все связанное с сыном дорого ей. Даже возможный подменыш. Нельзя забывать и о её двух дочерях.

— Я должен беспокоиться. Речь о моей семье, — предупредил Поллак, удивительно зло и холодно.

Вот теперь Эйгер увидел настоящего маркграфа Мюнца. Того кто двадцать лет сдерживал и отражал натиск варваров. Того Поллака, что запросто и охотно укоротит его на голову.

— У него не будет выбора соглашаться или нет, — пояснил Эйгер. — Он исполнит порученное. А молчать? Будет молчать, ровно столько, сколько от него потребуете.

Он ждал вопросов. Много вопросов. Великого множества вопросов. Но их не задала ни Лилиан, ей недозволенно их задавать, ни маркграф. Он хотел остаться не замаранным. Насколько можно им оставаться, участвуя в подлоге.

— Когда?

Вопрос, закрывающий аудиенцию.

— Через три дня по получению крови.

Поллак кивнул.

— Тебя предупредят.

«И не словечка, почему Я ЭТО ДЕЛАЮ?» — поразился Эйгер. Право слово, плакать или смеяться человеческой простодырости?

* * *

Безветренно. Луна запуталась в тяжелых занавесях туч, в прорехи моргают звезды. Лес сдвинулся стенками колодца, приблизив и задрав черный ломанный горизонт.

Эйгер оглядел смутные ряды покосившихся надгробий. Простых, из еловых колод, и побогаче, из резного песчаника. За дальним рядом, ближе к ограде, где покоятся нищие, нетерпение и скулеж. Голодная псина разрыла погребение. Могильщики не утрудились выкопать глубже, чем на штык. При жизни бедолагам жалели хлеба, в посмертии — насыпать суглинка. Но в природе ничего не пропадет. Не черви сглодают, так птицы или звери подберут.

Над головой, с посвистом в перьях, захлопали большие крылья. Далеко, до леса, разнеслось-раскатилось угуканье ночной летуньи.

«Стрига[18]», — невольно напрягся Эйгер. Спине неприятно холодно. Умные без особой на то нужды скудельниц не посещают. Ночью уж точно. А ведьмы? По молодости он считал их существование выдумками и фантазиями дураков. Теперь же…

«Поглупел? Или избавился от лишней предвзятости к непонятным знаниям других?»

Беспокойно пискнула мышь, зашуршала трава. В клетушке, кудахтнул, завозился петух.

Тринитарий принялся ровнять площадку в изножье разоренной им могилы. Подошла бы любая, но здесь землица мягче, и работать значительно легче. Ковырять слежалый и проросший сорными кореньями грунт, попусту тратить силы и время. Кто упокоен под сенью кривенького стесанного камня — праведник, грешник, безбожник, абсолютно без разницы. Важно, земля пропитана смертью. Эйгер не утерпел хекнул. Мертвяк смердел, слеза на глаза наворачивалась.

Покряхтывая от смрада, тринитарий прокопал и утрамбовал ребром ладони круг канавки. Отстучал каждую пядь. Тщательно вымерял и отсыпал толченной костью вогнутый треугольник, направив одним углом к могиле. Из него же пробил с уклоном к краю делительный отрезок. В вершинах треугольника расставил сальные, не восковые! свечи и зажег. В центр фигуры поместил триножку с медальоном принцепса. Под медальон накидал припасенные тонкие веточки вербы и смолистые сосновые щепки. Поднося каждую из свеч, запалил, обильно капая жиром. Вскоре крохотное пламя потрескивало искрами, вытягивало клинок света сквозь щель оправленного в металл красно-бурого камня.

Эйгер подул, подзадорить кровавое горение. Лезвие прибавило вершок в росте. Многие уверены, в подобных случаях, читают заклятья, взывая к умертвиям, или обратным порядком шепчут молитву. Слова помогают точнее рассчитать начало и завершение действий. Ему нет надобности. Время тут бесполезно и уповать на него бессмысленно. А что не бессмысленно? По вере вашей вам и воздастся. Верил ли он в то, что творил? Верил. Вера вытащила его из монастыря и направляла дальше, а сомнения лишь варианты выбора. Он свой сделал. Шестьдесят шесть сожженных монахов поручаться в том за него.

Пережидая пока немного растянет тучи, Эйгер заготовил плошку, влив в нее остро пахнущий раствор. Чихнул от резкого запаха. Воткнул в землю черного обсидиана зеркало. Атрибут не понятный, но прописанный. Повернул, ловя отблеск костерка.

Раскачался ото сна ветер — любопытно ему происходящее, любопытен и человек. Ночь светлеет яркой луной. Пора. Тринитарий вкинул в огонь клок шерсти, пропитанной специальным составом. За одно упоминание о нем угодишь на костер пожарче этого.

«Секрет секретов!» — провозгласил Эйгер причастность к запретным знаниям, доставшихся по случаю.

В узком кругу посвященных секрет наречен «Уанду» или «Ангеловы трубы». Зеленоватый сок из веточек кустарника, безобидно цветущего белыми колокольчиками — основа. А вот остальное…

Крупной щепотью сыпанул костной пыли. Огонь закоптил. Белесый дым частью сползал в могилу, частью собирался над медальоном в шар серебристого марева. Вбирая рассеянный лунный свет, в ответ выстреливал слюдяными протуберанцами, слизывал невидимые эманации смерти скудельницы. О тонких энергиях и знают-то не все, а уж управлять ими или направлять, доступно единицам. Эйгер сунул голову в дым, жадно и резко вдыхая широко открытым ртом. Спазмы рвали горло. Кашлять нельзя. Вытерпел, выровнял вдохи. Ощущая туманную легкость в висках и темени, отклонился посмотреть вверх. Вогнутость темного, выпуклость яркого. Моргнул, смешивая затейливый узор. Темноту лизнули волны холодного света. С сипением, через засоплививший нос, втянул воздух. Сделалось тепло в груди, собственные кости казались мягкими и пустыми, а покойник перестал донимать запахом разложения.

Шар запульсировал в такт перемигивающимся в высоте звездам, спрядая невидимые нити в зримое кружево. Мелькнула картинка, проплыла вторая. Затем картинки замелькали чаще. Одни четкие, но короткие, другие держались дольше, но не разборчивы.

— Кого ищем? — тринитарий, вбросил в костер льняной шарик впитавший кровь женщины. В глубине дымного шара, за вихрями и сполохами, обозначился лик юноши. — Понятно, — не очень рассмотрел Эйгер. Он несколько раз резко, с силой зажмурился, прояснить взор и вонзил открытую ладонь в марево. Принялся дерганым движением пролистывать видения, будто страницы неведомой книги. — Поглядим, поглядим…

… Парень отпустил веревку, спрыгнул с табурета и, размазывая тыльной стороной ладони слезы, бросился к столу. Разодрав лист пополам торопливо писал, пропуская буквы и сокращая слова. Перечитал, понятно ли? Прихлопнул на видное место и вернулся к табурету. Взобрался. Широко растянул петлю, словно хотел пролезть в нее целиком, просунул голову. Все пояснения в коротенькой писульке. Пусть знаю… Бесчувственные и черствые сволочи… Все они сволочи… Особенно она… Она…

Грохнулся табурет, хрустнули позвонки шеи, закапали исторгнутые телом жидкости…

… Двое били смертным боем третьего. Били в азарте, в кураже. За то, что поддался. За то, что поймали. За то, что они вот такие… Им чужая жизнь ничто… Плюнуть, растереть и все… Все! Жертва подвывала, пыталась вцепиться в колени, жалобно охала, вводя насильников в неудержимое буйство… В божественный экстаз всевластия…

… Человек распахнул стеганый ватник с белой номерной нашивкой и осмотрел кровящую рану в боку. Грязно и длинно выругался. С отчаянием поглядел на преградивший путь черный поток. У него не осталось сил, но сдаться сейчас позор. Ватник он снял и зашвырнул в буруны. От холода не спасет, а на дно утянет. С оглядкой вступил в реку. Почерпнул воды. Не выпил, а пролил. Холодна. Хрипло задышал, по-рыбьи широко разевая рот. Осторожничая не упасть, пригнулся. Мелкими спотыкающимися шагами побрел между скользких голышей. Дернулся, закрутил головой, расслышав сквозь рев воды погоню. Оступился и взмахнул руками. Река подхватив беглеца, поволокла по перекатам, макала в волны, топила в водоворотах, хлестала брызгами, слепила глаза и сбивала срывающееся дыхание. Выхолаживала раны, сковывала движения судорогами, отбирала тепло и остатки сил…

… Высота… Острые камни, бушующие волны и галдящие чайки. Камни прямо внизу. Волны набегают и грохочут, тараня берег. Крикливые чайки почти под подошвами высоких охотничьих сапог. Человек осторожно заглянул в пропасть. Сзади ему кричат. Не разобрать что. Какая-то женщина, заламывая в мольбе руки, падает на колени и идет, путаясь в длинном платье. Седоволосый старик плачет и грозит самоубийце тростью. Он хром и далеко отстал. Вне сомнений самоубийца даст себя уговорить. Позволит. Отложит последний шаг. Потому что не готов к нему. Это видно по растерянному и виноватому лицу. Растерянному не от страха высоты, а от обжигающей мысли, как случилось добраться сюда, а не вернуться с пол дороги… И злая вспышка. Почему его не остановили? Почему?…

Эйгер отлистал картинку назад…

…Полудохлый пловец не сдавался. Его больно ударило о крупный острый камень…

Приблизил картинку, рассмотреть подробней…

…Неуверенные взмахи рук… Мокрая макушка… Перекошенное лицо… Правая щека свисает лоскутом. В дыру видны верхние зубы…

«Крепко досталось», — оценил Эйгер и не спешил пролистывать видение. Важна любая мелочь. Мелочи ключ к пониманию целого.

…Человек упорствовал. Он проиграл врагам. Проиграл смерти. Смерти проигрываю все. Но его последний бой не с ними и не с ней. С самим собой…

…Нож кромсал вены и кровь обильно и красиво цвиркала на скатерть. Эффектно, но неэффективно. Кровь свернется быстрей, чем вытечет. Обман… обман… Жалел себя еще до того, как взялся за нож… Нож это бутафория, стол — сцена бесталанному артисту, разыграть вселенскую трагедию. Плачьте, чтобы не хохотать!..

…Яд щедро влился в бокал, насытив цвет до темного. Сделал вино почти бездонным, глубоким. Убрал праздную легкомысленность, наделил таинственностью познания запретного. Недоступного. Человек поднес отраву к носу, вдохнул аромат. Почувствовал ли он новые оттенки? Открыл ли прелесть последнего мгновения? Разгадал ли секрет уходящего бытия? Бледность лица, испарина на лбу, дрожание пальцев… Не все ли равно, как пахнет смерть, если собрался проститься с жизнь? Но очевидно, не все равно. Питье брезгливо отставлено. Не тот день, ставить точку на тридцати трех…

…Двое с оружием, четверо в секундантах. Излишняя парадность. Сухие слова, скупые жесты. Расходятся на дистанцию. Секундант просит противников о замирении. Отказ. Ему безразлично. Им показательно тоже. Бой вял. Фехтуют не люди, куклы из дешевого театра марионеток. Боятся пораниться. Пораниться это больно. Это опасно… И мужественно. Раны возвышают мужчин, возвеличивают. Возносят к Олимпу древних богов и героев. Добавляют харизме пряную нотку авантюризма. Взять оружие в руки уже авантюризм.

Сталь режет предплечье и фехтовальщик жалобно вскрикивает. Бой можно продолжить и достойно ответить! Но проигравший картинно роняет меч и падает на траву. Победитель торопиться опустить клинок. Каждый выполнил свой долг. Не опозорено имя, честь не ущемлена. Чего еще хотеть?…

Наблюдения тринитария, объединяла не фатальность событий, не накаленность страстей, не предопределенность поступков перед последним шагом в небытие, но люди внешне схожие. Предстояло выбрать. Критерий выбора подменыша не включал в себя абсолютную «близнецовость». Эйгер ясно представлял необходимого человека. Необходимого ему.

…Пловец выполз на берег, выплевывая и выблевывая воду из легких и желудка. Ткнулся лицом в жидкую прибрежную грязь. Ни торжества, ни радости. Чудовищное облегчение. Не сдался. В желании увидеть небо перевернулся на спину. Вот оно… Прекрасный свинец в оправе туч из черного оникса. В желто-серых глазах пловца тоскливая дымка близкой кончины…

… Поле битвы заволакивало гарью. Звенела сталь, ржали лошади, орали и умирали люди… Десятки, сотни, тысячи. Падали знамена, втаптывались хоругви, святые лики и гербы попирались копытами и ногами. Трубили рога, содрогалась земля…

Ничего не разобрать и потому срочно назад.

… Цепляясь сбитыми пальцами за камни, пловец полз укрыться под скальным отвесом. Зачем врагам видеть его тело? Пусть ищут. Пусть мучаются, изводясь, жив он или погиб. Пусть кусают кулаки от досады и рвут глотки руганью, а ночью лишаются сна. Он уже не думал о смерти, думал о мести…

Эйгер задержал изображение. Достал из клетушки петуха. Сонная птица обижено заквохтала. Тише-тише хохлатенький. Клацнули зубы. Тринитарий одним порывистым движением надкусил, оторвал и выплюнул голову. Сцедил кровь в широкую плошку, размешал и слил раствор в канавку, распределяя поток. Надо успеть до того, как впитаются первые капли. Кровь сама по себе сильна и, годится для многих обрядов. Но усиленная пеплом сожженных, семенем распятых, слезами невинных, она способна на большее. И вовсе не обязательно быть крови какой-то определенной. Мужской или женской, лунной или обычной. Вовсе нет. Сойдет любая, кроме мертвой.

…Пловец поднял лицо. Сквозь затуманенное зрение, увидел что-то вроде пещерки или схрона под скалой. Показалось? Уронил голову в грязную жижу. Прилипший на место лоскут щеки, отпал, открыв сквозную рану.

Долгая минута собраться с силами. С теми что еще остались.

«На раз-два… На раз-два…,» — шептал он подтолкнуть себя действовать.

Детская присказка не помогала. Скрипнул зубами. Потянулся рукой к сумеречному провалу…

«Давай! Давай! Давай!» — кололо и колотило в висках тринитария, размывая грани двух реальностей.

* * *

— Это он! Колин! — непроизвольно вырвалось у Лилиан, едва она увидела лежащего на кровати.

— Ты ошибаешься, — сдержал марк порыв подойти и лучше разглядеть раненого. В комнатке по углам темень и в середине мгла. Ставни закрыты и свечи не зажжены.

«У нее не иссякла надежда,» — в который раз изумлен тринитарий.

— Это не Колин, — подтверждает Эйгер. Даже представься возможность убедить несчастных, что это их пропавший сын, зачем? Мертвый наследник Поллаков принесет больше пользы, чем живой. Ему во всяком случае.

Тринитарий пригласил поближе и сдернул покрывало. Что скажут?

— Он не может быть Колином. Это другой… совершенно другой человек, — остановил маркграф жену, не позволив той приблизиться.

— Нет-нет-нет, — не соглашалась материнское сердце. — Это он! — Женщина помнила родинку на предплечье, шрам на колене, оспинку на скуле. Она не стеснялась разглядывать обнаженное тело со множеством ссадин и ран. Прежде всего он её сын, а потом уже мужчина, воин и кто угодно.

Сердце отца не столь слепо. Поллак различил множество мелких, но значимых отличий. Рост. Незнакомец выше. На пол ладони, но выше. Шире в плечах. Таким позавидует и настоящий силач. Но не массивен. Скорее всего подвижен. Да, так оно и есть. Не мускулист, но сух. Руки не неженки Колина, а грубые, сбитые, во множестве шрамов. Скорее кузнеца или молотобойца, ибо и сами напоминают небольшие молоты.

— Как его имя? — спросил Нид.

— Не имеет значения, саин, — Эйгеру оно не известно. Не смог спросить. Раненный второй день прибывал без сознания. Но даже представься такая возможность, не спросил бы. Имя это последнее о чем бы поинтересовался. — Сейчас он — Колин аф Поллак…, — на шипение Нида поправился, вывернулся по-своему. — С той минуты, как возвратился в Мюнце.

Парень часто задышал, харча простуженными легкими.

— Он болен? — Лилиан не остановило неудовольствие мужа. Она, освободилась от опеки и склонилась над пышущим жаром лбом. Не устояла дотронуться.

— Немного искупался в речной воде.

— Бедняжка, — она заботливо накинула покрывало на истерзанное тело, не сводя глаз с лица парня. Такого родного и немного чужого. Нет-нет, не чужого. Припухлость и грубый шов не обманут. Это он! Её Колин!

— Тебе лучше уйти, — повысил голос Поллак. Жене более не зачем здесь находиться. Увидено достаточно.

Лилиан не послушалась. Уйти? Ей уйти? Как он смеет такое говорить? Как он смеет вообще ей подобное предлагать!? Разве это он совершил полугодовое паломничество к мощам Святой Бригитты, вымолить первенца. Разве он носил дитя под сердцем, ощущая, как с каждым днем, кроха растет и крепнет. Как стучит ножкой, крутится, беспокоится. Разве он кричал, давая жизнь сыну? Разве он был готов отдать свою, лишь бы только младенец появился на свет? Шесть часов муки и боли! Повитуха говорила, ребенок слишком крупен, а она слишком хрупка. Из них двоих кто-то должен умереть. Приняла бы смерть, не колеблясь и не задумываясь. Но оставить сына одного? Кому-то доверить? Она слишком его любила, надеяться на чужих. Любила с той минуты, когда узнала о своем бремени, и любит сейчас. Не смотря ни на что. И ничьи слова не смогут уменьшить её любовь или заставить отказаться от своей любви.

— Эсм Лилиан, ему надо отдохнуть, — схитрил Эйгер. Хозяйка Мюнца хороший союзник. В отличие от самого Поллака, на чьем лице смятение. Не поздно ли, терзаться, марк? — Когда он придет в сознание, сможете его навестить.

Прежде, чем удалится, женщина потребовала ясности.

— Эти раны…

«Она готова меня возненавидеть? За подкидыша?» — восторгался тринитарий её чувствами.

— Ничего серьезного, эсм, — кратки объяснения Эйгера, не задерживать, не позволить остаться дольше. Чувства чувствами, но зачем портить отношения с Поллаком и вносить разлад в семью? Осложнять с ними взаимоотношения не входило в ближайшие планы.

— Я приду завтра, — твердо заверила Лилиан о своих намерениях. И поколебать её не удастся, сколько не отговаривай.

«Может оно и к лучшем?» — отложил на память Эйгер. Как знать к чему приведут шатания маркграфа. Нельзя недооценивать силу женщины. Особенно когда мужчина слаб.

— Что с ним? — теперь к расспросам приступил маркграф.

— Он без сознания. Как видите, парню перепало. Останется шрам. Но это даже неплохо. Меньше шансов разоблачить. И оправдание долгого отсутствия и в замке, и на людях. А так… немного простужен и задет бок. Ничего непоправимого.

— У тебя срок до сентября. Отплытие десятого.

Поллак не говорил — искрил словами.

— Будет готов, — заверил Эйгер.

— И я хотел бы знать его прошлое.

— У него в прошлом тоже, что и у всех, — все понимающе ухмыльнулся Эйгер. — Варсана адхи тикта суньяс.

Марк старого эгле не разумел.

— Дословно — дождь в полынных пустошах. Наши предки устраивали в них захоронения. Так что правильнее — дождь над могилами. Не поэтично, но очень верно.

Выпроводив посетителей, тринитарий некоторое время торчал у двери, размышляя закрыть ли задвижку? С одной стороны шаг оправданный, мало ли кто притащится засвидетельствовать свое почтение вернувшемуся неведомо откуда молодому саину. С другой стороны запирать хозяйского сынка крайне подозрительно.

— А! — отмахнулся от сомнений Эйгер и грохнул запором.

Когда повернулся, раненый смотрел на него. Взгляд пытливый и колючий. От него озноб по спине и сухость во рту. Может это из-за их цвета? Рыже-серые.

«Купаж крови и стали».

— А что? — нашел удачным сравнение Эйгер и остался доволен.

* * *

— Чем обязан? — не приветлив Поллак к нежданным визитерам. Воистину, принесла нелегкая!

А принесла она Лесса аф Толля, персеванта* Оттона, не столько умного и искушенного советника, сколько интригана и наушника. Маэка аф Улата, сержанта стражи Эсбро, похожего на новобранца. Во всем блестящем и ладном. В третьем маркграф угадал последователя Галена и Сушрута[19]. Не мудрено. Держал большую сумку и вонял березовым дегтем.

— До пфальца дошли слухи, ваш сын не вполне здоров. Саин Оттон обеспокоен и прислал лекаря, — любезен с хозяином Толль. Не с порога же лаяться с опальным маркграфом?

Персевант высок и худ. Лицо его, некрасиво и покрыто насечкой морщин. Индюшачий повислый нос. Глаза слезоточат, будто нанюхался лука или подхватил насморк. Голос под стать, низкий и вкрадчивый, любителя совать нос в чужие секреты.

«Если понадобится подглядеть в чужой жопе, подгляжу. И понюхаю!» — посмеиваясь, говаривал Толль. Оттон ценил его. За въедливость, дотошность, умение докапываться до сути и ссориться с кем нужно.

— Лекарь это не обо мне, — пошутил персевант. Шутка вышла натянутой. — Речь о нашем достославном мэтре Сайо.

— Я в качестве охраны, не спутаете, — поддержал вымученность Улат. Сержант улыбчив. Но улыбается не собеседнику, а самому себе, будто держит в голове хороший анекдот. При этом не выпускает из рук сержантской бляхи. От свинца руки черны.

— Напрасное беспокойство. Колин достаточно здоров, — раскланялся с гостями Поллак.

— Смею заметить, марк, вы тоже не лекарь.

Толль находил приятным и забавным портить отношения с людьми. Особенно с теми, которые в обозримом будущем не могли ему ответить тем же. Нид аф Поллак из их списка. Причем один из первых.

— Пфальц желает удостовериться, — перешел на официальный тон Улат. — Вам нужны доказательства наших полномочий?

Доказательств маркграф не потребовал. Но он бы дорого отдал, узнать две вещи. Откуда им известно о болезни «сына» и кого прочат в следующие владетели Мюнца. Впрочем, в последнем случае планам пфальца мешал Колин аф Поллак. Живой Колин аф Поллак.

— Прошу за мной, — не пригласил, но потребовал маркграф.

— Вообще-то мы с дороги, — примирительно произнес Улат. Он ничего не осмотрел, ни с кем предварительно не поговорил, не был представлен домочадцам.

— Вначале дело.

— Совершенно, правы, саин, — согласен Толль. — Мы к вам не в гости приехали.

Улат не одобрял тона персеванта. Сколько бы полномочий им не делегировал Оттон, но с Поллаком лучше палку не перегибать. Так ему присоветовал перед отъездом рикордер. Намекая — за маркграфом все еще мечи Кааса. А их едва ли не больше, чем у армии пфальца.

— Эти двое при тебе, — наставлял Гайд сержанта. — Твоя задача выяснить, отправят мальчишку в Карлайр или придумают причину оставить в Унгрии. Если оставят, опять же, для чего?

Было понятно, он многое не договаривает. Например, о своей осведомленности происходящего в Мюнце. Но нужны ли простому сержанту стражи знания рикордера?

— Что-либо предпринимать? — уразуметь границу полномочий никогда не помешает. Сержант, как не крути, ни бейлиф и ни коронер.

— Оставь другим, — не навязчиво рекомендовали Улату и он охотно согласился.

Стремительный, почти бегом, переход по замку. Самым кратчайшим путем. Встреченный по дороге слуга, открывший рот спросить, от вопросов воздержался и лишь склонился в приветствии гостей. Видеть таким хозяина доводилось не часто. А еще лучше не видеть вовсе.

— Сюда, — позвал Поллак в комнаты отведенные раненому. Сейчас бы порадовало застать у него Лилиан.

Несмотря на запрет, жена находилась здесь чаще и дольше, чем следовало и тому была необходимость. Маркграфа раздражала непонятная ему, но, крепнувшая день ото дня, её привязанность к подменышу.

— Это кто? — прозвучал с порога вопрос Толля.

— А вы кто? — не поддался Эйгер давлению «высокого присутствия».

— Святой брат?! — узнал персевант тринитария. — Лесс аф Толль.

— И что вы тут забыли, Толль?

— Встречный вопрос, — это уже Улат. Порученцу пфльца не к лицу тушеваться, кто бы перед ним не был — маркграф, барон, протоиерей или нищенствующий монах.

— Приглядываю за юным саином. Парень переусердствовал с выучкой и самовольством.

— Довольно не подходящее место, — Улат выразительно поглядел на Поллака.

«Что это все значит?»

Обстановка для наследника бедновата. Кровать, шкаф, стол и табурет.

— Он воин, а не маменькин сынок, — ответил за маркграфа тринитарий.

— Звучит неплохо.

Из-за спин Толля и Улата вынырнул Сайо, до этого не встревавший в перепалку. Запах дегтя вторгся в помещение.

«Он такой же лекарь, как и я», — неприятно удивился Эйгер присутствию монаха-зелатора. — «Какое дело инквизиции до Поллаков? Или их метла очистила Унгрию от скверны и им больше нечем заняться?!»

— И во что ему обошлось самоуправство? — понимающая ухмылка Сайо поползла к левому уху.

— Как видите… Разорвана щека… немного поранен бок… остаточные хрипы в легких и жар вечером, — перечислил недуги Эйгер.

— Чем пользуете? — развел руками Сайо, не наблюдая склянок с лекарствами. На табурете у изголовья кровати лишь кружка с водой.

— Задохнуться от псины? — возмутился неведенью зелатора Эйгер.

— Применяете собачье сало? — в ответ попеняли тринитарию.

— Как согревающее.

— Надеюсь, этим не ограничились?

Эйгер решил не заставлять Сайо выпытывать методику исцеления подопечного.

«Второй глаз сварят! А он мне ой как пригодиться.»

— Тмин и багульник в качестве отхаркивающего…

— Амирдовлат Амасиаци[20] советует…

— Базилик.

— И?

— Он так же советует от кашля укус скорпиона. Где мне взять и то и другое в Унгрии?

Одобрительный кивок…

— … Калина от жара…, — продолжил перечислять Эйгер.

Немой вопрос: И все?

— Молоко с маслом и медом, в чередовании с валерианой с медом.

Опять кивок согласия.

— А что по этому поводу говорит Феофраст?

«Подловить вздумал?» — ехидно скривился Эйгер. Сейчас он походил на зелатора. Только ухмылка у другого уха.

— По поводу лечения — ничего?

Одобрительные кивки Сайо и полное недоверие. Не лечению, но лекарю!

«Для нищенствующего тринитария ты, приятель, слишком образован. Их удел собирать милостыню и молиться, но не врачевать. Где же поднаторел в медицине? И с чего вдруг обосновался и практикуешь в Мюнце? И глаз! Для лекаря слишком мало, для самозванца избыточно!»

Многое, многое предстояло выяснить. Пролезть по всем темным углам и закоулкам, заглянуть за каждую дверь и в каждую склянку. И конечно, расспросить святого брата о его имени и подробности об увечье.

— Где юношу угораздило? — указал Толль на рану.

— На охоте.

— Больше похоже на боевую, — присмотрелся Улат. В сержанты охраны он пробился из капралов тяжелых мечников и кое-что понимал в ранениях.

— Или кажется таковой, — не согласился Эйгер.

Но все, и пришлые и хозяева, ждали действий Сайо, его слов, его приговора.

— Как себя чувствуете, саин? — спросил зелатор. Он обошелся без лекарской улыбчивости и участливости.

— Из-за раны ему пока трудно говорить…, — предупредил Эйгер. Не в чести у инквизиции нянькаться со здоровыми. Немощных тоже не особо балуют состраданием.

— Позвольте, осмотреть.

— Да-да, конечно, — Эйгер сама любезность. Ему не придумать и мало-мальски правдоподобной причины не подпускать зелатора к раненному. Глянул на маркграфа. Отчего Куцепалого трясет? От злости или страха разоблачения?

— На рану что? Надеюсь не навоз? — экзаменовал бдительный Сайо самозваного медика.

— Смесь желтка, розового и терпантинового масла.

— Кто накладывал шов?

— Обстоятельства требовали экстренных мер.

— То есть не лекарь? Правильно понимаю? — подивился Толль, расхаживая от окна к двери.

— Кто на охоту едет с лекарем? — наконец-то открыл рот Поллак. — Каменные Ворота далеко отсюда.

— Так и лошадей не штопают! Испортили парню лицо. Неужели не нашли ослиного жира?

— И кошачьего тоже… Он не девица, — мягко огрызнулся Эйгер.

— Верно-верно, — согласился Сайо. То ли не вник, то ли спустил дерзость.

— Чем его так? — вытянулся персевант из-за спины Эйгера.

— Веткой попало.

Зелатор отбросил покрывало с раненого.

— И бок тоже! Ты дружище на войне был или охоте? — показал Сайо на присохшую к ране льняную тряпицу.

— Желаете взглянуть? Сейчас принесу вина, отмочить.

— Да чего там, — зелатор дернул тряпку, оторвав с коростой.

Желваки на скулах Колина напряглись и тут же опали.

— Сдается мне — нож, — высказал Сайо предположение. — Или узкий меч. Или…, — он надавил пальцем на рану, наблюдая, как лопается тонкая кожица, расходятся мышцы. Кто станет рисковать единственным наследником, нанося ему столь ужасное повреждение? Рана в боку достаточно серьезна. Тут что-то другое, — …фрамея. Но, насколько известно… Мне известно… ими пользуются братты, — зелатор не упустил реакции раненого на его манипуляции. Опять вспухли желваки, а пальцы загребли подстилку в кулаки.

Удовлетворенный варварским осмотром, Сайо заверил присутствующих.

— Вижу раненный идет на поправку. Довольно крепкий малый. Весь в отца.

— Встанет до осени? — поинтересовался Улат, адресуя вопрос зелатору, Эйгеру и Поллаку.

— Раньше, — таков обнадеживающий вердикт Сайо. Теперь его более занимал хозяин Мюнца и тринитарий. Не похоже, что марк в восторге от своего доморощенного врачевателя, однако допустил к лечению сына. На чем сошлись? И где замковый лекарь? И откуда такие раны? Вопросы множились.

— Было бы замечательно, удели вы мне пять минут своего драгоценного времени для небольшой беседы, — попросил зелатор тринитария.

Эйгер, косо глянув на маркграфа. Что делать?

— Вы удовлетворены увиденным? — поспешил вмешаться в разговор Поллак.

— Мы собственно и не сомневались…

— Тогда прошу извинить. Меня ждут срочные дела.

— Э…

— Требующие моего неотложного отъезда.

«Так их! Утри им нос!» — возликовал Эйгер, не ожидавший от скисшего маркграфа подобной прыти.

Оставлять таких гостей в замке, подвергаться опасности разоблачения. Всегда есть те, кто видел несколько больше, слышал не то, что ему следовало слышать. У кого-то голова способна не только болеть с похмелья, но и сопоставлять и думать. Опять же домашние. А так… согласно закону, в отсутствие маркграфа, замок считался на осадном положении и посторонним прибывать в нем строго воспрещено. Правила границы написаны кровью. И кровью не дураков. На выход, саины! На выход!

— Но хотя бы обедом угостите? — попробовал примириться Толль. Не рано ли затеял цапаться с Поллаком?

— Непременно. В двух верстах от Мюнца. Жаровня и Утка. Отличный шинок.

* * *

За окном входил в силу июнь. Солнце радовало теплом, но окна закрыты ставнями. Эйгер жег в жаровне травы. Кидая, осматривал каждый стебель и соцветие. Травы то вспыхивали ярко и бездымно, то чудовищно чадили, заполняя комнату едкой вонью. Последними кинул на огонь засушенные колокольчики белены.

— Этого секрета уже не узнать никому. Он канет в небытие вместе со мной. А я…

Пауза для единственного слушателя — проникнись!

— …не намерен им делиться. Так что зри творимое таинство.

Эйгер сбросил с Колина покрывало и плеснул из плошки мутной жидкости. По запаху разбавленный мед. Отогнал назойливых мух, снял влипшую в раствор и гусиным пером развез жижицу по телу.

— Еще не все. Не основное, — заверил тринитарий, не наблюдая должной реакции у подопечного. — Но когда начнется, не спутаешь…

Отошел к шкафу и извлек из его темных прохладных недр, давно приготовленный кувшин. Принес почти неделю назад, обвязал горлышко и тщательно укутал в рогожу.

— Это не вино, не брага, не пиво и не кислячий сидр. Не облизывайся…

Колин и не облизывался. Кто говорит длинные преамбулы, готовит дурные вести.

— Слыхивал о каменных сколопендрах? О них в житие Себастьяна Пустынника помянуто… Не слышал? А… неважно… Настойкой из пронырливых ползучих тварей лечат ревматизм и суставы. Это не настойка, а на подагру тебе рано жаловаться. В кувшине они самые и есть, — тринитарий подождал — внимаешь? и продолжил — Цена всякому умению боль. Да-да. Боль. Железо закаляется жаром и водой, человека закаляет боль. И что поразительно, человек много крепче стали. Крепче. Но польза от этой кусающейся мелкоты не только в боли. Их яд обостряет восприятие. Он еще на много чего способен, но главное, боль и острота восприятия, — Эйгер сорвал кожаный колпак с кувшина и, вытряхнул на Колина шевелящийся, едко пахнущий, ком. — Посмотрим, насколько тебя хватит. Не утерпишь, зови матушку. Не все же тебе немым быть…

— … Новоэгльский алфавит содержит двадцать шесть букв. Три из них И, а две — Зэ. Так же в нем шесть дифтонгов, и два трифтонга… В староэгльской азбуке или просто эгле, сорок два звука. Букв же в нем тридцать… Попробуй повторить за мной… Фраза, как известно, составляется из отдельных слов, но на письме она выглядит одним целым… Два ударения над гласной означают удлинение звука вдвое.

— … Как ты их терпишь? Они прожрали твою шкуру насквозь!..

— … Видишь этот пояс? Когда-то на нем болтался отличный клинок. Теперь его нет. Впрочем… Ха-ха… В его кармашках тоже не густо…

— … Фриульца узнаешь по акценту, будто тряпку жует. Если некто загорел, скорее всего из Оша. Во Вьенне мужчина без бороды вызывает кривотолки, а их бабы не выбривают себе подмышек и лобков, считая сие распутством. В Швице любят носить зеленое с голубым и шляпы с большими полями. Сплетничают, что в Патрии каждый десятый мужчина мужеложец. Я сам из Патрии и подтверждаю, так и есть!..

— … Ты что-то хотел спросить? Или мыкнул от боли? Нет? Ну, у нас с тобой впереди почти три месяца. Тебе представиться возможность задавать вопросы и как знать, возможно, получить на них честные ответы…

— … Есть золотой штивер, в просторечье нобль, а есть серебряный. Соотносятся они везде по-разному. В Анхальте за золотой дают восемь с половиной серебряных, в Фриуле доходит до девяти. В Оше добавляют половинку. В Крайде, где серебра завались, до десяти с половиной, а то и всех одиннадцати. Серебряный штивер составляет двенадцать карлайрских грошей, а вот анхальтских только десять. Обычный грош делится на двадцать полугрошей. Золота в Эгле недостаток, потому казна им рассчитывается с наемниками или по особым долгам. С тоджами, например. В ходу оно редкость, но встречается. Торгаши принимают нобли охотней серебра, по простой причине. Чеканить золотые монеты прерогатива короны и тут все строго, а вот, серебрушки тискают по договоренности с казной и случаются расхождения в чистоте монетного металла…

— …Забавные твари эти сколопендры. Любят сладкое. Сожрут гору. Не догадываешься, для чего вымазал тебя медовым сиропчиком? Смягчить их яд. А вот если бы ты натрескался меду или пастилы, один укус и мертвец. Кровь свернется в желе. Думал я тебя голодом морю? Все для твоего блага! Или моего? Ха-ха-ха!

— …Ты поразительно не любопытен. Совсем нет вопросов? Почему ты здесь? Для чего? И как оказался? На последний отвечу. Поумнел я. Сильно. А было с младых лет чернокнижие искоренял всеми доступными способами. Такое рвение проявлял, до рипьера Ордена Крестильного Огня дослужился. Не задолго, угодить в монастырскую тюрьму, получил под свою руку сотню! Вот там-то, в монастыре, в ум вошел и пересмотрел свое отношение к некоторым видам еретического сподвижничества. Ценность знаний в их полезности. Я наткнулся на полезные….

— … Столица Эгля, Карлайр, отстоит от реки Леи на версту или больше, и соединена с ней каналом. Таскать баржи, лодки и прочее, что держится на воде. Иногда гонят лес в плотах. У города два ряда стен. Башен около десяти в каждой линии. Пять ворот… Предмостье — хибары и лачуги. Обиталище ворья, баротеро и прочих нечестивцев и беззаконников. Замостье район зажиточных горожан: держателей лавок, средней руки купцов, ювелиров, златокузнецов, лекарей, аптекарей… Каменный Холм место привилегированных. Эгльская знать мелкая и крупная, купцы первой полусотни, ростовщики и менялы и прочие небедные люди все там и вокруг Большого королевского дворца или Золотого Подворья. Правда золота не богато. Шлюх и баронов куда как больше. Хотя есть слушок относительно Кинрига. Но тут как посмотреть. Возможно он сам его и подпустил. О значимых людях и сплетни с умыслом. Далее Старый дворец, Дворец Согласия — где король встречается со знатью поругаться и поспорить. Крак — примечательная постройка, облюбованная инфантом[21] Дааном. Кто иной сошел бы за душевнобольного, но наследнику позволительно. И собственно Серебряный Двор — скромный приют гранды Сатеник. Ей шестнадцать или семнадцать. Блядством пока не отметилась, поторопишься осчастливишь скромницу дефлорацией. Лично я провел в Карлайре последние полгода и нахожу городишко весьма примечательным. А что делает город примечательным? Люди! Люди, а не здания… Кое с кем я тебя сведу. Унтум а унти. Рука обруку. Это не о женитьбе. Об общности интересов…

— … Теперь о дерьме… То бишь о политике… В Эгле — бардак. Кто при гербах и девизах лезет править. И без оных тоже. Есть талант, нету таланта все в державное тягло. Первый понятно — король. Моффет Пятый Завоеватель. Нагнул голодранцев хисков, покусал Западный Баррик, оттяпал у тоджей полторы тысячи акров землицы и уже За-во-е-ва-тель. А по мне так просто Тель. Теля. Теленок. Вровень с Моффетом, если не опережая, солеры. Старинные рода. Раньше себя filsi has* величали, а сейчас невместно! Теперь они видите ли солеры. «Соле» на старом эгле первенство в чем-либо. Так что встретишь кого с намалеванной малой короной и шлемом с пером — это солер и есть. С родами на перегонки, вертюры, то бишь доблестные. Кто всего достиг усердным служением и праведным мечом. Достойные парни. Задешево не продаются. Но и среди них не без паршивых овец. Уступят в цене. Про купцов и так понятно. Тряхнут мошной покрепче, глядишь, чего и вытрясут. От короля или солеров. Кто еще? Ага, Чулочники. Прозвище не сами придумали. Не то, что старого эгля не знают, на новом не все читают и пишут. А прозываются оттого, что шоссы с левой стороны украшают фамильными цветами. По закону, третьим и последующим сыновьям запрещено носить родовые знаки на верхней одежде, а так же украшать ими доспехи и оружие. Этот же запрет распространяется на вымпелы, знамена, штандарты, гонфалоны и прочее. Про шоссы ничего не сказано. Тем более левую сторону. Специально сапог скатывают до ступни! А знаешь, почему на левом? Все правши! Их нормально оружейному бою никто не учит. Вот потому правое колено у них защищено, хотя бы высоким голенищем, а левое голо, но в фамильной расцветке. Кто остался? Кто-то же остался? Анхальт. Когда два века назад король Суэкса Виллат Мясник резал своих подданных что свиней, они кинулись в Эгль. Защиты просили. Ручку венценосному Давгу Первому лобызали, бородами сапоги ему натирали — прими и спаси! А теперь морду воротят — мы, мол, сами по себе от веку были и будем. А что? Ранее они в Эгле нуждались, а нынче Эгль без них рассыплется, что замок из сухого песка. Оттого Моффет им дочурку свою подложить и хочет. Не в наглую, а аккуратно. По взаимному согласию.

— …Твое лицо напоминает посмертную маску. Тебе настолько чужды эмоции? Или ты держишь их при себе? Не хочешь говорить? Твое дело…

— …Шире шаг… Мах сильней… Ты безнадежен… Безнадежен… Впрочем освоить пары приемов будет для тебя вполне достаточно… Ты не дуэлянт… Давай повторим… Раз-два… Скорость где? Еще раз!.. Уже лучше…

— …Стоимость столичной бляди — в пределах серебряного штивера. Жареная утка — семь грошей. Ночь в шинке, в общей спальне — три гроша, но вши бесплатно. Отдельная комната, с кувшином для умывания и ночным горшком — девять грошей. Хозяйская дочь… А чему ты удивляешься? Обычное дело. Так вот она или молодая родственница, обойдется в пять грошей дополнительно. Цена на готовую одежду зависит от тканей. Самые дорогие из Хорнхорда. Но нигде за дублет не отдают больше девяти монет серебра. Пошивщик пурпуэнов сошьет дешевле. Хороший меч стоит от пяти ноблей. Седло шесть-семь. Лошадь в зависимости от сезона и боевых действий. В разгар лета и войны, она под десятку! В спокойное время и зимой, вдвое меньше…

— …Ну-ка покажи! Руки чешутся? Заняться нечем? Испортил такую вещь! Знаешь, сколько стоит зеркало из обсидиана? Его еще попробуй, достань!..

— … Для чего все это? Я вижу, хочешь спросить. Не спросишь, но хочешь. Мне надобна одна вещица. Мне её не дадут. А ты добудешь… И опять не одного вопроса зачем, что за вещица и какой мне от нее прок? Вот тут могу тебя похвалить. В данном случае твое нелюбопытство дороже золота…

* * *

Осень нежно позолотила верхушки берез. Проредила красноту кленов и украсила инеем травы луга. Вода в озерах остыла и потемнела. Старые пни густо обсыпали опята. Легкие дожди днем и яркие низкие звезды ночью предвещают расставания. Скорые расставания. Надолго. На безвременье.

В этот раз женщина пришла не проведать раненого, а к самому тринитарию. Предстоящий разговор она долго оттягивала, страшилась его, многократно прокручивала в мыслях и не теряла надежды. Надежда оставалась в её душе всегда. В их разговоре, если он все-таки состоится, будет мало слов. Катастрофически мало. Но имеется ли необходимость громоздить фразы, выразить суть её интереса? Вовсе не обязательно. Она даже удовольствуется утвердительным кивком и больше тринитария ни о чем не спросит. Сопутствующие подробности ей за ненадобностью. Какими бы они ни были.

— Вы один знаете подлинную правду…, — Лилиан сложила ладони перед собой. Не молить. Не допустить чувствам, возобладать. Показаться отчаявшейся и потерянной. Сейчас она не может… не должна себе позволить ни отчаяния, ни потерянности.

Преждевременные морщинки совсем не старили её, а придавали выразительность и глубину взгляду серых глаз. Седая прядка не признак возраста, но признание пережитых невзгод и тяжести утрат, а скорбь на светлом красивом лице, достойна икон и хоругвей.

«Извечные мужские крайности. Видеть в святой шлюху, а в шлюхе святую.» — рассматривал Эйгер свою предсказуемую гостью.

К чему склоняется большинство мужчин тринитарию понятно и близко. Он как раз из большинства, из самой передней шеренги.

Не сказать, чтобы Эйгер не ждал подобного визита, а с ним обязательного трудного разговора. Ждал, конечно. Но так окончательно не определился, нужен ли он ему лично. Неопределенность его неким образом уподоблялась придонной мути, из которой, ненароком, извлекут, что мало вероятно, или всплывет само — вот это уже верней, нечто, чего извлекать и чему всплывать не желательно. Не все упрятанное в темные закоулки «я» достойно постороннего обозрения.

— …Теперь скажите мне… прошу вас…

Эйгер оценил краткость Лилиан, и не смутился женской, мягко сказать, наивности. Вот так вот возьми и выложи всю подноготную. Без всяких тому побудительных причин. Но он-то ладно, от него не убудет. А она? Так рисковать, разбить собственное сердце? И что привнесет в её жизнь эта самая правда? Которая подлинная? Ничего кроме новых слез и горя.

— Что вы хотите от меня услышать, эсм? — сделался задумчив тринитарий.

Очень выгодно. Казаться задумчивым и мудрым. Согбенным тяжестью борения с искусами. Изображать великое смятение великого ума… Скрыть полнейшее безразличие к чувствам и надеждам страдающей женщины. И не только Лилиан аф Поллак и её семейства. Его вообще мало волновало и трогало происходящее под синим небом, если это небо не над ним. Но ведь об этом не следует кричать на каждом углу? Даже подавать вида. Однако что препятствует взглянуть на ситуацию под несколько другим углом. В сущности, правда, которую от него требуют… Она такой же товар, как и все прочее. Разве только цена должна быть весьма высока. Весьма. Иначе что за правда? Дешевка.

Тринитарий охотно себе возразил.

«Она такая всегда.»

Пауза втянуть женщину в разговор. Не умно увлекаться монологами. Тому с кем обмениваются мыслями, словами, чувствами выраженными цветастыми словесами, доверяют больше. Утверждение, безусловно, не бесспорное. Но кто собирается спорить здесь и сейчас?

— Об этом юноше… О Колине… Его долго не было… а потом…

«Ей нравится называть бродяжку по имени,» — насторожен и внимателен Эйгер. — «При всем желании, её не убедить в гибели сына. Она не примет очевидного. Не захочет принять. Настолько сильна её вера? Настолько велика любовь? — и не удержался в границах разыгранной мудрости. — Или же баба просто напросто двинулась невеликим своим умишком?»

И снова пауза. На этот раз для себя. Кое-что уяснить.

«Эсм Лилиан в той же яме, что и я когда-то! Вся в ожидании чуда!» — и признал. — «Да мы родня!»

Его тянет бессовестно веселиться. Душевная муть исторгла… Впору защепить губы пальцами, зажать рот руками, но смять улыбку. Чудо вышло приземленным — спущенные штаны и плошка с маслом…

«А что?» — нашел Эйгер уместным воспоминание. — «По родственному-то…»

Провоцировать надо уметь. Надо уметь подталкивать к нужным догадкам. У иных это призвание или выпестованная способность, у тринитария вспышка импровизации.

— Эсм, поймите правильно, ваше неведенье не намного, но безопасней пребывания в числе посвященных.

Женщина в отчаянной растерянности. Нет покоя рукам, а в глазах выразительное — о чем вы?

«Сейчас вспомнит майских визитеров и придумает остальное, — верно предсказал тринитарий. — Ей будет нетрудно, но не достаточно.»

— Вы должны меня понять… Это жестоко…, - выдох отчаяния.

Она открыта ему. Бледность лица, дрожание голоса, набежавшая на ресницы слезинка.

«Никаких тайн,» — раздосадован Эйгер. Хотя, наверное, досадовал еще больше, будь иначе.

— Мой Колин…, — сдается признаться Лилиан.

Он не слушает. Пропускает. Пропускает не простительно многое. Все.

МОЙ КОЛИН. Тесно в материнском сердце, тесно в обжигаемой надеждами груди, тесно в убогой комнатенке, тесно в каменных стенах Мюнца, тесно в унылой речной долине, тесно от горизонта до горизонта, тесно от земли до небес. МОЙ КОЛИН. МОЙ!

Легко продавать чему единственный обладатель. Труднее остаться торгашом, которому благодарны. Но в данном случае этого и не требуется.

— Я связан словом, — сказано им вслух.

Очень редко, Эйгер спрашивал у себя, в действительности ли он сбежал из монастыря? Ответ более чем утвердительный. Но возможен и другой. Не сбежал, а унес с собой, прихватил, нацеплял на острые края истерзанной израненной души и злачную яму, и каземат, и плошку с маслом, и библиотеку, и души сожженных в киновии монахов. Рана так никогда и не зарубцевалась. Гнила и гнила. Понемногу.

— Надеюсь, вы меня понимаете?

Что она, Лилиан аф Поллак должна понять из его слов? То, что осталось за словами. За словами всегда что-то да остается.

«Сложно и запутано понять, Лилин*? Это только кажется. Еще одна извечная добровольная крайность, — не торопился форсировать события Эйгер. — Еще одна… Из множества… Жертвовать большим ради малого. И тут ты не будешь первой. Первая — наша Праматерь. На всех последующих находился свой сорт яблок. Не обещаю… Не обещаю, именно, яблок… Зато в наличии обсидиановое зеркало. Для тебя.»

Всегда существует соблазн запросить больше, чем следует. Всегда существует мизерный, но шанс, получить испрашиваемое. Не в этом ли вкус… прелесть… обворожительная истома… сладкое предчувствие… Обрести многое из ничего!

Спутанность мыслей… Какое слово? Кому? Она хочет услышать… знать… утвердиться окончательно. Во чтобы ей ни стало!

— Я заплачу, — уверенно обещает Лилиан.

«Попробуй снова,» — Эйгер не шелохнулся. Не моргнул глазом.

— У меня есть деньги, — уверенности значительно поубавилось.

«Не очень обнадеживающе.»

— Достаточно денег, — уже ближе к сомнениям.

«О них ли разговор? Посмотри лучше. Не на меня, а за меня. И пригласи в рай. Ну же!»

Она посмотрела. А что ей оставалось делать?

— Вы получите приличную сумму, — соломинка не выручит утопающую. Не спасет её и десяток. Сотня соломинок тоже.

«Будь умницей, Лилин! Если скажу я, ты не согласишься.»

Она действительно умна, истолковать затянувшееся выжидание тринитария. Лилиан лишь на секунду закрыла глаза.

«Не убоюсь пути своего в темноте, ибо ведаю, видит ОН каков я…»

Ей не за что стыдиться Всевышнего. Никто не должен стыдиться своей любви. Никто!

Тринитарий терпелив как паук на охоте. Он не верил в длинные молитвы и не верил молитвам. Но во что-то же он верил? Верил, но давным-давно. С той поры запамятовал. Семнадцать лет долгий срок помнить.

«В конце концов, у меня самые благие намерения.»

Замудрое предупреждение, о благих намерениях приводящих в ад, не смущало и не пугало. Ад? Это после-то монастырской тюрьмы?

Лилиан аф Поллак не колеблясь, направилась к покрытому шкурами топчану.

«Эсм, зеркало ваше!» — ознаменовал тринитарий свой успех. Он позволил себе так думать.

* * *

Время прощаний. Время напутствий. Зал, где, несмотря на присутствие людей, главное действующее лицо пустота. И только одно сердце преисполнено тревоги, боли и великой печали.

— Делай что должно. Поступай подобающе, — напутствовал Нид аф Поллак. — Помни о чести. Не забывай о клятвах.

Кому он говорил? Стенам? Ветру, гонявшему клок соломы? Перышку, выпавшему из крыла птицы. Солнечному зайчику, нескоро путешествующему по стене. Кому?

— Саин?! — вмешался напомнить слуга. — Меч.

Поллак спохватился и протянул Колину замотанный в табард клинок.

— Будь достоин его, — сказать «сын» не сумел. Не пересилил, не перемог, не переборол. Поскольку не уверен, стоило ли это делать. Даже из лучших побуждений. Ради остальных.

— Возьми, — Лилиан подала сумку сыну. — Здесь одежда и деньги. На первое время. И обязательно напиши, Колин, — женщина всматривалась в лицо юноши, не забыть, не потерять в памяти ни черточки. — Напиши, мне.

Очередь следующих.

— Пока, Колин, — протянула сверток брату младшая аф Поллак. — Не скучай.

Все её звали Бланш[22]. За цвет волос. Белокурая милая девочка. Или за цвет глаз. Бледно-бледно серых. Вымороженных. Юное создание любимицей семьи и челяди не являлось. Малышку совсем не хотелось баловать и забавлять. По едкому замечанию Эйгера, «сучку следовало удавить, пока не выросла.» Свое, по меньшей мере странное мнение, тринитарий озвучил лишь однажды, поделившись с подопечным. Колин не спросил о причинах столь странного суждения. Осталась и не ясность, Бланш прозвище или все-таки имя.

— На… урод, — прошипела старшая, сунув уезжающему плетенку со склянками.

Розейл. Более всего на свете она любила себя. И очень злилась, когда её чувств не разделяли окружающие. Или жертвовали ими в пользу кого-то еще. Злость добавляла колючек в характер несносной девчонки. Со временем их становилось больше и больше. Настолько, что никто не верил в чудесное преображение подрастающей эсм в прекрасную розу.

Тягостное молчание, которое никак не закончится. Слуга сложил подарки в баул. Подарков не много. Баул не велик, не надорваться.

Подгоняемый ожиданиями бухнул колокол замковой церкви. Пора.

На выходе Колин повернулся. Через правое плечо, показать уродующий шрам.

— Бог даст, свидимся.

Пожалуй, только один человек в зале уповал на подобную милость.

* * *

Смотреться в зеркала — грех. С недавнего времени Лилиан аф Поллак, в девичестве Бьяр, не расставалась с одним из них. На черной обсидиановой поверхности, тонкой иглой, искусно процарапан портрет юноши. Колина аф Поллака. Её сына.

Круг первый. Испрашивающие.

«…побеждают не талантливые, но наиболее искушенные и подготовленные.»

Велиар. Искусство тайной войны.

1. День св. Иерофея (17 сентября)

— Насколько необходимы прятки? — спросила Сатеник, подглядывая в щель тяжелых портьер. Ткань пахла старой пылью, от чего до чиха щекотно в носу.

Гранде и неприятно и любопытно. Неприятно потому как она, действительно, считала подглядывание недостойным занятием, а любопытно… Внизу, в Зале Арок, с нетерпением ожидают её выхода. Ожидают прибывшие из тринадцати провинций Эгля. Гордость и цвет Фриуля, Швица, Анхальта… Достойнейшие из достойнейших. Без которых она вполне благополучно обходилась, не чувствуя себя ущемленной. Но их присутствия при Серебряном Дворе потребовал сам король. Оставалось только подчиниться и принять отцовскую волю осознанной неизбежность.

«Или неизбежным злом,» — не по сердцу девушке цвет и гордость с окраин королевства. Кем гордиться?

Компанию подглядывать, гранде составлял Юл аф Латгард, канцлер двора и человек, посвященный во многие тайны государства. Их за ним столько, что при встрече король безмерно, то ли удивлялся, то ли недоумевал.

— Ты еще жив?

Латгард кланялся со всей серьезностью. Другой бы постарался перевести слова монарха в шутку. Но пусть лучше жалеют (или ненавидят, кому как угодно), но не смеются.

— Вашей волей, саин.

— Больно ты знаешь мою волю, — хмурился Моффет. Лисья морда канцлера вызывала у него разлив черной желчи. Так, во всяком случае, истолковывал королевские приступы дурного настроения Удо Кёльде, в равной степени светило и шарлатан медицины.

Торчать за портьерой Латгарду не интересно. Кое с кем из новиков[23] он пообщался близко, с иными мимоходом потратил минуту, с третьими ограничился приветствиями. Уделил время каждому. Первое впечатление самое верное и он его составил. Теперь ждал того же от Сатеник. По хорошему, большую часть прибывших ко двору следовало отослать восвояси. Получить путное с провинции, надо не просить, а требовать. В случае со двором гранды, требовать, положа длань на рукоять меча. Моффет изъявил пожелания. Результат показателен. И если девушку, по молодости или праздному разумению, более волновала внешность будущих придворных, то Юл аф Латгард видел тревожное — исполнительность подданных короны. Не пора ли беспокоиться и принимать надлежащие жесткие меры?

— Необходимы? Вы смеетесь, эсм? — сыграл недоумение Латгард. — Вам должно знать своих людей лучше, чем они знают себя. И гораздо больше, чем они знают о себе самих.

Слова сказанные Старым Лисом ни к чему не обязывали, но и вольничать не позволяли.

— И для этого я прячусь?

Они недолюбливали друг друга. До зубовного скрежета не опускались, держались в рамках приличий, улыбались по обстоятельствам. Повод взаимной несимпатии имелся. Сатеник считала канцлера виновным её расстроившегося брака с королем соседнего Суэкса. Впрочем, не его одного. Список имен длинней панегирика павшему в степях тоджей королевскому воинству. Латгард воспитанницу разубеждать не стремился. Не поймет. Потому как дочери Моффета не дано понимание и что, важнее, безоговорочное признание главенства государственных интересов над хитросплетениями личностных взаимоотношений, склоками и антипатиями придворных партий, надуманными обидами сегодняшних союзников, вздорными причинами для уступок давним недругам и болотом ближнего окружения. Прими король в зятья Ратгарда Длинноухого, многие сиюминутные проблемы быстро разрешаться. Но в дальнейшем добрый сосед получит хороший повод если не претендовать на престол Эгля, то добиваться его для своих наследников. А Ратгард будет добиваться. Амбиции, знаете ли. Излишне самоуверенный молодой человек. Нахрапистый. И союзники ему найдутся. В Анхальте. Тамошние бароны спят и видят заполучить независимость и от Суэкса, и от Эгля, и заодно друг от друга. Длинноухий с легкостью им поможет. Услуга за услугу. Ему — Эгль, целиком или часть, баронам — вольности. На гербовой бумаге. Уж сколько в Анхальте составили Хартий Свобод, столько и не придумаешь, ни в трезвом уме, ни в пьяном бреду. Им грезилось, и грезиться, отколоться от королевства и разделиться самим. А что Моффет? Объявил о намерениях отправить в пфальц в качестве штатгальтера[24] дочь. Намек понятен — выбирайте мужа. Выбрать, значит прийти к неким договоренностям. Не трудно сообразить, брак Сатеник с представителем знати сцементирует разваливающийся союз баронов и короны. Здесь тоже имелись свои подводные камни, но их вполне реально обойти. Единение с Анхальтом важно для короля. Иначе не осуществить дальнейшее завоевание Джуйбара*, где всем заправляют тоджи. Как следствие, не произойдет приростания новыми территориями. Уже сейчас в Эгле переизбыток третьих, пятых, седьмых, десятых и еще бог ведает каких по счету отпрысков баронов, маркграфов и ландграфов. Все они ожидают очереди на земельные держания. Быстро облагодетельствовать благородную вольницу у Моффета не получалось и в ход пустили серебро — откупиться, и войну — проредить сорную грядку зреющего мятежа. Что-то удалось, что-то нет, но умаслить Чулочников одно, но необходимо и обязательно, укрепить и прирастить количество вертюров, сторонников короля, всецело связанных с троном службой, кровью и судьбой. В конце концов земли это вопрос королевского престижа! Всякий верно служа короне, останется в прибытке.

Если не все, то многое перечеркнула последняя война. Моффет её проиграл. Победоносная и стремительная в начале, разгромная в окончании. Поубавь король прыти, собери больше сил, прояви терпение и осмотрительность, отведи подготовке достаточно времени, краху не случиться. Только благодаря счастливой случайности (здесь у Латгарда собственные соображения, отличные от общепринятых) Моффет сохранил армию и корону, но оказался без гроша в кармане. А деньги требовались. И не малые! Пришлось идти на непопулярные меры. Переуступать откупщикам налоги на пять лет вперед. Допускать к управлению коронных земель неблагородное сословие. Передать, в пользу третьих лиц, пусть и за солидную сумму, права чеканить государственную монету — серебряный штивер! И кому? Кинригу и компании. По королевству гуляла злая шутка, увидеть профиль короля на аверсе, такая же редкость что и в яви. Почувствовав слабину, солеры увеличили давление на Моффета, замедляя принятие нужных ему решений в Совете, а то и попросту саботируя. В обмен на свое согласие выжимали новые и новые привилегии, более подпадающие под определение измена. Вмешались солеры и в ситуацию с Серебряным Двором, ненавязчиво пристроив Габора аф Гусмара, младшего из прямой ветви фамилии, в качестве претендента на руку и сердце гранды. Солерам Анхальт непотребен, а идея сменить династию витала в воздухе. Грозило ли это войной, но уже не внешней, а междоусобной? Определенно складывались такие перспективы. Если, конечно, дозволительно называть перспективами развал державы. На сегодняшний день, Моффет напоминал человека, пытающегося усидеть не на двух, а на четырех… пяти… семи — кто знает, скольких стульях сразу. Ему нужен спокойный Анхальт, продолжать войну с тоджами и не бояться удара в спину. Требовалось, и значительно, увеличивать численность вертюров, способных поддержать его и что важно, помочь теми ресурсами, которыми обладали. Исхитриться не слишком потратившись приманить к трону Чулочников, еще не окончательно определившихся, за сколько и кому продадутся. И самое трудное удерживать солеров на тех позициях и том влиянии, что они уже заграбастали. Латгард полагал и не без оснований, брак гранды всего лишь способ отвлечь внимание от проводимых исподволь мер. Весь опыт канцлера подсказывал, неурядье рано, а лучше поздно, когда король к тому будет готов, поляризует общество. Резче обозначит тех, кто с Моффетом и кто против него. Но уже сейчас королю не позавидуешь. Инфант Даан открыто и не бескорыстно поддерживал противников отца и трона. Сатеник волновали только обстоятельства, при которых она получит венец королевы. Если не Суэкса, то Хорнхорда. Не важно что за тридевять земель, а претендент увечен и хром, и ему далеко за сорок. Родительская держава вот-вот рассыплется в прах, а наследникам и печали нет. Так стоило ли выворачиваться наизнанку, объясняясь с ней? Как говорится всякому уму свое время. Но отчего-то не проходит недоброе ощущение. К развязке противостояния не хватит либо того, либо другого. И не только у гранды.

Однако, справедливо ли требовать от девчонки зрелой государственной мудрости? Откуда ей взяться в семнадцать лет? Ему за шестьдесят, из прожитого сорок пять у трона, за троном, вокруг трона и то порой в полной растерянности от происходящего.

«Стар ты уже, стар,» — оправдывался канцлер и чем дальше, тем чаще прибегал к неутешительным оправданиям.

Многие считали его человеком короля. Заблуждались. Он человек при короле. Уловите разницу. С грандой он по монаршему велению. Недоброжелатели не скрываясь ликовали его внезапному выдворению с Золотого Подворья. Он же, утешаясь сохранением своеобразного приятельства с Моффетом, мечтал уединиться, разводить карпов и писать мемуары. Но мечты прекрасны своей несбыточностью. Уединение в принципе мало возможная вещь. У него водобоязнь и он не любит рыбу в любом виде. А мемуары строчат, когда большинство фигурантов, давно в могиле и сам вот-вот отправишься за ними следом. В любом другом случае не желательно доверять бумаге то, во что посвящены немногие. И духовник не входит в их тесный круг. Так что Серебряный Двор это скорее местечко относительно спокойно провести остаток отпущенных дней и пережидать грядущую бурю. А буре в Эгле быть!

— Официальная часть не столь познавательна, — напомнил Латгард. — Не успеете шагнуть, церемониал моментально сделается скучным, фальшивым и наигранным. Каждый отыграет перед вами отрепетированный до совершенства образ. Фактически здесь вы в гримерной и представление еще не началось.

— А разве нельзя препоручить подглядывание кому-нибудь другому? Лисэль, Гё или фрей[25]?

— Полагаться на чужое мнение и отказаться от составления собственного?

Латгарда не устроила ни одна кандидатура для тайного просмотра пополнения двора. Не говоря уже о допущении прямого знакомства. Все из первых рук и никак иначе!

— Мнение можно составить и после. Обстоятельно и без спешки.

Тяжкий вздох Латгарда, подчеркнуть огорчение. О чем я с вами только что говорил?

— Ладно-ладно, я поняла, — попросила примирения Сатеник и подглянула между портьер.

Жалкое зрелище. Воистину жалкое.

— Провинции так скудны приличными людьми?

— Следует употребить, состоятельными, — Латгард попробовал угадать, к кому из будущих придворных замечание гранды относится в большей степени. Провинциалы в действительности выглядели удручающе. Пальму первенства можно отдавать любому — не ошибешься.

— Состоятельными? Да это сброд, собранный по большим дорогам! — не сдержала эмоций Сатеник. Она могла. Нереализованное властолюбие подвигнет и не на такое.

Латгард остерегся сделать едкое замечание. Для того и набирается свита, научиться выделять из общего безликого стада, паршивых и золоторунных овечек. Анхальт, коли доведется туда ехать, не сонный терем. Там учиться будет некогда.

— Если ваши эмоции открыто проявятся, это плохо скажется на взаимоотношениях с подданными и послужит лишним поводом для интриг, — пояснял канцлер. — Венценосец, прежде всего, символизирует власть и закон, а потом уже человека. Для них пока все наоборот. Им важна личность.

— Готовая рассовывать подачки.

— Для начала выявить достойных подачек.

— А недостойных куда?

— Об этом думать преждевременно. Вы еще не определились с получателями.

— А если мне уже ни один не нравится. Из кого выбирать?

— Не забывайте гранда, — голос Латгарда построжел. — Как бы ни выглядели эти люди, они являются отпрысками знатных родов, которые служат вашему отцу мечом, щитом и мошной.

— Тогда пусть отправляются на Золотое Подворье.

— Там не протолкнуться и без этих соискателей монаршей милости. У вас же бесценная возможность приобрести опыт. Научиться видеть подданных, такими как они есть, а не теми, кем они представляются. Требовать службы, какую они, действительно, способны исполнить, а не провалить поручение. И что немаловажно, попробовать содрать с них семь шкур и прослыть Рождественской Феей.

— Саин, вы порой весьма утомительны в своих многословных поучениях.

— Придется потерпеть некоторое время. Отправившись в Анхальт, будете вольны избавиться от моей надоедливой персоны. Как вариант, вступите в брак и обратитесь с просьбой к супругу прогнать меня. Либо докажите состоятельность обходиться без моих советов. Не мне докажите. Королю.

— Слишком долго. А может подсыпать яду?

— Был бы несказанно счастлив умереть, осознавая, что чему-то научил вас.

— Травить людей?

— Принимать ответственные решения и действовать согласно им.

Бодание затянулась и она не выиграла. Впрочем, никогда у Латгарда и не выигрывала. И сомневалась, что когда-нибудь ей это удастся. Его не зря звали Лисом. Старым Лисом.

— Приступайте саин, а то мы здесь застрянем надолго, — совсем рассердилась Сатеник, — А я еще не одета подобающе моменту.

— С кого начать?

— Можете по порядку, легче запомню. Или с любого, кто вам по нраву.

— Сам не опираюсь на такой ненадежный критерий, как нравиться или нет. И вам не рекомендую.

— Знаю-знаю. Полезность превыше всего.

— Совершенно точно. Предоставляйте подданным возможность проявить таланты. Подогревайте их честолюбие, занять более высокое положение, нежели то, которое отведено. Обозначьте перспективы. Простые и наглядные. Ведь сейчас, у тех, кто в зале, они одинаковы — место подле вас. Первая и важная ступенька в карьере.

— А как они расценят, отошли я всех чистить навоз в конюшне, чесать лошадям хвосты и заплетать ленты в гривы?

— Можно попробовать, но ваш отец останется недоволен вашим решением. И моим попустительством. А через некоторое время и вы сами выскажите мне претензию, почему я вас не переубедил.

— И почему?

— Короля играет свита. Зачем вам свита из уборщиков навоза, конюхов и грумов?

Сатеник дернула канцлера за рукав, сигнализируя — начинайте уже!

— Предпочту с женской линии, — выразил намерения Латгард.

Есть чему удивляться? Поговаривали, наставник западал на молоденьких. Платонически. Похаживал в общественные мыльни, подглядывать. С поличным не попался, и слух оставался не подтвержденным.

— А я с мужской, — тут же возразила Сатеник. Своеволие, одна из прерогатив высокородных особ. Не так ли?

— Дорет аф Тисаг, баронет Гаткси из Анхальта. Их род исправно служит на границе со степью. Обладатели привилегии носить оружие в присутствие короля и в королевских домах.

— А я-то гадаю, почему у него не отобрали железку?

— Обратите внимание, на малиновую перчатку у него за поясом. Получил на поле битвы за доблесть от самого Керка аф Цесса! Хотя, скорей всего, отсиживался в обозе или шатре отца. Старый мошенник Гаткси хочет выделить младшенького. Визуальная рекомендация, вам. Рядом с вами воин.

— Уж не его ли братца прочат мне в мужья? А он здесь присмотреться к будущей невестке? А потом обо всем папеньке отписать?

— Найдется что?

— Если постараться.

— Вот вам и возможность повлиять на перо борзописца. В отличие от вас, баронету в Анхальте делать нечего.

— А мне? Женщины не правят.

«Они нигде не правят,» — попридержал сарказм Латгард. Вместо нее обнадеживающая расплывчатость.

— Так говориться. Но что мешает попробовать?

— Согласитесь, Гаткси не тягаться с королевским домом Суэкса. Если пробовать, как вы советуете.

— У саин Моффета свое виденье ситуации, — уклонился Латгард от обсуждения несостоявшегося династического союза.

«Похоже, отец окончательно отказал Ратгарду,» — расстроилась Сатеник и пожелала экс-суженому. — «Хорошая возможность подтвердить репутацию упертого. И момент подходящий.»

«Девочка, поменьше веры бардам и сказкам. Из-за пизды никто ссориться и воевать не полезет, как ты мечтаешь,» — таков мысленный ответ Латгарда, на обиженную гримасу девушки.

— Сеон аф Лизас, виконт Куфф из Шлюсса…

— Довольно мил. И единственный кто одет подобающе. Его уже не спутаешь со слугой, — не сдержалась съязвить Сатеник.

— Обучен манерам и танцам. Если вам понадобится партнер вести куранту, лучше не сыскать. Посредственный мечник, но отличный наездник. При выездах, будет смотреться эффектно. Изъясняется галантно. Обходителен.

— Готовый любовник.

— Важнее, воин ли он?

— Вас бы нисколько не поддержала эсм Лисэль, — решила позлить наставника Сатеник.

— Не следует принимать сказанное вашей родственницей за истину последней инстанции.

— А сказанное вами?

— Никем. За исключением, пожалуй, фрей Арлем. Следующий Гиозо аф Бакар, виконт Гюри из Тургу.

— Он чем-то напоминает рыбу. Осетра, — Сатеник показала вытянутую форму. — Его нос.

— Да, несколько невзрачный тип. Но поверьте, внешность обманчива. Сказывают, он отлично владеет оружием, удачливый охотник и заядлый дуэлянт.

— И многих он убедил в своем мастерстве фехтовать?

Латгард нарочито потянулся к запискам в кармане, намекнуть воспитаннице, завести привычку знать о людях больше.

Записи не достал.

— Ни одного.

— Ни одного?

— Порой слава весьма причудливо затеняет и извращает истинные достоинства человека. Хвалебная часть о виконте на совести моего посыльного в Тургу. Но другой посыльный доложил, за верные сведения первый получил десять штиверов серебром. Неплохо заработал шельмец, не находите?

— И что намерены предпринять?

— Ничего. Достаточно не забывать об обмане. Бедняге не повезло родиться седьмым мальчиком. Нельзя обвинять отца за желание пристроить отпрыска на хлебное место. В свою очередь никто не запрещает вам отшить проходимца.

— Я воспользуюсь советом. Но не так, как вам видится.

— Хотя бы поставите меня о том в известность?

— Я бы сказала, будете тому свидетелем очень скоро, но вы опять броситесь рассуждать о скоропалительности моих суждений.

— Дрэго аф Гарай, баронет Кунди из Оша.

— Где это?

— Медвежий угол королевства. Ош, выражаясь языком политики и финансов, дыра. А Кунди дыра в самом Оше.

— И что за тип, этот ваш Дрэго? Странное имечко.

— В переводе со староэгльского дракон.

Сатеник присвистнула. Не громко. Латгард, сокрушаясь, покачал головой. Девице сие не пристало. А уж выражать свои эмоции подобным образом не пристало никому.

— Наш дракон потеснил прочих претендентов. Выиграл турнир в вашу честь.

— Красавчик, — Сатеник сделала вид, захлопает в ладоши. — Рождественский подарок, а не баронет!

Латгард знал воспитанницу достаточно хорошо. Так она демонстрировала высшую степень сомнения. А слова? Что слова? Пустое сотрясение воздуха.

— Я его хочу!

«Двусмысленность в духе Лисэль. Шлюха дурно влияет на девчонку» — остался недоволен шуткой Латгард. Но сколько бы того недовольства он не испытывал, ничего поделать не мог. Камер-юнгфер являлась королевской родственницей и удалить её от гранды он мог только с дозволения короля. Моффет дозволения не давал.

— С бабой не можешь справиться? — гневался король на его доклады.

Гневаться Моффет мог сколько угодно, но связываться с Лисэль аф Кирх и сам не решался.

«Мне-то тогда к чему,» — рассудил Латгард, ограничившись жалобами. При дворе лишних конфликтов лучше избегать.

— В Оше сочли справедливым не ущемлять права достойных молодых людей и организовали турнир проявить себя, — рассказывал канцлер без особого интереса. — Наш воитель оказался первым в мечном бою, в метании копья и в схватке на топорах.

— Его хотя бы помыли после турнира? Сосед морщит нос.

— Дрэго второй в плавании.

— С такими талантами ему дорога в коронные мечники. Что он будет делать во дворце? Валить деревья в парке. Их и так негусто. Отправлю к отцу, в армию.

— Потребуются рекомендации.

Сатеник от досады прикусила губу. Она уже слышала поучения канцлера: «Рекомендовать надо только людей хорошо знакомых и проверенных. Иначе это не рекомендация, а отписка с непредсказуемыми последствиями.»

— Или зачислить в скары[26], — вариант ничуть не лучше первого и столь же осуждаем Лисом.

— Решать вам. Вы определяете место, какое ему занять подле вас. Ничего не помешает отправить его вашим велением проявить доблесть в армии, неся вашу перчатку приколотой к левому плечу.

— Добротные перчатки стоят два нобля!

— Не носите дорогих нарядов, — отпустил колкость Латгард.

— Не я. Гранда, — ответила Сатеник тем же, давая понять, положение обязывает впечатлять подданных.

— Элек аф Харц, виконт Чусс из Ковильяка. Родины чудесного фияно.

— Так он пьяница?

— В Ковильяке все пьяницы с младых ногтей.

— А у этого еще и вид, будто за щекой держит кружок лимона. Видеть его кислую рожу каждое утро, испортить день.

— Очень образован. Очень. У него прекрасные отзывы от…

— … Не смотря на прекрасные отзывы, его таланты останутся невостребованными. Что подумают камер-юнгфер, камер-медхин и не о нем. Обо мне!

— А они что-то подумают?

— Несомненно.

— Им позволительно думать?

Вопрос с подвохом. Но где нельзя действовать соблюдая осторожность дипломата, можно проявить характер.

— Он скушен. Ни какой ум не компенсирует это. Прочь его. Прочь! Прочь! Прочь!

«Хорошо что не Ату его! Ату!»

— Эсм, вы опрометчивы. Пока Харц никоим образом не выказал…

— Пусть только попробует…

— …НЕ выказал к вам неуважения и не нанес обиду действием и словом. А вот вы необдуманно поспешны. Ландграф Харц возглавлял королевский авангард, и во многом его решительность определяла успех в начале войны.

— И что?

— Отлучение сына от двора, заденет самолюбие Харца. Сам он не пойдет, но вашему отцу доложат. Король прикажет саина Элека ввести в Серебряный Двор. В данном случае у вас не останется выбора. Очень плохо, допущенные просчеты исправлять не самой, а под нажимом… обстоятельств.

— А почему не пристроит его к Даану?

— Со временем, каждый займет подобающее ему место.

— Вот именно. Я ландграфу ничем не обязана, — непреклонна гранда к судьбе придворного.

— Вы упускаете немало важную деталь, которую мы только что рассмотрели. За Харца похлопочет король. О саине Моффете, вашем отце, вы не сможете утверждать, что ничем ему не обязаны.

— Прикажите терпеть?

— Вам часто придется сталкиваться с невозможностью принятия очевидных решений. Потому как очевидные решения на поверку не самые правильные. Что же по поводу вашего терпения. Смотрите на это несколько иначе. Никто не скажет, какая вещь пригодиться завтра. Это как зонт. Когда дождь его обычно нет с собой. Упрятан в шкафу. Но он есть. Вопрос в предусмотрительности.

— Лучше я вымокну.

Обмен взглядами. Быстрый, но понятный.

«Откуда знаешь, что для тебя лучше?»

«Вы взялись определять за меня?»

— Риммон аф Мойн, виконт Бюи из Орийака.

— Звучит грозно. Надеюсь, деревенщина оправдывает свое имя.

— В полной мере. Здесь он в качестве наказания.

— Даже так. Любопытно. Что же он натворил? Лишил невинности служанку? Двух? Трех???

— За это не наказывают. Подал повод к двухмесячной войне. Оскорбил на ярмарке в Брисау одного из наследников маркграфа Клисса.

— Героя Кэдагана?

— Его самого. Выходка молодца обошлась его отцу в крупную сумму денег и потерей небольшой части владений. Тем не менее, извинений парень не принес. Извинялся отец. Так что у Риммона оставалось только два пути. Умереть запоротым на конюшне…

Взгляд Сатеник красноречив и насмешлив. Видите, какое замечательно место конюшня.

— …либо отправиться в Карлайр, в свиту некой гранды, — проговорила девушка фразу канцлера. — И как вижу он не в восторге от радужных перспектив карьеры придворного.

— Ему неплохо жилось дома. Но советую за ним приглядывать. Сомнительно, что ему вправили мозги, усердствуя над спиной розгами. Такие люди трудно умнеют. Он может послужить источником беспокойства и неприятностей.

— У меня есть Дрэго аф Гарай! — заявила Сатеник, посматривая на канцлера. Оценит ли её находчивость? Оценил.

— Может получиться любопытно, — согласился Латгард.

— Вы одобряете?

— Нет… Кэй аф Ур, баронет Сабод из Вьенна.

— Не интересно.

— Отчего же?

— Еще даже не Рождество, а он выглядит новогодней елкой.

— Встречают по одежке…

— …провожают по уму. Где вы видели такое сочетание цветов в одежде? А крой? И этот пояс? Как он бедняжка дышит, передавив себе талию?

— Он хотел вам понравиться.

— Тогда пусть избавится от брюха! Свисая, пряжку закрывает! — Сатеник жестом показала — все-все-все, дальше!

— Джергори аф Русудан, — постарался не ошибиться в произношении Латгард, — баронет Анк из Швица.

— Я сумею выучить его имя хотя бы за неделю?

— Вам это и не обязательно. Можете звать его Джори.

— Джори зовут мою таксу.

— Тогда у вас будет два пса.

— Не попутаю?

— Этот будет чаще клянчить подачки и реже лизать руку.

Сатеник фыркнула. Что-что, а канцлер умел точно ухватить в человеке главное. Пусть это главное вовсе не лучшее качество, но оно определяющее в поступках и решениях.

— Тамас аф Дорсет, виконт Рияр из Энтурии.

— И никаких пояснений с вашей стороны?

— Попробуйте сами.

— У меня нет посыльных, которым отваливают по десять штиверов и нет шпионов, которые за такими посыльными проследят, — пожаловалась Сатеник. «Прибедняться» её научила Лисэль. Парень гранде не открылся.

— Что вам мешает их завести? Тамас аф Дорсет отлично справится с подобным поручением.

— Откуда такая уверенность?

— Не только в Тургу могут сорить деньгами.

— Я запомню.

— Маттео аф Юргис, баронет Марюс из Патрии.

— Такой красавчик. Боюсь мои служанки…

— Вам не стоит бояться за своих служанок.

— А…, — глаза Сатеник округлились, лицо приняло брезгливое выражение. Резко отдернула руки. Ей и портьер противно касаться.

— Не все так плохо. Просто одной служанкой у вас будет больше.

Тут же совершенно противоположная реакция. Как переменчивы и искренни женщины в своих чувствах! Гранда сузила глаза. Вот-вот зашипит!

«Кошка и кошка,» — подметил Латгард. Такой ему воспитанница нравилась. Властитель должен уподобляться хищнику. Крупному хищнику. Возможно «кошка» еще вырастит. Будет ли ему благодарна? Скорее нет. Станет ею гордиться? Вряд ли доживет до столь счастливых времен.

— Я… должна… это… терпеть? — произнесла Сатеник, разделяя слова.

Латгард растянул губы в улыбку, настолько фальшивую, насколько возможно.

— Вы не должны верить всему услышанному.

— То есть и вам не верить?

Канцлер почтительно склонился. Так и есть, эсм.

— Гранда, отвыкайте уподоблять добродетели слонам, удерживающим мир на спине. Быть полезными вам предназначение ваших подданных, а не наоборот. И совсем не важно, каким местом он окажется полезен. Головой, руками или…

Сатеник представить не могла, где применить столь неординарный талант. Сказался недостаток опыта, знаний и порочности.

— Фактически вы владелица кукольного театра. Учитесь дергать за ниточки и не бойтесь ошибиться… Кукол много. Вико аф Бенс, баронет Босси из Дьера. Лично я воспринимаю его шаром.

— А я слизью в банке. За все время он раз двадцать улыбнулся во все стороны. Его заискивания неприятно откровенны. Он слабак. Если не сказать хуже.

— Мне отрадно слушать ваши суждения, но и огорчительно. Чтобы вы сказали, объяви я его гением?

— Тоже самое. И не говорите, что должна с ним общаться.

— Поручите дело.

— Вот чего не сделаю, того не сделаю.

— Зеленая змейка в траве тоже не приметна. Но от яда человек гибнет в течение часа, а боевой конь за три. Улыбка баронета, конечно, не эталон очарования. Назову её неким орудием. Он пробует определить друзей и врагов. Ему с ними сосуществовать и соперничать. Поэтому уже сейчас он выявляет конкурентов. Я позволил себе наблюдать его. Очень обнадеживающий молодой человек. Он сошелся с некоторыми слугами, сделав им пустяковые подарки. Пытался разговаривать с охраной дворца. Успел побывать на кухне. Не побрезговал пообщаться с вашим псарем. Он не бездействовал. Инициатива великая вещь. Шару трудно не катиться. И еще. Чем больше шар, тем трудней его укусить.

— Убедили, берите себе.

— Увы, свита мне не полагается по статусу. Но я запомню ваше предложение. Улф Йенс аф Эвайк, виконт Ладжос из Фриуля.

— Так Улф или Йенс?

— Прекрасный повод обыграть. Когда вы будете сердиться и топать ножкой, зовите его Улфом, а когда хвалить и награждать Йенсом. Выработайте ему рефлекс поджимать хвост или делать стойку на задних лапах.

— Пожалуй, имя его единственный недостаток, — Сатеник невольно задержала взгляд на будущем придворном. Йенс (она предпочла называть его так) выделялся из числа прочих. Порода! Кровь десяти поколений воинов и победителей. Чудо! Благородный саин в обществе дикарей.

— Опять спешите с суждениями, — проворчал Латгард. — Недостатков в каждом из нас предостаточно.

— Не более чем в последнем. Кто он?

— Колин аф Поллак из Унгрии.

— Э… даже не баронет?

— Его отец Нид аф Поллак маркграф на границе с браттами. Он не собственник Мюнца. И боюсь Колину не сменить отца на его посту.

— Бездарь?

— Родитель вот-вот потеряет фьеф.

— Не лучше ли в таком случае держать сыночка подле себя?

Латгард подумывал рассказать гранде, что соискатель места выкинул отцовский меч и материн молитвенник за борт корабля. Так поступают люди рвущие со своим прошлым и настроенные приналечь в достижение успехов самостоятельно. Но воздержался от рассказа. Девушка проявила избыточную импульсивность в суждениях. Не отразится ли спешка в принятии решений?

— Никто не выбирает себе место служения. Колин достиг семнадцати лет. Вступил в силу оммаж принесенный за него его отцом. Через год юный воин принесет свой. А пока, что он здесь, в Карлайре.

— Какая жертвенность!

— Вот видите, он уже заслужил похвалу.

— Он больше заслуживает каторги.

— Вы о его чудовищном шраме? Конечно, не повезло парню по молодости получить столь ужасающее ранение. Говорят на охоте, — Латгард погрозил гранде пальцем — торопишься! — Другие подозревают, рана получена в бою.

— Так ваш Поллак разбойник?

— Чего нельзя доказать — не преступление.

— Не удивлюсь, если он кого-нибудь в скорости прирежет. Знаете, мне не хочется видеть его даже на конюшне. Моя Сойка вот-вот ожеребиться. Зачем ее тревожить? — Сатеник в который раз тронула Латгарда за рукав, привлечь к тому, что скажет. — Вашего Поллака собаки обходят.

Трудно не согласится. Борзые вольно шастали по зале и обнюхали всех, за исключением унгрийца. Не в чести парень и у ратонеро[27].

Раз нечего ответить, надо проигнорировать замечание и акцентироваться на чем-нибудь другом.

— Умение лишать жизни не последнее качество и весьма замечу востребованное. Мой вам совет, к нему стоит приглядеться.

— Бррррр… — передернула плечиками Сатеник.

— Даже не смотря на ваше бррррр… Если бы вы обратили внимание, а вы НЕ обратили, пока все глазели на статуи, картины, панно, паноплии и друг друга, он был увлечен совсем другим.

— Вынюхиванием дороги на кухню, — едко заметила девушка. — Или приметил, что утащить?

— Нет, моя милая гранда.

Сатеник невольно покраснела. Называя её милой, Латгард выражал недовольство. Канцлер был именно недоволен. Именно тем, что она чего-то не высмотрела и не уследила за Поллаком.

— Он единственный искал вас.

— Меня?! — вырвалось у Сатеник удивление.

— Не конкретно кого-либо, но человека или людей скрытно наблюдающих за всеми и за ним. Последнее его… боюсь не подберу подходящее слово… и не беспокоило, и не тревожило, и не настораживало… досаждало. Да, так будет правильней. Досаждало, — Латгард выделил слово.

— То есть мы ему досаждали? — возмутилась Сатеник, окончательно огорчив наставника.

В последнее время такие вот всплески недовольства участились. Списать на взбалмошность, несдержанность не получится.

«Здесь скорее внешний раздражитель. И имя ему Габор аф Гусмар,» — определили канцлер точную причину неуравновешенности воспитанницы. Он вовсе не жалел её и не сочувствовал, но понимание позволяло отчасти регулировать расстановку акцентов в их взаимоотношениях. — «Скорее бы они закончились, эти взаимоотношения,» — пожелал себе Старый Лис.

— Двигаемся далее? — Латгард решил завершить обсуждение унгрийца. Гранда слишком остро воспринимала провинциального парня.

— Если ему не нашлось применения во вшивой Унгрии это еще не повод сплавлять его в Карлайр. Он с большим успехом украсит личным присутствием многие иные места. Галеры в Хоксе, каторгу в Набби, оловянные копи в Эспире!

— Шрам здесь постольку поскольку. В остальном… политика. За версту несет по-ли-ти-кой.

— Причем тут политика? Какое дело политике до него, а ему до политики? Политика это власть…

«И деньги,» — подсказал Латгард основу основ.

— …и деньги. А он? Вы сами сказали, рана получена в бою! Отец просто скрыл бандита от тамошнего правосудия. Не вы ли требовали от меня чтить закон? Закон — и право и обязанность? Так вот, я исполню и то и другое.

— Предположу, старший Поллак каким-то образом насолил королю, — пустился в объяснения Латгард, хотя на них совсем не оставалось времени. — Отказ отослать наследника в Карлайр, чем не причина новой или продолжение старой конфронтации.

— Насолил отцу? — задохнулась Сатеник.

— Пфальцу. Пфальц в Унгрии сохранил королевские регалии. Маленькая привилегия полной дыре. Еще худшей, чем Ош.

— Вы утверждали, хуже Оша места не существует.

— Есть провинция, есть захолустье, есть Ош и есть Унгрия. Но их воины доблестны и не помешают в любом войске. Особенно конные лучники.

— И от переизбытка отчаянных головорезов в вашей Унгрии, одного из них я должна покрывать и принимать у себя?

«Эдак её заело. Чего же малыш Габор натворил? Послал букет белых роз, которых она не выносит? Вырядился, по обыкновению, в цвета инфанта? Не под подол же он ей полез?» — перебирал Латгард. Проделки Гусмара отдельная головная боль, а вот унгрийцу посвящено едва ли не большая часть беседы, чем остальным.

— Покрывать? Его ни в чем не обвиняют. Он не изгнанник. На него нет запроса властей или родственников на выдачу, или преследования по закону. Но он явно тот объект, на котором вам стоит опробовать налаживание отношений с неприятными вам людьми. Ладит же ваш батюшка с горцами Нидвальда.

— Пф… мужики в юбках.

— Как говорит наш король, пусть воюют хоть с голым задом, лишь бы держали строй и не опаздывали в атаках.

По утверждению людей близких к трону, а Латгард сам слышал, говорил король по-другому. Грубей. Сатеник уничижительно глянула на канцлера. «Я что? Росла в монастыре?»

Венценосец на одеяние горцев выразился так.

— Хоть ссат сидя, лишь бы не боялись хорошей драки.

Сами горцы шутили.

— Хер наружу — лишнее копье.

Латгарду довелось видеть в деле, введенных в боевой транс людей. Обожравшиеся галлюциногенных грибов, обнаженные, измазанные кровью и пометом жертвенного животного, извозюканные в глине, вооруженные мечами, они орали и визжали, атакуя врага под градом стрел. Не отыщется силы остановить или повернуть их вспять. Только истребить. Поголовно.

— Я готова принять всех, если меня избавят от присутствия унгрийца, — выдвинула Сатеник условия. — Надеюсь на ваше понимание. Не все жертвы можно принести. Не на все условия согласиться.

«Смотря во имя чего? Когда же ты поймешь девочка, что у сюзерена подданные это не люди, это средство достижения собственных выгод», — упрек так и не был высказан Латгардом. Только хуже сделаешь. Заклинило девке мозги.

— А я на ваше, — склонился канцлер, ни коем образом не соглашаясь с её категоричным суждением.

— В данном случае — нет!

— В этом вы с ним схожи.

— В чем в этом?

— Ему не по душе Серебряный Двор. Даже пытался сбежать.

— Так пытался или сбегал?

— В порту отсутствовал некоторое время. Пропал с вечера, но вернулся под утро, перед самым отплытием. Где пропадал, не объяснил, зачем отлучался, тоже.

— Известно где. У портовых шлюх. Ах-ах! прощай родимая сторонка. Порадуйте несчастного, разлука не затянулась.

— Эсм, вы забываете правило. Нельзя судить по человеку по внешности. Ваш прапрадед, король Матеш сильно хромал и провел три года в изгнании, прежде чем божьей волей сумел вернуть себя трон Эгля.

— Я помню правило. Но вы забываете, что я гранда…, — очень милая улыбка. Очень. — …И женщина. У меня могут быть, если не желания, то капризы обязательно.

«У гранды то, как раз и не могут,» — посочувствовал Латгард воспитаннице. — «Не должно быть.»

— И мой каприз…, — последовал театральный жест, — прощай!

— Скажите ему сами.

— О! Малая награда за великое терпение!

— Марика аф Натаи, контесс[28] Альба из Анхальта, — обратился Латгард к представлению женской части новиков.

— Дурно одета, а потому, подозреваю, дурно воспитана! — припечатала Сатеник. И плевать что не справедливо!

Канцлер, в который раз посетовал на стесненность во времени. Девушка не остыла от Поллака и сейчас отыграется на других. Просто потому, что им не посчастливилось быть следующими.

«Вот так одни перечеркивают судьбы других, не пошевелив пальцем, ни произнеся ни слова.»

— Возможно контесс не выдающейся внешности и безупречных манер, но она, так же как и вы, первый раз под одной крышей с Колином аф Поллаком, — упрекнул девушку Латгард, а про себя решил.

«Придется унгрийца убирать, иначе сживет со света остальных. И никто ей не запретит. Самодурство фамильная черта. Проклюнувшаяся, но достаточно очевидная.»

Сатеник приняла замечание и взяла паузу. Заставила себя взять.

— Я учту этот факт, — согласилась она с поспешностью собственных высказываний.

— Очень на то надеюсь. Кэйталин аф Илльз, контесс Боши из Шлюсса.

— У нее рыцарский пояс?

— Да. Когда родовой замок внезапно осадили, из владельцев оставалась лишь она. Замок выстоял и ландграф Лофер, высоко оценил её мужество. Возвел контесс в звания рыцаря. Так что обращаться к ней вы должны не эсм, а саин Кэйталин.

— Звучит дико, — в голос Сатеник сонм неподдельных чувств. Она не скрывала восхищения отважной провинциалкой.

— На замковой стене во время штурма, контесс предстала перед противником Ведьмой с цепом.

— Цепом? — градус восхищения поднялся еще выше.

— Вот именно. Оружие, с которым не всякий мужчина управиться без должного навыка.

— С её телосложением? Девушка не похожа на марка Дебса, способного пронести на плечах лошадь.

— Тогда остается выяснить, что в рассказе о ней приукрашено.

— А вы знаете? — заинтересовалась Сатеник, поглядывая на карман, куда у канцлера упрятаны записки. Если сам факт штурма и личное участие в обороне замка подтвердиться, украшательства простятся.

— Узнаю, — схитрил Латгард. Копать под контесс Илльз он не собирался. Истина как правило бескрыла и уродлива. Девочка ему глянулась, зачем портить впечатление. — Юли аф Эльдико, контесс Тека из Тургу.

— Вам не понравится то, что я про нее скажу.

— Сочту вашим очередным капризом. Не стоит искать в других сходство с собой. Вы не зеркало отражаться другим. Пример может быть, но не зеркало. С зеркалами скучно жить.

— Зеркало настолько криво?

— Речь о другом. Не интересно. Зачем столько копий гранды Сатеник? Вполне достаточно оригинала. Надо ценить отличия, а не похожесть. Тем более слепое подражательство. Ициар аф Понн, контесс Эвриз из Оша.

— Могу только восхититься особой, столь достойной. Оказывается отсылки, о проживании в Оше, последней дыре королевства, не обоснованы.

— Родственники расстарались. Иначе вы наблюдали бы пугало еще большее, чем следующая особа.

— И что родне с нее?

— Вдруг эсм станет вашей первой камер-юнгфер и тогда родственники выиграют больше, чем потратились. Не сбудется, сумма не очень разорительна. В отличие от столицы, провинции предосудительно тянуться за новомодными штучками. И совершенно точно никому в ум не придет отдельно сшить наряд танцевать вольту.

— Почему?

— В провинции, эсм, не носят нижнего белья.

«Правда?»

«Я уже жалею, что сказал это.»

«Нет, вы не шутите?»

«Эсм, многим просто негде взять лишних десять ноблей.»

— Любопытно, что скажет Лисэль…

Латгард поднял руки в знак самоустранения от последствий таких знаний первой камер-юнгфер.

— Увольте слушать её комментарии и лицезреть её безобразия…

— А кто пугало?

— Сарика аф Конри, контесс Дейти из Ковильяка.

— Не скажите… Если приодеть…, — процитировал Сатеник. — Её я точно препоручу эсм Лисэль.

— И вы ничего не спросите о ней?

— У меня множество вопросов. Но пока надеюсь обойтись.

— Живем надеждами, но хлеб добываем трудами. Лиадин аф Рий, контесс Эрв из Орийака.

Сатеник пожала плечами. Ни возражений, ни похвалы.

— Совсем ничего?

— Может быть позже, — уклонилась гранда от каких либо замечаний или комментариев.

— Ализ аф Гундо, контесс Муё из Вьенна.

— Этой толстухе прямой путь в Гокор, на воды. Пешие и конные прогулки, свежий воздух… Я там была, мне не понравилось, но ей должно пойти на пользу.

— Когда в Муё узнали, что Ализ отправляют в столицу, город едва не взбунтовался.

— Она занесена в первые городские красавицы? Или ей присудили Снежную Корону*?

— Красота пустяки, — не убедителен для гранды Латгард. О красоте? Такое? — Наша толстушка обладает не дюжим умом и деловой хваткой. Гильдии обещали её отцу, самостоятельно обеспечить девушку приданным, при отмене отъезда. Её идеи приносили хороший доход. Купечество Муё здорово поднялось.

— У меня нет купцов и мне не интересны гильдии.

— За то на примете человек способный собрать вам казну, помимо той, что вас обеспечивает Подворье.

— Из чего она её соберет? Из воздуха?

— Какая разница? Ализ добудет деньги на любые ваши прихоти.

— Вас послушать, я первая мотовка королевства.

— Денег никогда не бывает мало или много, но всегда недостаточно и значительно.

— Я воспользуюсь вашим советом, но под ваши гарантии.

— Даю их, не сходя с этого места.

— Вместе с парой страничек ваших записей? — уцепилась Сатеник за подвернувшуюся возможность.

Не многие могли похвастаться прочтением хотя бы десяти строк из рукописного творчества канцлера. Сама Лисэль аф Кирх, вившая из мужчин веревки, откровенно признала непробиваемую неуступчивость Латгарда, посвящать кого бы то ни было в свои секреты.

— Лиса ничем не пронять! — неподдельно возмущалась камер-юнгфер. — Я, как последняя дура, битых пять минут простояла с задранным подолом и спущенными панти и что вы думаете? — порывистый вдох зайтись заразительным смехом. — Он отклонил мое предложение честного обмена!

Произошедшее с камер-юнгфер скорее правило, чем исключение. Навязчивым просителям не помогали ни подкуп — Старый Лис не бедствовал, ни шантаж — тут можно и самому напороться на большущие неприятности. Друзьям? Друзьям отказывал первым.

— Если они вам помогут, — осмотрителен Латгард с грандой. Наобещаешь, придется выполнять.

— Рассчитываю на то. Иначе с чего бы вам уверовать в таланты толстушки Ализ.

— Скажу больше, попроси контесс денег, одолжу не задумываясь.

— У меня подозрения, некоторые в моей свите оказались по вашей протекции. Одни обогащать вас, другие портить мне жизнь.

— Я польщен, хоть и безосновательно. Джореджи аф Арайн, контесс Лисиар из Швица.

— У них бзик на такие имена? Или мне не повезло?

— Что такое имя? Прихоть родителей или выкаблуки предков. Например, в роду баронов Кавенди старших сыновей зовут Байс, хотя в прошлом им нарекали женщин. Первая менжа[29]…

У Сатеник озорно блеснули глаза. Не часто канцлер употреблял вульгарности в речи.

— …прапра… не знаю уж в каком колене бабка, сама Байс, завещала таким именем нарекать наследников, иначе, дескать, фамилия выродиться.

— А если наследник умрет?

— И это предусмотрела старуха. Имя у детей двойное. Старший обязательно Байс, следующий скажем Грегори-Байс, за ним Виттор-Байс, если дочь, то Люсия-Байс или Локка-Байс. При вступлении в наследство и не малое, первое имя опускалось. Владения в сто шестьдесят тысяч акров помогут легко забыть первую половину.

— Разумно, но не очень красиво.

— Дорика аф Вепхо, контесс Финк из Патрии.

— И еще мастерица строить глазки. Но она хорошенькая.

— Ей далеко до Людвики аф Инез, контесс Абли из Дьера. Сия юная особа как раз в столице из расчета разить мужские сердца и добиться выгодного брака. Видно не вооруженным глазом, мечтает стать состоятельной.

— В ночных утешительницах достаток придет быстрее и проще. Все достойные женихи расписаны и под хорошим присмотром, а те что остались, на бесприданниц не западают.

— Это ей известно. Но не отступится.

— Идти до конца, половина успеха.

— Рад, что запомнили мною сказанное. Кэлендра аф Винс, контесс Хелла из Фриуля.

— Эту беру!

— Так сразу?

— Вы посмотрите, как она держит спину. А шея. А поворот головы. У них все во Фриуле такие… породистые?

— Ээээээ…, — несколько растерялся канцлер. — Выбор за вами, эсм…, — то о чем хотел сказать, умолчал.

— Расскажите лучше о последней. Совсем еще девочка. Сколько ей? Десять?

— Девять. Баронесса Янамари аф Аранко. Из Унгрии.

— Баронесса чего?

— Увы, титул единственное не отнятое родней. Девочка сирота. Опекуном назначен один из её дядьев.

— И у него своих трое.

— Четверо. Наследник пятый. Так что от баронства нашей Янамари достался только титул. По тамошним законам женщина может наследовать либо треть владений, либо титул. Земли ей никто не даст, а титул… Не велико приобретение. В Унгрии, он не передается от женщины к наследникам[30]. Её дети не будут ни баронами, ни баронетами. Если только ей не посчастливится выйти замуж за обладателя какого-нибудь титула. Ну или получит аллод в Эгле.

— Она чем-то напоминает мне Золушку.

— В вашей полной власти привнести в её жизнь добрые изменения.

— Вопрос, хочу ли я этого?

— Ваш вопрос, вам и отвечать.

— Даже не обещаю подумать.

— Почему?

— У нее дурной вкус. Она все время пялится на Поллака.

— Она его боится.

— Хорош букет. Нищенка, замарашка и трусиха.

2

«…Будь приветлив с врагом. Глупый сочтет тебя слабым, умный — достойным. Умных врагов не так много.»

Ожидание представления двору гранды затягивалось. Хотелось думать не из намерений напомнить кто они, новики, есть. Без напоминаний понятно. Скорее причина в другом — за ними наблюдали. Как наблюдают за диковинными зверушками. Выбрать самую потешную. Или потешных…

Колин поискал места откуда наиболее удобно видеть разделенный, тринадцать на двенадцать*, круг людей, застывших перед маршами широкой — аж в сорок ступеней! лестницы. Таковых всего три. Эркер, но он пуст, и остаться в нем незамеченным ни малейшей возможности. С полутемной галереи Стрелков спины парней, и его в том числе, выглядят отличными мишенями. Убойная позиция! По счастью, у наблюдателей иной интерес, но как предупреждал тринитарий, при дворе всякое возможно. И стрельба не исключение. Остается балкон Вздохов. Отличное местечко. Хилое освещение и от того полумрак. Несколько проемов завешаны портьерами. Между ними ниши с благородно носатыми и бородатыми бюстами. Одна из портьер нет-нет колышется. Не от сквозняка. Колин проследил несогласованность с настенными факелами и догорающими свечами в шандалах. Значит оттуда?

«И когда обмен впечатлениями?» — напрягал унгриец глаза, утвердиться в собственной догадке.

А впечатления у него, плакать хочется… Колонны Зала Арок, неровными просветами, расползались в обе стороны к охраняемым боковым коридорам. Потолочные балки в заскобленных или забеленных метинах плеснивения. С плесенью заскоблены и забелены фрески, проступающие пятнами и цветными разводьями. Ступени межэтажной лестницы выбиты, камень выкрашен. Балясины прорежены, придать симметрию с выломанными. На галереях недавно чинены перила, дерево не успело потемнеть. Гобелены порчены и молью и человеком. Прорехи от оружия, подпалины от огня, разрывы в основе. В плитах пола вышарканы дорожки. Почти тропы. Как в лесу. Иди и не заблудишься. Из трех больших и пяти малых люстр в целостности половина, а зажжены, и то не полностью, две. Многие огарки сожраны мышами и расклеваны птицами. На одном из настенных щитов таился воробей. В высоте углов, истыканных стрелами, полеты летучих мышей и их противный писк. Вынюхивая чужих по залу рыскают, игнорируя шмыгающих крыс, худоногие борзые. На пакостных грызунов нацелены бойкие ратонеро.

«Ну, и когда?» — поторапливал унгриец соглядатаев, теряя терпение. Не уж-то еще не выстояли положенного? — «В приличных домах так не поступают.»

О приличиях вовремя… Накануне, новикам преподали правила хороших манер. Роль наставника над деревенщиной, эдакого сердобольного дядюшки, выполнил камерарий двора, Нильс аф Липт. Степенный муж едва двигался, поражал дородностью и тяжелой, взахлеб, одышкой.

— Вам понадобится соответствующий церемонии наряд, которым, надеюсь, вас соблаговолили снабдить, не уповая на счастливый случай и оказию. По вашему внешнему облику, сделают вывод о состоянии ваших финансов, свойствах характера и воспитании. Как бы вам не желалось отличаться от остальных, а тщеславие не толкало выделиться из всех, надлежит держаться естественно и выказывать всякое уважение не только гранде Сатеник, но и её сопровождению. Будут спрашивать — отвечайте, в остальном держите рот закрытым и не лезьте ни с вопросами, ни опередить засвидетельствовать почтение. Смею заверить, почтения в ваших словах будет гораздо меньше, нежели корысти обскакать других, — звук «с» в предпоследнем слове тирады, прозвучал у Липта приглушенно, почти отсутствовал. Но кто обратил внимание? — Вас назовут в том порядке, который оговорен церемонией. После представления эсм Сатеник и двору, вас проведут в малую общую трапезную, присутствовать на званном обеде. Что значит присутствовать? Только то, что вам разрешено отведать угощения, и ни в коем случае не служит признаком особого расположения. Вы все в равных условиях. Пока…, — голос камерария резко отяжелел. — Запомните! Не следует класть локти на стол. Не кривите лицо от непонравившихся блюд или питья. Не болтайте слишком много с соседями и не пытайтесь докричаться до знакомца. Воздержитесь оказывать знаки внимания противоположному полу, проявлять излишнюю назойливость сойтись ближе обусловленного приличиями. Не хорошо жадно набрасываться на еду. Попробованный кусок, нельзя возвращать на общее блюдо, оставляйте его на своей тарелке. Не отдавайте еду псам, поскольку животные не ваша собственность. Руки перед едой нужно обязательно помыть. Не суйте пищу в солонку. Не ковыряйте ножом или вилкой в зубах. Если возникнет необходимость сморкаться или откашляться, то следует это сделать как можно тише, отвернувшись, не исторгнуть мокроту на стол. Дурно плевать на скатерть или под нее. Не сочтут хорошими манерами, если потянетесь за блюдом, которое уже передали дальше или заберете с него кусок более остальных. Не пересаживайтесь с места вам отведенного и не ходите вокруг стола. Вытирайте губы перед тем, как пить. Не говорите дурного о не пришедших по вкусу кушаньях и вообще не произносите ничего неприятного другим. Не предлагайте отведать остатки недоеденного вами блюда. Верх учтивости и приличий для гостя, выпить за здоровье присутствующих, особливо (чудесное слово!) упомянув хозяйку стола. Не считается зазорным пить из того же кубка, что будет передан с Высокого Места в знак благорасположения. Эсм могут передавать свои чаши с тем же вином, которое они пили, из личной благосклонности тому или иному лицу. Отдельно упомяну некоторые исключительно деликатные моменты. Позывы испускать ветры, удерживайте сжатием ягодиц. Или же выйдите из-за стола и делайте сие в отдалении, или скройте покашливанием. Кроме того, не позволительно, мочиться или грязнить жилые или иные помещения, но справлять потребности естества в предназначенных для того местах или же сосуды тому предназначенные…

Подобному уроку возмутиться любой. Начал Бакар.

— Не кормите псов, не плюйте на стол, не лезьте к бабам…, - запыхтел Гиозо, по уходу камерария.

«Возмутительно!» — согласился с ним Колин. — «Не двор, а монастырь!»

Нечто подобного унгриец ожидал. Ошибся лишь с главным действующим лицом. Не критично, но все-таки.

— Я похож на вонючего тоджа? А послушать толстопузого, получается, похож, — гневался и краснел виконт. От щек лучину запаливай. — Всю жизнь просидел в юрте, сербая из афтаба кумыс и вычесывал блох!

Те, кто понял подколку, загыкали. Таких двое-трое.

«Вот чего нам и не хватало. Маленьких хитростей бойцовых петушков», — распознал уловку Колин. — «Кто следующий заявиться на лидерство?»

— Не многим лучше, — принял вызов Сеон, человек, чье имущество едва уместилось в двух сундуках. Не жалких бомбе, а кассоне! Каждый размером с карету, не меньше!

— То есть я — дикарь?!

Проход от окна к двери и обратно смотрелся бы уместным, подчеркнуть сдерживаемое негодование, но Гиозо остался на месте.

«У него плохая школа,» — понизил Колин статус интригана. — «В таких делах избегают безликости. ПО-ТВОЕМУ я дикарь? Звучало бы много острее.»

— Что поделать. У тебя слишком прямая спина и независимый вид, — польстил Сеон.

Гиозо мотнул головой и уставился на уроженца Шлюсса — не понял?!

«Быстро его переиграли,» — согласился унгриец с неудачной попыткой Бакара. — «Оказывается и школа плоха и актеришка так, ниже среднего.»

— Мы при дворе, — пояснил Сеон бестолковщине. — Положено гнуться и дарить улыбки и совсем соглашаться. На всякую чушь разевать в удивлении рот, за глупость рассыпаться в благодарностях.

«А за умность?» — унгриец хотел услышать и такой ответ. Не услышал.

— А ты будто знаешь как оно, при дворе? — полон нескрываемого неверия Гиозо. — Тут что? Горбатых любят?

— У пфальца Шлюсса, — признался Сеон, назвав место приобщения к придворному житию. — Масштаб поменьше, народу пожиже, а гонору кабы не больше.

— Тебе не понравилось? — вкрадчив Кэй, внимательно слушавший и камерария и товарищей. Он немного растерян. Его представления далеки от фантазий долгой дороги. Дворец не напоминал обитель ангелов из песенок блудоязычных менестрелей. Он и хорошего постоялого двора не напоминал.

— А что может понравиться? — бывалый вид Сеона мог сбить с толку любого, не только дремучего вьеннца.

Из новиков, тех с кем познакомился, Сеону унгриец не доверял более остальных. Человеку с двумя сундуками барахла заранее предопределили теплое местечко.

— С такими мыслями…, — смущен толстощекий Кэй.

— С какими такими? — в экс-придворном баланс всего: пренебрежительности, насмешливости и сарказма. Не обидно, но и не беззубо.

— Нравится, не нравится.

— И мне не нравится, — звучит с вызовом. В этом весь Гиозо, главное заявиться, обозначить позицию.

— Если ты слишком хорош для Серебряного Двора, что тебя удерживает оставаться? — вмешался Гаткси.

Баронет чистит яблоко, капая сладким соком на пол. Он присутствует и отсутствует одновременно. Общностью среды обитания, но не общность положения в ней. На Анхальт нынче повышенный спрос.

— Не что, а кто, — оглядел Гиозо сделавшего замечание анхальтца. Уж за одно это следовало двинуть в морду, а за содержание приложить дважды. Но осторожность удержала вспыльчивого виконта. Сколько здесь еще таких? Вспыльчивых.

— И кто? — оторвался Марюс от позирования у зеркала. В человеке все должно быть прекрасно. Особенно складки плаща.

— Я сам. И потому говорю. Двор мне не нравится, но я здесь, потому что здесь.

— Примут ли к рассмотрению твое недовольство? — отвлекся Гаткси, за следующим яблоком.

— Плевать мне на это.

— Ты же слышал, воспитанному и благородному человеку, плевать нельзя, — звучит ядовитый голосок Сеона.

Ответ Гиозо застрял где-то в области вдоха.

«Чем больше шума, тем меньше драки,» — предвидел Колин ничью. — «Буря в чайной чашке не состоится. Да и кипятком никого не обварят.»

— Пффф…, — возмущен Кэй откровенной грубостью.

— Так оно и есть, — согласен Сеон заключить маленькое временное перемирие.

Не преминул наведаться к новикам и Латгард, излучавший обычную доброжелательность. С самого их приезда, канцлер исчезал и появлялся каждые пять минут, не давая покоя. Расспрашивал, разговаривал. Осчастливил парой никчемных советов. Таких наслушаешься в церкви. Возлюби ближнего, как самого себя. С самим собой проблем никаких, проблемы с ближними. Их то за что? Любить.

Портьера вновь дернулась не в такт огням. Отпали последние сомнения. Наблюдают с балкона. Загодя, до представления, рекомендовать хозяйке Серебряного Двора счастливчиков и неудачников? Или назначить и тех и других?

Колин попробовал уяснить критерий выбора. Взгляд обежал мужской полукруг, задерживаясь то на одном, то на другом новике.

Гаткси снисходительно дружелюбен. Относится ли керамбит[31] на поясе к гарантам его дружелюбия или неким указующим фактором на причину оного? За мной сила! Он так действительно думает? Или пытается убедить в том окружающих. Скорее всего дело не в самом баронете, а в тех кто за ним. А за Гаткси — Анхальт, будущее штатгальтерство и приданное гранды.

Сеон аф… короче виконт. Нравится девушкам — пять из двенадцати заинтересованно посматривали на него. Нравится он и самому себе. Воспользуется этим с большей охотой, чем всем прочим.

Гиозо аф Бакар. Тоже уповает на родню? При знакомстве единственный через слово козырял откуда он. Другие обошлись коротким представлением.

Дрэго… Элек… Взгляд пропускает легко. Эти как бы за щитами от всего света.

Имени не вспомнил…аф Мойн. Он со всеми, но поодаль. Он как все, но чуть выше. Самооценка? Самообман? Желание продаться дорого? После недолгих колебаний, Колин пришел к выводу — самооценка. И желание донести окружающим и себе в первую очередь, о личном превосходстве. В чем? Да, во всем. От сальных не мытых неухоженных косм, до сбитых каблуков сапог.

«Таких уже двое? Не многовато ли? Впрочем, кто из нас ангел?»

Лучше не гадать. Не угадаешь.

Кэй аф Ур. Живот и щеки гарант блестящей карьеры? Как знать.

«Веселый малый,» — поражен унгриец улыбкой новика. Так растягивать щеки устанут мышцы.

Кажется Джергори… Замечательное имя. Редкое… На этом пожалуй все. Ни маковой росинкой в довесок.

Тамас аф Дорсет. Не трудно запомнить. И причина понятна.

«Злая собака,» — распознал Колин старательно скрываемую от посторонних сущность энтурийца.

«Но ведь собака,» — успокоил Тамас, не отрицая раскрытого «эго». — «Не волк.»

«Но таки злая.»

Баронет… та-та-та… Марюс? Человек, желающий дружить, но при этом избегающий честно смотреть в глаза, вызывает подозрительность.

Портьера колыхнулась и Колин (все же, о ком там спорят?) сбился. Сбился, на девочку. Видел её несколько раз на корабле, во время короткого, но неприятного плавания. Бедняжка буквально всплеснула руками, закрыться от него ладошками.

«По крайней мере честно» — похвалил он землячку за детскую искренность.

Вико аф Бенс. В одежде зашнурован, в общении больше слушатель.

«Вот кому позавидуешь,» — честно сокрушался унгриец. Мимикрия — лучшая черта придворного. При любых раскладах в любимчиках. Или любимчиках любимчиков. Кто с одинаковой любезностью готовы подать и кружку с вином и ночной горшок вынести.

Улф… Новик слишком близко, чувствовать запах его цветочной воды. Может ли подобное вызывать стойкую неприязнь? Может. Именно стойкую.

«Жаль, нет зеркала,» — подумалось Колину. Но вглядываться в собственное отражение неблагодарное занятие. Как пить дать, увидишь несуществующее и проглядишь свойственное.

Опять в поле зрения девчонка.

«Прямо соринка в кривом глазу!»

Старается не поддаваться страху… Сжала кулачки не бояться, но опустила голову не видеть его.

«Пожалуй, зеркало мне не к чему,» — признал унгриец обоснованность страхов своей попутчицы.

Час потраченного времени не привнес в наблюдения Колина значимых открытий. То, что женская половина новиков его старательно игнорировала, открытием не назовешь. Уж кто-кто, а портовые шлюхи, видавшие и не таких «красавцев», и те старались содрать с него лишнюю монетку. На фоне пустых взглядов и постных личиков, боязнь маленькой унгрийки сущий подарок.

Сквозняк дружно колыхнул пламя свечей и факелов, дрогнули и зашатались на стенах и мраморе тени. В зал кузнечиком выпрыгнул мажордом.

«Ни герольдов, ни трубачей, ни барабанщиков…,» — насторожило унгрийца начало представления.

Распорядитель отстукал церемониальным жезлом и отмахал символическим ключом каждый свой скок. Остановился в середине круга под люстрой, откуда нет-нет капал свечной воск. В пурпурной мантии мажордом походил на костер.

— Эсм! Саины! — призывной рык к вниманию, вспугнул воробья и летучих мышей. — Гранда Сатеник!

Два полукруга ожили и приосанились. Кто сумел, изобразил улыбку. Кто «держал» — подправили. И лишь толстушка Ализ улыбалась естественно и открыто. Радоваться новым встречам добрая привычка.

Брякнули оружием скары — охрана дворца. Быстрые и неуловимые, с обнаженными клинками, готовые к любым неожиданностям, они встали вдоль лестницы и заступили за спины гостей, предупредительно дыша в затылки.

Замелькали платья камер-юнгфер, камер-медхин…, маякнуло золото пуговиц пурпуэнов камер-кавалеров и броши на шапочках пажей.

«Теперь понятно,» — обозревал Колин двор дочери Моффета Завоевателя. А понятно следующее, слишком незначительное количество гербов придано представительнице королевского дома. Эсм выпало спорное счастье выпестовать своих. Повелевая, награждая и наказывая.

Человеческий ледник, в холодном сиянии и сполохах жемчуга с праздничных одежд, сползал с лестничных вершин. Ступенька за ступенькой. Ступенька за ступенькой…

От торжественности момента унгрийца отвлекали неторжественные и неуместные мысли.

«Точно! Лужок!» — вспоминал Колин. Не событие — атмосферу. — «Портовый бордель. Посетители выбирают дарительниц утех.»

На первый взгляд вздорному сравнению, нашлось зрительное подтверждение. В бок почти упирался локоть зеленого[32] пурпуэна Улфа.

Короткая заминка и в живой коридор вплыло белое облако в золотых молниях шитья и вспенености кружев, в серебряном нимбе малой короны Эгля.

«Она уже нас не любит», — уловил Колин настроение гранды. — «А что будет дальше?»

А дальше… Сатеник уверено спускалась по лестнице. Глядя на новиков, ее так и подмывало спросить.

— Надеюсь, среди вас нет чумных и холерных?

«И что ответят?» — гранда старательно прятала издевку в прищур глаз.

— А если у них вши? — смешок из-за спины, обозначить понимание испытываемых Сатеник чувств.

За грандой, в разноцветный шлейф, собиралось её сопровождение. По левую руку, на локоток позади, Лисэль аф Кирх, первая камер-юнгфер и родственница. Еще какая!

— Позволь твой батюшка, великий охотник распускать руки, большую волю, а я меньше стеснялась скудости волос на интересующем его месте, вполне возможно быть бы мне твоей матушкой, — злословила камер-юнгфер над обстоятельствами родства. Сатеник честно признавала, подобный исход устроил ее куда больше. Но младшая сестрица проявила себя расторопней Лисэль, оттеснив скромницу в королевские свояченицы.

По правую сторону за Сатеник — Аннет аф Гё, первая камер-медхин, неподвластная страстям, времени и эмоциям.

Из пары Кирх-Гё, Лисэль олицетворял собой порок, хотя вряд ли была порочней остальных. Аннет в противоположность — добродетельность. Вот уж от кого её не ожидаешь вовсе.

— Курва ненасытная! — восхищались везунчики, побывав в спальне неулыбчивой эсм. Их бледный и усталый вид порука сказанному.

Во второй линии — Иен аф Лоу. Его отец потерял всякую надежду загнать сынка на Золотое Подворье или Крак. Он справедливо считал, поддерживать подолы не занятие для настоящего мужчины. Но у наследника по данному вопросу собственное суждение. Старик величал таких «рыцарями панти», что волочатся за бабами, отринув меч и коня. Променяв дружескую попойку на чинный пирок.

Плечом к плечу с Лоу — Гасс аф Гаус. Маршалк Серебряного Двора. С его рук ели многие, в его постели побывало не меньше. Не зная счета собственным деньгам, не ведал счета друзьям. Наследство приятная вещь. Большое наследство приятно вдвойне. Илайи аф Брайт. Альмосунартий. Податель милостыни. Стезя служения откровенно тяготила баронета. Сам не ведал зачем ему не хлопотная, но должность. И почему прибился и, что удивительно, прижился в свите гранды. «Подданные играют венценосца» — точно не про него. Он не хотел играть. Плыл по течению жизни, покорный ветрам судеб. Серебряный Двор последняя гавань. Не пропасть, не сгнить…

«Соври, что рада нас видеть,» — присоветовал унгриец Белому Облаку, снисходившему к вшивым, вонючим и грязным. Ехидная мысль прострелила в память, выхватить из прошлого похожую картинку. Колин спохватился не допустить воспоминаний. Что ему прошлое? И что в прошлом? Дождь над могилами.

— Надеюсь, я не очень заставила ждать? — слова гранды отсчитывали ступеньки лестницы. Участливость вымучена в нелегкой внутренней борьбе и борьба эта не завершена. И от того подданные ассоциировались у нее с поплавками. Раз — и нырнули в поклоне.

«Сказать еще что-нибудь? Для поклевки.»

Мажордом терпеливо выжидал, пока владетельница Серебряного Двора достигнет нужного уровня. Снизойти, но возвышаться.

— Гранда Сатеник! — зычно объявлено окончание сошествия.

Облако замерло, не коснувшись грешной земли. Вблизи недосягаемость и божественность властительницы несколько поблекла. Белое котарди не очень белое. Шитье отличное, но не безупречное. В кружевной воздушности непорядок. Рукава-ангелы вялы и повислы. Украшений много, но они не смотрелись.

«Либо колье велико, либо грудь мала,» — смотрел Колин на ту, под чьим кровом оказался. «Не удивлюсь если у нее дырявые чулки», — снова не польстил унгриец гранде. Однако счел необходимым отметить в свой адрес. Не стоит беспричинно показывать зубы. Или испугаются или выбьют. И момент тому донельзя соответствующий.

— Дорег аф Тисаг, баронет Гаткси…, - вызвал мажордом первого, кланяться и приветствовать, говорить любезности и блеснуть отвечать на них.

— Как Анхальт? Все такая же грязь? — дождавшись поклона спросила Сатеник.

— Что поделать эсм, осень. Дожди. Но пфальц незабываемо хорош летом.

— Марика аф Натаи, контесс Альба…

— Дорогуша, в столице не носят эннены.

Девушка приняла замечание, покраснела и благодарно склонилась.

Более очереди новиков на поклон к коронной хозяйке, Колина занимал Латгард. Оставшись на верху, на галерее второго этажа, канцлер посвящен обычному своему занятию, наблюдению. За всеми. Мудрому придворному не обязательно знаться с каждым, но вот подмечать за каждым мелочи и пустяки, обязательно.

Не обошлось без знакомого свитка с записями. В руках Латгарда он выглядит волшебной палочкой. Взмахнут и начнутся чудеса и феерии.

«Взглянуть бы на рецептуру дворцовых чудес,» — положил зарок Колин. Оттопыренный карман канцлерова упелянда будоражило и без того богатое воображение. Сколько там всего!

Надо думать, унгриец не единственный в зале, охочий полистать заметки Старого Лиса. Но подобное желание скорее из разряда Рождественских. Сколько не загадывай, не сбудутся.

Рядом с канцлером двое. Слева, девушка в строгой, без украшений столле. Поясок под грудь напоминал изящные четки, а сами четки — нарядные бусы. Канцлер находил правильным отвлекаться, пояснять спутнице, та в свою очередь, принимала его речь уважительно. Никаких особенных эмоций, от увиденного в зале и услышанного от канцлера, девушка не испытывала. По всему чуралась светскости, видела греховность во всяком, осуждала человеческие слабости и готовилась к духовному подвигу.

Со вторым соседом Латгарда ситуация несколько иная. Держит дистанцию. В прямом и переносном смысле. «Утопленный в молоке» на шаг от канцлера и на шаг от перил.

Белый у альбиноса преобладал во всем и над всем. Но это ли примечательно? Ни цвет волос, ни дорогая (очень дорогая!) одежда, ни богатые украшения, ни меч на поясе, не удивили Колина. Удивила внутренняя борьба, плохо белобрысым скрываемая. Не пересечь невидимую границу, за которой чума, холера, смерть. И если лицо и в малой доле накала страстей не отражало, то мелкие нервные движения рук и частое дыхание, выдавали его состояние. Альбинос очень старался скрыть нарастающую, почти паническую нервозность. У него получалось. Почти.

«Ему не позавидуешь?» — распознал унгрийц чужой секрет.

— …Сеон аф Лизас, виконт Куфф…

Сатеник удостоила новика легким наклоном головы и сдержанной улыбкой.

— Милочка не надо так стараться. От этого преждевременные морщины, — шепнула ей Лисэль, так чтобы услышали.

— Этикет требует.

— Оставь его мне.

— Этикет?

— Виконта.

Сеон счастлив, как может быть счастлив золотой нобль угодив в лапы скряге. Его не потратят, но сохранят и сберегут.

— Кэйталин аф Илльз…

Лицо Сатеник просветлело. Гранда стянула белоснежную перчатку и, под завистливые взгляды и вздохи, подала девушке.

— Саин…, — сделан намек, чем обусловлена милость.

— Эсм, — благодарно приняла дар Кэйталин, ни чуть не стушевавшись обращению.

Обе хотели продолжать разговор, но место… время… все потом!

— Гиозо аф Бакар, виконт Гюри…, — объявлял мажордом дальше, тревожа басом пламя свечей и факелов.

— Что скажешь Аннет? — вопрос гранды за правое плечико.

— Определенно хорош.

— Мне, кажется, нужен гриффьер[33], — влезает в диалог Лисэль.

— А что такое с прежним? — «тревожится» Гё.

— Серж стал скушен до зевоты.

— Уже? — легко возмущена Сатеник ветрености камер-юнгфер.

— В любовнике умение веселить, не главное, — подсказывают справа.

Бакар подкачал. Не знаешь что делать, не делай ничего. И уж тем более не шамкай ртом, не успевая вставить слово.

— Догадываюсь.

— Вам эсм рано об этом догадываться, — шутит Лисэль сорвать восхищенные взгляды. Первой камер-юнгфер позволено многое.

— Юли аф Эльдиго, контесс Тека…

— Шибори[34]? Очень, очень мило. И так провинциально.

— Дрэго аф Гарай, баронет Куэнди…

Сатеник благосклонно кивнула, вызвав новый шепоток и лавину вопросов. Почему? За что?

— Ициар аф Понн, контесс Эвриз…

— Как добрались? — выручили гранду сопровождающие. — Дороги нынче просто ужасны.

— Благодарю вас. Милостью всевышнего, путь не был труден.

— Смотри не соврала!? — похвалила Лисэль. Путь от Оша хоть и дальний, но наезженный. Купцы, торговцы, наемники…

— Честность стоит дорогого, — Сатеник махнула веером и Брайт передал девушке расшитый кошель.

— Благодарю, — взволнована Ициар вниманию.

— Пока не за что. Он пуст, — предупредительна Лисэль.

— … Элек аф Харц, виконт Чусс…

— Как он их всех запомнил? — восхищена мажордомом камер-юнгфер, но изучает наследника верного ландграфа. О папаше она невысокого мнения — пьяница и солдафон. Каким окажется сынок? На вид совсем неплох.

Юноша достаточно сметлив, выказать радость, но не достаточно искушен и натаскан, лучится ею долго. Больше радости и открытости баронет, больше!

— Главное — когда? — у Аннет ответственная роль. Вступать в разговор в необходимый момент. Молчание дурной тон. О старом Харце камер-медхин обратного мнения, а от виконта не в восторге.

— Что такого? Отец знает имена всего Золотого Подворья, — вставила реплику Сатеник не молчать. Семейство из Чусса ей безынтересно.

— В основном женские, — взгляд Лисэль не отпускает Элека.

«Пусть поговорят,» — представляет она тот ушат сплетен, что завтра выльется на столицу.

— …Сарика аф Конри, контесс Дейти…

— Что у вас с лицом, эсм? Попробуйте от загара лимон. Он хорошо осветляет кожу, — доброжелательна Лисэль. Есть в провинциалках располагающая неиспорченность, неизбалованность, простодушие.

— Риммон аф Мейн, виконт Бюи…

— Вам понравилась у нас виконт? — вмешалась камер-юнгфер, выручить владетельницу Серебряного Двора. Гранда запаздывала выдумывать и проявлять интерес. Она почти не слушала, о чем шутит родственница. Отпускать шпильки и задираться в её характере.

— И да, и нет, — покоритель женских сердец не опускается до обмена улыбок.

— Начните с первого.

— Эсм, — поклонился Риммон, усиленно вздыхая.

— Мои духи? — отыскала в себе силы Сатеник заговорить. Столь явная лесть в её сторону не должна остаться безответной.

— Духи, эсм? — бесстыжие изумленные глаза. Он готов разбить любое средце, кроме своего, конечно.

— Мальчик далеко пойдет, — похвалила Лисэль новика. Неожиданный талант. А по виду не скажешь. — А второе?

— Меч. Его забрали.

— Желаете сравняться славой с бездельником Габором?

— Превзойти!

— Слышите Гусмар? — вопрос наверх, на галерею.

Сейчас бледность альбиноса вполне сойдет за сдержанный гнев. Позволительно. Он — Гусмар! ячейка тонкой паутины родственных связей опутавшей и Золотом Подворье, и Крак, и Серебряный Двор. Раз есть паутина, не обойтись без жертвы. Она просто обязана быть. И не надо гадать имена. Ни к чему.

— Я запомню, — размыкает ссохшиеся губы Гусмар.

— Лиадин аф Рий, контесс Ерв…

— Тебе уже не хочется улыбаться? — вопрос гранды к камер-юнгфер.

— Дальше сплошное расстройство.

Сатеник согласна. Слишком мало жемчуга и слишком много сора. И… За Улфом Йенсом аф Эвайком маячит унгриец, Колин аф Поллак. Очень легко запомнить.

Ускоренный прогон с редкой раздачей «обескровленных» кошелей. Совсем мало слов. Почти нет.

На светлом челе владетельной эсм недовольство, а над переносицей пролегла морщинка-молния. Чуть резче обозначились ноздри, напряжены и поджаты губы. Осталось облечь отлучение в словесную форму. Простое «вон» не годится! Хотя гранда даже представила, с каким удовольствием произнесла бы короткий емкий слог. Одним коротким выдохом.

«Все на столько очевидно?» — читает Колин нескрываемое желание Сатеник.

«А ты хотел цветов и объятий? С чего бы?»

Но не рады не ему одному.

«Унгрия явно не в фаворитах. Девчонке достанется тоже.»

И что прикажите делать?

Эйгер честно наставлял.

— С твоей рожей сомнительно выглядеть улыбчивым, застенчивым и растерянным. А попытку стоять все время в половину оборота к собеседнику или собеседнице, сочтут за невоспитанность, а то и дерзость. Да и поможет ли? Так что во избежание лишних сложностей, зри прямо! Иногда это действует, получше смазливого личика. Особенно на зрелых баб, понимающих тонкости мужской красоты.

«Прямо так прямо,» — готов принять свою судьбу унгриец.

— Уууу! — издала восхищенный возглас Лисэль. Среди смазливых и милых до приторности лиц и вдруг такое! Чудо! Чудовище! Все одно что жгучий перец после липкого мармелада!

«Она об этом?» — вздрогнула и едва не повернулась к родственнице Сатеник.

— Каков гусь! — вторит Аннет.

Её покойный муж числился в знатных рубаках и первостатейных волокитах. Первый любовник из наемников Харга. Неудержимый в бою и неутомимый в любви. Последний — лихой баротеро[35], переплюнул своих предшественников во всем. Так что жеребцов камер-медхин чувствовала даже не сердцем, а скорее cervix uteri[36]. Иногда — с её же слов — colon sigmoideum[37]. И никогда не ошибалась.

«Они что? С ума посходили обе?» — несколько растерялась гранда, не ожидавшая подобной реакции приближенных. Различия в возгласах Сатеник не уловила. А они были эти различия. Еще какие!

Но приговор унгрийцу не вынесен по другой причине. Размеренное течение церемонии прервали грубым вторжением. Группа молодых мужчин в черном и серебре, окончательно испортила Сатеник и без того никчемное настроение.

Официозу, как это часто бывает с обязательными мероприятиями, не хватало жизни, движения, остроты. А тут… Ожил свет, сверкнуло оружие, отполз сумрак, сквозняк перешел в ветерок. Зал Арок преобразился в арену. Кровь пока не лилась, но ведь это пока?

«Во время,» — перевел дух Колин.

На вторжение отреагировали не только огни факелов и свечей, но и люди из свиты гранды. Многие, и таких большинство, из невозмутимых, отрешенных и самоуверенных сделались похожими на комнатных барбосов, ожидающих сигнала. Подадут и они скопом кинутся толкаться к сапогам первого из черно-серебристых.

Троица на галерее так же не оставила без внимание внезапного визитера. Гусмар приветственно раскланялся, подчеркнув — он свой. Латгард показательно нейтрально вежлив.

«Ему уже ничего не перепадет,» — так понял Колин сдержанность канцлера. — «Или слишком поздно менять хозяина.»

Ответный поклон от девушки с пояском и четками более напоминал подаяние нищему. Но опять же как подать…

— Принимаешь парад, сестрица? — впередиидущий казалось сметет любую преграду, опрометчиво оказавшуюся на его пути. Явное внешней сходство с грандой указывало на близкое кровное родство. — Скольких уже успела обидеть? Как говориться…, — щелчок пальцами и шедший за ним, исполняющий роль ходячего цитатника, прокаркал.

— И не будет отказано ни в хлебе, ни в крове, ибо все мы ИСПРАШИВАЮЩИЕ благ пред ликом небесным…

— Скольких отлучила от счастья лицезреть твою особу по будням, шаркать ножками в праздники и волочиться за твоим подолом, ослепить пределы державы? — хохотал черно-серебристый родственник.

— Инфант Даан, — запоздало объявил мажордом, прождавший знака от Сатеник. Не дождавшись, представил на свой страх.

— Мог бы выбрать другое время, — не скрывала своего недовольство гранда. Новый раздражитель благодарно наложился на неприязнь к унгрийцу. Полшага до нервного срыва — крика и топанья.

— Шутишь? Пропустить такое? Но обещаю, я на минуту. Одним глазком, — усмехнулся Даан и счел нужным для разрядки, переключится. — Эсм Лисэль… вы сегодня великолепны.

— То же самое я слышала третьего дня, — раскланялась камер-юнгфер с наследником трона.

— Эсм Аннет…, — кивок одной, но речь по прежнему к другой. — Готов под этим подписаться.

— Намереваетесь вести меня к алтарю? — тут же следует шпилька Лисэль.

— О! У меня нет столько крови[38]! — вступил Даан на скользкий путь словесной схватки. И с кем? С лучшим языком королевства? И речь не только об острословии. — Надеюсь, сестрица, ты позволишь приударить за одной из новеньких?

Сатеник выжидающе молчала, привести в порядок расстроенные чувства и собраться с мыслями. Братец горазд на сюрпризы.

— Тебе надоела Сиджи? — взялась Аннет за наследника с другого бока.

— Она, как и эсм Лисэль увлечена идеей приковать мое сердце законным браком.

— Сиджи выдвинула ультиматум? — рассмеялась Лисэль.

— Ожидаю со дня на день.

— И с чем связано? Не с будущим ли отцовством? — не остается в стороне Аннет.

Разговор походил на обливание горячей и холодной водой. Вот только Даану, что горячая, что холодная…

— Боюсь, вы правы, эсм, — полон мнимого раскаяния Даан.

— Отчего же не боялись раньше?

Никто не уступит и не признает поражения. Для этого они хорошо знают друг друга. Слишком хорошо. И давно.

Он выглядел боевым псом среди подросших щенков. Разница заметна и бросалась в глаза. Он не был старше, ну разве только некоторых, не лез вперед заявить о себе — держался в стороне. Тем не менее Смуглый (врожденная, а не приобретенное качество) контролировал и события и их участников. Свиту гранды, застывшую охрану, новиков, Сатеник, черно-серебристых приятелей, лениво бродивших борзых, шумных ратонеро. На подобное мало кто способен, но ему удавалось.

— Где оцарапался? — вопрос не на ответ, на реакцию. Проверка на лояльность.

«Проверяй» — Колин скрытно, указательным и средним, показал пальцами ножницы. Жест портовых воров. Не суй нос куда не просят. Припрятанная в рукаве альбацета, подстраховаться от ненужного любопытства. Да и вообще пригодиться.

В свою очередь Смуглый поправил оружие. Талгарские мечи-бастарды удивительно хороши, прививать вежливость зарвавшимся провинциалам.

— Так что за повод вторгаться ко мне? — у Сатеник иссякло всякое терпение к обществу брата и его пикировке с камер-юнгфер. — Обычно обходишься милым письмишком в две строки. Причем полторы из них просьба одолжить денег.

— В знак уважения прибыл лично, — Даан вынул из-за пазухи свиточек.

— Сколько?

— Боюсь произнести вслух, потому написал. Но и попрошу только об отсрочке. Отсрочка это уже немало.

— Я подумаю, — не спешила соглашаться Сатеник. Вексель взяла с запозданием и с таким видом, что ей вручили осклизлый кусок тухлятины.

— Буду премного обязан.

— Слышу не в первый раз.

— За этот случай ручаюсь головой. Все свидетели! Любая просьба.

— Посмотрю, что можно предпринять.

— Знал, что могу на тебя рассчитывать.

— Я посмотрю…, — повторное согласие вуалировало настоятельное убирайся!

— Сестричка…, — прощальный жест раскрытых объятий, прочие обойдутся.

«Я что-то упустила,» — думала в расстройстве Сатеник, провожая уход черно-серебристых.

Только пребывание в раздерганости чувств, оправдывало поспешность жеста гранды скорее заканчивать церемонию представления.

— Эсм! Саины! — бдителен мажордом, — Соблаговолите проследовать…

Сопровождать гранду почетно даже в самом хвосте эскорта. Не обращая внимания, что в спину вот-вот упрется сталь не особо вежливых скаров. Но шага не прибавить. Оттопчешь пятки и подолы передним.

До поворота коридора пять крепких дверей и кордегардия. За поворотом человеческая змея свернула в распахнутые двери. Зал встречал огнями зажженных свеч, тусклым блеском столовых приборов, тонкими штришками вилок и ложек на черной палисандровой столешнице и раздражающей, или дразнящей, кому как, мешаниной запахов. П-образный стол уставлен блюдами, тарелями, мисками, чашами и чашечками немыслимой разновидности и разной степенью наполненности. Сервировочное серебро отступая от Высокого Места, теряло плотность, но восполнялось оловом. К дальнему краю откровенное преобладание глиняной посуды, какую встретишь в худородных баронствах и шатилиниях, крестьянских домах и придорожных шинках.

Новики расселись, руководимые жестами и указаниями тафельдеккеров[39]. Ожидаемо Высокое Место закреплено за грандой и её сопровождением. Ни канцлер, ни Гусмар, ни монашка своим присутствием трапезу не почтили. Их персоны лишь обозначены гербовыми салфетками, вывешенными на спинках стульев. Близко к избранным, прибывающие в трепетном ожидании подняться выше. Оставшееся пространство — новопринятым. Нахождение за одним столом не означало доверительных отношений, о чем их честно предупредили, но манило радужными иллюзиями. Есть поговорка, о твоей успешности говорит металл блюд у твоего носа. Тем кому досталось олово уже счастливей тех, чья тарелка из обычной глины.

Начиная от Высокого места слуги обнесли чашу с водой ополоснуть руки. Колин, внутренне запротестовал. Плескаться в мутной жиже после всех, едва ли лучше, не мыться вовсе.

— Ты чего? — велико не понимание Улфа промедлению соседа. Сам виконт Ладжос помакнув ладони, промокал влагу черным залапанным полотенчешком.

— Я не с кем не здоровался, — невольно пошутил Колин, притягивая любопытные взгляды рядом и напротив. От одной мысли окунуть руки в грязнущую воду, саднило кожу.

— А сортир? — Улф услужливо протянул полотенчишко.

— Так и не ел еще, — Колин упорно игнорировал поднесенную ему чашу.

Заминка перерастала в ненужную паузу, пауза грозила обернуться гарантированные неприятностями.

«Чем не повод обоснованно указать на дверь?»

Соображать приходилось быстро. Колин извлек из эскарселя* флакон с яблочным уксусом для обеззараживания питьевой воды — настоятельная рекомендации тринитария. Смочил платочек и протер каждый палец. И все это с легким флером снисходительности. Милую улыбку приберег. Не дразнить небожителей.

Импровизация несомненно удалась. Провинция переплюнула столицу. Многие сочли — плюнула!

— У нас так принято, — объяснил унгриец.

Подловить на лжи проще простого. Но кто этим займется сейчас? Тем более когда на него обращены взгляды вдоль стола, взгляды через стол, взгляды с Высокого Места. Весь спектр чувств выразить и подчеркнуть — выскочка!

Лисэль отметила новика одобрительным прищуром. Мальчик умеет себя преподать. Ах, ему бы мордочку покрасивши!

Поразительно, но в данный отрезок времени, мысли гранды сосредоточены не на унгрийце, как тот опасался. Сатеник прибывала в раздрае души и ума от неожиданной встречи с братом. Своим появлением, Даан умудрился ввергнуть двор в смятение и замешательство. Обозначил нарождающуюся неприглядную тенденцию скорого оттока её ближайшего окружения в Крак. Кто останется с ней, когда он займет Золотое Подворье? И поручится не за кого.

Вольно невольно признаешь правоту Старого Лиса, без устали талдычащего, приближенные это бродячие шавки, их прикармливать надобно. Не брезговать гладить. Не стесняться сманивать. Не жалеть менять. Совращать что легковерных девиц. Бросать без объяснения причин. Возносить быдло и в быдло низводить. Нет ничего проще. Но в Анхальте. В штатгальтерах. Как того хочет отец. Держать закон из Сандалового зала в Ла-Коше. Но отчего-то грызут сомнения, позволят ли ей вершить дальше порога этого самого Сандалового Зала.

«Скорее нет, чем да.»

Рядом переговаривались с Лисэль. Но слышаться совсем другие слова, сказанные камер-юнгфер. Резкие, колкие, безжалостные.

— Думаешь, кого-то волнуют твои таланты? Или снизойдут считаться с твоим душевным устроением? Или поведутся на смазливое личико и тощенький зад? Как бы не так! Окажешься в постели одного из нужных королю людей. И очень повезет, если его корона, хотя бы древностью не уступит твоей. А вонять супруг будет чуть приятней блохастого Джори.

Тетка по-своему права и нужно быть благодарным, что рядом с тобой люди готовые сказать нелицеприятную правду. Но…

«Сделайте привилегией говорить вам правду. И никогда не прощайте тех, кто её воспользуется,» — настаивал канцлер.

«И на что уповать? На Святые небеса, следую наставлениям фрей? Легко обманываться, маятник бытия не все время падает вниз, когда-то ему и вверх? Но не окажутся ли её ожидания напрасными, а надежды разбитыми в уповании на маловразумительные „когда-то“ и неподконтрольную ей силу, обеспечивающую подъем?»

На этом моменте гранду унгриец и отвлек. Вспомнила то, чего не сделала. Счет к братцу добавил пунктов.

Вносили горячее и закуски: жареные гуси, копченые утки, оленина в красном вине, грибы в маринадах, овощи с острым перцем и овощи с рыбной мелочью. Чеплашки с соусами, подливками, паштетами, салатами. Журавль и цапля в глубоком противне удостоились восторженных ахов и хлопков. Спина морской свиньи, оживила гурманов. Заливные языки — лакомство привередливым. Зарумяненная вепрятина и бараньи ребрышки мечты обжор и выпивох… А уж этим, этим-то раздолье! Глера поднять аппетит. Альанико в пузатых глиняных бутылях, порадовать цветом и вкусом. Гарганега с ароматом райских цветов и фруктов с дерев Эдема, вскружить голову. И конечно же несравнимая ни с чем неббиола! Единственный глоток которой вызовет счастливый выдох — божественно!

Слуги скользили угрями, подгоняемые струнным квинтетом. Солировала трепетная виола. Витиеватая и капризная, не способная привнести хмельную обреченность и пропащую разгульность. Выхолощенная воспевать любовь, никогда не любив. Плакать о битвах, отсидевшись за пологом обозной кибитки. Непревзойденное мастерство создать фон. Занять уши, пока работают неутомимые челюсти.

Перемены блюд заполняли акробаты. Прыжки, сальто, кувырки, поддержки. От назойливых движений рябило в глазах, а по их уходу оставался стойкий запах пота и немытых человеческих тел.

Акробатам следовали мимы в ярких гримах и пестрых одеждах. Играли сценки, валяли дурака. Им смеялись, бросали мелкие монеты и большие куски. Они не брезговали подачками. За стенами дворца, жизнь гораздо скупее на подношения. В завершение разыграли действо — деревенщина в столице. Узнаваемо, затаскано, но смеяться обязательно.

Не впечатлили мимы, а сосед достал древними анекдотами или молчит, перебрав дармового пойла? Соседка страшна и стара, а симпатичная строит глазки другому? Не беда. Забавы там где и не ожидаешь. Плаванье мух в жирном бульоне, барахтанье таракана в вязком сырном соусе. В сладком сиропе засахарился шершень. В мармеладе полно муравьев. В паштете попался обрезок ногтя и сгусток, опознанный как сосок.

Звон вилок, ножей, пересуды, переглядки и здравицы… Застолье хорошее времяпрепровождение. Легкое. Не обременительное. Люди пользуются возможностью забыться весельем, расслабиться хорошим настроением, впечатлиться и впечатлить. Чуть больше слов, чуть красноречивей взгляд, чуть откровенней жест. Все мимолетно и важно. Сейчас.

Голод Колина не донимал. Последовав дельному совету Эйгера, унгриец пришел на пир сытым. Из соседей у него только Улф, но тот занят обыгрыванием находки в паштете. Исключительно благодаря вынужденому безделью, Колин наблюдал девчушку. Юная баронесса сидела на против него, на другой половине, и голодными глазенками встречала всякое блюдо. Она боялась сделать что-нибудь не так. Пролить, переложить, взять, уронить, помешать… Достался ли ей хоть кусочек из угощения прожорам? Довелось ли переломить хлеба с хлебосольного стола? К чему подвергать сомнению очевидное?

Музыканты взяли паузу и тут же заиграли громче. Внесли выпеченного теленка и водрузили на специальный столик. Ерзанье, восхищенные шепотки.

— Право разрезать получит лучший ритор. Слово во здравие прекрасных эсм и хозяйки Серебряного Двора! — объявил Брайт открытие состязаний.

По скучающей роже амольсунартия понятно, он не участник. Другие, впрочем, тоже. Высокое Место в полном составе выступало в качестве судий.

«Надеюсь, из башмака пить не заставят?» — почувствовал подвох Колин, содрогаясь от одной мысли вкусить душистого настоя. Вдруг чулок у гранды и взаправду дырявый.

Поднимались мужчины, говорили длинные вычурности. О красоте. Не акцентируясь на деталях. О доброте. Опять же избегая подробностей. О щедрости. Хитрили, пряча нескромные фантазии за недомолвками. Редко совершали отсылки к уму. Тут все понятно и безрадостно. Вдохновлялись счастьем видеть, слышать, дышать. Горько сетовали несчастью не видеть, не слышать и соответственно, задыхаться. Некоторые словоохотливые опускались до стихов.

Любимая в блеске своей красоты

Языческой фрески прекраснее ты.

С тобой забываю сокровища рая,

Эдемского края плоды и цветы!*

Праздность и безделье известные первопричины греховности мыслей. По мнению унгрийца, слава богу никому не высказанному, застолье зациклилось, теряя последние крохи того малого очарование, что имело. По-хорошему, требовалось смещение акцентов. Предосудительная фальшивая нота в раз и навсегда выверенном звукоряде. Сквозняк, задувающий свечи, но привносящий свежий воздух. Соленое словцо, в унылом переборе благопристойностей. Поднять настроение и взбодрить присутствующих. Ему было с чем сравнивать. На сколько веселее проходила встреча в портовом «Лужке», и насколько разительно она отличалось от происходящего в унылой трапезной Серебряного Дворца.

…Неповоротливый, до безобразия жирный монастырский келарь, огромным айсбергом протаранил разношерстную публику и вступил в круг. Развел руки — разойдись народ! Притопнул ногой, сотрясая пол, стены и покачнув потолочный хилый светильник. Оборванцы-музыканты: бубен, скрипка и дудка, отреагировали сразу, не дожидаясь особого приглашения. Грянул кошачий хор.

Под безумный аккомпанемент келарь пританцовывая, зарычал:

Я взял жену и вот беда,

Я обнаружил в спальне…

К монаху, дергая плечиками и покачивая широкими бедрами, пристроилась одна из местных лебедушек. Глаза горят, огромной груди тесно и томно за свободной шнуровкой платья.

Певец и танцовщица потерлись лопатками. Келарь добавил голосу мощи, буквально оглушил публику.

…Что без волос её манда

И это так печально!

Кабацкая лебедица резким вращением подняла подол кверху, почти до пояса. Зал в восхищении завыл, засвистел, заулюлюкал. Кто-то пригнулся поглядеть, так ли? Голо!!!!!!

Келарь продолжал топотить и басить…

…Как я ебаться не начну,

Входя в образ, задвигал пузом вперед-назад, доводя зрителей до исступления. Его партнерша ухватила конец его кушака и вздернула к плечу. В хохоте понятливых зрителей восторженный визг — куда такой?!!

…Так грусть владеет мною.

Ведь надо же иметь жену…

Подружка подыграла монаху. Подол вверх, нога высоко на стол, сбивая посуду. Смотрите!

…С обритою мандою!

Одобрительный рев вырвался за стены «Лужка», поднимая и вводя в безумство всех собак округи. Вот где праздник! Если не стесняться, что за тем столом сидел сам…

Сколько не перебирал Колин, но способных учудить, не подобное, но отдаленно напоминающее, в Серебряном Дворце не находил.

«Мы конченные трусы!» — покаялся унгриец за избитости местных льстецов.

А праздные и красивые фразы, сыпались, и сыпались, и сыпались, что мука из-под мельничных жерновов. Вызывая у прекрасной половины снисходительные улыбки и жидкие хлопки одобрения. Сказать правильно — сказать скучно.

— …Если в рай после смерти меня поведут без тебя, я закрою глаза что бы светлого рая не видеть! — закончил Кэй аф Ур. Начало его тирады никто не запомнил. Баронет походил на проглотившего жбан меда и заевшего горстью сахара. Не сладко — приторно.

Юного Ура признали победителем и подали нож, который он отважно вонзил в бок выпеченного из теста животного. Струя вина циркнула на одежду. Весело всем. Даже невеселым. Закон застолья — не сидеть с постной рожей, жратва скиснет.

— Очевидно, вы не охотник, — изрек Гаус оторопевшему бедняге.

— От чего же…, — густо рдел Кэй. Задуманный триумф не состоялся. Он хотел поднести гранде сердце. Свое и теленка…

— Всегда начинайте с шеи, — подсказал Гаткси, обозначив действие вилкой.

По знаку с Высокого Места, альмосунартий поощрил баронета расшитым кошелем, страдающим безденежной пустотностью.

Слуги помогли наполнить кубки неббиолой.

— За несравненную гранду Сатеник! — поразительно, но главное к месту, краток Лоу.

Девочка медлила. Поднимать пустой кубок — ей не налили — желать дурного. Она не посмела. Или не ведала, люди следуют суевериям заставить верить в них других. В последствии проще оказывать влияние.

Наблюдая за юной землячкой, Колин замешкался.

— Вы не желаете мне здравствовать, Поллак? — уследила (а ведь следила!) за ним гранда.

В другое время такое внимание польстило бы, но необходимо помнить, его настроены выпереть из Серебряного Дворца.

В ответ унгрийцу захотелось огрызнуться. Столь чистого и ясного желания он не испытывал давно.

«Что там про зубы? А?» — сдержался Колин.

Похвально, но дальше-то что? Извинения? Оправдания? Покаяние? Склонить повинную голову под осуждающее — Смотрите каков! Принять сложившееся мнение, потому что оно о тебе уже сложилось? С другой стороны, чем запомниться вечер? Ели и пили. Обыденность безлика и пресна. Что-то говорили… Вспомнить бы что? Вдохновлялись… Кем? Желали… Чего? Как обычно. Вчера, сегодня и завтра…

Двор, по заверению Эйгера, удивительное сборище мелких и крупных хищников, и змей, ядовитых и не очень. Вместе им кучно и скучно.

— Их переизбыток и такие как ты, им на легонькое ам! — и доходчивое клацанье зубами.

«Дайте угадаю, кто начнет,» — раздражен унгриец своей оплошностью. На ровном месте…

Как-то сразу обессилила музыка, притухли звуки. Не наевшиеся отвлеклись от блюд, говорившие от бесед. В трапезной затаенно, как в лесу перед неминуемой грозой.

«Что? Все желающие!» — невольно восхитился Колин «кусаками».

Не ответить Высокому Месту нельзя. И тянуть с ответом не рекомендуется.

— Мужчина не вправе насытиться хлебом и сделать глоток вперед ребенка и женщины.

Сдержанная речь новика не отговорка — упрек. Упрек ей. Ей?!!

— Подразумеваете кого-то конкретного? — изумлена унгрийцем Сатеник.

Объяснения в дальнем краю стола. Долго искать не пришлось. Девочка. Янамари аф Аранко. Замарашка и трусиха.

Оплошность поспешили исправить. Причем более остальных неудобно себя почувствовала виновница хлопот.

— Теперь нет, — согласился Колин с отсутствием препятствия желать здравствовать сиятельной владетельнице.

— А слово?! — вмешалась Лисэль.

Камер-юнгфер не желала нивелировать трения «высоких сторон». Способный к быстрым решениям, способен и остро чувствовать. К тому же характер человека вернее проявляется в экстремальной, конфликтной ситуации. Пока тебе не наступят на мозоль, никто и не узнает, что она есть. А наступят…

— Свершая многое, в свой час, не устыдиться взглянуть в глаза Всевышнему, — произнес Колин и долгим глотком, под одобрительный ах!.. (Лоу в восхищении привстал) втянул вино. Сноровка оттуда. Где могилы и дождь.

Кому надо, тот понял. Кому не дошло, проживет и без мудрости предков. Сатеник оценила. Оказывается, бродяга умеет и досадить и удивить. Люди, которые удивляют, достойны либо дружбы, либо петли, поскольку привносят в жизнь смятение. Не многовато ли собирается таких вокруг нее? Унгрийцу бы назначила петлю. Должна же она самоудовлетвориться и обрести душевное равновесие.

Менялись блюда, менялась музыка. Квинтет выдохся, фальшивил и пиликал совсем заунывное. Сменить музыкантов пригласили барда. Меланхолика в малиновом плащике. Баллады соответствовали образу исполнителя.

— …О, как я лгал когда-то, говоря:

—  Моя любовь не может быть сильнее!

Не знал я полным пламенем горя,

Что я любить еще нежней умею.

— Заткните его… Тошно слушать…, — попросил Гаткси. Отпрыск знатного рода пить не умел. Так красиво как унгриец — точно!

От глумления над талантом спас истошный девичий визг. Из бисквитного замка, вслед за вырезанным куском, на стол выпрыгнула лягушка. Пир замер под выразительное Аааааа! Лягушка скакнула, смачно шлепнулась в подливу. Грохнул безудержный смех. Гаткси поднялся проткнуть беглянку вилкой, но промахнулся. Кто-то перевернул паштет, накрыть зеленую красотку. Тоже неудачно.

— Лучше поцелуйте! — под хохот советовали незадачливому ловчему.

Гаткси опрокинул фрукты и вино. Куда делось беглянка, не уследили.

В чувство всех привел мажордом. Гаркнул, сбивая пламя свечей.

— Эсм! Саины! Слово эсм гранде Сатеник…

«Так эсм или гранде?» — очередь Колина ерничать и язвить.

3

«…Умей услышать не высказанное и увидеть не доступное невнимательному взору.»

…Когда захочешь, охладев ко мне

Предать меня насмешке и презренью,

Я на твоей останусь стороне

И честь твою не опорочу тенью…*,

— возвышено страдал бард.

Его не слушали, как не слушают звень мухи о стекло или жужжание пчелы над цветком. Избито. Привычно. Предсказуемо.

Выгорели свечи и их заменили. Блюда перестали удивлять. Радовавшиеся любому куску, теперь кусок отпихивали. Вино разогрело кровь и развязало языки, вести разговоры не столь натянутые и официальные. Зазвучали имена, а не титулы. Взгляд набегал на взгляд, жест отвечал на жест… Колина осчастливили очаровательной улыбкой. Сара аф Галль. Прореха верхнего зубного ряда залепленного воском, безнадежно портила общее впечатление. Воск раз за разом выпадал. Контесс его вставляла обратно. А так — очаровательное создание.

… Уж если ты разлюбишь — так теперь,

Теперь, когда весь мир со мной в раздоре.

Будь самой горькой из моих потерь,

Но только не последней каплей горя…,

— рыдала мандолина и пускал чувственную слезу музыкант.

Праздник закончился на шестой перемене блюд. Колина поразили недоуменные глаза девочки. Он так и не смог вспомнить её имя.

«А должен?» — путался в ощущениях унгриец. Наитие настоятельно не рекомендовало, но убеждало, в первую очередь! В первую!

Гранда проявила неподдельную заботу о своих новых придворных.

— Вам покажут ваши комнаты. Постарайтесь хорошенько отдохнуть. Завтра предстоит множество дел. Что-то понадобится, позвоните в колокольчик. Слуги обязательно помогут.

Не худшее напутствие для пребывающих в статусе «никто». Или «ничто».

— Не расслышал насчет завтрака, — обратился Колин за разъяснениями к сопровождающему. Долговязый слуга походил на журавля. Потешно вышагивал, а уж шеей вертел — вылитый обитатель болот.

На несложный вопрос недоуменное хлопанье глазками — какой завтрак?

— Я так и подумал.

В длинном коридоре левого крыла редкие светлячки огарков в шандалах. Сырой спертый запах воды и мыла предупреждал о близости прачечной. Нескончаемый парад дверей-близнецов подозрительных коморок затянулся не на один десяток шагов. То, что ручки деревянные, как в захудалых крестьянских избах, порождало беспокойство о внутреннем убранстве будущего жилища.

Входная дверь хороша — подогнана плотно. Подглядеть не удастся. На ней, воспрепятствовать несанкционированному проникновению, задвижка. Осмотрел, оценив взломоустойчивость. Сделана на порядочного человека. Отпереть снаружи, достаточно крепкого ножа. Комната — прямоугольник двенадцать на восемь локтей. В углу грубый казарменный стол, покрытый письменами грязи, жира и восковых пятен. Пара расхлябанных табуретов, лавка, прислоненная не упасть. На лавке спеленованное табардом оружие и дорожный баул. Судя по застежкам и сбившимся ремням, вещи досматривали. Прямо от двери, окно с крепкой рамой в мелкую сетку стекол. Справа от окна кровать… остов кровати: две спинки, три доски. Рядом, в изножье, сундук для одежды. Без замка. Цербера скромного богатства предстояло приобрести на личные средства. Половицы, в щели палец пролезет, не опаздывают отзываться на шаги простуженным поскрипыванием. Колин мазнул пальцем по стене. Побелена. Совсем недавно. Еще маркая.

Лучшее в комнатном интерьере — окно. Она открывалось. По состоянию подоконника, ободранного подошвами подкованных сапог, предыдущий жилец не раз этим бессовестно пользовался, выбираясь наружу и не заботясь скрыть предательские следы.

Колин вздел нижнюю раму, впустить воздух и выглянуть. Окно выходило на внешнюю сторону, в парк. Что добавило плюсов скромному обиталищу.

Продолжая исследовать, открыл сундук. На дне немытая тарелка и кружка прежнего владельца. Не удостоверившись в сохранности, вбросил баул в открытый зев. Оружие развесил на специальных крючках. Меч, отобранный у портового пьянчужки, добротный баллок от него же и ременного плетения жак, в общем-то бесполезный, но подходящий в качестве декора. Альбацету оставил в рукаве. В последнюю очередь обратил внимание, на отсутствие упомянутого колокольчика.

«Будем скромными в желаниях,» — пообещал Колин. — «Скромность, как известно, украшает человека. Скромного.»

Потоптался, определяя менее певучие плахи. Присел на столешницу. Ни чего не упустил? Ногой опробовал табурет. Шаток. Не выдержит и одного серьезного удара. Подцепил носком сапога и грохнул на пол второй. Такой же. Лавку не тронул. Совсем уж плохонькая. Дунь, рассыплется. Повалялся на полатях. Назвать конструкцию кроватью, значит необоснованно выдать преференции скрипучим занозистым и сучковатым доскам.

«Выходит и матрац за свой счет,» — ворчал Колин. Не с досады, для порядка. Выразить свое отношение к столичному гостеприимству.

Впрочем, чего ожидать? Приучать выпрашивать подачки со скупой хозяйской длани надобно с первых дней. Быстрее привыкнут.

Заложив руки за голову, уставился в потолок. В отличие от стен не столь девственно белый. Его побелка не затронула. Пятна копоти, кляксы вина, паутина и шелк пыли. Подивился, нигде нет ни свечки, ни фонаря.

«Надеюсь счет за проживание не предъявят? Я бы предъявил,» — надоумил Колин гранду, будто она могла его услышать.

За окном темно и тихо. Сон не сон, дрема не дрема. Маятно. Вялые раздумья похожи на озерный прибой и лишены яростной напористости, побуждений действовать. Рано еще действовать. Шею бы не свернуть, действуя.

Непрошено, в который раз, вспоминался тринитарий. Старый дурак говорил много пустого, лишнего и даже пугал.

— …Напрасно тешиться что тебя замаялись ждать в Карлайре. У кого нет денег и громкой фамилии неугоден везде, а не только в столице. И при любом дворе, включая Серебряный. В лучшем случае в упор не заметят, а то постараются отжать в тень, бедовать с мышами на паях. Сопи и не высовывайся. Прижиться тяжело. Еще тяжелее пробиться и удержаться. Выбор невелик. Или служение…

Здесь Эйгер щелкал языком, как приманивают игривых ратонеро и заливисто свистел, будто подзывал блукавую борзую.

— …или рыцарем панти. Снимать чужие или заголяться самому. Греха в то нет, а пользы? Первыми таких подбирают богатые и знатные старухи. Днем выгуливают в общество, кормят сытно, одевают богато, а грянет ночь? Тискать обвислые груди. Шевелить подкрашенную шалфеем или отваром липы, облезлую лобковую кудельку. Пользовать выпавшую менжу. Чего ржешь, недоумок? Я через это проходил…

Все что Колин тогда позволил, криво усмехнуться, но его реакция привела Эйгера в бешенство. Крайне редкое состояние для церковника старой закалки.

— …Не старухи так древние хрычи, коим потребуется твоя молоденькая задница… И не сверли меня своими зенками!..

Тринитарию потребовалась минута и полкувшина вина отогнать воспоминания и восстановить душевное равновесие.

— …По совести мне их трудно осуждать…, — примирился он с собственным прошлым. — Во всяком деле свои малоприятные нюансы. Но поступиться придется многим… Очень многим…

Иногда монах впадал в философствования и умствования, такие же пустые как и большинство его речений. Вдосталь налетавшись в облаках собственной мудрости, спускался к греховному бытию.

— …Серебряный Двор неплохой шанс! Так почему не приложить чуточку больше стараний? Тебе предстоит мало спать, жить на сухарях и воде, и успевать крутиться. Жизнь благоволит шустрым. И в любом случае пристанище у эсм Сатеник, предпочтительней того места, откуда я тебя вытащил…, — и, в подобном духе, без остановки, час или два.

Случалось услышать от тринитария и разумное.

— …Хочешь влиять на кого-то? Узнай о его деньгах. Узнаешь о деньгах, узнаешь о человеке достаточно. Узнаешь достаточно, примешь верные решения. Верные решения приводят к успеху. Успех гарант обретения и куска, и крова, и продвижения снизу вверх. Пойми простую… простейшую истину. Род людской делится на тех, кто стоит на коленях испрашивая жалких крох, согбенных — ждущих подачек и властвующих — крохи и подачки раздающих. При эсм Сатеник не так безнадежно тесно, как на Подворье или в Краке. К тому же, путь к намеченной цели из Серебряного Дворца покажется ближе. Конечно, можно начать и из канавы, но мое мнение, с такого дна путного не добиться. Во всяком случае так быстро как того требуется. Для чего это говорю? Чтобы ты ясно осознавал серьезность поставленной задачи.

Тринитарий мог не утруждаться во вдохновенной чуши. Колин приложит максимальные усилия и сделает все от него зависящее. Но не ради полоумного монаха, просидевшего без малого двадцать лет в кутузке. Ради себя. Что поделать, пересечение интересов. Камень в металлической оправе, первая точка их пересечения.

Для достижения цели, успешного достижения, нужно не много. Первое, но не главное, деньги. Кажущаяся проблема. Он не на диком острове оказался. Вокруг те, у кого монеты имеются. Меньше, больше и избыточно. Потому наличность надуманная сложность. Второе — люди… Добрейшие создания. Со слов того же тринитария, апофеоз скрещивания крокодилов и свиней.

Сам собой всплыл образ беззубой Сары аф Галль… Ободрить. Рассматривай дефект не как уродство, а как некое приятное удобство… С таким подходом во всем отыщутся скрытые достоинства… Только надо их разглядеть.

Люди это, прежде всего нужные и полезные связи. Не всегда одно и то же, но и не взаимоисключения. Завести нужные и полезные, придется попыхтеть. Многие не мыслят начинаний без товарищей, друзей, соратников. Убедить, открыть глаза, увлечь, занять денег — тех самых, которых пока нет. Уступить место в лодке. Отдать любимую женщину… Ничего не жалко тем, кто топчется за тобой, на кого возложена миссия прикрыть спину. Прикроют? Лучше не пробовать, а набрать обычную шайку. Отпадет надобность в разъяснениях целей и вранье при дележке достигнутых результатов. Честная оплата, против честной работы. Но прежде чем дойдет до исполнения той самой честной работы, следует вспомнить — со своим уставом в чужой монастырь не суются. Рискованно и опасно. Еще опасней не знать устав монастыря куда суешься. Поэтому перво-наперво необходимо с оным уставом ознакомится, а по возможности и с теми, кто устав блюдет, стережет и вносит в него поправки, без зазрения совести и без оглядки на ближних. Без таких знаний можно не морочиться, а спокойно пялиться в потолок или считать овечек в ожидании прекрасных сновидений.

Размышления над обустройством собственной жизни не мешали Колину слушать. И пусть осенняя ночь небогата на звуки, но и они способны принести пользу. Дворцовая стража проходила под окнами с интервалом в полчаса. Иногда запаздывала. Не на много. Зачем ему такое знания? С чего-то начинать надо…

«Вот и начнем…» — мотивировал Колин покончить с бездеятельным лежанием на твердых досках.

Облегченно скрипнуло ложе, провожая хозяина. Состругав толстую щепку с лавки, унгриец заклинил засов двери. Вернулся к окну. Кому окно, кому врата в большой чудесный мир непознанного.

«Наичудеснийший, просто.»

Утверждают (врут, наверное?), ночь — время поэтов, влюбленных и котов. Но лишь последние изъявляют желания лазить на крышу и по крышам.

«Ну и еще некоторые,» — выбрался Колин по подоконнику наружу.

Падающий свет с верхних этажей, редко пятнал дорожку мелкого гравия, дотягивался до лап елей, обволакивал гроздья рябин. Тем не менее, достаточно темно, заметить с улицы его предосудительные действия.

«Романтика,» — опробовал Колин опору.

Стена в богатой лепнине и архитектурных украшательствах. Барельефы, картуши, виньетки, арабески, прекрасное подспорье продвижению вниз, вверх и куда вздумается. Добраться к соседям? Пожалуйста. Заглянуть на этаж выше? Нет проблем. К печным трубам захотелось? Вперед! Покататься верхом на флюгере? Для того и ночь ни в чем себе не отказывать.

В лазанье, как и в природе, самый короткий путь отнюдь не по прямой. Колин перемешался по ломанной диагонали. Уверенные навыки и склонность к ноктолопии, позволяли успешно ориентироваться и действовать в темноте. Оценивать и выбирать надежно цепляться, подтянуться, ступать, подвисать и перехватываться. Получалось легко.

Из-под руки неожиданно вспорхнул потревоженный голубь. Колин подождал, нет ли еще птиц. Не хватало всполошить стаю и привлечь к себе внимание. Заодно послушал. Трое мужчин ужинали.

— … Вошел в силу Кинриг. Вошел. Неизвестно кто кого переломит. Он короля или король его.

— Кабы не оконфузились на Всполье, сидеть бы солерам и не рыпаться. И Кинригу твоему первому.

— Оконфузились… Ты уж не стесняйся, не с городским советом объясняешься. Вломили любо-дорого. Шли к тоджам землицей разжиться, а положили десять тысяч не самого плохого народа. И не разжились, а еще и своего приплатили. Ответить бы да некем.

— И не на что.

— Сказывают, Кинриг с Гусмаром сулились королю предоставить весной пятнадцать баталий наемников.

— Пятнадцать!!!! Нихера у них деньжищ! Откуда берут? С аллода столько не наколотишь. С фьефа не выжмешь. С монетного двора разве что…

— Ну, я в их доходные книги не заглядывал, откуда у них деньги не ведаю, но обещались.

— Обещали, сделают. Только Моффет сильно сдал в последнее время.

— Война она кому хочешь, крови попортит…

Заинтересовал Колина и разговор на повышенных тонах, между сердитым и разобиженным. Несдержанность порой выворачивает наружу вещи примечательные. В некоторых случаях подобных признаний и пыткой не добиться.

— … А я говорю, он жульничал.

— Доказательства есть? Нет. Тогда чего ты хочешь?

— Чего? Справедливости.

— В следующий раз пригласи играть Аларда Холгера, а не садись за стол со всяким отребьем.

Колин взял имя в память. Доведется, узнает подробности.

— По-твоему Лука Олдмас отребье?

— Но ты же обвиняешь его в нечестной игре.

— Обвиняю.

— Докажешь?

— Нет.

— А свидетели?

— Маркус Ньялли и Гир Шеер.

— Боже мой! Ты наивный дурак! Они всегда играют на одну руку. К тому же виласы[40]. Ви-ла-сы! Как ты вообще очутился в Королевском Столике?

— Меня провел барон Ригри.

— Еще один честный!

— Обещали интересную игру и достойных партнеров.

— Ты сполна получил и то и другое, и в придачу, сумасшедший проигрыш, о котором уже известно всей столице. Чем рассчитаешься?

— Валборы всегда отдавали свои долги!

— Но мною уважаемый Керс аф Валбор никогда не задолжал такой суммы! Тысячу штиверов! Ты-ся-чу! — опять сбился на слоги и восклицания сердитый.

— Что мне делать? — простонал неудачник.

— Раньше надо было думать.

— Горст!?

— Что-что. Обратись к ростовщикам. Ну, не знаю… К Ренфрю.

— Койту Ренфрю?

— Чего захотел! К Виону Ренфрю. Старший не станет с тобой связываться из-за таких мелочей.

Следующую занимательную беседу, Колин слушал, сидя на балконе, общипывая лепестки увядших роз, выставленных на холод. Приближенная гранды, он признал в ней камер-юнгфер, с удовольствием плескалась в большом ушате. Сквозняк выносил на улицу амбре душистого мыла. Смесь розмарина и жасмина. Отвратный запах. Колин сам порой удивлялся нелюбви цветочных композиций. Предполагал из-за их намеренной обманчивости. Ждешь прекрасных бутонов, а подсовывают невзрачную кашицу в плошке.

Кроме Лисэль аф Кирх в комнате находились по крайней мере еще двое. Колин пересчитал их ломкие бегучие тени на занавесях. Возможно был еще кто-то, ему не видимый и не слышимый, но унгриец в этом справедливо сомневался. Женщины собираются не молчать за компанию, а тесно и содержательно общаться. Если и оставался кто-то вне его виденья, любопытствовать не стал. Лишнее.

— В последнее время у нее совершенно испортился характер, — у незнакомки милый мягкий голос, какой бывает у тех, кто со всеми в мире и не союзник никому. И вашим и нашим. Или правильней ни вашим ни нашим.

— А чему удивляться? Сати нужен тот, кто принесет корону, а не жеребчик бле[41] и не твердолобый барончик из Анхальта, которых ей попеременно пророчат, — растолковала камер-юнгфер товарке.

— С жеребчиком ты загнула, а в основном права.

Унгрийцу веселость женщин от части понятна. В кого втыкать иглы как не в потомков Адама?

— Жаль с Ратгардом не сладилось.

— Было бы о чем жалеть? Поговаривают Длинноухому будет затруднительно погашать супружеский долг, — избегала Лисэль прямых обвинений и оговоров. Меньше места для фантазий.

— Не платежеспособен? Уже? — довольно мурлычет незнакомка.

Постараться, можно представить искорки пробегающие волнами по чудесной шерстке. Колин представил. Самому сделалось смешно.

— Слишком со многими расплачиваться.

— Мог бы и уступить. По дружбе.

— Кредиторы не согласятся. Я бы не согласилась, — за себя камер-юнгфер всегда отвечает твердо. Неплохо, хоть в чем-то не терзаться сомнениями.

«По злободневней тем нет?» — поскучнел Колин.

Как оказалось, нет. Или поднятая полностью не исчерпана.

— А хромоножка из Хорнхорда?

— Хромота не главный его недостаток, — через плеск воды доносится похохатывание довольной Лисэль.

Сквозняк неожиданно дернул занавесь и унгриец, прикрывшись, тихонько зафыкал, прочистить нос от навязчивых цветочных благоуханий.

— Но ведь есть и достоинства?

— О достоинствах лучше и не упоминать. То что уместится в ладошку…

Двое веселятся от души. До колик в боках.

— А корона?

— Она не тяжелей достоинств.

«Не повезло,» — собрался Колин двинуться дальше. Сплетни он послушает в другой раз, а дышать жасмином — кашель привяжется.

— Лисэль! Алама! Прекратите! — одернула третья праздноязыких.

Столь искрений порыв, новой участницы несколько вразрез общей атмосфере посиделок. Унгриец тут же раздумал покидать удобное местечко. Торопиться ему некуда.

— А что такого? Семейное счастья нашей Сати, волнует многих… Скажешь Гусмар от нечего делать обивает её пороги?… Далеко не лучший вариант. Вряд ли в Анхальте ей достанется кто-то приличней! — заговорили наперебой с рассерженной компаньонкой.

— Я не собираю сплетен, — последовало неожиданно жесткое предупреждение.

Ответ столь же неожиданно насмешлив.

— Конечно-конечно! Ты же у нас фрей!

— Вот именно!

— Не поделишься? — камер-юнгфер мастерица держать многозначительные паузы. — Не сплетней.

«Исповедница гранды!» — вплыл у Колина образ девушки с четками в руках. И судя по последней фразе от нее ждут откровений и доверительности. И не просто ждут, провоцируют.

— Лисэль, думай немного, о чем просишь.

— Всего лишь мааааленькая тайна…, — обозначила камер-юнгфер рамки своей просьбы. — Поверь мне, большую не доверят никому. Включая исповедницу.

«О чем она?» — призадумался унгриец. В словах Лисэль присутствовала некая отсылка, скрытая сноска. Касающаяся прежде всего девушки в строгой столле с галереи Зала Арок, а не фрей, блюстительнице чужих откровений.

— Упомянутая тобой маленькая тайна, — отчитывали просительницу со всей строгостью, — предназначена не мне. Следовательно не мне ею и распоряжаться.

«Ему-то, в общем, она тоже без особой надобности,» — и это не сомнения, безоговорочная уверенность. Еретичность в той или иной степени присуща всякому и унгрийц не исключение. Другое дело её основы. Разочарование, обида, непонимание, неприятие. У Колина за отрицанием веры, стояла… вера!

— Тебе виднее, золотко, — не усердствовала камер-юнгфер разговорить препоясанную четками упрямицу. На таких давить бесполезно. И брать штурмом тоже.

«Как величать-то вашу драгоценность?» — готов слушать Колин и имена и чужие секреты, но с толикой здорового скепсиса. Совесть, как и бумага, стерпят многое. Умолчат, и приврут. Ограничения самые умозрительные.

— Это не может даже обсуждаться, — строга исповедница.

— Стыдно повторить? Ведь так? Стыдно, Арлем?

— Лисэль!

— Хорошо, хорошо, — вновь готова примириться камер-юнгфер с упертой фрей. — Не желаешь не говори. Но с чего Сати взъелась на Поллака?

«До меня добрались,» — подивился Колин вниманию благородных эсм к его скромной персоне. Чего ожидать от такого внимания? Ничтоже сумняшеся утопят или, подтолкнут кверху? — «Припомнят тебе званный обед, саин Поллак. Ой, припомнят!» — сомневался унгриец в благоприятном для него итоге трехстороннего обсуждения. Вопрос, на сколько все плохо, сделался актуальным как никогда.

— Это…, — голос Аламы мягче кошачьих лапок.

«Должны быть и когти,» — не доверяет Колин товарке Лисэль Любопытно, доверяет ли ей сама камер-юнгфер? И во что доверие обходиться?

— Он самый. Унгриец. Со шрамом.

— С чего ты решила что Сати на него взъелась?

— Тебя не было рядом. И если бы не обстоятельства…, — порой чувство меры изменяло Лисэль. Говорить через раз намеками, проверяя остроту ума собеседника может и забавно, но слушать и верно угадывать, утомительно.

— Ты о Даане? — мурлычет Алама, безошибочно понимая камер-юнгфер. — Ах, он умеет досадить.

Мурлыка Колину еще хуже розмарина и жасмином. Но тут чихом не отделаешься, приходится терпеть.

— Новику откровенно повезло, иначе бы на нем отоспались за всех.

— Родство не дает тебе право осуждать Сатеник, — спешит вмешаться фрей. Для сплетниц святого мало, но ведь существуют определенные границы дозволенного. И чем раньше их обозначить, тем лучше.

— Боже упаси нас в чем-либо упрекать нашу милую гранду. Но сдается мне, стать счастливой Сати не достает решимости её матушки, — рассуждала Лисэль, явно нарываясь на разнос от Арлем. — Чтобы там не говорили, моя сестрица отважилась подставить передок проныре Моффету и заполучила беременность и корону. А моя племянница хочет второго, но стесняется первого.

— И что такого в твоем унгрийце, волноваться из-за отношения к нему Сати? — вернулась мурлыка к обсуждению новика.

— Вот и выясню. Подозреваю он на многое способен, — рассуждала камер-юнгфер беззаботно нежась в воде и взбивая ароматную пену.

Несанкционированное «ухо», исчерпав терпение, от всего сердца пожелал ей сменить мыло. Пахнет кладбищем и венками.

— По мне, он порочен, — неожиданный перл Арлем привел Колина в легкое недоумение. Чем обоснован такой вывод? С чего вдруг? — Порочен как всякий несовершенный предмет, — убеждала фрей с твердостью человека раз и навсегда принявшего критерии отрешать «неподобных» большинству от общества.

«И что теперь?» — гадал Колин. Фрей не последнее лицо при дворе. Её неприятие может значительно осложнить ему жизнь. И противоядия тому пока не имеется.

— Лучшего и желать нельзя, — предложила иной взгляд на новика камер-юнгфер. — Подай, пожалуйста, нефритовый ролик.

— Для чего он тебе?

— Унгриец или ролик?

— Нефрит, — мурлычет царапка.

— Придать свежести моей коже. А иногда заменить…

— Лисэль! Ты сегодня несносна! — грохочут громы негодования. — Твои добродетели оставляют желать лучшего!

— Добродетели скучны, — отпускает камер-юнгфер новую шпильку. — А жизнь коротка, потратить на них хотя бы день.

— И тебя не смущает его шрам? — эсм с кошачьим голосом добродетели тоже мало интересны. Но интересен выбор камер-юнгфер, как и последствия выбора.

— Что с того? Положу, его справа от себя, — задорный смех перекрыл бултыхание в ушате. — С левой стороны он выглядит вполне прилично.

— Полагаешь, искушен в тех искусствах, в которых ты преуспела? В его возрасте?

— Это поправимо. Подобные Поллаку восприимчивы ко всему новому, — убеждена Лисэль. — И старательны. Из кожи лезут показать себя опытными мужчинами. У которых…

Задиристый смех лучше всяких пояснений, чего там «у которых» не ладно.

— Ты не возможна! — более не сдерживаясь, гневается Арлем.

Для исповедницы слишком эмоционально. Религиозность или юный возраст? Колин попенял на религиозность. Война с ветряными мельницами увлекает многих. Успех, как водиться, сопутствует избранным. При жизни им достается слава блаженных, после смерти святых. Тринитарий упоминал в подобных случаях шлюх.

— Вы поссоритесь, — предостерегла Алама и, безусловно, права. Поссорятся. И Лисэль ссора не страшила, а устраивала.

«Может так и надо?» — безуспешно ломал голову Колин над непонятной интрижкой. Тщился в поисках правильного ответа. И даже не самого ответа, а направление его поисков. А поискать стоило. Очевидно же, фрей не место в этой компании. Но она здесь.

— Из-за чего? — не видит Лисэль причин для разлада. В инициаторы камер-юнгфер не стремилась. Закоперщику, как принято, первый кнут. А вот оправдываться ответчику значительно легче.

«Только будет ли?»

— Нам не к чему ссориться, — согласна Арлем и уточнила, из-за чего именно их ссора маловероятна. — Из-за какого-то новика.

— Послушать вас обеих, подумаешь другое.

— Это всего лишь игра, бал масок, маскарад, — старается фрей говорить верно и взвешенно. Очень старается. — Слова только одежды, сделать недоступными свои мысли и скрыть чувства, как тело спрятать душу.

— Теперь понятно, почему мужчины нас с удовольствием раздевают! — Лисэль мгновенно ухватывается за возможность безопасно обострить разговор. — Негодники хотят добраться до сокровенного! До души!

Грубовато и базарно, но по своему верно и весело.

«Шутница,» — восхитился Колин острым язычком Лисэль. Не в его правилах умолять чужие достоинства. А умения добиваться своего, тем более. Но даже восхищение не мешает отметить явное несоответствие затраченных усилий и реакции на усилия.

«Что-то не так с этой исповедницей», — убежден унгриец, но чем подкрепить убежденность? Довериться смутным ощущениям? — «Арлем… Арлем… Чистая или чистенькая?»

Хлопнула дверь. Дребезг стекол подтвердил — ушла.

— Она напоминает мне Джори нашей Сати, — комментирует вслед камер-юнгфер. — Кажется цапнет, но на поверку не способен выкусать собственных блох. Но лает — заслушаешься!

— Зачем же король присоветовал её во фрей?

— Дело не в том к кому приставить, а кого.

— Хочет подольше пользоваться серебром родни Арлем?

— Чего Моффет хочет, лучше не спрашивать и у него самого.

«А ведь знает… Или в крайнем случае догадывается. А догадка из тех, какие гарантируют плаху. И кто кандидат? Чьи уста догадку озвучат? Аламы!?»

— И потому ты её дразнишь?

— Не обещаю отказаться, но учту, — ни капельки не расстроена Лисэль ссорой.

— Значит, мальчишка тебе не надобен?

«И тут не ко двору,» — спокойно воспринял Колин круговую опалу. Жалеть себя — все время против шерсти кому понравиться? удел неудачников. А он и шага не сделал неудачу потерпеть.

— Время покажет.

— Но почему он? Присмотрись к другим. Среди новиков вполне приличные юноши.

— А зачем мне приличные? И что понимать под приличием?

— По-моему, ты просто избалована мужским вниманием.

— Избалована? Их храпом после унылой прокреации?

— Мне тебя пожалеть?

— Да. Погладь…

Смешки, веселье, плескание….

Взобраться на крышу оказалось непростой затеей. Карниз выступал далеко от стены и ко всему сильно обветшал. Пришлось остерегаться, не обрушить его и не сорваться самому. Справившись, отряхнул пыль и грязь с рук и одежды, и глянул с высоты вниз.

«Скромно,» — оценил Колин проделанную работу.

В плане, Серебряный Дворец представлял собой квадрат, один из углов которого срезали. Шестисаженный пролет затянули решеткой с малым королевским гербом с единорогом, ограничить въезд во внутренний дворик. Под доглядом дворцового караула песочные дорожки, фигурной стрижки кусты и фонтан, куда летом выпускали рыб и лебедей. Птицам предусмотрительно подрезали крылья. Становились ли белоперые красавцы от дармовой кормежки счастливей? Очевидно, да. Ни один не подох от тоски по свободному полету.

Под зданием, в подвале, как и принято повсеместно, хранили запасы и дворцовую рухлядь, сажали под замок нерадивых. Среди обитателей упорно ходили слухи о неком карцере с приведением. Людей страшили не оковы, крысы и грязь, но бесплотный дух, добровольно составлявший компанию арестанту. Первый этаж традиционно отведен слугам и хозяйственным службам. Кухни, кладовые, складские, прачечная, людские и гостевые. Второй заселили придворные и приближенные гранды. Третий занимала владетельница дворца. Четвертый этаж чехарда и путаница помещений разного назначения. Библиотека, рукодельная, оружейная, фехтовальная, оранжерея. Особая гордость комната плетеной мебели. Имелась и малая алхимическая лаборатория, заброшенная и пыльная. Само собой архив — обиталище мышей и иной мелкой и мерзкой живности. В Зале Диковин коллекции грифонов и гарпий, картины и скульптуры, чучела птиц и утопленный в меду уродец.

Крыша здания — плоскость с малым уклоном и баттльментом[42], в лихую годину укрываться, бить стрелами и сбрасывать на головы неприятеля тяжести. Заржавевшие неподвижные флюгера охраняют звезды и тишину. Упорядочено торчат трубы каминов, пускают в небо дым и тепло.

Чьими-то капризами дозорные башенки перестроены в ротонды, куда в летние дни поднимались отдохнуть, любоваться видами и отведать десерта. И ротонды, и виды, и десерт только для доверительных встреч с избранными. Есть своя прелесть в неспешной беседе, ярком солнце и стай голубей в высоте. Знатоки старины сказывают, отсюда, из-за баттльмента Серебряного Дворца, легендарная королева Уледа провожала мужа на долгую войну. Отсюда же уличенную в неверности королеву скинули вниз, чего понятно никто не помнил из лучших побуждений.

Вокруг дворца разбит парк, назначение которому, оградить Серебряный Двор от посторонних и праздных глаз. В посадках елей и пихт отсыпаны гравийные тропки, в их схождении установлены беседки. Парк неухожен и запущен. В давно высохшем прудике полно старых иголок. В дальнем краю торчат острые крыши конюшни, псарни и казармы. Парк обнесен крепким кованым забором, расчлененным кирпичными столбами с химерами на макушках. Для декорирования ограды высажен хмель и плющ. В светлой тоске осени листья на них желты и янтарны.

До прошедшей приснопамятной весны дворец пустовал лет сорок, но по велению короля передан в пользование дочери. Поговаривали в отместку за упрямство. Но Моффету ли пенять на родную кровь. Сам-то каков?

Колин обошел наружный периметр здания, а затем внутренний. Он не торопился и не очень прятался. Любителей выглядывать гуляющих по ночным крышам, один на тысячу. Во дворце народу в пределах трех сотен. Статистика в его пользу.

Ночь налилась фиолетовой спелостью, богато изукрасилась созвездиями. Месяц-лодочка, неутомимый путешественник, легко преодолевал пену облаков, держа курс на другой край небосклона. А снизу, из темной болотины города за ним следили и подмечали сотни и сотни желтых и хитрющих глаз-огней. Красиво. Особенно болотина.

Несомненно, праздношатание способно породить лирическую хандру, но не ради щемящей грусти, рискуя свернуть шею, поднимаются на крышу. Обход позволил Колину лучше ориентироваться и более-менее представлять расположение комнат и помещений на тех этажах, куда ход надолго воспрещен. Ему удалось отыскать и покои Латгарда, и балкон Сатеник. Для начала просто отлично!

Спустившись с крыши на шаткие перила (и тут поруха!), уселся, опершись на стену и подобрав ноги. Безмолвный и недвижимый, подобный хищнику, стерегущим в ночи добычу, он слушал голоса в комнатах гранды и одновременно наблюдал за канцлером, сочетая полезное с… очень полезным.

— И как мне к тебе все-таки обращаться? Саин Кэйталин? — в голосе Сатеник смесь восхищения и иронии.

Колин припомнил девушку, удостоенную столь поздней аудиенции. Похожа на прикормленную рысь. В меру коготков, в меру игривости, в меру пушистости.

— Нет, эсм. Достаточно имени.

— Но по имени я зову только близких мне людей.

«Сейчас купится,» — взялся Колин комментировать разговор. Послушать его важно, но не менее значимо происходящее у Латгарда. Жаль нельзя к нему спуститься. Балкона нет, а на тонком молдинге и ближайших сандриках[43] окон расселись сонные голуби. Не плохой способ обезопасить себя от нежелательных или неожиданных вторжений.

— Не смею мечтать войти в их круг, — скромничает рыцарь в котте.

«Теперь поманят. Обычная практика.»

— Ничего не возможного, — звучит как обещание. — Я хотела бы услышать твою историю.

«Сразу не соглашайся.» — это уже совет девушке.

— В ней нет ничего примечательного.

— Назовешь подобно тебе удостоенных рыцарского посвящения?

«Поднимай цену!»

— Не могу припомнить, эсм.

— А я могу! Саин Кэйталин аф Илльз.

«Теперь можно,» — мысленно командует Колин. Он уверен, девушка поступит соответствующе.

— Так сложились обстоятельства.

«Сложились обстоятельства…»

В памяти легко всплывает… Не лицо. Движения рук, тела, пластика. Танцы — может быть, но для бойца — плохо. Откровенно плохо.

«…или их сложили?» — сомневается Колин в боевых достоинствах эсм и рыцаря.

— Подробности обстоятельств! — требует Сатеник, искренне заинтересованная в рассказе.

«Сдавайся.»

Кажется, он расслышал вздох. Ну-ну…

— Тот злополучный день не задался с самого утра…

«Вот кого стоило послушать за ужином. Эпос, а не история.»

… Латгард на минуту застыл над столом, определяя востребованость вещей. Шахматная доска с неоконченной партией. Письменный прибор: чернильница, песочница, два пучка перьев абсолютно одинаковых, но для чего-то разделенных. Книга, а под ней чистые листы. На книге, вожделенные свитки с записями…

— Я провинилась и меня не взяли на ярмарку в Кеббе. У нас ярмарка каждую неделю, — сорит подробностями рассказчица.

…Канцлер провел ладонями по синему бархату столешницы, смахивая прочь крошки и соринки, не порвать при письме бумагу…

— …Нападавших было немного. Человек тридцать. Через Одюнский лес легко не пройти.

«А где шатался лесничий? Проворонил вражеский отряд. Тоже на ярмарку подался? А нападавшие? Надо обладать отчаянной наглостью, захватывать замок с тремя десятками воинов. Или не рассчитывали встретить серьезного сопротивления. Или верили, сопротивляться им вовсе не станут.»

— … Они заранее заготовили лестницы…

«И тащились с ними через кущи и заросли? Или в лесу они за своих? Или в замке стены в полтора роста?»

— …Когда ударил колокол, я молилась.

«На рыбалку не пробовала сходить?» — иронизировать Колина побуждало возрастающее недоверие к рассказу девушки. — «Впечатлений меньше, но безопасно и тихо.»

— И ты повела воинов?

— Что вы, эсм! Когда мне сообщили причину тревоги, бой на стене уже шел. Луциф, наш виффлер, сражался с неприятелем и получил рану в грудь и шею.

«Это она о сержанте или мечнике с альшписом?» Было бы забавно, отбудь на ярмарку и командующий замковой охраной.

— Ты боялись?

«К чему такие подробности? Почему не расспросить о самом бое? Кто где стоял? Что делал?»

— Очень. Крик, грохот железа, раненные, убитые…, — голос рассказчицы и в малой мере не передавал накала пережитых событий.

«Или эпос не задался, или особа не впечатлительная. Возможно и не участница того о чем рассказывает.»

— …Я никогда не видела столько крови… И столько мертвых.

…Канцлер позабавил. Наперво переставил фигуру на доске. Оценил последствия хода. Посчитал его очень хорошим, возбужденно потер руки. Изогнулся и наклонил голову, думать за противника…

— Почему цеп?

«Прекрасная осведомленность. Кому спасибо? Латгарду?»

— Эсм, работать с мечом тяжело. У меня не очень получалось. Цеп много проще.

«Смелое утверждение.»

— Он же тяжелый!

— Мой, нет. Его специально изготовили. Он легче обычного и не так велик.

— Сделали для тебя?

— Эсм, Шлюсс далек от столицы. А Боши даже по меркам пфальца глухомань. У нас не много развлечений.

«Хороша забава — цепом махать! А случись война в королевском войске нехватка бойцов. Куда вербовщики смотрят?»

— Но умение пригодилось, — одобрено странное для девицы увлечение.

— Стоило ли подниматься на стену и путаться под ногами? Шуму и визгу хватало и без меня.

«Справедливо отмечено,» — вынужден похвалить Колин скромность рассказчицы.

— Что дальше?

— Они не ожидали меня.

«А кого? Себастьяна Пустынника?» — потешался унгриец. — «Или забыла расчесаться и произвела фурор Гаргоны?»

— …Их предводитель. Он был не очень ловок.

«И побоку как минимум десять лет муштры. Позорище!»

Думая над ходом Латгард обкусал перо. Играть с самим собой занятие занимательное, но не настолько, отрешиться от окружающего. Но похоже канцлер выпал из реальности, поглощенный поиском ответного хода.

— Он погиб?

— Поверьте, я не желала этого, эсм. Я испугалась…

«А кто-то желал.»

— И прикончила…

«Какое замечательно „р“! Прррррррикончила!»

— …главаря. И тебя возвели в рыцарское достоинство?

— Это все саин Лофер.

«И в столицу! В качестве поощрения или наказания? Или девица с подобной репутацией кому-то понадобилась при Серебряном Дворе. Если да, то кто-то очень дальновидный, без особых хлопот пристроил доверенное лицо в свиту гранды. Для чего? Один человек и уже столько вопросов. Почему один? А если покопаться? Риммон аф Мойн, к примеру.»

— Я думаю, мне пригодится рыцарь. Дозволяю носить малое оружие и хочу видеть за утренней трапезой.

— Это великая честь для меня, эсм.

Честь подкрепили великой милостью лобызанием длани сюзерена.

«А мне достанутся обвислые старушечьи груди камер-юнгфер. Не ахти. Ни в виде вечернего перекуса, ни в качестве ночного десерта, ни тем более полноценного завтрака.»

За письмо Латгард уселся, сделав по два хода за каждую из сторон игры. Вначале писал в разрыв. Слово. Заминка. Слово. Пауза. Потом разошелся, чернила не успевали просыхать. Полчаса чистого удовольствия и творчества.

Закончив, канцлер пробежался с правкой, листы рассортировал и свернул в тугую трубку. Покопался под столешницей, приводя в действие скрытый механизм. Отодвинул, и опустил бумаги в потайное отделение. Восстановив порядок, потянулся, подвигал руками, размять затекшую спину и шею. Затем сделал еще один ход на доске. И еще.

«Пожалуй, на сегодня достаточно», — определил для себя Колин. Его поторопил мелкий дождик, прогоняя с крыши.

Унгриец не стал спускаться по стене. Кто же ищет легких путей? И зачем? Во дворце не мало любопытных закутков, о которых не плохо бы иметь более полное представление. Или же определить таковые на ближайшее будущее.

По лестнице сошел на этаж. Никого. Подергал ручки дверей. Большинство не заперто. Обход скаров, тащившихся по коридору нога за ногу, переждал в молельной, с удовольствием разглядывая картины и фрески. Молящиеся и умоляющие, скорбящие и скорбные, благопристойные и благообразные лики с укором смотрели на незваного пришельца. Впрочем они и друг к друг так. Веры, как и денег, много не бывает.

Колин поддел пальцем несколько страниц Святого Писания. Хилого света чадящих лампадок достаточно увидеть отметку строки острым ноготком.

«… и грешный и праведный едино войдут в царствие ЕГО, но те кто укрепятся в числе первых…»

«Интересно, чья?» — прикинул унгриец. Владелец не мог быть мужчиной, покои гранды. Но и не пользовался цветочной водой, книга не пахла. Самый верный кандидат фрей Арлем.

В оружейной много бестолкового блеска и парадности. В рукодельной несколько незаконченных вышивок. Работы начинали и бросали. Судя по корявым стежкам, не вдохновение иссякало, а нерадивой мастерице не хватило элементарного терпения.

Третий этаж Колин прошел без игр в прятки. Охране заказано беспокоить своим присутствием нежный слух эсм Сатеник. Наблюдений не много. Узнал, где гранда хранит наряды. Не столько полезно, сколько приватно.

Пережидая смену постов, проскользнул на второй этаж. Из вазона с цветами воняло мочой. Кто-то использовал его вместо ночного горшка. Хлопали двери. Служанки таскали воду в кувшинах, закуски на разносах, стопки белья и простыней. Без устали дренькали колокольчики. В поздний час женская половина продолжала прибывать в неспокойствии и оживлении.

Возле не закрытой плотно двери, послушал обрывок разговор.

— Когда наша красотка примет постриг?

— Никогда. Единственная наследница Ноксов. Король не даст Арлем разрешения. Он обещал её отцу позаботится о ней.

— Она останется в столице?

— В Анхальт точно не поедет.

— Но если не в монашки, то тогда замуж.

— Этим Моффет и занят. И не столько он, сколько Холгер. Сам понимаешь Ноксы! Это почти весь Крайд и его серебро… Не много, но…

У другой двери прихватил с оставленного разноса куриную ногу и пирог с грибами. Хлебнул из горлышка запить кусок. Обитателям совсем не до позднего ужина. Сквозь толщу стен и драпировку доносятся звуки апогея соития.

Спускаясь на первый этаж, не таился. Страже поставлена задача «не пущать», а «выпущать» дозволено свободно. До того как скар обернулся на звук шагов, Колин успел густо сплюнуть на колено, расстегнул пуговицы пурпуэна и распустить ремень. Пред суровым ликом стража, все наоборот, наскоро приводил себя в порядок.

— Чего у вас так темно? — выговорил Колин, запнувшись на ровном месте.

— Чтобы не узнали. Потом, — со значением пошутил скар, очевидно привыкший к припозднившимся посетителям.

Колин остановился, справиться с ремнем, сунул руку в кошель и подал грош.

В благодарность за подношение скар — глазастый оказался, присоветовал.

— Молоки со штанов подбери.

Через три минуты, без происшествий, Колин попал к себе в комнату. Охранная щепка доверия не оправдала.

4. День св. Фомы (18 сентября)

«…Не можешь надежно укрыться — не прячься вовсе.»

Утро выдалось суматошным. В коридоре бегали, кричали, стучали в двери.

— Саин Колин! Вы опаздываете к отъезду, — звал слуга-журавль, в нетерпении дергая ручку. Задвижка стоически брякала, не подаваясь насилию.

«Принесла нелегкая, в такую рань,» — ворчал лазатель по крышам, до хруста потягиваясь спросонья.

На стук не отзывался. Решил не торопиться. Известное правило, кто слишком быстро собирается, не слишком скоро отправляется в путь.

— Саин Колин! — срывая голос долбился слуга. — Саин Колин!

Не отстанет. И открывать все равно придется.

— Воды принес? — гаркнул унгриец. Из всякого положения надо выходить с пользой для себя.

— Воды? — притихли за дверью.

— Воды. Умыться. Или мне с опухшей рожей предстать пред сиятельной Сатеник?

— А… Э…

— Ты что там? Азбуку учишь?

— Я мигом!

— Как принесешь, тогда и впущу.

При свете нарождающегося дня комната растеряла вечернее очарование аскетизма. Исчезла таинственность, мистическая загадочность, ореол духовного подвижничества, жертвование мирскими излишествами в пользу плотских ограничений. Халупа, а не комната. Кроме беленых стен ничего в заслугу не поставить. Ну и окно, само собой.

На очередной, уже выдержанный стук, Колин открыл.

— Все давно в сборе, — укорили жильца за неоправданное промедление.

— А гранда?

«Надо же выискался… эсм гранду ему подавай,» — недружелюбна мина на длинном лице.

— Вот видишь, у меня еще прорва времени.

Слуга терпеливо сливал воду, Колин умывался. Полотенец не принесен, пришлось доставать чистую рубаху и вытираться ей.

— Теперь завтрак, — потребовал унгриец с истинно унгрийской наглостью. И никакие магические пасы и ужимки слуги не могли его разжалобить.

— Дак вечеряли! — возмутился наглым притязаниям длинномордый.

— Неси! Только не объедков и не из помойного ведра.

«Вовремя предупредил,» — повеселился Колин покрасневшим ушам «журавля».

Ему досталась каша. Овсяная. На воде. С ложкой меда подсластить безвкусие и украсить непрезентабельную размазню. В кружке пузырился какой-то забродивший отвар. Возможно ягодное вино. Очень подозрительного вида и запаха.

Протянув время, и доведя слугу до сердечных спазм, Колин не опоздал. На десять минут предвосхитил выход эсм Сатеник и немногочисленного сопровождения. За редким исключением те же, вчерашние лица.

На дворе вовсю сияло обманчивое осеннее солнце. Порывистый ветерок загонял холод под плащи, в рукава, за воротники, от чего зябко и неуютно. Табор новиков эскортировали на конюшню, где Колина облагодетельствовали временным пользованием старой клячи, и столь же старым седлом, вытертом до белесости.

— Вы уж, саин, не сильно её торопите, — попросил конюх, с заботой поглаживая смирную кобылку.

— Боишься, запалю? — рад со всеми поделиться хорошим настроением унгриец. А что? Выспался, поел.

Помощники конюха отворачиваясь захихикали.

— Не сдохла бы, — проворчал смотритель рысаков. Был он человек к веселью не склонный и шуток не воспринимал, ни трезвым, ни во хмелю.

Будь выбор, Колин пожалел бы древнее животное. Но тогда пришлось бы плестись пешком по осенней грязи и океанским лужам. Сапоги жальче. Собственные и единственные.

Тронулись в путь в районе двенадцати часов, что никак нельзя отнести к утру. Даже позднему. Для представительности и порядка, лихие скары равномерно рассредоточены по всей колонне. Охрана откровенно потешалась, таких чучел, как новики поискать днем с огнем. Кроме скар, в качестве толмачей, ехали младшие клирики, разодетые по случаю в темно-вишневые цвета, но не удостоенные перьев на шляпы.

Карлайр отличался от городков, где Колин побывал проездом. Дома выше и совсем нет деревянных. Серый камень в кладке зазеленен мхом. Чуть шире улицы. Два воза разъедутся обдирая стены. Народу побольше и поживей. Все спешат, несут поклажи, толкают тележки, правят возами. Поодиночке, цепочкой, группками. Что роднило с глухоманью? В столице нисколько не чище. Под копытами лошадей хлюпает вонючая жижа, растворившая островки конского и человеческого дерьма. Из подворотен несет всеми ароматами человеческого быта. От горелого и жженого, до тухлого и насранного.

С центральных проездов, тех, что в два воза шире, вправо и влево, утекали меньшие и совсем уж кривые улочки или не улочки вовсе, а лазы в людские норы. Повсеместно, верхние этажи срастались балконами и эркерами, создавая своеобразные туннели. В них мрачно, грязно и смрадно. И так до какой-либо площади. Глотнуть свежего воздуха, порадовать глаз градостроительными причудами.

— Храм Святого Голиария, — пояснил клирик окружению. — Возведен в честь Голиария Мхеского принявшего мученическую смерть от язычников Оша. На центральном витраже все подробности экзекуции. Святой, огонь и дикари. Голиарий упитан, огонь жарок, дикари вооружены и дурны ликами.

В голове выездной процессии некоторое оживление. Встречные оборванцы низко кланяются гранде, выкрикивают благопожелания и благодарения. Эсм Сатеник щедро сыплет полугроши под ноги лошади. Нищие выхватывают деньги из-под копыт, не страшась быть затоптанными или получить увечье.

Улица Старого Короля ничем не примечательна. Вороны долбят труп кошки. Над холмиком мусора трудятся крысы. Ветром дергает покосившийся забор, за которым повизгивает свинья. О безвестном короле напоминает постамент. Площадь что некогда носила грозное имя забытого потомками самодержца, застроена хибарами, но постамент остался. Часть расковыряли, присвоив кирпич для собственных нужд.

Уклон вправо, на Объездчиков. Название в честь ночных патрулей городских кварталов. Насаждая закон лихоимцы не гнушались обирать пьянь и шлюх, третировать мастеровых и лоточников.

На Волосатых Лядвах некогда жили наемники из Хесса. Нет Хесса, нет разудалых усачей наемников, носивших короткие тартаны, не мелькают в толпе волосатые ляжки. Но название закрепилось.

Площадь Гильдий. Здесь ежегодно проводят шутовской турнир. Каждый охочий является с деревянным мечом или копьем, обвязанный толстыми подушками. Сгоревший дотла шинок, память о веселом времени лета.

Улица Блох достаточно просторна. Прозвание получила от многочисленных лавок, лавочек и лавчонок, торгующих всем, что можно сбыть за деньги. Суесловили и блохами тоже. На процессию не очень отреагировали — не покупатели. По левую руку почти подряд, оружейные мастерские. Колин запомнил место. Он старался хорошенько запоминать увиденное.

…Скобяная лавка. В два окна, в два этажа. На втором слуховое окно… Темный проулок. У крайнего дома «поплыл» угол… Сточная канава местами взята в кольцо каменной трубы. Нищие ковыряются в отходах… Мясник. Новые ворота. Сарай. Крыша черепичная и высокая… Булочник. Дровяник с запасами колотых поленьев, погребок с тяжелым замком… Торговец сукном. Повозкам тесно на хозяйском подворье. Под повозками бедует возчики, хлебая из общего котла… Цирюльник. На гербе кроме ножниц и гребня, кости. Практикует хирургию. Вскрывает фурункулы, санирует и зашивает раны, накладывает шины на сломанные конечности, вправляет вывихи. Без работы не сидит… Торговец роскошью, он же мерсер. В качестве приманки вывешена не красочная вывеска, а дорогой фриульский ковер. На низком поставце посуда. За богатством приглядывает рослый детина, огромный как скала и столь же неуклюжий.

Колину более интересны оружейные лавки. К перекрестку с Зеленщиками уже есть на что положить глаз.

— Вряд ли тебе по карману в них соваться, — остудил скар любопытство унгрийца.

— Запогляд денег берет? — зацепился Колин за разговор. Сам не лез, но коль начали… Может что полезное вызнает.

— Как сказать, — поддержал второй. Очевидно, обеим стражам молчать в тягость, а меж собой давно наговорились.

— Берут и запогляд, — с видом знатока заверил клирик. Этому молчать не положено.

— У них даже гильдийского знака не имеется, — заметил Улф и указал на вывеску. Правый верхний угол пуст.

— Хороший оружейник сам по себе, — пояснил клирик. — Потому и знака нет.

— Вместо гильдийского знака, вделывают в рукоять треугольник в круге своего именем, — толкует Риммон не сведущему в столичных тонкостях, соседу.

Бойко, с отзвоном, стучат о наковальню молотки. На удивление кузня на Блохах одна. В смысле ширпотреба. Ножи, топоры, пилы, навесы, петли, лопаты и прочая мелочевка, от гвоздя до замка.

Кондитеры расстарались и вынесли гранде корзинку с пирожными. В окружении Сатеник пищат от восторга, разбирая гостинец. Большинству достался лишь слабый аромат корицы и пережженного сахара.

Унгриец выделил в кавалькаде серого мула и всадницу. Девочка сидела вытянув шею. На разобиженном личике отчаяние. У мула едва ли его меньше. Ему тяжко нести девочку и баронский вымпел. Девочке не досталось угощения. Увидел и гранду, сквозь окружение преданных и услужливых.

«Отличная задница в седле держаться,» — отметил Колин посадку наездницы. Хорошее в человеке достойно всяческого восхищения.

Площадь Святого Эгигара приветствовала плеском фонтанных струй и сотней вспорхнувших птиц.

Скар истово осенился святым троеперстием. Святой покровительствовал воинам. Его молодой приятель поморщился и отвернулся.

— Зря ты так, Вигг, — укорил виффер[44].

— Ты Ллей, скажи это тем, кто на Тоджском Всполье остался.

Скар осуждающе покачал головой.

— Все одно зря.

Хлебная она Хлебная и есть. Епархия настроила печей, где желающие, за плату, пекли хлеб для своих семейств.

Рыбная. Торгуют рыбой с лотков, корзин и тачек Мелочью на вес или плетушками. Покрупней по счету, а крупную пядями. А как еще продавать, еже ли белуга в две сажени длинны и толщиной с бревно?

Королевские Прачки. Сисястые, горластые, с подобранными рукавами и подоткнутыми юбками, бойкие бабенки кипятили и парили тайны чужих простыней.

Повернули к набережной. Хлопали, сникая паруса шнек, плехали весла галер и лодок, стукались бортики вертлявых яликов. Вдоль канала, как в трубу, дул пронизывающий ветер с моросью. Ехать тесно. Пространство забито и завалено тюками, ящиками и мешками. Работяги галдят не меньше чаек. Грузят, таская с берега на борт. Выгружают, суетясь по сходням.

Будничность развеяли сорок отменно вооруженных всадников, сопровождавших крытую повозку. Транспорт тяжело скрипел и стучал стальными ободьями по мостовой. Плотный строй таранил зевак. Умные шарахались прочь без напоминаний.

— Эсм! — предупредительно гаркнул едущий первым копейщик с баннеролью. За стальной личиной не видно лица, но его хорошо знают.

Любопытная встреча. Кто кого? Младшая династическая корона или малая корона солера?

Гранда и не думала оспаривать преимущество проезда первой. Всадников пропустили проехать.

По набережной продвинулись к мосту. Горгульи караулили въезд с этого берега, драконы с того.

— Мост Святок, — объявил клирик.

— Причем тут чудовища? — спросил Улф, пораженный мастерством. Монстры как живые.

— Святки есть пережиток язычества. Помрете, будут испытывать, истинно веровали или колядовали на Солнцеворот.

— Чего испытывать-то? — не понял новик.

— Веру, саин. Веру.

Слева выступал величественный собор Пяти Архангелов. Пузырь купола главного нефа, сверкал сусальной позолотой и белизной мрамора. За собором — Старый Королевский дворец. Удивительно ажурное и воздушное здание. С лепниной, арабесками, тонкими колоннами и прочими легкомысленными и ненужными украшательствами.

— Прежний король здесь жил. Нынешний повыше перебрался, — пояснил Ллей, опередив замешкавшегося клирика.

Факт любопытный, но мало кому интересный. Что в старое жилище, что в новое, ход новикам закрыт.

— Сразу бы сюда и ехали, — недоволен Улф. — А то кружим, что грачи над пахотой.

При любом упоминании короля или королевского, у парня начиналось ерзанье и зуд. Желтуху[45] тот ему вылечил, что ли?

Площадь Весов. Монструозное сооружение предназначено пугать, но не восхищать.

— Вот на таких и взвесят наши грешные души, — смирен и скорбен клирик предопределенности судеб. — В правой добрые дела, в левой худые. По перевесу и ответ держать.

— И прямиком в ад, — посмеивается Вигг немало не беспокоясь о небесных карах.

— Таково человеческое бытие. Родиться, умереть и быть судимым за деяния, — наставляют новиков.

— И долго нас будут таскать? — вопрос от Риммона, но выразил он чаяния всех.

— Сколько потребно, — заверил клирик с опечаливающей уверенностью.

— Весь день пропал, — недоволен молодой скар. В родном городе для него диковинок нет. — Маятно.

— Тебе лучше в Сороку махнуть. Или в Веретено, — выговаривал виффер молодому повесе. — Вот уж где весело. И пьется и естся. И бляди хоровод водят, и честные давалки. А лучше сразу в мыльни. Там этого добра на выбор. В первозданной красе.

— От горбатой до прямой, — не прочь проследовать в указанные места Вигг.

— Давно к лекарю бегать перестал? — напомнил ему Ллей.

— На то и лекарь, к нему ходить, — не особенно унывал молодой скар.

Дружеская перепалка заинтересовала новиков больше, чем красоты Старого Королевского дворца.

Собачиться скары закончили у «Мечей и Свиристелки». С крыльца охрану приветствовали знакомцы и сослуживцы, разной степени шатания и качания.

— Где еще можно выловить этих обормотов, — помахал в ответ Ллей.

— Сам говорил, настоящий мечник умрет либо в бою, либо в кабаке. Раз войны нет…

— Тьфу на тебя, Вигг. Накаркай, — погрозил Ллей товарищу.

— … вот они и гибнут.

«Как до виффера дослужился?» — подметил Колин неумеренную суеверность командира скар.

Крак или Трезубец своеобразное строение. Толстенные стены, сомкнутые в колодец, одновременно являлись и донжоном и крепостной куртиной, над которой торчали три песочницы[46]. Въезд внутрь зарешечен. Во дворе полно мечников. На стенах предостаточно стрелков.

— Воронье, — ворчит Ллей недружелюбно.

— Замок построен три века назад, — завелся клирик. — Первый владелец барон Карро…

…труха истории посыпалась без передышки.

— А мечники ничего, — высмотрел Раммон учебный поединок. Один держал оборону против двоих. Потел, но справлялся.

Бравые обитатели Крока, блистали серебряной вышивкой по черной коже и отличным оружием.

— Виласы, — сообщил Вигг, извечный оппонент Ллея.

— Что за виласы?

— Сверкающие, — тут как тут клирик. — В старину, воины, поклявшиеся в вечной преданности сюзерену. Другому служить не станут и своего не предадут.

— В самом деле? — подивился Колин наивности утверждения.

— Прецедента не было.

— А как же Яусс? — подловил Вигг клирика на лжи.

— А что Яусс? — пожелал подробностей Улф.

Подозрительная немота одолела и клирика и скар.

На вывеске четыре подковы. В каждую заключена карточная масть: чаши, мечи, монеты и розы.

— Для вас парни лучше в такие места не попадать, — предупредил Ллей.

— Азартные игры регулируются законам, — загундел клирик, помидорно краснея от усердия донести смысл им сказанного. — Нельзя проигрывать более пяти тысяч за раз или более годового дохода. Родовые земли и недвижимость к ставке не принимаются.

— Для начала их следует заложить. Нотарий ждет на втором этаже, — потешался Вигг над бумажным хорьком. — Как с пятью тысячами? — скар указал на заплатку на шоссах Улфа.

Новик смутился и потерял запал задавать вопросы.

Площадь Хехли. Бронзовый безглавый наездник вздыбил лошадь над поверженным противником.

— Герой! Еще при жизни барону воздвигли памятник за беспримерное деяние во славу короны, — с гордостью объяснил клирик.

— Это какое же? — желательны Риммону подробности.

— На своем жеребце Огненном, в одиночку, держал оборону моста против ста воинов Суэкса.

— Давно?

— Двести лет назад.

— А за то что хаживал к королеве, малость укоротили. И живого и бронзового, — подвел Вигг итог жизненного пути героя. — Его голову король держал в своей спальне.

— Королеве тоже перепало на память, — усмехнулся Колин.

— ???

— Жеребец-то — кобыла, — указал унгриец в подбрюшье бронзового скакуна.

— Ха-ха-ха! — загоготало окружение шутке. — Надо было барона спешить… И шоссы снять… А может не тому голову отрубили!.. Не ту!.. А я-то гадаю, чего Ллей своего Брыка продал… Ха-ха-ха!

Шутку унгрийца оценили и посчитали достойным выделить из остальных новиков.

— Где это парень тебя угораздило? — спросил виффер Колина. Ллею, как и его подчиненным надоело оглядывать знакомые окрестности. Что с ними стало со вчерашнего дня?

— Охота было на охоту, — подражая молодому скару ответил унгриец.

— Понятно не за вышиванием. Только на охоте такое заполучить постараться надо. И зверь не всякий подобную отметку поставит. Особенный. О двух ногах, о двух руках.

— Обезьян, что ли? — балагурит Вигг, хлопая Колина по плечу. Исповедуйся сыне!

— Он и есть, — признал тот виновника беды.

— Зевака словил? — подтянулся поближе послушать Риммон. Уважал он истории про бои и поединки.

— Муха мимо пролетела, — отыграл Колин раззяву.

— Оплошал выходит, — посмеялись парни. Не хочет говорить, не надо.

— Оплошал это когда милку рассупонил, а не встает. Тут подставился, — рассудил Ллей неудачу новика. — С мордой вон чего учудили.

— Золотое Подворье, — некстати оборвал веселье клирик. — Дом короля!

Сам дворец не особенно видно. Острые крыши и многочисленные башенки, россыпь круглых цветных витражей. Длинной волной бежит золотистая песочная дорожка. Крутым всплеском лестницы ударяется в портал входа. Над входом, влево и вправо, налеплено, настроено… Боже мой!

— Песок-то не с Моффета? — по свойски, запросто, подтрунивает Риммон.

Скары хмурятся. Шутка не прошла. Они служили королю и их клятва крепка. У гранды они временно. Пока не соберет двор и не отправится в Анхальт. Дальше пусть бароны голову ломают, честь королевской дочери блюдут.

Колин отметил ошибку. Король не та персона, упоминать всуе.

Повстречались и Чулочники. Пятеро конных задержались, пропустить выезд Серебряного Двора.

— Кусака Хьюб, — кивнул Вигг в сторону одного из кавалькады.

Именованного трудно не выделить и еще труднее забыть. Ударом пломмеи чулочнику смяло лицевые кости. Выжить выжил, но напоминал камбалу. Половина морды на сторону завалена. Сломанные челюсти неправильно срослись и зубы торчат наружу. Жиденькие усики скрывают срезанную верхнюю губу. Нос полное безобразие. Тяжело тянет воздух раздавленными ноздрями.

— И где его так? — шепчет Риммон. Любителя поединков и баталий передергивает от отвращения.

— Где? На Тоджском Всполье. Казна выкупать не хотела, надеялась помрет. Выжил.

— Лучше бы помер.

— Ему не скажи, — предупредил Вигг.

Уродство мешает подметить у чулочника живой и умный взгляд уверенного в себе человека, отвлекает увидеть — Кусака в первой линии. Люди шли за Хьюбом аф Ассамом.

«Вожак,» — определил Колин. Не лидер, не командир, не главарь, а вожак. Тот за кем стая. Тот, кто эту стаю поведет.

Хьюб нарочито безучастен к происходящему. Не та компания встретить знакомых. Испуганно-брезгливые гримасы женщин, скользкие бегучие взгляды мужчин, верный признак плохо скрываемой боязни. Не его, но уродство. Как боятся чумы, холеры или проказы.

«Да минует меня чаша сия!» — читалось у многих и многих.

«Минует,» — за показным безразличием чулочник прятал накопленную злость. На красивых и милых. На мужественных и гордых. Об которых спотыкался, на которых натыкался, с которыми сталкивался, на каждом шагу. Каждый день. Мир безобразно тесен. Безнадежно тесен. Не разойтись. По-доброму никак. Но с другой стороны, то, что делает тебя изгоем, принуждая убегать и гнет терпеть, послужит знаменем и заставит держать спину прямо, а голову выше. Легче переносить соседство испуганных и брезгливых. Не сравнивать, не сожалеть, не вспоминать.

Да минует меня…

Тоджское Всполье. Несутся лошади, и звенит сталь, воют пересохшие глотки. От пыли не продохнуть. Яркая вспышка и ты выдернут из обезумившего мира… Через окрошку хрящей носа и лицевых костей, отбитые легкие всасывали воздух и кровь, взрывались на вздохе натужным кашлем, выбросить багровые сгустки, не захлебнуться. Сердце надрывало вены кровотоком, обостряя боль. Унять её, утишить, облегчить, избавиться призываешь смерть. Последняя молитва к ней. В отчаянии и ненависти. На призыв, умиротворяющий холод, проникал сквозь кожу, крался за ребра…

Мерзкий привкус крови и тлена… Тогда и сейчас… Хьюб сжал в кулаки, разом занемевшие пальцы. Откликаясь на его мысли, занервничал конь. Храпнул, переступил копытами, замотал головой.

— Но-но, — успокоил Кусака жеребца. Пугаться фантомов минувшего, давно изжитая слабость.

Ровная. Некогда глубокий ров разграничивал Каменный Холм и Замостье. Теперь тут не худшая в городе мостовая и добротные зажиточные дома.

— В этом краю в основном старые фамилии обитают. Солеры. Кинриги, Гусмары, Туозы. Дальше, на спуске, вертюры.

— Что за вертюры? — не сиделось Улфу молча.

— Те, чья родословная уместится в две строки.

— Либо сам получил, либо папаша отличился, — просто и доходчиво пояснил Вигг.

Смесь стилей, гармония контрастов, мешанина причуд и единообразие богатства. Трехэтажные строения ровнялись с четырехэтажными, надставив высоты шпилями и острыми крышами. Огромные окна пялились на улицу — в иных въедешь на лошади не утруждаясь согнуться. И тут же окошки-пятнышки, куда не пролезет и ребенок. Массивные колонны поддерживали крыши с печными трубами вкупе с небом. Подражая им тоненькие свечки с канелюрами пыжились не уронить перегруженные антаблементы. Приземистые усадьбы отнимали до последнего акра у парков, а по соседству разбиты сады сравнимые с лесом, где за деревьями едва виднелась леденцовая черепица карамельных домишек. Дивная смесь всего со всем. Старое, простоявшее века и нацеленное еще века стоять. Новое, скороспелое и однодневное, подобное искре, вспыхнуть, ослепить и тут же отгореть. Безумство талантов и потуги посредственностей, приземленность бережливости и показное мотовство.

Остановка у каплицы[47] рядом, с собором Артемия Просветителя. Изумительной изящности здание охвачено, окольцовано строительными лесами. Убери их и неф взмоет в синие небеса. За стройкой присматривала лично гранда, строго спрашивая за сроки работ и качество исполнения. О чем клириками с гордостью доведено до новиков. Не обошлось без намеков раскошелиться на богоугодное дело. «Благо сделавши, благодать обрести.»

— Куда жертвовать, — Колин подбросил штивер и поочередно кивнул на монастырь алексианок и дом через дорогу от них. «Пряжка и брошь». Шлюхи высунулись из окон наблюдать примечательную процессию. Монашки выглядывали за ворота, поприветствовать гранду.

Слышавшие Колина, дружно грохнули, перекрыв повествование клирика о беспримерном просветительском подвиге.

— Что веселого сказано мэтром Шеленгом? — недовольна неуместным весельем Арлем. — Или смешны деяния человека, чей дух крепче невзгод?

Редко встретишь людей, которые таковы, какие есть. Недостатков не имеют или не приобрели, достоинства не выпячивают — незачем или нету. Они не уступят ни в малом, ни в большом. Будучи неправы, неправоты не признают и будут следовать ей до конца.

«Аки слепый, звонцам поводыря.»

Сатеник обошлась без слов. Впилась гневным взглядом в унгрийца. Ты?

Окружение благоразумно замолчало и расступилось, не загораживать и мешать обзору. Колин оказался в прямой видимости.

— Я спросил, куда пожертвовать? — простодушно признался он, показывая монету.

Рядом и за спиной захыкали. Клирик предупредительно кашлянул. Тихо!

Вмешалась Лисэль. Отдавать на расправу языкастого унгрийца не в её намерениях на ближайшее будущее.

— Алексианкам. Потому как они молятся за тех, кто вам, несомненно, более симпатичны.

— Не доверяю посредникам, — намекнул о предпочтениях Колин, но прозвучало вполне благовидно.

— А мне? Доверите? — не поленилась подъехать камер-юнгфер, спасать новика.

Колин выдержал озорной взгляд Лисэль. Монету отдал.

Привычная разного рода двусмысленностям и эпатажу, в чем и сама большая мастерица, камер-юнгфер едва сдержала игривое возмущение. Унгриец не пожертвовал. Заплатил! Нет, каков, а?!! Не виданное нахальство!

Заглянули в квартал огранщиков. Показная скромность и вовсе не показная безопасность. Стража конная и пешая, солидные ограды, будки смотрящих.

— Чего притащились? — шипит Вигг на затяжку времени. — За те деньги, что у большинства из нас, только посмотреть позволят.

— Сказывают к Эббику вход три штивера, — подключился к разговору Флёггэ. Специально приотстал. Здесь ему казалось веселей.

Если бы являлось правдой что длинна носа характеризует достоинство мужчины как любовника, в столице скару не нашлось бы равных. Не только лизнуть кончик собственного огромного клюва не затруднит, но и коснуться нижней губой. Однако столь выдающаяся и примечательная деталь облика, не вызывала у окружающих настроения шутить и подкалывать. Вероятно, отучил. Добрый не меч, но палаш он носил не на поясе, как большинство, а за левым плечом. Эфес выполнен в форме птицы. Издали покажется, на наплечнике сидит галчонок. На древнем эгле «флёггэ» галчонок и есть.

— Скажешь тоже! — аж привстал в седле Улф.

— Наш аппелс[48] на радостях невестке подарок хотел купить, — поведал Вигг. — Второго внука ему родила. Ему Эббик так сказал, за мелочь из ваших карманов могу только руку пожать.

Наверное, все было иначе. Огранщик не счел возможным продать свой товар за ту сумму, что предлагали.

Лучший столичный рынок, называли Утиным Сходом. С одной стороны он ограничен стенами монастыря Святого Луки. Святой и при жизни с торгашами васькался и после смерти они у него под боком пригрелись. В монастырь, за умеренную плату, охотно пускали заезжих купцов, предоставляя стол, кров и склады. С востока, с Замостья, рынок запирали разнообразные мастерские и торговый пассаж. С юга выходили три-четыре улочки, обегавшие собор Агафии Огневки. Под патронажем благочестивой матроны, пост мытарей, взимать мзду с торговли и кордегардия охраны. В углу зажат Дом Гильдий, а уж замыкали пространство рынка несколько церквей. Та, что с новенькой крышей, Святого Порра. С высоченной колокольней и огромными круглыми витражами — Святого Хара и невзрачный храмик Святого Преображения. Церковные границы размежеваны улочками до набережной и площади Триумфа.

У церквей не протолкнуться от нищих, убогих и калечных. Простоволосые, в рванье и рубищах, они ноют, канючат, трясут кружками, собирая скупые подаяния. Кланяются, не зная предела в самоуничижении. Многие падают в ноги и ползут за пожертвованием на коленях. Их не жаль. Колину во всяком случае. Нет в душе обжигающего сочувствия и сопереживания, нет щемящего милосердия помочь, ободрить, укрыть, поделиться малым, а то и последним. Ничего такого нет. Кроме брезгливости к грязным рукам, сальным патлам, чумазым лицам, согбенным серым фигурам.

Из притвора св. Хара выползает нечто толстобрюхое и степенное. Среди нищих взрывное оживление. Голодной стайкой кидаются за милостыней, толкаются и пихаются. Смотреть противно, но Колин смотрит. Внимательно смотрит, выделяя зазевавшегося старика. Зазевавшегося ли? В его движениях театральность, в его повадках неуловимое превосходство сценичных героев. У тех, кто носят картонный меч и картонный щит. Тех, кого любят два-три действия и презирают в антрактах и остальное время. Его тщеславие выше маковиц церквей, шире рыночной площади, громче праздничных колоколов. Но в действительности он никто. Он человек живущий прошлым, оно еще не умерло, не заляпалось, не растворилось в унылой беспросветности будней, не измельчало. Старик принуждал себя тянуть кружку через головы собратьев по ремеслу, но вся милостыня мимо.

— Обратите внимание на Святую Агафию, — клирик нашел нужным рассказать подробность. — На колокольню. Колокол в сто пудов весом! Милостивец. В лихую пору его голос предупреждает о беде и сзывает людей к всеобщей молитве. Последний раз два года назад. В Хлебный бунт.

— А не в лихую?

— Отбивают межень троекратным звоном.

— А на этой?

— На Святого Хара? Заутреню, обедню, прочие молитвы. Возвещают въезд в город короля, убытие войска. Ну и по праздникам. Колокол там меньший.

— И потому его зовут Болоболкой, — вставил Вигг.

— Верно-верно, — снизошел клирик до согласия.

— Первое правило — берегите кошели, — предупредил Ллей при въезде на рынок. — У кого они есть.

— Или в них ночует хотя бы грош, — дополнение от Вигга.

Торговали одеждой, торговали птицей, торговали живой рыбой, торговали заморскими тканями, торговали лошадьми, торговали скотом, торговали фруктами и овощами, своими и привозными. Отдельной искрой в пестрых рядах ратное железо. В проплешинах тесных рядов потешали публику жонглеры и акробаты, кривлялись мимы, бренчали и пели песни бродячие менестрели, собирая денежку, скупую и малую.

— Любезный, любезный, — надрывался торгаш — Последняя цена. Штивер! Штивер, что б я пропал. Дешевле не найдешь.

— Десять грошей! — перебивает конкурент, не уточняя анхальтских или карлайрских. — Девять! Давай за девять!

— Работу поглянь! Работу!

— С островов товар!

Покупатель растеряно крутит головой, сильней сжимая кошель, не поддаться экспрессивной осаде. Боится прогадать.

— В том краю восемь просят, — обманул (или спас) Колин растеряху и тот сорвался искать дешевле.

Скары посмеялись над легковером. Так по базару целый день мотаться можешь. Ноги собьешь, себя изведешь впустую, и не потратишься.

Девочка купила у лотошника булку, и тут же быстро жуя, сглотнула. Плохо булка не втрое больше, не насытилась.

«Янамари аф Аранко,» — вспомнил Колин землячку. Капитан их корабля жалел маленькую пассажирку.

Рынок это не только товары, деньги, продавцы и покупатели. Прежде всего эмоции. Они во всем. В разговоре, то спешном, то медленном, то громком, то тихом. В жестах понятных только обменивающимися ими. Во взглядах, пытливых и недоверчивых… Порой эмоции настолько осязаемы, что, кажется, читаешь их. Вон тот лысый жаден. Жаден до тряски рук и дрожи в коленях. Ему жалко штивер, жалко грош. Запроси у него за весь мир медяшку и той ему будет жалко. Рябой продавец — обманщик. Это в крови. Не обманет, не сможет есть, пить, спать. Почернеет и умрет. Вон та женщина в старомодном эннене дотошна. Ей все не так. Расспросами и приставаниями до белого каления доведет и святого.

Редкий случай не обнаружить в общей картине нечто выпадающее из общепринятого, выходящее за рамки привычного, инородное, отличное от прочих. Свойственное человеку и в то же время им же и неприемлемое. Так бывает, когда кто-то поступает против своей воли. Собирается поступить. Когда вся сущность кричит, брыкается и сопротивляется и лишь обстоятельства принуждают игнорировать протест.

Иголка в стоге сена… Галька на отмели… Букашка в людском муравейнике…

«Надо же!» — удивился Колин воришке, подступающему к крикливому попику. Святой отец спорил с продавцом птицы. Орал так, утки и гуси, испуганно топтались в клетушках.

Паренек пытался украсть чисто, без свидетелей. Надо обладать мастерством или наглостью не раздумывать долго. Чувство постороннего взгляда тренируют от колыбели, если не обретено с рождением. По объективной оценке Колина, воришка обречен. Очевидно же, пари с судьбой тот проиграл. Но только ли любопытство виной, следить за близкой развязкой? Не повод ли вмешаться в события? В пользу кого? Вора? Попа? Или поступить в собственных интересах? Или что-то еще, не до конца осознанное?

Унгриец незаметно переместил альбацету в левую ладонь. В мире, где заправляют правши, левша почти изгой. Но есть и свои преимущества.

Воришка в очередной раз упустил возможность и отступил в нерешительности. Отчаяние готово выжать из бедняги слезу.

«Надеюсь, не попадется», — пожелал Колин, соскочил с лошади и заорал во всю глотку.

— Вор! Держите его! Вор!

Сориентировался воришка быстро. Ловко увернулся от захвата и понесся сквозь толпу. Колин следовал за ним, обтекая встречных людей, что волна камень. Легкое касание. Легче легкого… Не осязаемо легко… И дальше… Догонять.

— Прочь! Прочь! Вора держите! Вон того! Держите! — кричал Колин, не стараясь настигнуть беглеца. Не пришло тому время. А преждевременность событий обычно несет непредсказуемые последствия. Зачем ему?

Драбы — базарная стража, услышав шум, нехотя трусила задними рядами параллельным курсом. Единственное что они поняли из криков, ловят вора. Ни убегающего, ни догоняющего не видели. Толстяк Горак попробовал встать на бочку осмотреться, но хозяин товара согнал. И бочку испортит и в товар грязь занесет. А в бочке малосольная селедка. Отлавливать ворье драбам удовольствия никакого. Лучше в стороне, где не толкаются, и горит жаровня. Тепло и спокойно. Но, увы, приходиться исполнять свои обязанности. Бейлиф за попустительство не пожалует.

Сколько занял бег по рынку? Пяти минут нету. Воришка вырвался на простор улицы, вильнул между встречными повозками. Через квартал — Улей, где легко затеряться в путанице бесконечных и бесчисленных улочек и переулков. Однако погоня до того не очень расторопная, прибавила ходу. Когда до спасительного перекрестка оставалось буквально десяток шагов, воришку хлопнули по плечу.

— А ну, стой!

Воришка попытался изменить направление и рвануть в другую сторону. Его зацепили за локоток, развернули и впечатали в стену подворотни.

— Ох! — выдохнул беглец, и раскрыл рот захватить в отбитые легкие больше воздуха. Получалось плохо. Легкие сипели и хрипели на вдохе. На глаза навернулись слезы.

— Отдай, — попросил Колин. В его голосе ни угрозы, ни злорадства.

— Что отдать? — выдавил воришка.

— Вот это? — унгриец показал кошель горластого попика.

— Я его не трогал! — в ужасе произнес незадачливый похититель.

— Тогда, я.

— А…, — воришка вытаращил глаза, соображая что от него хотят и чем это ему грозит?

Колин вынул из-за запазухи один кошель, второй! третий!!! Все увесистые, тугобрюхие, что икристый хариус.

— Ты не умеешь бегать, — укорил унгриец воришку. — Во всяком случае с пользой для себя.

Не таясь, пересыпал содержимое во множественные кармашки своего пояса. Наследие Эйгера пригодилось. Пустые зашвырнул подальше, через крышу.

— Это тебе, — протянул он тощенький кошель.

— Мне? — не поверил воришка и удержался не взять.

«Не жаден», — одобрил Колин осторожность, изучая неудачника. Сколько в нем тайн…

— Тебе. Без твоей помощи мне столько не заработать.

— Но я ничего не дел. л… — воришка резко оборвал последние слова, проглотив окончание.

— Иногда это лучшее на что способен человек. Ничего не делать. Как раз про тебя. Не твое. Поймают, отрубят руку или другое удумают…, — Колин не хорошо улыбнулся. Шрам и без того придавал лицу излишнюю хищность, а здесь унгриец словно оскалился. Только зубами не клацнул.

— Что удумают? — зарделся воришка, и поправил на груди шнуровку дублета.

— Откуда я знаю? — продолжал Колин, многозначительно ухмыляясь. Знаю-знаю! — Бери! Не стесняйся, — и всунул кошель в руку. — Встретимся с тобой через два дня, на набережной. И пожалуйста, одень лучше платье.

— Какое платье? — свекольно покраснел воришка.

— Ну, милая… мальчишки так не бегают. Да и задница тяжеловата.

— Ты о чем? — не признавался вор, линяя из красного в белое.

— Хочешь доказательств?

Топот стражи доносился все громче. Отчаянное мотание головой. Нет, нет и нет!

— Мне надо…

Колин положи руку на плечо. Воришка старался не смотреть на своего пленителя.

— Можно… можно я пойду… Я никому не скажу…, — голос от страха сел. Не плаксив, но глух и невнятен. — Я никогда больше не буду воровать…

— А чего тебе бояться?

— Мне лучше уйти. Они…

— Что они?

— Все равно скажут… Раз убегала… И еще чужая одежда… Мужская…

— Так мы договорились?

Девушке страшно, но она отрицательно мотает головой.

— И где же твоя благодарность?

— За что?

— Угадаешь? Нет? Кошель-то ворованный и он у тебя. И как быть?

От такой подставы глаза воришки распахнулись в ужасе.

— Отпустите… Пожалуйста… Саин… Умоляю… У меня…

— Мы договорились? — с нажимом повторил унгриец.

— Я… мне…, — всхлипнула пленница. Взгляд тонул в слезах.

Колин тяжело надавил на плечо, опуская воришку на колени. Девушка смотрела снизу вверх круглыми от ужаса глазами. Она боялась стражи, боялась пленителя, боялась зареветь… Она боялась всего на свете…

Заслонив собой пленницу, от набегавших драбов, Колин выгнулся назад и чуть запрокинул голову.

— Саин, вы не видели, тут не пробегали… Тьфу, ты! Паскудство какое. Баб им мало непотребство такое утворяют среди белого дня. Тьфу!

Не отпуская взгляд воришки, Колин бросил монету рыночной страже. Сдавлено прохрипел.

— Отвалите…

— Куда проклятый город катиться…, — драб деньгой не погнушался и, продолжая сыпать ругательствами, потопал дальше, уводя своих.

— Через два дня. У моста через канал. У драконов. Как отобьют полдень, — потребовал Колин за спасение.

Ресницы смахнули слезу. Она согласилась.

Не обманет, придет. Страх крепче всяких оков, лучше всяких стен и сильней любых преград удержит от неповиновения.

Колин подал девушке руку, опереться и подняться.

— И одень платье.

— Да, — еле слышен всхлип. — Я…

Её заверения не нужны. Её слова, её просьбы… он не выслушает ни единой. Она сделает, как сказано. Это все что ему требуется.

«А потом что?» — наблюдал Колин удаляющуюся девушку. Ни малейшего представления. Однако подозревал, не будь в ней надобности, не вычленил бы так легко из толпы. — «Подстелить?» — не худший вариант, но и не лучший. — «Деньги?» — Легко разжиться, и только?

Гадать можно долго, но будет ли прок, с долгих гаданий?

Вернувшись, Колин отдал священнику кошель.

— Да будет с тобой милость божья, — проквохтал тот. Монетизировать благословление не додумался.

«Жаль. Мог бы добавить сколько-нибудь серебра к ста шестидесяти монетам.» — не очень то и расстроился унгриец скопидомству.

Во дворце оказались лишь к ужину, получив высочайшее дозволение хозяйки Серебряного Двора.

— С завтрашнего дня вам разрешается бывать в городе, — объявили новикам прежде чем угостить выпечкой. К стряпне подавали слабое вино и паштеты. От пуза не наешься, но все-таки. Не обошлось без маленьких приятностей. Каждому, в дар от гранды, поднесли омоньерку, сумочку для милостыни. И здесь эсм Сатеник осталась верна себе. В омоньерке ни гроша не завалялось.

Людская суета осталась за порогом комнаты. До полной тишины далеко. Прислушаться, услышишь и шаги слуг, и чеканную поступь скар, звяканье и бряцанье их оружия. Но есть вещи более раздражающие. Воришка. Вот дался же он… она…

Колин встал перед окном, но глядел не сквозь стекло, а на собственное отражение в желтых разводьях света уличного фонаря. Сегодня их почему-то зажгли. Происшествие на рынке ни в какую не отпускало. Что в нем… в ней такого, чего он не распознал? Девчонка? Но мало ли их вокруг. Связующее звено ближайших событий? Вешка пройти их? Какие события? Использовать воришку повлиять на них? Как повлиять? И что это влияние даст лично ему? Куда заведет? Ни единой догадки. Ни единой ясной и внятной мысли. Через вариантность бытия не пробиться. Не ухватить нужной последовательности. Именно когда требуется пробиться и ухватить. Любой промах, зевок, любое недопонимание и его неблизкий путь окажется много длиннее. А значит, больше столкнется чужих судеб и больше прольется крови. Крови хватит и без этого.

«Тупик,» — объявил Колин бесперспективность гаданий. Головоломка не желала складываться. А на общедоступный метод «тыка» не было времени. Его совсем не оставалось.

Смахнул со стола тарелку с остатками утрешней каши, выбрал из осколков поострей. Пододвинул стол к окну, взобрался, сел на столешницу, поджал ноги. Из глиняной трубки вытряхнул единственную горошину. Наследство тринитария. Ангелова Пыль. К хорошему привыкаешь быстро, к дурному и привыкать не надо, само пристанет. Колин прогнал сомнения, горошину согнал под язык. Проверил карманы на месте ли угольные палочки. Чиркнул черепком по запястью. Слушая, как шлепает сургучовой густоты кровь, прикрыл глаза, выровнял дыхание. Задавил внутреннее волнение. В первый раз что ли?

Отстраняясь от метронома капель, усилием воли пресек вдох, не позволил сердцу начать разбег. Наоборот смирил его, низвел удары к слабому трепыханию. Издал горлом низкий и протяжный рык.

Сознание начало свое погружение в Великую Пустоту. Трудно и уверено, пропуская через себя холодящий поток. Колкий и болезненный. Он мешает, он препятствует, он напоминает о бренном. Но чем ниже звучит горловая нота, чем меньше остаток воздуха в легких, тем жестче контроль над плотью. Плоть труслива. Она предает саму себя, предает суть человека. Но что есть истинная суть человека? Его воля. То, что превозмог, через что переступил. Результат размышлений и приложения сил.

Грань бытия, за которой только темнота… Темнота как зеркало, а в нем… Аура человека похожа на перо птицы. В её завитках, в их сцеплении сокрыты годы, месяцы, дни, часы, минуты, мгновения прожитой и будущей жизни… Вот эта улитка-петелька, о чем она? А эта? А здесь смена оттенка! И узор плотней! Проследить его?

Очнулся Колин, стоя на кровати, перед стеной с нанесенным рисунком. Слишком близко охватить детали, увидеть изображение целиком. Обронил угольки. Стукнулись и закатились. Он устал. Выдохся. Дошел до предела возможного и заглянул за него.

— Завтра, — укладываясь на доски, машинально скинул сапоги. — Все завтра…

5. День св. Матфея (19 сентября)

«…Начиная дело, более думай не о конечной цели, думай о людях, что будут с тобой, против тебя и против врагов твоих…»

Дверь определенно намеривались вынести.

— Саин Колин?! Саин Колин?! — знакомый голос перемежевывал зов с крепкими ударами.

Дерево жалобно трещало, умоляя: «Смилуйся! Отзовись!»

— Завтрак? — спросил Колин, озадачено изучая изображение на стене. По белому, угольными линиями, в мельчайших черточках и деталях, портрет гранды. Не парадный, а домашний. Девушка только проснулась, из прически выбилась спиральная прядка и свисает вдоль виска и щеки. Брови немного нахмурены — пролегла складочка-морщинка. В уголках глаз детская разобиженность. Нижняя губа плаксиво выпячена. С левого плечика спала бретель туники. Под тканью остро проступают соски. Таковым бывает пробуждение любовницы, на которую потратил ночь без остатка. От которой не оторваться и не уйти.

Портрет получился излишне реалистичным. Но даже реалистичность, внимательность к мелочам не позволяла определить, что конкретно изображено в руке девушки? Тамбурин? Бубен? Наголовный обруч? Диадема?

«Херь, какая-то,» — недоволен Колин рисунком. Ту ли подсказку он получил, на какую рассчитывал.

— Простите саин, не расслышал вас?

— Завтрак принес?

— Нет, саин.

— Тогда чего тебя впускать? Доброго утра можешь пожелать и через порог.

— Эсм Сатеник просит присутствовать на утренней трапезе в её покоях, — истерил слуга, здорово приложившись плечом.

— Кого просит?

— Колина аф Поллака.

Унгриец еще в большей задумчивости глянул на рисунок. Странно как-то. Едва глаза продрал, а уже будьте любезны трапезовать.

— Что? Некому ложку подать? — тянул вставать художник. Как не худа постель, однако, прилежался и чувствовал себя вполне сносно и комфортно.

Из-за двери ему не ответили. Правда, греметь перестали, лишь дергали ручку, и не уходили.

— Саин Поллак, вас ждут, — слуга, желая добиться своего, перешел на официальный тон. По-всему время встречи неумолимо приближалось.

— Тащи воду, — ответил Колин, любуясь уже не очаровательным образом. Из дырявого шосса нахально торчал большой палец и светилась пятка. Обулся, не позориться перед слугой. — Надеюсь, разуваться не заставят.

Брякнула задвижка, впустить запыхавшегося слугу.

— Эсм Сатеник ожидает вас трапезовать, — торопил тот, ставя таз и обильно плеща из кувшина унгрийцу на руки.

Увидел рисунок и в удивлении открыл рот.

— Ну! — вернули журавля в сознание. Слуга выдал воды с горкой.

Колин тер лицо, ощущая под пальцами паутину грубых рубцов шрама.

— Не боится себе аппетит испортить?

Улучшения в отношениях с хозяйкой Серебряного Дворца, сомнительны. А вот огорчительное завершение карьеры вполне. Мужчины ведь огорчаются, но не обижаются. Капризам и милым женским взбалмошностям тем более.

Слуга остроумию унгрийца должное не воздал, но высоко оценил настенное творчество. Завороженный, не отрывался от портрета владетельницы.

Колин тоже ломал голову над рисунком. Он более ожидал увидеть воришку, уже в женской истинной ипостаси, но отчего-то проведение, водившее его рукой с угольной палочкой, предпочло изобразить гранду. Сменит опалу на милость? Чего вдруг? Или не вдруг? Не намек ли ему на вектор приложения наибольших усилий.

«Ничего не понятно,» — таков краткий результат размышлений унгрийца.

Скары предупреждены беспрепятственно пропустить. На переходе со второго на третий этаж, Колин нагнал исповедницу гранды. Фрей источала свежесть морозного утра. На левом локте девушка несла корзинку, правой рукой, просунутой в разрез сюркотта, изящно приподымала подол нижнего платья, не наступить. На шаге, дразнясь, нет-нет, высовывались мыски красных туфель.

— Я провожу, — вызвалась Арлем, тоном, не терпящим возражений.

Целеустремленные натуры редко прислушиваются к чужим словам, еще меньше к отказам. Она посчитала необходимым проводить, значит так и поступит. Царственный полуповорот головы, взмах ресниц и ни единого намека на неприязнь к несовершенному предмету. Из-за чего Колин ощутил некую двойственность. Как с белым. Белый это не цвет. Отсутствие цвета. С ним тоже самое. И предлагая проводить, фрей лишь соблюдала некие правила, согласно которым ему предназначалось ровно столько, сколько и любым прочим. Её милость и немилость к нему соразмерна с милостью и немилостью к другим. Не пылинкой больше. Но к чему навешивать ярлык порочности, если не выделить среди остальных?

— Могу я предложить вам опереться на мою руку?

— Нет, благодарю.

— Тогда позвольте вашу корзинку.

— Поблагодарю еще раз, но и откажусь вторично, — непреклонна Арлем и все столь же уравновешенна. Она умела возводить границы. Не нарушать их самой и не позволять нарушать другим.

«Прятаться или не пускать?» — так подумалось Колину. Он склонен был выбрать первое. Но ведь мог и не угадать.

— Отчего? — спросил он о причинах отказа. Любопытна версия фрей, в своей он не определился.

— Отчего, благодарю? Спасибо — отсылка к Всевышнему. Его щедрот еще надо удостоиться. А благодарность лично от меня.

— Я об отказе, — пояснил Колин, уже наметив нарушить пресловутые границы. Недосягаемо только небо. Смертные гораздо ближе. И ранимей. Но насколько он правомочен нарушать очерченный рубеж? Вторгаться, где не ждут?

«А может ждут, но еще не знают о том?» — звучит неуверенной отговоркой. Но трудно придумать мало-мальски внятное за оставшийся десяток шагов.

— Привычка управляться без посторонних, — озвучила Арлем неприятие посторонней помощи или ухаживаний.

— Отказом вы поставили меня в затруднительное положение, — пожаловался унгриец, только что не вздохнул.

— Сомневаюсь. Вас гложет ущемленная мужская самовлюбленность и только.

— Если бы! Естественное желание распоряжаться вашей омоньеркой.[49]

Границы оказались фикцией. Царственное чело омрачилось и, Колин получил целый ушат холоднющего отчуждения.

— Вам туда, — указали ему.

Его галантные раскланивания достались её спине.

Унгрийца встретили аромат все того же трудно переносимого розмарина, розовый бархат обивки стен, позолота и лак мебели. За овальным полем стола вольготно разместилось шестеро.

Безответный поклон гранде. Сатеник старательно не замечала Колина, отстраненно изучая дверь за его спиной.

«Идейка пригласить пришла явно не к ней,» — безошибочно определил унгриец. — «Если только не вспомнила меня выгнать. Показательно и с треском,» — хотел приплести волынки, но это уж слишком.

Ответно от Лисэль. Улыбка совратительницы и блеск глаз, шкодливый и плотоядный.

Аннет аф Гё. Кивнула-клюнула. Пришел и пришел. И ладно. Места полно.

Взаимообразно и мило с Кэйталин. Она еще не уверенна в своем положении. И не рискнет наживать врагов, не получив на то достаточно оснований или полномочий выказывать враждебность. Но как бы эсм рыцарь не примазывалась, окружающие относились к ней примерно так же, как к нему гранда.

Гасс аф Гаус смотрел (или всматривался) в окно с видом утомленного поэта. Темные круги под глазами не признак вдохновения бессонных ночей, но признак ненасытной любовницы, коей вдохновение досталось без остатка.

Иен аф Лоу деловито вылавливал цветочную мушку из чашки. Глядя на унылый цвет жидкости, хотелось попросить оставить утопленницу в покое. Вкуснее и выразительней вкус напитка. Но оценят ли столь казарменную шутку.

Колину указали, где его дожидаются изящная чашка с налитым чаем и плоская булочка. Конфетница отставлена далеко, а ковыряться в вазочке с вареньем отсутствовала ложечка.

«Пальцем что ли лезть?» — удивился он. Но очевидно, здесь и сейчас удивлений ждали от него.

— Поведайте нам вашу вчерашнюю историю, саин Поллак, — обратилась Аннет к унгрийцу. Не иначе об одолжении её попросила Лисэль. Охота началась и ему дают фору? Хорошие затравщики так и поступают. Раззадориться и поймать кураж.

— Какую?

— А вы успели влипнуть еще в несколько? — дразнит Лисэль.

Внизу остаются те, кто либо ничего не хочет, либо ничего не может, либо ничего не в состоянии предложить. Подняться вверх (всплыть!) требуется усилия и удача. Потому не важно, выкарабкаешься ли сам или притянут за шиворот. Камер-юнгфер один из необременительных способов закрепиться при Серебряном Дворе. Заиметь в качестве стартового капитала славу «рыцаря панти» Колина нисколько не смущало. Он без колебаний принял негласные условия навязанной ему игры. Быть непредсказуемым.

— Всего одну, — признался Колин и поведал о происшествии на Утином Сходе и погоне за вором, обокравшим священника.

Получилось бы много занятней, не пробуй он одновременно рассказывать и угадывать причины присутствия именно этих людей и отсутствия канцлера и альбиноса. В отношении Кэйталин легко угадывался предпринятый грандой демарш.

«Нужен кто-то, на кого она сможет положиться, кому довериться, — почти сочувствовал Колин, но тут же отметил. — „Удачно девицу к ней пристроили. И одну ли её?“

— Фрей Арлем была бы просто счастлива, отблагодарить тебя, — произнесла Лисэль, несколько разочаровано. Поллак не блеснул талантом занимательного рассказчиком.

— Она уже это сделала…, — оповестил Колин, наблюдая за грандой. Строгость хозяйки дворца удручала и забавляла.

„Предложит на посошок двинуть чайку? Или выдворит сразу, опростав свою чашку?“ Тоже ведь своеобразный демарш.

— … правда, за другое…

Эпатировать публику, посвящая в подробности предложения залезть фрей под подол, рискованно. Неизвестно, как воспримут. Разве что камер-юнгфер сочтет наглость привлекательной.

„Жаль, нет в запасе басни, за которую осчастливят рыцарскими регалиями,“ — готов завидовать Колин, но не завидует, потому как нечему завидовать. Щедрость Серебряного Двора не признание значимости или исключительности поступка, зачарованность отсутствием боязни и сомнений действовать. В этом все причины благосклонности к Кэйталин, контесс из Шлюсса.»

Оживилась Лисэль. Очнулась Аннет. Лоу отставил чашку. От Колина ждали подробности.

«Им то, что Арлем сделала?» — и промолчал.

— Досадно, упустил вора, — отвлекся от окна Гаус.

— Почему упустил? Как бы я тогда вернул деньги священнику?

— То есть ты его поймал?

— Вор не особенно хороший беглец… вернее беглянка.

— Беглянка?

Взгляд гранды пристальней остальных, в желании услышать более сказанного им.

— Я тоже очень удивился.

— Вздернутый носик и алые губки спасли преступницу от визита к бейлифу, — предположил Лоу дальнейшее развитее взаимоотношений ловчего и жертвы.

Тут следовало бы многозначительно и загадочно улыбаться. Колин воздержался. Улыбка может и вызывает симпатии, но только не его.

— Воровка пригрозила пожаловаться гранде, — выдал унгриец свой вариант событий. — Я подумал это какая-то новомодная игра.

Он посмотрел в сторону Кэйталин. Не на нее, а именно в сторону, где она сидела. Сатеник неосознанно повернула голову за его взглядом, проследить.

— Вас обвели вокруг пальца! — безапелляционен приговор безмерно довольного Лоу. Мушка спасена, настой допит, унгриец — глуп! — Следовало дождаться драбов и препоручить воровку им.

— Об этом я тоже думал. Но мог ли рисковать упоминанием имени эсм Сатеник в столь неблаговидной истории? Как придворный, я должен отстаивать интересы сюзерена, а уж потом ПРАВОСУДИЯ.

Напрасные старания, верноподданнические потуги не оценили и заметили ли вообще?

«С Кэйталин мне не тягаться,» — чуточку самоиронии взбодриться не повредит. — «Лицом не вышел.»

— По-вашему кому-то дозволено встать выше закона? — вытаращился Гаус.

«Ему бы не чая хватануть,» — посочувствовал Колин. Но ответ ожидаемо правилен.

— Я лишь обозначил его двурушничество. К примеру, никого не порют на площади не осудив за преступление. Однако отцы применяют розгу, не прибегая к услугам судейских.

— Сомневаюсь, что у меня есть близкие знакомые проводящие время за столь необычным развлечением, — вмешалась Сатеник. Усилия Колина возымели действие. С ним говорили.

— Тогда я найду её, — твердо пообещал унгриец. — И приведу к вам.

— Зачем? — не ожидала Сатеник подобного рвения от новика.

— Решить, как поступить с обманщицей. Ведь в следующий раз воровка может попасться кому-либо другому.

— Отыскать самозванку, надо хорошенько знать Карлайр, — последовал щедрый совет Лоу. Сегодня он превзошел самого себя. В щедрости.

— Уже начал.

— С монастыря алексианок? Или с Пряжки?

Ах, милая змея Лисэль! Мастерица колкостей и подначек. Просто мэтр изворотливости в достижении собственных целей.

— Не только. Кое-что еще. Пока гнался.

— Что можно узнать, догоняя вора? — не поверил Гаус. Как можно верить сопляку, обживавшему столицу третий день.

— Не многое, но все-таки… В Сахарной Голове кормят жареной курицей. У цирюльника на вывески нет костей, но он практикует хирургию. Альгамбра скорее бордель, чем постоялый двор, а девица что досталась монашку-камиллионцу переодетый мальчик. В Кожаном Ветре посетителей на порядок больше, чем в Шляпе и Коте, у галантерейщика в Белом Бархате хорошенькая жена…, — Колин перечислял достопримечательности улицы Каплунов, с таким видом, будто шагал по ней. Причем легкий наклон головы влево или вправо, означал уличную сторону.

— Ты должен быть благодарен воришке, — осталась довольна Лисэль.

«Тебя не стыдно отмыть и вывести в общество,» — позволила камер-юнгфер заглянуть в свои мысли унгрийцу.

— Конечно, — согласился Колин сразу со всем. — Иначе нечего прибавит к алексианкам и Пряжке.

Сатеник больше нравился чай, чем рассказ. Ввиду того, что не нравился сам рассказчик. Однако гранда сочла возможным выделить ему одну из своих дежурных улыбок. Вы милы. Она вовсе не отказалась от мысли убрать худородного провинциала из дворца. Но после сегодняшней встречи, отказ от принятия под корону должен выглядеть несколько иначе.

«Пусть ищет. Не найдет и ему несдобровать!» — Сатеник более, чем уверена в скором и полном фиаско унгрийца. Вера гранды питалась не проходящим желанием от него отделаться, а условия изгнания обозначились сами собой. — «Обещанию полно свидетелей. Не стоило бросаться пустыми словами.»

«Её портрет украшает стену в моей клетухе,» — ломал голову Колин над рисунком. — «И я не знаю почему.»

Наивный расчет унгрийца на скоротечность внезапно свалившегося счастья присутствовать на трапезе не оправдался. Он, скрипя зубами, признал, застрял надолго, впустую растрачивать драгоценное время. Даже дохленькая перспектива вхождения в круг близких друзей камер-юнгфер не выглядела соблазнительней возможности сбежать в город. Когда же начались слушания морализованных историй, впору было сказываться хворым.

По жребию, из вазы тянули свернутые квадратики записок, Лоу поведал о благочестивом монахе застигнутом бандитами у кладбища. Святой брат подвергся бы насилию и смерти, не вступись за него те, за чьи души он денно и нощно молился. Заступничество восставших покойников спасло благочестивого служителя веры. Беллетристом Лоу был никудышным, рассказывал поучительно и пресно. Не спасала даже приверженность к гипертрофированным подробностям. Но следует отдать должное, из пресной истории получалась мораль высшей пробы. Не убий, не укради и все такое, с «не», оградить от грехов.

— Как вам Озерная Дева? — поинтересовалась Лисэль о чае. Она не выпускала Колина из поля зрения ни на минуту. Так пристально, так в деталях, барышники изучают жеребцов, увидеть малейший изъян.

— Мята, — краткость компенсировалась смысловой наполненностью. Именно таких ответов от него ждут. Все будут хороши, кроме скучных. Скучных предостаточно и без него.

— И что? — неподдельно недоумение Гауса, выхлебавшего вторую чашку.

Большие деньги способны покрыть большие недостатки. Маршалк не исключение. Ему незачем выворачиваться из кожи, являя окружающим остроумие, умение поддерживать разговор на любые темы, блистать манерами и образованностью. Все это с лихвой заменяли деньги, коих пока у него предостаточно.

— Я не ложусь рано. Всегда найдется, кому себя посвятить.

«Что? Съела!» — глянула Лисэль на Аннет.

«Гм…» — проснулась камер-медхин.

Догадалась и Кэйталин, выразительно заблестев глазками. Ввернуть ответную остроту она воздержалась, еще не освоилась.

Остальные из присутствующих не в курсе о целебных свойствах заваренной травы успокаивать.

— А что вы поведаете, Поллак? — запросто обратилась Лисэль к опальному унгрийцу.

— Я не знаю столь мудрых историй, состязаться с саином Лоу.

— Расскажите, которую знаете, — попросила Сатеник на правах хозяйки стола. Это была вторая или третья фраза за всю нынешнюю встречу. Но истолковать её следовало — говори скорее и свободен.

Колина устраивало. Устроит ли история? Ставку следовало сделать на камер-юнгфер. Раз уж она (больше некому) добилась его приглашения, значит, она и придержит гранду, не выгнать.

«Не так уж она и стара,» — снизошел до комплемента Колин. О груди эсм не упомянул даже в мыслях. Остерегся.

— В одной далекой державе, злая ведьма заколдовал прекрасную гранду…

Сатеник само снисхождение и понимание. Поучительные истории про королевских дочерей рассказывали едва ли не чаще, чем анекдоты про них. Колину зачли попытку подмазаться. Извратно толковать деяния других, свойство большинства из живущих.

— … Чем и кто прогневил древнюю каргу, доподлинно неизвестно, но в заклятье говорилось, однажды уколов себе пальчик иголкой…

— Вот вам доказательство, шитье и вышивание удел простонародья, — с удовольствием ввернула Лисэль. Сидеть и молчать не для нее.

— …уснет крепким сном. А разбудить её сможет, поцелуй истинной любви, — продолжал рассказывать Колин, словно находился в кругу давних знакомцев. — Как не берегли, как не запрещали острые предметы во дворце, однажды предсказанное случилась. Палец гранды был уколот и дева крепко уснула. В отчаянии родитель пообещал полкоролевства любому, кто пробудит единственную дочь ото сна. Но, увы, все попытки претендентов оказались тщетны. Гранда спит и по сию пору. Уже сто лет.

— Бедняжка, — пожалела героиню Аннет. — И какова мораль?

— Отказаться от вышивания? Не плохо бы, — насмелилась открыть рот Кэйталин.

— Я только рассказал историю.

— О любви? — уточнила Лисэль. Она уже чувствовала ловушку и ей не терпелось загнать других в расставленные тенета.

— Гранд полагается любить, — принял ангелоподобный облик Колин. Для пробы. Получилось весьма отвратно. — Безнадежно и вечно…

— Поллак! — Лисэль погрозила пальцем. Не играй с огнем! Унгриец кивнул. Виноват, забылся.

— Я хоть сейчас готов поцеловать спящую девицу, — пообещал Лоу, отдуваясь от выпитого чая. — Земля нынче в цене.

— А я бы поторговался. Пусть прибавит к приданному, — попробовал шутить Гаус.

— А что вы? — захотелось Сатеник услышать Колина. Мелочно, но приятно. — Расстарались бы ради половины королевства?

— Я — пас! После того как её обслюнявило все тамошнее и заезжее мужичье? Увольте. К тому же сейчас ей больше века. Представляете красотку? Все должно быть вовремя. И поцелуи и награды за них.

Лисэль закатилась задорным смехом. Аннет собравшаяся пригубить чая, фыркнула так что полетели брызги. Оба поборника корысти недобро уставились на Колина. Не нажив друзей, обзавелся двумя верными злопыхателями. На ровном месте!

Не весело Сатеник. Есть такая причуда у власть предержащих, примерять услышанное на себя. Очевидно, она уже представляла себе спящей в ожидании долгожданного поцелуя. Но не представляла что сто лет и впустую! Досада выплеснулась на рассказчика.

— История несомненно забавная. И необычная. Столь же необычная, как и история с вором. Могу лишь пожелать вам успеха.

— Он мне понадобится, эсм, — правильно понял Колин намек покинуть стол и не смущать своим присутствием ни умы, ни взоры, ни сердца.

День не очень хорошо для ознакомительных и деловых прогулок. Задувал холодный ветер, пробрасывал дождь и тусклое солнце пряталось за тучи и тучки, обещая скорый снег. Если не к вечеру, то ночью.

Первое куда направился Колин, в шинок и нормально поел. Ничего не выдумывал. Умял миску жареного с луком и картошкой мяса, запил легким и кисленьким. Из шинка, срезая проулками, скорым шагом, выбрался на Блохи.

В спешке, ненароком, налетел на старика. Слепой монах брякал монеткой в кружке и монотонно произносил.

— Жертвуйте и спасетесь. Жертвуйте и воздастся.

Он не канючил, не жалобился, не пытался выглядит убогим и пришибленным. Он свято верил, в то к чему призывал. Проходивших мимо, а монах прекрасно таких слышал, он не окликивал и не увещевал. Твой выбор человек. Не хочешь отдать малое в свое спасение, дело личное. Потом не жалуйся. Некому будет. Слепец взывал к душам, черствым и глухим и не получал ответа от большинства. Пустовато в кружке. Что Колину монах? Что его призывы? Спасется не тот, кто жертвует и не тот, кто в жертве щедр, а кто верует во спасение.

Колин бросил монету. Всякая работа должна быть вознаграждена. Несколько приземлено, но это, именно, то, о чем унгриец подумал. Старик мог тихо сидеть у церкви и ждать подаяния. А он бродил, брякая кружкой и отстукивая палкой шаги. Живой метроном безвозвратно утекающих часов и минут своей и чужих жизней.

От звука монеты монах встрепенулся.

— Погодь, — остановил Колина старик и вручил оловянного ангелочка. Безделицу коей цена меньше полгроша. — Благослови тебя Всевышний. И дарует мир душе твоей.

Колин хмыкнул. Вот уж чего действительно дефицит. Души и мира.

Через полквартала поднялся в лавку оружейника. И не в первую попавшуюся. На вывеску не купился. Нарисовать можно что угодно. Высмотрел ступеньки. Нестарое дерево выбито десятками ног. Ходил народишко в «Стальной Лоб».

— Чего изволит, саин? — встретил унгрийца егозливый пацаненок, очевидно сын хозяина.

Приучали и натаскивали наследника к ведению семейного дела на малоденежных покупателях. Не понравится уйдут, не велика потеря. Судя по вошедшему, у того не просто мало, а критическая нехватка средств.

— Выбрать что-нибудь к руке, — произнес Колин, оглядывая царство ратного булата.

Хозяин, Кроус Брум, отставил ухо лучше слышать разговор и продолжал клеить кожу ската на рукоять даги. Оружие так себе. Баловство. Но заказ есть заказ. Попросят и крайней плотью жеребца обтянет. Однако, работа не помешала Кроусу отметить, а глаз у него отточен в сотнях сделках, юнец ищет не красивое железо, а именно оружие. Вот пригляделся к булаве. Не то. Действительно вид грозный, но вещица более для сечи, а не ежедневного парада. Задержался у вывешенных броардов. Широки и блестят — смотреться можно, как в чистую воду, не свидетельство что хороши. На поясе да, впечатляют. Но мечи не впечатлять должны, а защищать владельца от врагов.

— Саин левша? — уточнил пацан, вроде как это имело решающее значение. В прочем в определенных случаях, имело.

— Можно и для левой, — ответил Колин, чем вызвал нескрываемое уважение мальчика.

— А отец говорит левша это калека.

— Так говорят те, кто и против обычных пустое место.

— А вы сможете?

— А то, — подмигнул Колин мальчику.

— И что же вам предложить к руке? — вился угодить юный оружейник.

На выставочном столе, в порядке размера, разложены: горские камы, более похожие на короткие мечи; фриульские баллоки с наборными рукоятями; вьеннские острейшие басселарды; экзотический ошский гольбейн; тяжеловесные унгрийские дирки; убийственная широченная сандедея ратников Анхальма…

— Для начала что-либо…, — Колин прижал один из кинжалов к столешнице и резким движением, будто смел сор, швырнул в настенную мишень. Попал. В «яблочко», — …такого рода.

Кроус оторвался от важного заказа. Тот, кто умеет пользоваться оружием, навряд ли станет выбирать себе клинок, чье достоинства чернь, скань, богатые ножны, травление или еще какие украшательства.

— Гляньте на это, саин. Ковка Нидвальда. Восемь слоев отличной стали.

Из-под прилавка извлекли хитрый кожаный наручь. В кармашки воткнуты пять длинных ножей. Без ручек. Полоски металла заостренны с обеих концов.

Колин выдернул один, побросал на ладони, покрутил в пальцах не боясь пораниться об острое лезвие, постучал по металлу. Глянул цвета побежалости.

— Перекал, выкрошится заточка. Или сломаются, — объяснил он, чем вызвал удивление и уважение у Кроуса. — А похожее?

От нового предложения отказался не глядя.

— Это целые топоры!

Хозяин проковылял в кладовую и, баюкая, что дитя, принес аккуратный сверток. Развернул, расстелил вощеную тряпку.

— Что скажите?

— ???

— Витлы.

— На вид достойные, а как остальное, — Колин широким махом швырнул нож за спину, в середину щита. Послушал песню дребезжащей стали. — Пожалуй, возьму.

— По семь штиверов за штуку.

— Часть золотом.

Хозяин сглотнул. В отличие от серебра, золотой штивер не обесценивался, а только дорожал, набирая покупательскую способность.

— Шесть, — назвал он окончательную цену. На хитрый прищур покупателя сбавил еще. — Пять и пять грошей.

— Теперь…, — Колин высматривал по стеллажам и полкам, но не находил. — Э… что-нибудь…Мммм…

Кроус не торопил. От того что скажет и как скажет, зависит и предложение.

— Мне нужен лом, — выдал унгриец.

— Простите что?

— Лом… но не буквально, а образно. Крепкий, жесткий, тяжелый клинок.

— Подождите, — засуетился хозяин. Ему найдется, что показать. Дорого, но золото лучшая рекомендация, чем внешность. С внешностью он ошибся.

Кроус сносился в клеть за футляром. Сдерживая дыхание открыл. Внутри конверт из мешковины. Развернул. Кожа с воском, а в ней…

— Гляньте. Герганские наемники таким оружием пользовались.

— Скажите, пожалуйста! — округлились и заблестели глаза у посетителя при виде меча. — Блядешка!

— Шнепфер! Шнепфер! — поправил Кроус. Ему совсем не нравилось вульгарное прозвище убийственного клинка. Как только поворачивается язык оскорблять благородную сталь?

Унгриец подхватил меч на две руки.

— Десять гривен и не золотником больше. На ладонь короче, общепринятой длины, но вес какой и положено быть, — пояснял Кроус. Не дожидаясь вопросов, оружейник выставил на стол деревянную усеченную пирамидку. — Проверьте.

Колин положил клинок, определить баланс.

— Шесть пальцев! — объявил Кроус.

— А что с перкуссией?

Оружейник легко ударил по клинку металлической палочкой.

— Не ужели думали его ковали неумехи? Двадцать восемь и проверять не надо!

— Сдаюсь! Сдаюсь! — согласился Колин с доводами Кроуса и опять взял клинок в руки. Потрогал шершавую, цепляющуюся за кожу, оплетку рукояти. — Из акулы.

— Точно так, — радовался Кроус. Приятно общаться с понимающим человеком. Пусть даже тот, на стороне, подслушал деталь. Только такие рукояти герганы и признавали.

— Игольчатое? — выказал Колин недоумение виду навершия. Шип в полмизинца грубой трехгранной ковки.

— Старый клинок, у новых камешек. Рубин или шпинель. Или еще какая пустяковина.

— Старый…, — Колин оценил малозаметную выгнутость клинка, — не значит плохой.

— Совсем не значит, — согласился Кроус. — Обратите внимание на заточку.

— Угу. У теперешних односторонняя, а у этого полуторная.

Колин провел пальцам по шероховатой, из-под молота, поверхности клинка. Нарочитый примитивизм. Отказ от цивилизованного блеска и прилизанности в пользу дикости и буйства.

Кроус привстал на цыпочки. Он правильно понимал покупателя. Тот не искал изъянов охаять оружие, а наоборот, примечал скрытые от неопытных глаз достоинства.

«Где же натаскался?» — гадал оружейник об осведомленности юного покупателя. Оставалось списать знания на родителя. Или родственника, по-настоящему понимающего в оружейной ковке, а не вторившего брехне купцов.

Унгриец опять завертел головой.

— Попробовать? Вон на том, — хозяин показал на выставленную кольчугу, надетую на деревянный торс.

— Не испорчу?

— Пф…, — возмущен Кроус. Такой клинок!

Речь не о клинке. Что за удар, нанес покупатель шнепфера, Кроус не уследил. Короткий замах и… звякнули кольца, отлетели щепки.

— Превосходно, — объявил Колин, предоставляя хозяину любоваться разрубленной кольчугой и глубоким выщипом на бревне. Без серьезной починки доспех выбрасывать.

— Цена этого чуда?

— Восемьдесят. Не меньше, — безбожно шкурничал Кроус.

— Я заметил ниже по улице другие лавки. Как думаете, там мне уступят?

— Заверяю, шнепфера у них в продаже не найдете.

— Ну, почему обязательно шнепфер? А тавлар? Махайра? Флисса? Ятаган…

Кроус возмущенно выпучил глаза — варварство!

— …Народу к ним ходит поменьше, значит и цены умеренней. Не уступят, пригрожу пойти к вам, — усмехнулся Колин.

— После того как у меня побывали? — возмущен Кроус шантажом. Парень, не смотря на молодость, тертый калач. Не зря на морде отметина красуется.

«Где же он пообтерся?» — снова задал себе вопрос оружейник. Обычно ровесники юнца, да и не ровесники, смутно представляли им потребное, а найдя, сыпали деньгами почем зря. Этот же нет! Торгуется как старая дева на рынке из-за чулок!

— А кто им скажет?

— Не поручусь за других, может, и найдете дешевле и не хуже, но я продаю клинок за столько.

— А как же скидка? Постоянному клиенту? И часть расчета золотом.

— Вы у меня первый раз.

— Прикажете выйти и зайти? Или подождать до завтра?

— Вот когда прейдете…

— Слово…

— Хорошо, семьдесят пять, — уступил оружейник. Шнепфер у него болтался давно. Кому попало не продашь. Торговля оружием с побережья не приветствовалась. Не то чтобы запрещалась, но лучше не связываться.

— Семьдесят и можете подыскивать что-нибудь типа дюсака, а лучше алкуса. Нужны парные.

— Хоть сейчас.

— Сейчас преждевременно.

— Только посмотрите. На будущее.

Кроус позволил заглянуть Колину в один из запертых ящиков. Не много не то, что просил. Но хороши!

— Тоджи!

— Совершенно правы, их оружие, — согласился Кроул.

В ящике лежали: улуги[50] — небольшие мечи, носимые за поясом сзади; кестики — удобные ножи и набор шивегеев — четырехгранных шилец. У всех рукояти из уру — нароста на березе и вываренной бересты.

— Если только для коллекции, — обнадежил с покупкой Колин. — А дюсаки все же присмотрите. С такой красавицей…

«Опять шлюхой обозвал,» — обиделся за клинок оружейник, но с легкостью простил. Не каждый день у него такой примечательный посетитель.

— … В тесной драке не развернешься. Так что зайду в самое ближайшее время. В самое ближайшее.

— Тальгарские дороги, — завздыхал Кроус донести до покупателя, в следующую встречу не сбросит ни полгроша.

— То, что прослужит вечность не стоит бросово, — согласился Колин.

На прощание сунул мальчишке монетку. Тот подкинул, поймал левой и шлепнул на коленку.

— Аверс! Хорошая примета!

Забрав покупки, Колин вышел из лавки и неспешно двинулся вниз по улице. Солнце, смилостивилось, выглянуло, позолотить крыши и лица людей. На душе по-особенному хорошо. Подъем настроения и желания. Все задуманное получится.

«Еще бы с рисунком разобраться. На кой она (гранда! гранда же конечно!) мне?»

— Не боишься пораниться? Или тебе не в первой? — обратился к Колину стоящий в сумраке подворотни мужчина. Он со вкусом, смачно хряпал грушу. Чавкал что свинья у корыта. Кожаный жак, меч, на голове калотта с крашенным пером цапли. Типичный наемник. За два нобля в месяц.

— Желаете поучить или испытать? — вежлив Колин с обладателем примечательного убора.

— А что? Одного мало? — почесал наемник щеку.

— Хорошему учится никогда не поздно.

От легких денег отказываются только дураки.

— Штивер и я весь твой, до ужина. Но деньги вперед, — усмехнулся наемник. Уж больно потешно парень держал оружие. Прижимал к боку.

— Платить за то чего еще не получил и получу ли? Такой глупости не допустят даже в провинции.

— Для маменькиного сынка у тебя отлично варит котелок, — наемник вытянул меч, сверкнул, рисуя круг.

Почему такая фигура? Половина юнцов города бредила великим фехтовальным секретом — магическим кругом Тибо. Овладел и можешь до конца дней своих не беспокоится об исходе любого поединка с любым противником. Круг вызывал едва ли не больший интерес, чем знаменитый удар Жарнака. О котором знали и того меньше. Никто, ни юнцы, ни маститые рубаки, ни фехтмейстеры заезжие и местные, заветными приемами не владели и понятия не имели, что они из себя представляют, но обсуждения велись постоянные.

Новый ученик на подставу не повелся. Уже не плохо.

— Начнем? Убедишься, что не зазря потратишь серебро.

Движение. Одно. Снизу вверх. Стремительное. Голова наемника отвалилась за плечо, повиснув на мышцах шеи. Кровища хлестнула фонтаном. Незадачливый учитель выронил меч, поверх упал сам.

— Превосходная вещь! — порадовался Колин шнепферу, резким взмахами сбрасывая с клинка кровяные капли. Убрав оружие, кинул монету. — Ваша оплата, саин. — Штивер упал аверсом вверх. — И примета добрая.

У торговца одеждой ему оказались слишком рады. Так рады, что и рта не позволили открыть. Пришлось не задерживаясь ретироваться. Почти сбежать.

В следующей лавке приобрел сапоги из козлиной кожи, отлично выделанной и мягкой. От остроконечных пулен отказался. Преждевременная покупка. Новик не полноценный придворный, красоваться в такой обуви.

Хотел, но не прошел мимо «Шелковинки». В неприметной лавке, его встретил мир и покой, и понимание. Приятный сумрак, тонкий запах лаванды, вешала и в этом царстве полусонный торговец. Его дочь, чем-то походила на папашу, но чуточку бодрей.

— Саин, желает сменить наряд? — спросил усталым голосом хозяин «Шелковинки».

— Разве не очевидно? — указал Колин на себя сверху вниз.

Торговец вытянув губы гузкой, в раздумьях обошел клиента по кругу. Встречно унгрийца обходила его дочь. Потом они поменяли направления, общаясь на понятной им тарабарщине.

— Белый ничего не дает.

— Ничего.

— Пурпурный?

— Пожалуй…

— Верх? Низ?

— А если черный?

— Низ? Верх?

— Коричневый?

— Бледно. К тому же коричневый должен подчеркивать скромность.

— А если…

— Нет-нет!

Итак минут десять. На исходе терпения клиента, консилиум постановил следующее — только однотонное, не яркое, лучше фиолетового цвета. Фиолетовый как оттенок черного. Контраст мужественности и смирения.

— Смирения как смирения?

— Смирение как готовность.

— Серебро?

— Манжеты и область груди…

«Порезанной рожи не достаточно выглядеть приличным человеком?» — удивился Колин, пытаясь проследить логику размышлений торговца и его дочери. Ему-то только и надо, вызывать ассоциацию — и воевать гож, и в спальню вхож.

К шоссам, пурпуэну с множеством пуговиц, остроклювой шляпе с пером какой-то невидной птахи, прилагались хук — плащ с теплым подбоем из горностая и красными, почти малиновыми фистонами, перчатки с узелками и бисером, новомодной формы эскарсель[51] телячьей кожи и тройка носовых платков.

— Их можно оставлять эсм в знак своего особого расположения, — невразумительно произнес торговец.

Колин проявив покладистость, принял подозрительные объяснения. Каждый платочек обошелся ему в шесть грошей! Цена среднезавалящей портовой шлюхи.

Распорядившись куда отправить обновки, Колин прогулялся по свежему воздуху, выветрить запах лаванды. Воняло как от покойника.

Солнце спряталось, тучи протекли, предупредительно зарябив лужи легкой моросью. Презревший слякоть глашатай созывал почтенную публику на площадь, присутствовать на казне ведьмы.

— Варра из Кемта. Чародейка и блудница! — разносилось далеко по улице, вызывая шепотки и переглядки.

«Деньги кончились быстрее, чем день,» — размышлял над своим скромным достоянием Колин и прикидывал, куда бы с пользой, с остатками былой роскоши наведаться.

Все его планы спутали небеса, ниспославшие грешникам дождь, скоро перешедший в настоящий ливень. Лужи вспенились пузырями и вспухли. Потоки растянулись вдоль улиц, переполнив канавы. Спасаясь от непогоды Колин шмыгнул в конторку, зажатую между галантереей и цирюльней. Не загадывал, а угодил к легисту.

— Пурпур носят законники и короли, — приветствовал его довольно-таки упитанный и веселый малый. — Но в отличие от самодержцев мы ближе к народу. Желаете притянуть брадобрея к ответу за покушение на вашу личность? Или составить завещание перед посещением моего соседа?

Колину стало любопытно. Большая шляпа на гвозде символизировала служение закону. Символ безбожно побит молью и покрыт махрой вековой пыли. Встреча с легистом планировалось немного позже, когда разживется достаточной денежной суммой. Но коли так вышло, почему бы и нет.

— Требуются некоторые разъяснения.

— На предмет? Ээээ… как-то коряво звучит…

— Покупка земли в городской черте, — выдумал Колин причину. В его положении только о покупке земли и думать. Но мысль показалась забавной.

«В случаи выселения из дворца.»

— Где-то конкретно? — уточнил легист, не обращая внимания на несколько потрепанный вид посетителя.

— По эту сторону крепостных стен.

— Нет ничего проще. Внесите, — малый протянул руку, — штивер. За два получите выписки из уложений, постановлений, ордонансов, высочайших повелений и прочих юридических бумаг, где хоть словечком о том обмолвились.

Колин, с щелчком, выложил монету на край стола. Легист жестом предложил присесть.

— Вина?

— Тоже штивер?

— Нет, вино бесплатно.

— Уверен, херовое.

— Херовый херес, — признался легист без стеснений.

— Уууу…

— А чего вы хотели задарма? Благословенную гарганегу из Потти?

— Ограничусь сведеньями.

— Ваше неотъемлемое право получить за ваши кровные наши неисчерпаемые знания. Земельные участки подразделяются на: городские, королевские, церковные, частные и совместного владения. С совместными владениями не связывайтесь, накладно. Это чаще всего недвижимость нескольких состоятельных лиц, но не редкость собственность цехов, гильдий, союзов и братств. В лучшем случае владельцев двое. Например, здание тюрьмы городское владение, а земля под ней королевская. Заплатить придется и тем и другим. Или лекарня. Земля городская, а строение церковников. Отсюда дорого, хлопотно и нескончаемая беготня. На моей памяти никто не отваживался оформить такую сделку. Крупную во всяком случае.

— А прецедент?

— Про него даже в учебниках не пишут. Добавлю только, вся достойная внимания земля из городской собственности давно распродана, а та, что осталась, либо бросовая — дом гильдийского старшины Мирабо у старого кладбища, либо негласно зарезервирована за родней и наследниками эээээ… Обойдемся без имен. Теперь частное владение. Это как договоритесь. Все зависит у кого. У солеров — дорого. У прочих, на конечной сумме отразится район и для чего брать. Скажем, поставить богадельню рядом с Золотым Подворьем не получится. Желаете дом? Опять же смотря какой. Не стоит бросать вызов королю и казне. Хоть и бедновата она по нынешним временам, но все-таки. Не потяните. Если вознамерились снести пару кварталов и облагородить Предмостье, магистрат будет только за, но против жители и король. Зачем ему смута? Её и без этого хватает.

Королевская земля принадлежит не королю, как вы заблуждались, а короне. И продать её невозможно, а передать во временное пользование в стране могут только два человека. Король и наследник, с некоторыми ограничениями. В данном случае саин Даан, так как ему уже исполнилось двадцать. Раньше не мог и он. Не может землей распоряжаться и малолетний монарх, запрещено это регентам и кому-либо еще. Потому резюмирую. Купить — фиг, а получить… Над ней полностью длань Моффета Завоевателя и прямого наследника.

— А гранда?

— Ей в таком праве отказано безоговорочно. По причине того что она наследником не является. Вот если каким-то чудесным образом несравненная эсм Сатеник заставит инфанта Даана отказаться от своих прав, тогда да. Или же он переуступит ей часть своих. Но! Это не может быть крепость или замок. Не может быть участок более ста акров и срок такой переуступки не дольше десяти лет.

Вопросительный взгляд — вопросы?

— Понятно.

— Поскольку земля под королем, то и законы на ней действуют королевские. Никакие дополнения, действующие, скажем, в провинции, и сочиненные в пьяном бреду пфальцем Ковильяка на ней не имеют законодательной силы.

— Не высокого же вы мнения о пфальце.

— Ему все равно, он умер. Сынок, поговаривают не лучше. Вы извините не из их родни? А папенька ваш не сидит по понедельникам в королевском совете, мечтая о новых налогах?

— Нет. Я из Унгрию. А родитель стережет её границы.

— Вам и не повезло и повезло.

— В чем же?

— Столица это огромные возможности! Это про везение. Но здесь чаще разбивается хрустальные мечты и рушатся воздушные замки, чем наоборот. Это про невезение. Прошу простить, отвлекся. На королевской земле властвует королевский закон и королевский суд. Человека приступившего закон будут судить по королевскому уложению. Вы обратили внимание, сколь много лавок на земле короля? Король это стабильность. Это предсказуемость. Это… В общем, слава королю! Я, если вы не поняли, не приверженец парламентов и республик, — трепался вовсю молодой законник. — И не поддерживаю солеров. Ни нахожу их инициативы гарантом спокойствия населения. Короче, ни вертюры — выскочки и бандиты, ни Чулочники — продажные и жадные и тем более не Союз Торговых Людей еще более жадный, чем Чулочники, — легист аж запыхался перечисляя всех кого он недолюбливал, — мне не по душе! Я за короля! Надеюсь, вы меня понимаете?

— Из всех зол…

Легист согласно закивал головой и продолжил.

— Заполучить право возвести строение на королевской земле, нужно разрешение не муниципалитета… Если это коронный город, то тогда да. А если нет, то только от короля или же наследника… Или же от лица уполномоченного монархом особым указом, за собственной подписью и большой королевской печатью.

— Что есть коронный город?

— Город, который целиком под дланью короны. Такие, например, как Хирис или Дижижон. Столицы не повезло. В стародавние времена, когда закон был слаб, предки нашего короля не осмотрительно, а иногда и не самостоятельно, кое-что, навечно, уступили своим приближенным. И там-то как раз действует хартия сюзерена. Это может быть кто угодно. Пфальц, ландграф, маркграф, барон, шатилен. Даже купец, если тому удалось каким-то загадочным образом, в обход установленного порядка, прикупить грамоту с большой печатью. Предосудительно конечно, но для хорошего человека не жалко.

— Сколько не жалко?

— От пятисот. Серебром. Однако, на королевской земле нельзя строить скотобоен, возводить места казни, открывать кожевни. Строительства всего остального, поощряется. Особенно оружеен, школ и питейнь. Единственная оговорка. Соискатель королевской земли должен обладать титулом не ниже барона. Если бы инициатива уступки происходила сверху, от короля или наследника, то тогда иметь титул не обязательно. Скажем, король посчитает нужным открыть оружейню и даст вам такое поручение и понятно делегирует это право, чтобы впоследствии, драть с вас налоги. А вот если вы хотите открыть школу мечников, то барон и не ниже. Шатилену и то не разрешат. А вы барон? Понятно.

— А если я придворный? Будущий.

— Для высокого лица призванного служит при дворе, определяющим является, прямой ли он обладатель титула, то есть титуляр, или только наследник обладающего титулом. Например, наследник титуляра, обязан подчиняться установленным при дворе правилам и лицу, под чьим покровительством он находится. Скажут собачатина вкусна, ешь и проси добавки. Прикажут, выть на луну, вой пока не загрызут от зависти волки. Подсунут лизать хозяйскую руку, лижи и радуйтесь, что это рука, а не иная часть тела. Велят прыгать через скакалочку. Прыгай. Лицу без титула при дворе должно это делать, ибо не совершая сих деяний может быть подвергнут наказанию или отправится домой за печку. Или на войну. Пойдет как миленький.

Сделано это не случайно. Оставить при дворе людей желающих карьеры, либо уже чем-то себя зарекомендовавших, а нахлебников извести до минимума. Обладатель же титула подчиняется общему королевскому своду «Достоинство сословий» от хрен какого года давности. А в том своде перечислены все мыслимые и не мыслимые свободы и права. Титуляр волен носить оружие, иметь псов, иметь экипаж, посещать турниры и балы без предварительного приглашения, если это не закрытые мероприятия. Наносить визиты в неурочное время, если надобность в таковых имеется. Ему меньше отказывают в прошениях и рассматривают их первыми. И еще масса поблажек, не прописанных, но подразумевающихся. Например, титуляр может привести с собой на закрытый прием одного или несколько доверенных людей. Вот скажем, будь вы другом пфальца Холгер, могли рассчитывать попасть на королевский совет. Присутствовать и даже высказываться. Сомневаюсь, что Холгер вас пригласит. Человек чести. А вот инфант Даан, как раз из тех, кто готов эпатировать не только будущих подданных, но и своего папашу. Тьфу, тьфу, тьфу! не к ночи будь помянут. В смысле Даан. К саину Моффету у меня претензий нет. Так же титуляру возможно назначить представителя вместо себя. По болезни или иной уважительной причине. Очень удобно назначить представлять себя в суде или на собственной женитьбе. Показательный пример маркграф Жиакра. Не явился на собственную свадьбу, но прислал доверенное лицо. Есть и ограничения. Параграф сто восьмой запрещает отсутствовать титуляру в войске, когда объявлена война. Одно из неудобств, присутствия при дворе, кормиться и одеваться титуляр обязан за свой счет. Обидное исключение, не находите? Тогда как другим, что малым птенцам, от монаршей щедрости перепадает в открытые клювы сочное мясо, белужья икра и дижижонские колбасы. От волшебной неббиолы птенцы тоже не отказываются.

— Чего не заметил, того не заметил, — посетовал Колин на кормежку.

— Делаю вывод — вы не титуляр. Как своему клиенту в расчете на дальнейшую службу. Носить все, то железо что вы на себя наздевали, вам не позволительно. Во дворце. Только с разрешения владельца дворца или же с дозволения титуляра, если вы при нем в качестве… ну в любом качестве, а не сами по себе.

— А как разрешить, скажем, личностный конфликт?

— Это когда послали вас или послали вы?

— Оба варианта.

— Тут все просто. Благородный человек и титуляр может носить оружие и применять его везде и всегда за исключением некоторых, но важных случаев. Не может носить в покоях коронных дворцов, местах присутствия коронной особы без на то, особы, дозволения. Если мне не изменят память, сие бестолковое дополнение появилось после того, как подряд пришили трех венценосцев и скипетродержцев. Далее, если вы находитесь во дворце в качестве придворного не титулярного, то не можете не только носить оружие, но и отвечать на вызовы. Впрочем, бросать вызовы подобным лицам считается верхом не воспитанности и дурным тоном. Опять же, все зависит от воспитания. Так в позапрошлом году, саин Элком неосторожно высказал замечание в адрес саина Дормута. Последний потребовал извинений. Элком принести извинения отказался, и его порешили прямо в зале. Вилкой. Использовать оружие… заостряю ваше внимание! Ис-поль-зо-вать вы можете только по дозволению хозяина земли, на которой стоит дом, усадьба или дворец. Например, если находитесь в гостях у приятеля, родственника или третьего лица, то дозволить вам дуэлировать может только правообладатель земельного владения. Правило не распространяется на официальное лицо, то есть представителя закона, а лучше короля. Спросите, как быть когда хочется кого-нибудь прирезать? Пожалуйста. В вашем непосредственном распоряжении улицы, площади, сады, луга, леса и даже моря, — легист перевел дух. — Несколько слов о статусе клиента. Скажем, вам доверено присутствовать на каком либо совете или балу в качестве доверенного лица титуляра в совет допущенного, а на бал приглашенного. Не маловажная деталь, кстати. Клиент, приглашенного и допущенного, в данном случае имеет все права и привилегии и исполняет обязанности своего патрона. Многим памятно, когда от имени маркграфа Вея, полуразвалившегося сифилитика вызов на поединок чести бросил его клиент эээ… не помню кто. Барон Лоуш вынужден был его принять и благополучно помер от ран через три дня. Но коли дело идет к схватке, помните, бросающий вызов выбирает оружие. Чаще всего оно одинаково для обеих сторон. Дурной тон выходить с крестьянской дубиной против благородного меча. Но никто и не запрещает. Принявший вызов назначает место.

— Исходя из чего?

— Собственных предпочтений. Но прибыть на место поединка обязан первым. Раньше не оговаривалось, но после прецедента с маркграфом Шаманни, внесли изменения. Он выбрал лед озера Лайбри.

— А что с озером не так?

— Оно не замерзает из-за теплых источников.

Трепливого легиста Колин выслушал с интересом. Штивер потрачен не зряшно.

— Так что прежде, чем послать кого или обидеться на подобный посыл, вам следует вникнуть в коллизии ситуации. Будет горько не наказав наглеца, угодить в королевскую тюрьму за нарушение эдикта вековой давности.

— Я учту.

6

«…Золото лучше ключа подходит ко всем замкам и открывает всякие двери.»

В «Крякве и вертеле» воняло ни чуть не лучше, чем в иных заведениях подобного рода. Ну и обстановка соответствовала. Хмельной гомон, пьяная речь, зазывной женский визг. Простой народ тер за жизнь и хлебал пиво под нехитрую снедь, побогаче — вели деловые беседы и цедили вино, закусывая жареным. В уголке света, под толстой сальной свечой, относительное спокойствие и относительная тишина. С участием зрителей, за столом, четверо играли в «Ведьм» полной колодой.

В очередь раздавал Ридус. Движения его легки и выверены. Человек с игры жил и кормился. Вообще-то в таких местах он старался не играть. Прибыток мелкий. Но сегодня… сегодня его сюда загнал дождь. Потом решил поужинать. Когда по соседству организовались, напросилась мысль отбить затраты на вино и крольчатину. Сел четвертым.

— Ставки!? — напомнил Ридус после раздачи трех карт.

— Добавлю.

— Поддержу.

— Королевский круг, — потребовал удвоения банка третий. С ним согласились. Мелочевку гонять серьезным людям (это они-то серьезные люди?) не личит.

Правила не сложны. Не набирать взятки с объявленной мастью. Каждая из таких взяток расценивалась в одно очко. Дама, она же ведьма, вскрытой масти весила — пять, не вскрытой — два. Последняя взятка плюсовала три очка. Чем меньше очков нахапаешь, тем лучше.

Игра шла с переменным успехом, но мало-помалу денежки стекали в карман Ридусу. Он вошел во вкус и теперь оттягивал с уходом. Содержание кошелей партнеров он расценивал от сорока до семидесяти штиверов. Постараться, можно под сотню сбить. Не масштаб конечно, но и не лишние.

Колин заказал пивка, не выделяться от основной массы посетителей. Наблюдал за игрой, изучал игроков, присматривался к зрителям. Особенно примечателен один, все время дергавший себя за усы и бороду. Нервничал страшно, вроде как играли на его деньги.

— Красавчик общается с девушками? — подсела к Колину неопрятная девка с наглым липким взглядом.

— Охотно, — согласился унгриец и пододвинул шлюхе свое пиво. Пить не возможно. Дерьмовое. Кислое. Кружка завацкана жирными руками и губами. Одно хорошо, оно паршивое для всех, вне зависимости от внешности клиента. А привечали в «Крякве» любого. Босяков в сапогах с золотыми шпорами, школяров в мантиях подбитых горностаем, калек в пелеринах, благородных с единственным полугрошем в кармане, вояк рассчитывающихся призовыми шмотками, богачей бросавших в оплату кольца и серьги с не отмытой кровью.

— А кроме пива? — сербнула девка напиток и поправила шнуровку платья. Для обзорности клиенту. — Чем прельстите?

— Смотря за что.

— А куда пожелаете, — пообещала та, шумно сдвинув расставленные колени.

— Давай посмотрим.

Девка поперхнулась глотком и по совиному вылупилась на Колина.

— Че-че? — вроде не расслышала она.

— Че-че, себе оставь. Товар покажи.

— Прямо здесь?

— А что? Темно? Посветить попрошу.

Шлюха ждала, что Колин засмеется или как-то по-иному намекнет, шучу, мол.

— Так что с товаром?

— Охерел! — возмутилась шлюха, но плеснуть пивом в морду не посмела. Остереглась за свою.

В игре освободилось место и Колин подошел к столу.

— Возьмете? — спросил он дозволения.

— Если есть деньги, почему нет.

Колин катнул по столу серебрушку. Монета, сделав полукруг, упал в банк.

— Речь шла о деньгах.

Унгриец тряхнул кошелем. Второй довод весомей первого.

— Без вопросов, — высказался Ридус за всех и мысленно добавил к выигрышу еще двадцатку. Ни гроша больше новый игрок не стоил, сколько бы у него там в кошеле не бренчало. Выглядит представительно — при оружие и все такое. Но базилика Святого Паала тоже выглядит, а внутри отхожее место.

Началась раздача. Колин внимательно следил, запоминая рубашки и просматривая нет ли «ерша», не нанесена ли коцка, не проступает ли жирное пятно, не запачкана ли «грязькой».

После первого круга продул пятерик и разобрался с рубашками карт. С «весом» тоже. У девятки чуть подломлен уголок. Валет Мечей шире остальных. Король Роз коротышка. Ведьма Чаш горбом.

Во втором заходе вновь потерял, уже десятку, уплывшую Ридусу. Игровой чувствовал себя вольготно. Облуплял не напрягаясь. Натасканная память позволяла легко держать в голове отыгранные карты. Да и в людях кое-что понимал. Как он думал.

Третий круг Колин оценивал самих противников. Движение рук, словечки в тему и на ветер, наклоны тела, покачивание, пляску локтей, шарканье ногами — много чего можно сделать играя вдвоем в один карман. Все средства хороши, заполучить прибыток с раззявы. «Денежного ишачка» везде принимают.

Особое внимание Колин уделил раздаче. Входу ли «лестница»? Трещотка? Не передергивают ли? Как собирают карты, ровняют, держат, дают сдвигать или заставляют снимать.

Сменился игрок, добавили свечу. Пора вернуть растрату. Колин сбил колоду, раздавать. С оверхедом здесь явно не знакомы.

— Ставлю три, — заявил Ридус. Он все-таки склонялся закругляться. Снял чуть меньше, монет шестьдесят, но ведь в прибытке.

— Поддержу, — торопится новичок в предвкушении везухи.

— Упал, — присматривается к нему толи бакалейщик, толи дрейнер[52].

Уходят из кона только добавив в банк треть ставки. Взятки считаться не будут. Ненароком выиграешь — ничего не получишь. Но за такую выходку и спросить могут. Чего падал при хорошей карте?

Легко прошли круг. Колин восстановил проигрыш, Ридус подосадовал неудаче и рисонулся, бросил золотой.

— Начинаем.

Поддержали и бодались все. К открытию накидали по сорок серебром, сделав проход, подняли еще. В течение часа игра уподобилась качелям. Но качалась она с большей выгодой для Колина. Что-то перепало и Ридусу, но мало. Вставали и уходили партнеры, их места занимали другие, решившие попытать игровое счастье. Подбирали крошки, прежде чем слиться. Колин не спешил. Спешить — нервировать коллег. Некоторые проходы сдавал умышлено или подыгрывал, но не светился. У его соперников водились необходимые ему деньги. У игрового, так он обозвал Ридуса, их было достаточно. Тот очень бы удивился, услышав оценку соперника. Сто восемьдесят — двести штиверов. Не считая заначки в поясе, который Ридус сам не замечая, поправлял.

При очередной раздаче из-под себя, догнав банк до сотни, Колин заряди «салат».

— Еще по одной, — не испугался Ридус удачливости молодого игрока… Чай, не в коже покойника ходит.[53]

Банк благополучно перекочевал к унгрийцу.

Страсти накалялись. Неудачи не остужали голов и не отбивали охоты испытать благосклонность фортуны. Рисковали, выставляя на кон последние, и хорошо если свое. Деньги, вещи — вплоть до сапог и нательного белья, дорогие украшения. Один из партнеров продул перстень с камнями. Перстень Колин тут же превратил в монету. Кто знает родословную цацки. И как часто и по каким причинам она меняло хозяина. И насколько законно.

Постепенно, стол оказался в кольце зрителей. Игру, где вход по двадцати штиверов, хотели наблюдать все. Не самим выиграть — так, рядом постоять. Поглазеть на гору денег из золотых и серебра.

— На отвали! — загрубил Ридус, переломить игру. Есть такой трюк в арсенале серьезных людей. Показать удаче, что не боишься рисковать. Она сучка любит рисковых.

На начало, в банке висело, по девяносто штиверов от каждого, и половина золотом. Правила допускали сделать всю ставку до начала игры. Но кто же на этом остановится?

— Добавлю, — отстукивая колоду по столу, Колин пододвинул еще двадцать.

Тот, что слева ушел. Не оказалось столько денег. Справа предупредил.

— Наличности нет. Вексель возьмете? Тут сотня.

Руки у парня тряслись, что у паралитика. Слюну сглатывал, не мог сглотнуть. Выпить бы попросил да до раздачи нельзя.

— Чей вексель? — спросил Ридус, не прикасаясь к бумаге. Дурная примета браться за бумагу, когда в карты играешь.

— Ренфрю. Виону Ренфрю.

— Годиться, — признал надежность поручительства Ридус. И опять на удачу. — Подниму на раз! — и сдвинул стопку золотых.

— Ровняемся, — согласен Колин и подмел к общей куче свои монеты.

И Ридус и унгриец поджидали решения третьего. Упадет? Поддержит? Тот впрягся, трясущимися руками снял с шеи медальон. Вещица дорогая, памятная.

— Эх, нежили богато, неча начинать!

Игровой от волнения вытер потные ладони о предплечья. Убирать под стол — обвинят в нечестной игре.

— Сколько там? — шепотки из круга зрителей.

— Под семьсот.

— Сколько?!

— Тихо!

— Да, я…

— Заткнись!

Тасовка. Каждая карта под прицелом внимательных глаз. Ридус помнил верхнюю — девятка с ломанным углом. Колин дал сдвинуть. «Под ноготь». Никто не возразил.

— Скажи своему бородатому приятелю не стоять за мной и не отсвечивать, — попросил унгриец игрового.

Все и, Ридус в том числе, невольно вперились в невротика с бородой. Одно мгновение. Короткое, но достаточное.

— Знать не знаю, — недоуменно выговорил игровой на претензию.

— Я ошибся? — сделал удивленные глаза Колин. И в голосе искреннее удивление.

— Безусловно.

Слово едва не застряло в глотке. Верхней картой после сдвижки опять лежала девятка. Когда? Как? Ридус взмок до задницы. Заикнись о подставе и поймут — читает рубашки. Резонно спросят, почему он их читает. Хорошо если разобьют голову или поломают кости. Удавят!

«Развел, сучонок!» — открылось Ридусу причина удачливости молодого.

Через две минуты банк оказался у Колина. На глазок, его общий улов за игру приблизительно тысячи штиверов. Плюс вексель на сотню. Что сказать? С пользой время проведено.

— Угощаю, — Колин кинул серебро и поднялся из-за стола.

Ридус нервно закусил губу. Вот и отбил ужин. Кровные уплывали в неведомо направлении. Но обидно другое, его поимели. И кто? Молодой разложил его, что опытный ебарь нетронутую малолетку.

«Узнают, продулся в какой-то забегаловке, засмеют.»

— У тебя запоминающееся лицо, — проговорил с досады Ридус. Ему хотелось зацепить молокососа. Припугнуть. Заставить искать дружбы. Проставиться как следует, в конце-то концов! С такого-то выигрыша!

Любимец фортуны оказался не из пугливых.

— На тот случай, если забудут мое имя.

— Назовешься?

Жадных надо учить. Хорошее правило. Одно из не многих, что следует свято соблюдать. Второй раз за вечер Ридус лажанулся, развязал ботало.

— А кому напоешь? — спросил Колин, прежде, чем игровой осознал свою роковую ошибку.

Ридус готов был откусить собственный поганый язык. Его взгляд обежал окружение. Сколько недоброго внимания. Пожалуй, с трекалом, ему помогут. Просто так из шинка не уйти.

В «Мечи и Сверестелку» Колин отправился попутно наведавшись в три-четыре заведения, где по мелочи, на скорую руку, насшибал еще три сотни серебром. Лишние не будут, карман не оттянут. Мелочь, но мелочь приятная. Из приятных мелочей складывается жизнь. С другой стороны злоупотреблять везением и зарабатывать игрой он вовсе не собирался. Везунчики быстро запоминаются и их либо не берут в игру, либо подкарауливают в подворотне. Зачем наживать головные боли за столь жалкие крохи? А нажить их ничего не стоит.

На Скворцах, в темнющем проулке Колин легко различил притаившуюся фигуру. Баротеро не выглядел обычным босяком. К тому же «светил» один.

— Не холодно? — запросто спросил Колин бандита.

— Работа такая, — ничуть не смутился ночной охотник за чужим имуществом.

— Кормит? — не торопился уходить унгриец.

— Когда как, — ответил тот и намекнул приставучему прохожему, следовать намеченной дорогой. — Плащик у тебя дерьмовенький. А вот железка путная.

— Да, плащик не очень.

— Парень, — баротеро понял, скоро не отвязаться от назойливого собеседника. — Добычу выдает не одежда, а повадка. Дворняга и в львиной шкуре дворняга.

— А здесь что? Доходное место? — продолжил расспросы Колин. Улицу оживленной не назвать. И шинков не богато. Борделей нет.

— На Скворцах? Так себе. Но я не человек Виллена Пса и не баржа Оуфа Китца. А здесь не их территория.

— А где их?

— Почти повсюду. Но на Скворцах нет.

Колин кинул баротеро серебро. Человек в подворотне всегда пригодится.

— Согреешься.

Унгрийца прекрасно поняли.

У входа «Мечей и Сверестелки», надо же внутрь не пускали! паслись шлюхи. Желтые фистоны на подолах, красные рукава и воротнички. Женские хитрые штучки. Из позорного знака сделать украшение. Вели они себя скромно, на шею не вешались, в штаны не лезли. Условия оговаривали сразу.

— Только передком… Горлом не работаю… В любые две из трех.

Уже поэтому можно понять — приличное место! и рекомендовать приятелям.

Запах в шинке из стандартного набора. С той разницей, воняло более-менее терпимо, и чад не выедал глаза.

— Знакомое лицо, — удивился Вигг появлению новика.

Не далее как вчера предупреждали сюда не соваться.

— Мимо шел, — ответил Колин, присаживаясь на свободное место.

Зал как зал. Сорно под ногами. Кривые ряды черных от времени столов и лавок. Сумрачно, хотя над каждым горит масляный светильник. Народишку бедновато, в большинстве своем скары, свободные от несения караульной службы во дворце.

В углу не шумные драбы, они здесь на птичьих правах, заскочили опрокинуть вскладчину по кружечке. На усталых лицах тяжкие раздумья, не опрокинуть ли по второй. Самые дальновидные держали в уме пятую.

— И шел бы мимо, — не очень приветлив шишкоголовый мужик, захвативший соседний стол. Кислое лицо выдавало дурное расположение духа. Очевидно, от этого, перед скаром, свинарник — крошки, огрызки, пролитые лужи, опрокинутая посуда. Маялся мужик давно.

— Тихо, Агесс. Не начинай, — вмешался Ллей, только вошедший в зал. — Пьешь — пей, а на людей не кидайся.

— А я не кидаюсь. Пока, — смотрел Агесс осоловелыми злыми глазами. — А говорю как есть.

Понятно, вовсе не Колин причина его явной неприязни. Но унгриец лучший кандидат на кого выплеснуть недовольство. Потому как не свой. Новик. Никто при дворе, никто в столице. И вдобавок пришел и сел. Что ему тут делать с резаной рожей?

— В смысле правду? — проигнорировал Колин предостерегающий знак Вигг — не связываться.

— Её самую, — Агесс подался вперед, чуть ли не пополз по столешнице, собирая объедки на одежду. — Не нравиться?

— И что предлагаешь?

Виггу удивительно, парень не опасался его задиристого сослуживца. И охотно, чудно право слово, охотно шел на обострение конфликта. А ведь за Агесса вступятся остальные. Дух товарищества не позволит остаться в стороне. Но похоже и присутствие и поддержка скаров не волновала новика.

«Прицепил блядешку — похрабрел,» — решил для себя Вигг. Других достоинств он за юнцом-новиком не усматривал. Если только угостит знатно.

В другой обстановке Колин объяснил бы, разложил по полочкам, неочевидные нюансы ситуации. К примеру, тот кто хочет драки, затевает её без лишних слов. А тот, кто хочет взять на гнилуху, на слабо, грозно и много гавкает. Судя по тому, как свои воротят морды, Агесс совсем не тот человек, кидаться за него в драку всей сворой. А раз «не сворой», то и бояться особенно нечего.

— Предлагаю поискать другое место, — никак не желал угомониться перепивший скар.

Но угомонился, подтвердив о себе нелицеприятное мнение Колина.

В шинке нежеланное (по поведению окружающих) прибавление. Черная кожа и серебро. Виласы. Для элиты Крака скары столь же ничтожны, как скарам — новик.

— Знакомое лицо, — прозвучало во второй раз под закопченным потолком зала.

Говорившего Колин видел в свите инфанта Даана, а вот второго не примечал.

— Могу тебя понять. Даже такой дешевый кабак гораздо приятнее Серебряного Двора.

— Колин аф Поллак, — представился унгриец. Начать разговор и по возможности свести знакомство.

— И не каких заслуг в наследство от папаши? — в словах виласа легкое раздражение и обида.

«Занятно,» — подметил Колин интонацию. — «Не все мужчины огорчаются, некоторые таскают обиду, что каторжник колодки».

— Наследство выбросил в море, — признался он. — Дерьмовей железки трудно сыскать во всей Унгрии.

— Занятно, — повторил вилас за Колином. Повторение прозвучало теплее приветствия. — Эсташ аф Трэлл. В качестве семейного достояния, факт рождения и клок голой земли с годовым доходом в сто штиверов.

Вилас жестом пригласил Колина перейти за свой стол.

— Можешь не обольщаться, они тебя не примут. У них братство, узы и все такое, чем обычно маются те, чья доля прозябать в казарме.

Говорить, что думаешь подозрительная привилегия. Её надо либо получить, либо купить, либо доказать что имеешь на нее право и не позволить никому оспорить.

— А если попытаюсь?

— Они долго будут морочить тебе голову, пропьют все твои сбережения черного дня, чтобы, в конце концов, ответить отказом. Старина Ллей подтвердит. Виффер, мое почтение.

Почтения не более, чем в ответе шлюхи школяру на предложение перепихнуться по любви.

— Если тебе отказали, не значит, что отказываем всем, — очень тактичен виффер.

— А почему мне отказали? — округлил глаза Эсташ.

— Тебе видней.

— Вот, — вилас очертил в воздухе круг и вскинул три пальца, подавая знак хозяину. — Служба скучна до судорог. А служить в Серебряном Дворце…

— Ты говоришь о гранде Сатеник! — напомнил Вигг говорившему.

— Но служу инфанту, — Эсташ изобразил руками весы. Одна чаша явно перевешивала другую.

— Таких как ты, мы точно не берем, — произнес Ллей. Вифферу не положено отмалчиваться.

— Таких это каких?

— Кто хватается за оружие не разобравшись.

— Наконец-то добрались до сути. Я только хотел вернуть вашему приятелю его слова. Никто не виноват, что он заглотил клинок до половины и не выплюнул. Заметь, я оставил прямое свидетельство, кто устроил заворот кишок Гиюку. Кажется, баронету.

Спутник Эсташа не проронивший ни слова в скучном для него споре и даже не пожелавший назваться, спросил Колина.

— Играешь?

— Понемногу.

— Тогда…

Знак хозяину к тарелкам, кружкам и кувшину гарганеги — другого виласы не признают, принести карты.

Модным могут быть не только вещи, развлечения и блажь. Модным может быть что угодно. Последнее веяние в Краке — скука. Тебе скучно от жизни. А смерть не привнесет в твое бытие свежего глотка впечатлений. Ты обречен, на однообразие, существуя под небом тысячу лет подряд. И хотя на самом деле опыт твой жиже водицы, выглядеть ты обязан так, будто способности чувствовать и радоваться безвозвратно утрачены от невзгод и испытаний и нет ничего, способного тебя удивить.

Принесли колоду и троица начала партию. В тех же Ведьм. Играли виласы плохо. Отвратительно. Не следили за игрой, не следили за партнером, не следили за картами. Их не интересовал ни сам процесс, ни выгода от игры. Они и не искали. Игра для них убить время. Самого не убиваемого зверя из существующих.

Колин мог бы в два захода выпотрошить кошели и нового знакомого и его неразговорчивого приятеля, но предпочитал «катать вялого». В нынешней ситуации ему важен не выигрыш, а люди. Их разговоры. Кто, с кем, когда, куда. Обо всем! Сгодиться любая мелочь.

— Зачем Даан просил присмотреть за младшим Гусмаром? — начинает пустой разговор приятель виласа.

— У мальчишка прорезалась дурная наклонность, по пустякам хватать меч.

— И что в том дурного?

— Ничего. Но я белобрысому не нянька. Пусть о его здоровье печется Латгард или сама гранда. Ей уже пора, — Эсташ сделал невинную мину, дескать, сами понимаете, о чем речь.

— С одной стороны он прав.

— И с какой же?… Поллак, ты проглядел на мне дырку. Такой пурпуэн не купишь.

— Дорого?

— Нет. Прихоть инфанта. Все виласы должны одеваться в серебро и черное. Остальным запрещено!

— А прав он в том…, — продолжал второй, перебирая карты.

— И в чем же? Или ходи или говори…

— Если с мальчишкой случится неладное, Гусмар-старший оскудеет на подношения нашему инфанту. Я думаю, Даан с радостью бы продал сестрицу, предложи ему пфальц сразу на руки кругленькую сумму.

— А что неладного может случиться с белобрысым? Заберется, без спроса, под подол хохотушки Лисэль?

— Вот этого ему категорически противопоказано. Сатеник не оценит. Подол-то не её. Тетку еще простит, а вот его…

— Даан обещал ему сестру? — скромно спросил Колин.

— Ну, он много кому чего обещает, — заблудился в трех картах Эсташ. — Здесь он весь в папашу.

— Эхххх. Жаль мне бедняжку Моршан. Такая красотка.

— А мне Джозза. Славный был товарищ.

«Яусс,» — припомнил что-то такое Колин. — «Куда подевался раз был?»

— Как думаешь, у Гусмара хватит денег дождаться, когда сынок слюбится с грандой?

— И денег. И терпения. В конце концов есть еще король, шепнуть дочурке несколько слов в какую сторону направить благосклонность. И на кого, конкретно?

— А Анхальт?

— Этим отдать Арлем, пока она окончательно не спятила от своей праведности, — рассудил вилас.

— Тогда пусть поторопиться. Весна не за горами, воевать придется. Полгода пролетят быстро.

— Гранда в Анхальте выглядит предпочтительней, — втиснулся в разговор Колин.

— Она туда не рвется.

— А чего ей туда рваться?.. Твой ход, не спи… Другое дело Суэкс. Захомутать Длинноухого. Королевская корона потяжелей диадемки пфальца.

Разговор неумолимо скатывался в мало познавательную область приятельского трепа. Требовалось задать другую направленность.

— А кто это был с вами? Смуглый.

— Хм… Тебе простительно не знать. Маммар аф Исси.

— Очень понятно, — не вникся в смысл сказанного Колин. Получилось естественно и гладко, упомянутого он действительно не знал.

— Выставной поединщик нашего инфанта. Не всякий честный малый может вызвать на бой самого Даана, но выказать не согласие или претензии, если таковые имеются, обязан.

— Ага. Если кишка не тонка с Маммаром схватиться, — последовал комментарий от приятеля Эсташа.

— Это личные проблемы ищущего сатисфакции.

— Получается за инфанта отдувается Исси? — уточнил Колин важную потробность.

— Половина свежих могил на Святом Варфоломее заселена с его легкой руки. У тебя есть претензии к инфанту Даану?

— Пока нет.

— Тогда тебе везет. Паскудство! Ты опять выиграл, — оттолкнул карты Эсташ.

— Я вчера видел на набережной карету…, — опять сманеврировал Колин, меняя тему разговора. Если вести себя провинциалом и сидеть все время с открытым ртом, то тебя так и будут воспринимать, рассказывать все подряд, а не то что действительно представляет интерес.

— Надеюсь ты достаточно умен удовольствоваться моим ответом и не лезть за подробностями к кому другому. Карета столь тщательно охраняемая сорока вооруженными саинами, есть зримое ежедекадное доказательство благополучия Эгля. В перевозимых восьмью сундуках серебро из рудников Годарда аф Кинрига. Везут его к богомерзкому сквалыге Ренфри-старшему. Сквалыга Ренфри-старший выдает его честнейшему Реджису аф Туозу. Последнему поручено чеканить монеты. Вся троица имеет от этого по пять процентов. Опять же, опережая твой наивный вопрос, договориться обмануть короля они не смогут, по той простой причине, что люто ненавидят друг друга.

«Деньги мирили и не таких» — мог бы возразить Колин, но промолчал. Он здесь слушать. Еще не известно сколь полезны полученные сведения. Но лучше знать чуточку больше, чем чуточку меньше. Ведь иногда знания ловко трансформируются в звонкую монету. Или хорошую идею, звонкую монету приносящую.

— Ездят они всегда одним и тем же маршрутом, — продолжал Эсташ. — Поэтому им хватает часа на весь путь.

— Некуда свернуть и на крышах полно лучников, — предположил Колин не особенно задумываясь угадать. Сами скажут. И ведь сказали.

— Улицы мощеные, — выдал секрет второй вилас.

«Наивно так полагать, но почему и нет,» — отметил Колин, раздавая колоду. Ради смеха подсунул Эсташу старшие карты. Заметит? Нет!!!

За соседним столом совсем другой разговор.

— …И какие новости из Вьенна?

— Десяток и не одной доброй.

— Значит, не едешь к родне?

— Нет. Луаза разлилась, не перебраться. Дожди залили юг Вьенна и весь Фриуль. Сейчас там болотина. Вот удовольствие месить грязь.

— Паводок задержит караваны.

— Рано или поздно баржи прибудут. Неделей раньше, неделей позже.

— Не скажи.

— Ну, две. Это не срок. Старого зерна в запасах еще полно. Глинн навариться не успеет.

— А в прошлый раз? Три и чуть бунт не начался.

— Прошлый раз и сравнивать нечего. Мы воевали, если помнишь. Вся Вьеннская долина кишмя кишела степняками…

— А кому до этого дело? Степняки или дождь, а хлебца дай в рот положить.

Вялый вечер, вялые разговоры. Люди приходили и уходили. Кто-то задерживался.

— Расскажи что-нибудь, Поллак. Анекдот, что ли, — попросил Эсташ, продув в очередной круг.

Колин отложил карты, самому надоело. Оба приятели гнушались исполнять обязанности раздающего, потому сдавал он. Своя рука владыка… безвкусно выигрывать раз за разом.

— Приводят к судье виласа…

— Уже хорошо.

— Не правдоподобно, — возразил второй имени которого Колин так и не узнал.

— Бово! Ты сомневаешься в силе закона?

— Я сомневаюсь в бейлифе.

Оказывается имярек второго Бово…

— Продолжай.

— Так, мол и так, прилюдно снял шоссы и брэ на площади, а там молодые эсм, жены и сестры уважаемых семейств, их дети. Скандал, конфуз, паника. Судья, человек в возрасте, при подаграх и моралях…

— Как звучит… при моралях!

— Гы! Вылитый ты!

— …стал распекать виновника беспорядков. Как посмел? Как не стыдно? Твой позор видели многие!? Тот отвечает…

— С судьей пререкаться себе дороже, — видит Бово лишь прозу жизни.

— Это уж точно.

— …Тот отвечает. Винюсь, проигрался от того и заголился. Карайте. А вот за то, ЧТО увидели…, — Колин разложил выигранные монеты в локоть длинны, — не стыдно нисколько.

Эсташ выплеснул вино на пол. Ни карты, ни выпивка, ни анекдоты в этот вечер не могли привести виласа в хорошее расположение духа.

— У тебя извращенный вкус. И не правильное понимание правосудия.

Бово воспринял историю противоположно. Хохотал вовсю глотку, хлопал себя по коленям, притягивая взгляды присутствующих. Сидел с постной рожей, а тут на тебе, повеселел.

— Я расскажу истории инфанту.

«Скучная» игра принесла унгрийцу дополнительно восемьдесят «нелишних» штиверов серебром и золотом. Большим бонусом к выигрышу, несколько подслушанных примечательных фраз и над ними следовало хорошенько поразмыслить. Нечего и надеяться пролезть в высший круг, будь это Серебряный Двор, Крак или Золотой Подворье без гроша в кармане. Из чего напрашивался нехитрый вывод, необходимы те, кто этот грош, и не один, ему принесут.

Пронзительный ночной ветер гнал тучи на неяркую луну. Черные тени гасили бледные блики в подмороженных лужах и зловонной воде сточных канав. Ползали по крышам домов, обступали печные трубы, впитать дымки и искры горящего дерева. Колин неторопливо шагал в сторону дворца, перебирая в мыслях фрагменты услышанного и подсмотренного. На текущий момент он обладатель скромного запаса сведений о здешних реалиях, но в силу своей мизерности, ограничено пригодного к использованию. Много лакун, пробелов, незнания и недопонимания простых вещей. Но нужда заставит искать пути действовать, утешаясь старой рыбацкой пословице: На всех рыб крючков не напасешь. Взять его новых знакомцев виласов. Мелочь, дутые пузыри, по прихоти зачисленные в элиту. Слабы помочь подняться ему, но достанет соображения утопить и подняться самим. Показной сплин хорош с набитым брюхом, но не с пустыми кишками, прилипшими к хребту. Черный пурпуэн с серебряным шитьем тому слабенькое утешение. Но когда-нибудь в чем-нибудь зубастые и голодные пригодятся. Бово — точно. Наследник достояния в сто штиверов — сомнительно. Из того же разряда, но выше уровнем, Маммар аф Исси. Опасен и бесполезен. И если опасность исходящая от Смуглого предсказуема, то бесполезность удручающа. Поединщик — человек дня. Сегодня жив, а завтра? То, что до сих пор на него не нашлось умелого клинка, еще не означает вечной дружбы с везением. Вложенные в него усилия и деньги, а как без них, пропадут разом, не принеся должной отдачи. Близость к инфанту факт скорее предостерегающий, нежели обнадеживающий. О мече вспоминают, отнюдь не из желания получить дружеский совет. Принимая во внимание загруженность Исси по службе, у инфанта Даана явные проблемы с адекватностью восприятия окружения. Вот кому здорово пригодился бы Латгард! Но наследника бросили на съедение солерам, а канцлера приставили к гранде. Почему так?

«Будем не забыть,» — зафиксировал в памяти унгриец важное, по его мнению наблюдение. Корявость фразы допущена умышленно, не запамятовать.

Не забыть бы и о замалчиваемой истории с участием все того же Даана, Яусса и эсм Маршан. Классический и бессмертный любовный треугольник. И все углы в нем бритвенно остры. Отвергая сладчайший напиток любви, готовься принять горчайшее зелье ненависти. Сколько раз под небом повторялась высокая драма судеб? Наверное, столько же, сколько заурядный трехсторонний фарс, в котором участники действуют вопреки здравому смыслу. Поступятся дружбой, поддадутся надуманным чувствам, более прислушаются к сердцу, а не к разуму.

Но фарс фарсу рознь. Чем, скажите на милость, руководствовались устроители эскорта серебра в восьми ящиках? Зримо подтвердить финансовую крепость короны? У кого-то возникли сомнения? Обоснованные? Настолько, что потребовалось показуха, внушить подданным уважение к трону. Не лучше ли выяснить, отчего у живущих под королевской дланью, нездоровое брожение умов? И много ли таких наберется? Или же ящики лишь способ подтолкнуть увидеть истинное положение дел. Солидный вооруженный конвой, полные (полные ли, отдельный вопрос) сундуки, Кинриг, Ренфрю и Туоз в контексте чеканки денег. Ненавязчивая подсказка? У кого в руках один из ручейков пополнения государственной казны, а следовательно возможность управления и казной и государством. Или влияние на управление. Очень может быть. А еще, серебру по силам соединить несоединимое. Гусмара-младшего и гранду Сатеник. Выгоден ли союз королю? Нет. Но по бедности, или беспомощности или безденежья, он смирился. Или выжидает? И чего выжидает? И насколько оправдано его выжидание? Выгоден ли брак солерам? Определенно. Похоже они не только хорошо считают деньги. Дали укорот Моффету, подластились к инфанту, теперь нацелены прибрать гранду. Отчего королю в его плачевном положении не породниться с одним из соседей? Или из двух зол и выбрать нечего. Одинаково плохо? Опять же, с чьей позиции смотреть? Короля или государства? Тут решают личные качества самодержца. Король лишь символ державы. А держава по определению должна существовать вне зависимости кто на данный момент её символизирует. Государство по своей сути паразит, которое кормится ото всех, предпочитая не давать ничего. В нем хорошо только тем, кто сам паразитирует на государстве. И, похоже, все вкусности достаются солерам. Что прикажете делать? Экстренно записаться в сторонники белобрысого? Возникают обоснованные опасения, ему их уже давно назначили. Примазаться к гранде? Прибиться под её тепленькое крылышко задачка не из простых. Учитывая её антипатию во-первых, а во вторых, забитость головы невесть чем. И, поди разберись в ветвлении причин и следствий женского, никем не контролируемого, разумения. А в третьих? В третьих убытие в Анхальт. Вполне достаточно отбить всякое желание искать благоволения владетельницы Серебряного Двора. Его место а Кралайре. При Моффете, солерах, Даане, кого угодно, но в столице.

«Еще рисунок, будь он (и она!) не ладен!» — не отчаяние, но вот-вот.

Лучше бы что полезное. Карту золотоносных жил. Или формулу философского камня. И результат быстрый и все двери нараспашку. И награда согласно подвигу. И сюда же, до кучи; и фрей Арлем с её настораживающей целеустремленностью обличать греховность; и камер-юнгфер с намерениями освежить обстановку в спальне; и все-все-все!

«Мозги закипят,» — признал Колин малую результативность своих размышлений.

Так случалось не раз и знакомо многим. Нужно проделать долгий путь, осознать, необходимое под самым носом. Не зря же из всего ряда имен на особицу некто Глинн. Удачливый спекулянт зерном, презревший заповеди, не убоявшийся нажиться на чужой нужде и горе. Смелые люди всегда находка и войти с ними контакт, отыскать точки соприкосновения, потребуется хорошая идея. И не просто хорошая. Летать по небу аки птица, задумка достойная восхищения, но затратная и мало доходная. А оторвать толстый зад и сунуть голову в петлю, купца заставить только прибыль. И чем больше доход, тем покладистей торгаш. В данном случае торгаш зерном.

«Хлеб наш насущный даждь нам днесь…, — растягивал и замедлял слова Колин. — Даждь нам… днесь… Хлеба. И зрелищ.»

Люди не меняются от веку, но почему бы не поменять подход к самим людям?

Близкому озарению помешали. Витиеватую мысль, готовую вырваться из лабиринта исканий, пресекли.

— Долго проживешь. Не икалось?

У единственного на всю улицу фонарного столба, вне круга света, унгрийца стерег Агесс.

«Кажеться я в нем ошибался, — испытал легкую приязненность новик. — Он лучше, чем казался.»

— Надо потолковать, — выждав приближение, скар встал в пол-оборота левым боком вперед и взялся за дирк.

Во всех схожих ситуациях, дуэлянты или персоны в таковые молвой причисленные, перво-наперво извлекали малое оружие — витл, анелас, шпринг, поигнард, пистин, квилон, дагу, а затем меч. Так повелось, такова традиция. В этом свой выпендреж, подчеркнутое пренебрежение противником, манерность человека благородного и опытного в смертельных схватках. Причем обязателен обратный хват. Либо не опасно атаковать навершием, попортить оппоненту личико синяком или ссадиной. Либо полосонуть и порезать одежду. Особым шиком считалось оставить метку на щеке, слегка закровив рану. Отдельные ловкачи умудрялись отхватить сопернику мочку или рассечь кончик носа. Ко всему такой хват гож быстро поставить блок и слить удар или отвести укол меча, если противник окажется проворен и достаточно искушен в ведении поединка. Кто придумал подобное, в чем оправданность порядка действий, вопрос для многочасовых обсуждений знатоков мечного двуручного боя. Но традиции на, то и традиции, соблюдать и не задаваться праздными вопросами.

Дирк только покинул ножны, но Колин резко отшагнул назад. Разрыв дистанции с одновременным ударом ноги в навершие. Будто бы собирался вбить оружие нападавшего обратно на место. Будто бы и получилось. Клинок вошел в подреберье, в печень, попутно перерезав воротную и нижнюю полую вены. Скар замер, согнулся и бухнулся на колени.

— Стоило морозить сопли, что бы вот так, сходу, капитулировать?

Колин присел рядом с раненым. Схватил за волосы и запрокинул Агессу голову. Разгорячено зашептал, касаясь губами уха.

— Знаю, больно. Еще как больно. Но послушай меня… Послушай! Лезвие запирает кровоток, но кровь все равно вытекает в брюшину. Пять-шесть минут… Слышишь? Пять-шесть минут и умрешь. Лекарь бы попробовал влить кипящего масла или просунуть раскаленный прут сжечь дыру. Не поможет! Загнешься еще быстрее. Так что… пять минут и все! Все! Но я вот… рядом. Руку протяни, — Колин захлебывался холодным воздухом с легкой взвесью ночного снега. Ощущение морозца пьянило лучше всякого вина. — Можешь попытаться выдернуть и ударить меня. В сердце. В шею. В шею будет неплохо! Или располосуй глотку. От уха до уха, чтобы в разрез язык вывалился… Но тогда умрешь. Через тридцать ударов сердца. Тридцать ударов! Ну, что Агесс? Попробуешь? Ты слышишь меня? Агесс?

Скар затаился, по-детски всхлипывал и шептал трясущимися губами. Неужто молитву?

«Я его перехвалил,» — разочаровался Колин и отпустил поверженного противника.

Агесс, со стоном, тяжело завалился на бок. Вцепившись в рукоять двумя руками, скрючился в луже.

Унгриец с сожалением вздохнул.

— Некоторые советуют прокрутить нож, расширить рану. Но обойдемся без милосердного варварства, поскольку ты выбрал подыхать долго. Цивилизованность делает людей мягкотелыми. Я не прав?

Колин перевернул умирающего на спину и придавил дирк, пачкая сапог в кровь. Агесс заелозил ногами от боли и жалобно завыл.

— Уууууу…

— …Но в определенном смысле тебе повезло. Не стар и старость не твой удел. Не болен. Железо в брюхе трудно назвать болезнью. Не истощен. Голода избежал. А поговаривают, грядут тяжелые времена. Прилично одет. Не скажут, что на закате дней бедствовал и нуждался. Наверняка о тебе будут помнить товарищи. Боюсь предсказать сколь долго, но определенное время. Неделю или больше. Возможно, но не уверен, по тебе будет горевать и убиваться женщина, которую ты любил или страстно убеждал в любви… Гм… Или склонял к ней. Обман из благих побуждений простителен. Ты хотел сделать её счастливой. Так что предстанешь перед всевышним с чистым сердцем и…, — Колин нагнулся видеть отчаяние в глазах скара, — и чистой душой. Там любят тех, кто отказывается от верного шанса не все, но что-то изменить в своем будущем…

В зрачках умирающего замутился и поблек отражаемый свет фонаря. Агесс затих, не отпустив дирка.

— …И им спокойно и тебе спокойно. Привыкай таковым оставаться.

Закончив необычное напутствие, Колин продолжил прерванный путь. Его ждала нарисованная гранда, не обихоженная кровать и пустой сундук. Гораздо больше, чем предложит молчаливый покойник, задержаться под непогожим и неприветливым ночным небом.

7. День св. Мартиана (20 сентября)

«… Не спите, когда другие бодрствуют и бодрствуйте, когда прочие спят.»

За окном едва-едва светлело, но Колин уже на ногах и наскоро собирался. Любое промедление грозило обернуться повторением вчерашнего рандеву. При других обстоятельствах, почему бы не встретиться, но у него опять просто-напросто отнимут драгоценное… драгоценнейшее время. Было такое нехорошее предчувствие.

— Доброго вам утра эсм, — ворчал Колин рисованной гранде, шустро застегивая пуговицы пурпуэна. Загадка пока не особо поддавалась. Вернее не подавалась вовсе. Но сейчас не до нее. Сейчас ему требовалось срочно исчезнуть из дворца и заняться осуществлением одной занимательной идеи, обещавшей стать продуктивной. И все благодаря вечерней прогулке на свежем воздухе по ночному тихому городу.

От быстрых сборов отвлекло непонятное оживление. Бегали не только слуги. А если уж засуетились скары, жди чего угодно.

— Саин Колин! Саин Колин! — без зазрения совести загрохотали в дверь.

Унгриец посмотрел на окно, воспользоваться не совсем законным способом бегства. Препятствий нет. Но отчего шумно для такого раннего часа?

«Если переворот, пусть эту гниду прикончат,» — пожелал Колин слуге злой судьбы.

— Саин Колин! — в голосе зовущего выделились визжащие звуки.

— Горим что ли?

— Саин! Саин! — истерил слуга. Вопроса он не расслышал. — Саин Колин! Всех собирают в Зале Арок! Просят немедленно прийти!

— Случилось чего? — не спешил открывать Колин, желая узнать истинную причину суматохи.

— Беда! Беда! Прямо и не знаю, как сказать…

«Вряд ли во дворце подняли столько шума из-за Агесса. Чего скрывать не любили покойничка.»

— Внятно говори! — открыл Колин слуге. Унгрийцу вкралось подозрение, все подстроено заманить в комнату с розовой обивкой, усадить за стол и упоить чаем до разрыва мочевого пузыря.

Дворцовый бедлам объяснялся прискорбным фактом, Дрэго аф Гарай — мертв. Как бывает мертв всякий получивший девять ранений в грудь и живот, и в довершении ограбленный и обобранный до исподнего. Впрочем, исподнее сняли тоже.

— Нашли на Свином Ухе, неподалеку от Веселой Совы, — пояснял виффер мрачному, что туча Латгарду.

— А сюда зачем притащили? — возмущен канцлер. Рассматривать покойников приятного мало. Сердце, нервы, разлив желчи — весь букет оправданий.

— А куда? — виффер не ожидал незаслуженной выволочки.

«На кухню,» — не меньше канцлера раздражен Колин. Из-за мертвеца отрывают от дел. Стоил ли новик того? Стоил ли чьих-то украденных минут сладостного сна? Или его личного времени.

Что такое Дрэго аф Гарай? Три-четыре фразы до и три-четыре после общей трапезы. С гонором, но терпимо. Упрям, но не безнадежно. Немного позер. Занудства в меру. Собственно все. Даже не тянет на пословицу про только хорошее. Не наскрести хорошего.

— Бейлифа уведомили?

— Саин Атли еще не знает, но коронер[54] Мэтлз обнадежил, отрядить лучших людей и найти убийц. Работа Канальщиков или Псарей. И уж точно не поединок…

«Хорош поединок… Истыкали как котлету вилкой, — рассматривал Колин вымазанное в грязь и кровь тело новика. К дворцу Дрэго доставили на повозке зеленщика, а внесли на куске крепкой рогожи.

Латгарду не до сантиментов.

— Тащите на конюшню, — таково последнее прощай покойному.

„Итог искателя милостей трона. Собирать мух, кормить червей и приманивать крыс,“ — хмыкнул унгриец. — „А обещали дорогу из роз.“

— У вас крепкий желудок, молодой человек, — бросил канцлер, удаляясь.

Колин не придал словам значения.

Раны на теле Драго аф Гарая шести типов. Сквозная мечом, скорее, всего, приткнули к стене. Две от широкого обоюдоострого клинка, две от однолезвийного, неглубокий неуместный порез, пара трехгранных проколов и скромная стилетная ранка в область сердца.

— Поверните, — попросил Колин.

Скары тряхнули рогожу и приподняли один край. Покойник перекатился на живот.

Меч прошел горизонтально и насквозь в правую сторону грудины. Противник у провинциала отличался силой и поставленным, выверенным ударом. Мастер, одним словом. Зачем же остальные? Баловство? Станет ли маститый убийца этим заниматься?

„Лучше бы ты жил, — разглядывал и размышлял унгриец над погибшим. — К живому меньше вопросов, чем к мертвому. Впрочем, какая разница, зачем он получил оставшиеся, если фактически окочурился от первого.“

— И каково мнение? — отвлекли Колина от осмотра.

„А вот и домогатель гранд,“ — признал унгрийец Гусмара-младшего.

— Мое мнение ему слабо поможет.

— Зачем же тогда смотрел? — приблизился на полшага белобрысый. Он не боялся. Он брезговал, как брезгую испачкать новую обувь о дерьмо.

— Любопытно.

— Чужая смерть?

— Чужая ловкость.

— Поверх клинка, — поделился Гусмар собственным наблюдением. Выгнул руку и продемонстрировал укол. — Очень эффектно. Чувствуется школа. Но это не мэтр Жюдо.

С короткого расстояния альбинос неприятен. Гранде не позавидуешь. Круглолиц. Красноватые веки и глаза. Белесая поросль на голове. Усики будто макнутые в сметану. Бородка ей-ей выкрашена молоком. Невзрачен, что одуванчик у забора, но старается произвести впечатление. На кого?

Колин не обернулся поглядеть. Глаз уловил размытое отражение в надраенной бляхе виффера. Марика аф Натан? Лиадин аф Рий? Людвика…? Кто из них? Если конечно именно они цель гривуальных помыслов белобрысого. А как же гранда? Или же она ему нужна, как и он ей? Взаимное неприятие под давлением необходимости союза?

— Эта от меча, а остальное? — не отстает Гусмар.

— Широкая скорее всего от даги.

— Я бы назвал гольбейн, — предложил альтернативу альбинос.

— Сойдет и он, — не стал спорить Колин. — Эти две от дирка.

— Возможно.

— Проколы от шабера. Били на скорость и точность. Расположены рядом.

— Кто-то проверял сноровку.

— Разрез пустяшный. Скорее всего что-то не осторожно срезали с одежды.

— Уверен?

— Абсолютно бессмысленная рана. Но не исключу что у убийцы возобладали эмоции.

— Или убийца женщина.

— Про стилет и говорить нечего. Выше всяких похвал.

— Ты так оцениваешь удар?

— Именно. А общее впечатление, демонстрация приобретенных навыков.

Колин, действительно, так воспринимал увиденное. Иначе не объяснить бессмысленного тыканья. А уж спонтанное рождение эпатажной мысли вывернуть ситуацию с убийством Гарая в свою пользу, не объяснить вовсе. Утро не так безнадежно, как полагал унгриец.

Смотрины закончились и скары спеленали покойника. Приподняв, не волочить по полу и земле, унесли. Зал Арок, погудев какое-то время растревоженным ульем, опустел.

Унгриец вышел на воздух. Достаточно светло и морозно. Приятно глазу. Первый снежок бел и тонок. По снегу, уходила и возвращалась, тропинка от детских ног.

„В такую рань?“ — подумал Колин, сшагивая с первой ступеньки лестницы. Его ждал город и прорва разных дел.

— Саин Поллак, вас просят, — прокашлял за спиной слуга.

Приятного в миру не осталось.

— Кто? — вырвался у Колина не то полу-стон, не то полу-хрип.

— Гранда Сатеник приглашает трапезовать в компании благородных эсм и саинов.

„Это начинает входить в дежурную и обременительную обязанность,“ — Колину вспомнился скучающий Эсташ. Теперь он лучше понимал не проходящий сплин виласа.

Когда нет выбора, незачем его придумывать. Идти придется.

— Скажи-ка, а что у вас там, — Колин показал по направлению следов.

— Парк, саин.

— Понятно не рынок. Еще что?

— Посадки груш. Конюх расстарался.

— Лошадей кормить?

— Жеребят.

„Янамари?“ — гадал Колин, глядя на маленькие отпечатки. — „Побаловать любимого мула?“

Не походила девочка на заядлую лошадницу. Тем более горбушка с солью предпочтительней фрукта.

„Груши? В такую пору?“ — усомнился Колин.

Вскоре унгриец опять присутствовал в комнате с розовым бархатом на стенах. Никаких изменений. Разве что прибавилась фрей Арлем. У монашки розовели щеки и нос. Она успела прогуляться по морозцу.

„Расширенный состав трибунала,“ — мысленно поприветствовал Колин изысканное собрание любителей чая. — А белобрысого-то опять не пригласили. Или он игнорирует приглашения. Или не вхож? Не допущен?»

— Надеюсь, трагические обстоятельства не повлияли на ваш аппетит? — спросил Гаус, полируя ногти специальной подушечкой.

— Я бы сказал наоборот, — проворчал Колин. Почему-то сегодня казаться милым особенно тяжко.

— Не знакомый город. Надо быть осмотрительным, — предостерег Лоу, сам не ведая кого и зачем.

— Для некоторых запоздалое предупреждение, — не желала Аннет слушать пространности. — Вы уже отыскали вашу воровку?

— Об этом рано говорить, но кое-какие соображения у меня имеются.

— И чем они помогут, эти ваши соображения?

— Кое-какие…

— Новоявленный Жюз Сеньи да и только! — посмеялся Лоу.

Колин запомнил и это имя. Коллекция помалу собиралась.

— Некудышние воровки грязны, потасканы и пахнут отбросами, — свободно рассуждал унгриец. — Обычные прилагают усилия не выделяться из основной массы народа. Запросто примешь за швею, прачку или шлюху. Необычные умышленно подчеркнуть какую-либо деталь. В одежде — рваный воротник, заплаты по подолу, расползшийся рукав, цвет юбок. В речи часто присутствует картавость, гнусавость, заикание. В движениях — хромота, вихляние, суетливость. Все это направлено привлечь внимание, сосредоточить жертву на изъяне. Избавившись от характерных недостатков, они, прежде всего, избавляются от примет, по которым их ищут. Есть еще и очень необычные. Благоухают нероли, — кстати, припомнилось Колину название дорогих духов из парфюмерной лавки. Навязывали — не отбиться! Купил бы — разорился до шосс!

— Она не бедна! — покачал головой Лоу, находя приведенный аргумент достаточно весомым.

— Вот именно. Сколько торговцев продают нероли? На Блохах один. А в городе с десяток.

— Очень возможно вы чего-то и добьетесь, — согласился заинтригованный Гаус. Он отоспался, отъелся и не выглядел замученным кроликом. Запах цветков горького померанца ему нравился. И нравились изгибы и складочки на теле любовницы, куда их щедро наносили.

— Я обещал эсм Сатеник.

«Обещал?» — удивилась его словам гранда, оторвавшись от обычного созерцания пространства за спиной унгрийца.

«А разве нет?» — в недоумении и растерянности Колин.

— И когда? — следует прямой вопрос от Аннет. Камер-медхин подозрительны негласные диалоги окружения. Недопоймешь или пропустишь важное.

«Сколько попросить для спокойной жизни? Полгода не дадут,» — прикинул унгриец и заявил.

— Две недели, — спохватился и чуть сбавил. — Полторы. Полторы будет достаточно.

Лисэль единственная, кто благосклонно приняла обязательства новика. Возможно, потому что поимка воровки её безразлична. Для нее очевидно, мальчик старается прижиться при дворе. И находит всякие средства достойными. Вполне вероятно, лжет. Придумал какую-то воровку…

Сегодня камер-юнгфер выглядела просто превосходно. Аквамарины в серьгах и кольцах перемигивались лазоревым. Вся подколотая, подвязанная, затянутая, такая особенная, такая… тронь, и рассыплется тысячами булавок. Не дастся в руки, обернувшись колючим выбросом искр и блесток. А жемчужная ретикула? Звездные покровы на волосах. По сравнению с Лисэль, остальные эсм выглядели бумажными цветами. Не фальшивым, а неживым.

Кэйталин, без напоминаний и подсказок, потревожила колокольчик, подавать угощение на стол. Прогресс от прошлого раза. Небольшой, но очевидный. Об этом стоило беспокоиться. И о возвышении контесс из Боши и о тех, кто в нем заинтересован, поскольку собирались, так или иначе, сыграть на слабостях гранды.

— Что в смерти проку? — обрывком безызвестной строфы, задала Аннет тему предстоящего разговора. Гибель Гарая повлияла определить направленность застольной дискуссии.

Отвечать первому досталось не Колину.

— Несомненно, — изрек Гаус, оставив ногти в покое. — Могильщику уж точно. Ну и наглядный пример остальным.

Его не поняли. Циником надо быть, а не пыжиться и казаться. Впрочем, избыток денег испортит кого угодно. Дарования увядают, не встречая терний и препон, расти и развиваться.

— Во всяком трагическом событии, усматривается полезность. Могильщику, церкви, наследникам прямая. Деньги, отчуждения, вступление во владение, — расшифровал свое согласие с камер-медхин маршалк двора. — Существует и косвенная. Она гораздо важней. Задуматься о бренности мира и краткости жизни.

«Слышал бы Агесс, утешился,» — готовился Колин делиться соображениями о выгодах. В унгрийце, ничего с этим не поделать, незаметно выспевало раздражение, вынуждая ерзать на своем почетном месте бедного родственника. Впереди уйма дел, а он любезничает в кругу людей, которым нечем заняться в утренние часы, кроме пустого разговора, скоротать время до обеда.

Колина опять пропустили. Повезло Кэйталин. Рыцарь в юбке неожиданно бойка.

— Будь Гарай женщиной, я спросила бы, где находился её защитник, хранитель, страж? Но он мужчина и потому вопрос поставлю иначе. Почему он позволил себя убить?

«Наверное, забыли поинтересоваться и учесть его мнение?» — мог бы ответить ей Колин. Но рассуждение эсм воспринималось заверением, она бы не допустила подобной развязки. — «Неужто в Анхальт собралась, Кукушонок?» — унгрийцу занятно, угадал ли? И с Анхальтом и с прозвищем. Что-то подсказывало, угадал.

— Искусство фехтования подразумевает наличие сильного и слабого противника. С учетом численного перевеса нападавших, у Гарая отсутствовали возможности уцелеть, — вступился Лоу. Не из жалости к убитому, но оградить сильный пол в обозначившихся обвинениях в никчемности. Из-за одного достанется всем.

— О чем вы так усиленно размышляете? — добрались до Колина, быстрее, чем он надеялся.

— О не прямой выгоде…

— Косвенной, — поправил довольный Лоу.

— Косвенной.

— Пообщайтесь с мэтром Жюдо, — последовало пожелание от Гаус. — Он лучший столичный фехтмейстер. Держит школу на Слонах. Покажитесь ему способным, возьмет вас учить уму разуму.

О наличие средств оплатить уроки и обязательной протекции при обращении скромно умолчали. Вещи очевидные и не обсуждаемые. Неприлично.

— Приму к сведенью, — одобрил совет Колин и вовремя перехватил кислые переглядки камер-юнгфер с камер-медхин. Негоже разочаровывать родственницу гранды. — Лишь дополню список нотарием и цирюльником.

— Вам есть что завещать?

— Сапоги. Им не более года. И надежды на лучшую участь, их будущему владельцу.

— Вы не высокого мнения о Серебряном Дворе, — схватывая все налету, Лисэль расслышала в неуклюжей шутке замаскированный упрек.

Не укрылось от нее, может потому что плохо упрятано, новик торопится и тяготится присутствием в обществе. Тяготится ли самим обществом, она узнает в самое ближайшее время. В более располагающей к откровенностям обстановке.

— А цирюльник? — прозвучал неуверенный и чистый голос фрей.

«Прямо, вот, так?» — не ожидал Колин, а в соответствии с реакцией, никто за столом не ожидал, участия Арлем в непритязательном разговоре. В границах ли отпала надобность, время ли публично препарировать несовершенство пришло, занятно не только ему.

— Вам будет приятней читать надо мной молитвы.

— А причем тут молитва и выбритый подбородок? — сплоховала сообразить, неискушенная в пикировках, Арлем.

— Поцеловать. Нет ничего хуже не выбритых скул и подбородка! — насмехалась довольная Лисэль, наблюдая заалевшую исповедницу, по долгу и обязанностям, посвященную в недоступное остальным. «Натрут ляжки, что новое седло с непривычки к верховой езде» — сакральный секрет дворцовых затейниц.

— Оставим мертвых острым и ржавым ножам[55], — пресекла Сатеник кощунственного (как она заблуждалась!) веселье. Непонимание его и есть причина вмешательства.

«Наша гранда, способна удивит,» — похвалил унгриец еретический перл обычно неразговорчивой и неприветливой хозяйки застолья.

Переждали возню слуг. Колину налили золотистого вспененного отвара. Выставили сладости. Тянуться за эклерами далеко. Не накалывать же их на припрятанную альбацету. Тем паче, носить оружие при дворе ему строжайше запрещено.

Делая маленькие глоточки, новик поражался, тепленькая жижечка оставляла легкое послевкусие еще более мерзкое, чем слабенький аромат листвы. То еще удовольствие! Давиться настоем пареной соломы? Одно хорошо, пока пьют, не побеспокоят. Передышка ему нужна, достаточно поглядеть на Сатеник. Гранда в дурном расположении. Он ли тому единственная причина? Если да, можно, лишь сожалеть об избранности бесить хозяйку Серебряного Двора. Если нет, то почему бы этим не воспользоваться, выставив громоотводом кого-то другого.

Колин отвлекся от мыслей не пропустить обсуждение поэтической новинки будоражившей столицу.

В её объятьях век земной

Похож на зимний день,

Где жизни нет, где свет дневной

Сокрыла ночи тень…

После пафосной декламации стиха, он стоически перенес последовавшее препарирование строф на бусины слов. Странный способ выискивать истоки вдохновения, обращаясь не к образу как первопричине написания, а к ладной рифме, подобно гермафродиту саму себя порождающей.

— Прошлый раз Поллак, вы забавили нас историей. Чем удивите сегодня? — интриговала Лисэль. В этом вся камер-юнгфер, пресная куртуазность ей не годится.

— Мне ли мудрствовать? — готов Колин и дальше цедить мерзопакостный взвар, но избежать лавров рассказчика.

— Тем не менее, придется, — не приняла его отговорки Сатеник.

Сегодня она произнесла гораздо больше слов, чем в прошлый «круглый стол». Занести этот факт в положительное сальдо их непростых взаимоотношений? Или опустить в копилку претензий к нему?

«Следи за языком», — такова молчаливое требование Гауса. Маршалк двора не смотря на кажущуюся толстокожесть, не любил выступать мишенью для насмешек.

«Не забывайся» — предостережение от Лоу, без намека на дружественность.

Колин с радостью бы учесть пожелания, но Лисэль…

— Однажды гранда…

— А у вас есть истории с участием иных особо? — не понравилось Сатеник вступление, уже сожалевшей об опрометчивой настойчивости. У унгрийца своеобразное понимание развлечений.

— Что поделаешь? Все наиболее примечательные истории случаются именно с ними.

— Это предначертанность? — опять внезапный вопрос от Арлем. Её нынешняя активность не ускользает от Лисэль. Но камер-юнгфер не ревнует. Что сможет эта девочка? И может ли? Сделать из мужчины монаха, только и всего.

«Клеймо. И мне её жаль,» — должен означать брошенный на исповедницу взгляд Колина.

Фрей подозрительна легкость заверения, она ищет доказательств, не находит и сомневается. Терзаться сомнениями худший удел уверовавших в каноничность идеалов. Зарекавшийся лгать — не солжет, поклявшийся любить — не разлюбит. Так ли оно?

— Бремя…, — снизошел Колин смягчить ответ, за что тут же получил.

— Льстец, — полушепоток-полушутка, полупощечина-полупохвала от Лисэль.

— …Однажды гранда, прогуливаясь по лесу, заблудилась. После безуспешных попыток найти дорогу и долгих скитаний в дремучей чащи, она наткнулась на прекрасный замок. Ей пришла здравая мысль — иногда, такие приходят любому из нас — попросить защиты и помощи. Она проголодалась, замерзла и испачкала платье и обувь. Её сразу окружили заботой и делали все, чего не попросит. Кроме одного. Не представляли владетелю. Пролетел первый день, незаметно минул второй, пятый, неделя, месяц…. Гранда извелась от любопытства, кто же он великодушный и хлебосольный хозяин? Она даже задумывалась, чем отблагодарит за неподдельное участие и заботу. Проявив настойчивость, гранды порой этим излишне грешат, и подкрепив упорство заверениям в искренних чувствах, такие они время от времени дают, гостья добилась свидания с таинственным благодетелем. Лик его был ужасен…

Ехидненькая ухмылочка Лисэль — не про себя рассказываешь?

— Настоящее чудовище…

«Надо понимать, что нет?»

— …Не с кем даже сравнить. Бедняжка растерялась. Она согласна отдать руку и сердце замечательному и доброму незнакомцу, но стоило ей вспомнить о мерзкой роже, благие намерения таяли без следа. А чудовище все ждало и ждало, когда любовь всей его жизни исполнит данные ему обеты и обещания.

— Мы такие непостоянные, — вздохнула Лисэль, в глазах которой уже плясали смешинки. — «Что на этот раз случится с глупышки?»

— Все бы ничего, но хозяин замка привык полагаться на данное слово. Не суть, им оно дано или ему. А гранду устраивало, так как сложилось. Пожелания выполнялись, прихотям потакали. Она перестала бояться, но заставить себя полюбить чудовище не желала и не пыталась…

«Ей бы очень помогли Ангеловы трубы,» — опустил некоторую часть рассказа Колин. — «Но отсутствовала смелость достать уанде и совсем за гранью характера попользоваться. Девица очень бы удивилась обитателям собственных мозгов. Куда там какому-то лесовику!»

У Лисэль другая рекомендация для гостьи таинственного лесного замка. Отличающаяся женской практичностью от непрактичной мужской.

«В темноте все кошки серы, а под одеялом… Каждый из них более или менее чудовище. И поверь, более в данном случае, предпочтительней.»

Но унгриец озвучил иной финал пребывания гранды в гостях.

— …Измученное безответными чувствами и обманутое пустыми ожиданиями, чудовище перебило всех жителей замка и сожрало обманщицу.

Взгляд камер-юнгфер прижег новика.

«Сдурел!»

Остальные слушатели в растерянности и недоумении, и ждут от рассказчика хоть какого-то пояснения не тривиальной развязке повествования. Колин пояснения дал.

— Надо вовремя кормить своих чудовищ.

Первая нашлась, что сказать, исповедница.

— Или не знаться с ними, — предложила фрей свое виденье лесной драмы.

«С грандами? Это не так легко,» — вывернул унгриец ситуацию в свою пользу.

Все ожидали владетельницу Серебряного Двора. Спустит дерзость или выкажет неудовольствие?

Сатеник колебалась. В каком виде не вырази свое отношение к вздорному рассказу, пустую байку, обязательно, отнесут на её счет. И ведь так и будет.

«А почему бы и нет?» — готова Сатеник уступить себе и прибегнуть к решительным мерам. Иначе, получается, выдворить унгрийца уже даже не простое желание, а сокровенная мечта, исполнение которой, непонятно почему откладывается раз за разом.

Разрядила нервозную обстановку Аннет.

— Хорошо, у тебя нет историй про камер-медхин, — оторвалась она от чашки с чаем. — Волновалось бы, хочешь бес спроса запрыгнуть ко мне в постель.

Эсм Гё не походила на простушку или человека сотрясающего воздух красивыми колкостями. Она все время выдавала реплики дозировано, напомнить, я рядом. И не просто место занимать, а одергивать зарвавшихся юнцов. В её «волновалась бы» четко выражено указание держаться сторонке. Не лезть, куда не просят, не встревать, куда не следует и не путаться под ногами. Не доводить до волнений. Как теперь.

Все обошлось миром.

— У меня разболелась голова, — объявила Сатеник и, покинула кружок любителей утренних чаепитий.

«Раньше нельзя было?» — удрал Колин с затянувшихся посиделок.

Унгриец вынырнул из анфилады комнат, широко прошагал коридор, скоком через две ступени спустился по лестнице. Сейчас он сам себе напоминал бедняка, добравшегося до заначки черного дня. Сколько там? Хватит ли? Но счет велся не на деньги. Хватит ли тех крупиц знаний, слухов, сплетен, обрывков фраз, полунамеков, полуправды, коротких встреч, потраченного времени? На что?.. На вдохновение добиваться и добиться своего.

Колин заскочил в комнату захватить плащ. Погода не собиралась улучшаться и баловать теплом. На выходе из дворца, нос к носу, столкнулся с виффером. Ллей выглядел вулканом сконцентрированного недружелюбия.

— Знаешь, про Агесса? — заступили дорогу спешащему Колину.

— А что с ним? — выказал унгриец неподдельное недоумение.

— Отдал богу душу, — признал из-за плеча Ллея один из скаров. Арьергард виффера неуклюж и неохватен.

— И Всевышний принял грешника?

— Отвечай!

Колин пожал плечами.

— Не удивлен. Но мне, что с того?

— В Мечах и Свиристелке Агесс с тобой цапался, — ожидал Ллей подробностей разлада. Виновным в гибели товарища он подозревал Колина и это были больше, чем подозрения.

— И только на основании словесной перепалки, ты решил, его прикончил я? Дабы впоследствии выслушивать вопросы и придумывать правдоподобные ответы. Даже не забавно, но я признателен за высокую оценку моих способностей владеть шнепфером.

Унгриец оставался спокойным и невозмутимым. Достаточно ли пошатнуть убежденность виффера. Нет, конечно!

— Все равно дознаюсь, — пригрозил Ллей. — А дознавшись…

— Охотно выслушаю твои соображения. Надеюсь, они будут логичными или хотя бы внятными. И извинения. А сейчас, я спешу.

Самой короткой дорогой на Блохи. Не желательно примелькаться, но больно удобно — все под рукой. Первой Колин разыскал лавку переписчика книг.

— Чего желает саин? — встретили его с распростертыми объятиями. Лысоватый, подслеповатый хозяин согбен, почти горбат. — Есть молитвенники, Святое писание, Жития. Скажите, какую хотите обложку. Кожу, сафьян, бархат, с позолотой или в серебре, и через два-пять дней получите отличную книгу. Не стыдно преподнести в дар. Особенно служителю церкви. Они любят такое. Могу предложить труд Агриколы о Горном деле. Анналы Южных Царств. Четыре книги историй Рихера Реймского. Центурии Матфея Флация. Для приятного времяпрепровождения — Роман о Розе. — И доверительно-приватно предложил. — Утренние диалоги Шарьяра. Очень, знаете ли, востребованы.

— Мне нужна бумага. Самая тонкая, какая найдется, — попросил Колин.

— Бумага? У нас есть отличные гроссы для письма. Уже линованные.

— Только бумага. Несшитая.

— Тонкая?

— Именно так.

— Самая тонкая?

— Был бы очень признателен. Но если у вас затруднения…

— Никаких затруднений. Я сейчас покажу, — испугался переписчик ухода клиента. Уйти уйдет, но унесет с денежки, которые просто обязаны остаться здесь, сейчас и, ни минутой позже.

Колин очень скоро рассматривал предоставленные ему образцы. Грубоватая и прочная из Орийака. С тонкими линиями писать ровно из Патрии. Очень тонкая из Дьера.

— Пожалуй, эта.

— Как желаете получить? Листом, разрезанную в размер или сброшюрованную?

— Беру три листа целыми. А это что у вас?

— Бестиарий. Очень редкая книга. Много иллюстраций.

— Можно посмотреть?

— Конечно. Но прошу извинить, не продается. Заказ епархии.

— Мне любопытно.

— Понравится, сделаю в лучшем виде. Но скоро не обещаю, — вдохновлялся переписчик надеждой урвать выгодную работу.

Под видом диковинных многоруких, многоногих, многоглазых и многозубых тварей представлены человеческие пороки. Во избежание ошибок толкования крупно подписаны.

Алчность…

— Совсем как мой кредитор, — пошутил Колин.

Переписчик мелко захихикал. Поддержать мнение клиента. Он пришел куда нужно и обратился к кому следует.

Чревоугодие… Похоть…

Не впечатлило. На витражах Святого Хара образы ярче, злее, и как не странно узнаваемей, доходчивей.

«Родней,» — оценил унгриец шестигрудый, многопиз… Женский образ притягательно порочен. Подмышечные впадины удачная находка иллюстратора.

— Приобщите еще один лист Орийака, — попросил Колин, после коротких сомнений над Бестиарием. Он уплатил выставленную к оплате сумму и сверху добавил грош. За обязательность. — Завтра я заберу у вас их.

— Как пожелаете.

Следующий визит к столяру. Приятно пахнет струганной сосной. На полу, на верстаке, по углам разметены калечки и завитушки стружек. У стены образцы пород. Красно-коричневая джарра, редкая в столь дальних краях. Фиолетово-красный амарант, занебесной стоимости. Бордовая вишня, хмельная и притягательная. Белая липа, возвышенная и умиротворяющая. Темно-коричневый полисандр, благородный и скучный.

Мрачного вида мужик оценил Колина взглядом единственного глаза. Второй закрыт кожаным кружком на ремешке.

— Готов услужить вам, саин.

Лишних вопросов не задал. Не надоедал, подсовывая свои поделки. Заказ получил. Ничего сложного.

За столяром — изготовитель лампад и свеч.

— Пифийское лучшее из масел. Когда оно горит запах просто чудесный. Умиротворяющий. А вот это специальные льняные очесы. Их ссучивают и бросают в плошки и они горит гораздо дольше. И свет ярок и быстро не выгорают…

Колин терпеливо выслушал целую лекцию о свойствах и качестве привозных и местных масел, и попутно о материалах идущих в производство лампадок и свеч. Купил всего помаленьку.

В Замостье, надо же, как сошлось, наткнулся на неприметную церковку Святых Шхины и Парусия. Занятное названьице. Знания древнего эгле тут не выручит, Святое Писание толкового не подскажет. Но разве только в посвящении дело? Колин поколебавшись, решился зайти.

Снаружи белый, без единого пятнышка, мрамор. Весь камень одного холодного оттенка — снежно-голубого. Почерневшего серебра крыша и переплеты окон. На паперти никаких нищих и торговли. Светло и бело. Внутреннее пространство бытие, закованное в стены. Фрески… Фрески… Фрески… Мир до Сотворения, Сотворение Мира. Человек, пришедший в Мир Создателя.

На потолочных сводах тысячи водных бликов. В центре зала Медное Море. Огромная чаша покоилась на горбах изогнутого тела змея. Подняться в купель — хищно разинутая пасть и длинный раздвоенный язык. В середине чаши, эдаким островом — алтарь, мерцающая глыбина хрусталя.

«И тем, кто несет свет — темно,» — соблюдая правила Колин зажег свечу. Малый огонек трепетно ловил сквозняк и дыхание, обильно тек воском, капая на пальцы.

— О ком молитва, саин?

— О гранде Сатеник, — не обернулся Колин на неожиданный вопрос служителя. — И фрей Арлем.

— Во здравие ли? — потребовали от унгрийца ясности.

— Во здравие, во здравие, — заверил тот, найдя уточнение потешным.

— Добрые мысли, саин, — похвалили его.

Колин уверен, похвала бы последовала, предложи он молиться за упокой. Место такое.

На иконостасе всего три — одна над двумя — иконы. Древние и темные, с растрескавшимися потускневшими красками. Долго изучал ту что справа. По кипарисовой доске сверху вниз протянулась трещина, поранив изображенный лик. Дефект нисколько не портил изображение. Скорее дополнял.

— Шахат… Шахат…

Колин невольно вздрогнул от горячего шепота.

— … к милости твоей взываю! — опустился на колени горожанин. В руках скомканная лента с детского платьишка. — Прошу… Прошу… Шахат… оставь её… Оставь… Взыщи с меня… Прошу…

Горожанин пытался справиться с нахлынувшими чувствами, сдержать надрыв и горе, но слез только больше. Горькие. Горше степной полыни.

— Не того молишь, — голос унгрийца скрипуч, что ржавый ворот колодца.

Немой вопрос застыл в глазах рыдающего. Давно ли Колин сталкивался с подобным? Взглядом полным отчаяния и последних надежд.

— Его, — качнул головой унгриец на верхнюю икону и поспешил выйти.

На мосту Колин оказался в момент, когда на Агафии отбили межень. Незадачливого воришку признал сразу. О таких говорят уменьшительно и покровительственно — миленькая. Неброская красота лица, сдержанность жестов и движений, скромность одежд.

— Голубой котарди тебе очень идет, — похвалил унгриец наряд и подставил локоть. — Рад встретиться. Честно рад.

— Я обещала, — девушка поблекла и стушевалась. Быть храброй не получалось.

— Прогуляемся? Ты… Ах да, мы не представлены, — не намерения, но требование.

— Эйш.

— Так вот Эйш, хочу поручить тебе работу. Не столь тяжелую, не выполнить и, несомненно, безопасней попыток срезать кошели на рынках. Само собой всякий труд обязателен к вознаграждению. Твой не исключение. Расходы на мне.

— И что делать?

— Отправишься на рынок, лучше большой и людный, на тот же Утиный Сход. Купишь хлеба или муки, сколько унесешь. Очень важно, должно быть тяжело нести. Покупая, жалуйся. Поговаривают, подвоза зерна скоро не ждут. Вьенн залило дождями, а что не сгнило, сожрали хрущак и клещ. И так пока не кончаться деньги. Прятаться незачем. Фразу не обязательно повторять слово в слово, но смысл должен быть понятен любому кто тебя услышит.

— А это правда?

— Про подвоз? Правда. Баржи ожидали еще вчера.

— Но зерна полно у Трийа Брисса и Иагу Глинна. Иначе бы уже задрали цену. Как в прошлый раз.

— Не все ли тебе равно? С купленным поступай на свое усмотрение. Можешь голубям скормить. Держи деньги, — Колин вручил девушке серебро. — Треть твоя. За труды. Встретимся через два дня. Здесь же.

Расставшись с Эйш, Колин бродил по улицам. Изучал проулки, запоминал нахождение шинков, борделей, церквей, лавок. Отдельно отметил златокузнеца. Интересовался мануфактурами, мастерскими и ремесленными. Обходил площади, курсировал вдоль набережной, совался в подворотни и тупики, впитывал городской воздух. В нем все! Корица и жженый сахар кондитеров. Моча и щелок дубилен. Рыбная вонь с пристаней. Кровяной пар скотобоен. Сладость розария монастыря кармелитов. Затхлость кладбищ. Сырость прачечных и мылен. Он раскланивался со степенными эсм в чопорных чепцах-калях, строил глазки строгим девицам, щурился на скандалистов и огрызался закоперщикам уличных ссор. Поприсутствовал на выступлении бродячих циркачей, стал свидетелем собачьих боев, поскучал над ораторством проповедника. Задирался к босякам, любезничал и угощал шлюх. Обстоятельно поболтал с двумя нищими. Беседа с ними, пожалуй, стоила всех его сегодняшних мытарств по городу. За требуемое имя он сунул побирушкам по крупной монете.

На церкви ударили три. В серое небо взметнулись потревоженные пронзительным звоном голуби.

— Пора прояснить, удастся ли пятью хлебами накормить страждущих? И достаточно ли у них денег на хлеба? — озвучил планы Колин.

Отыскать жилище Иагу Глинна не сложная задача. Купца в городе знали хорошо. Отзывались, правда, плохо. Но и то и другое устраивало как нельзя лучше. Ближе к пяти, унгриец стоял у нужного крыльца. Час потратил на дорогу, второй на выяснения кое-каких деталей домоустроения. Идти к человеку не зная о нем практически ничего — потерпеть не удачу. Тратиться на неудачи — расточительствовать часы и дни.

— Что привело саина под мой кров? — вопрос воспитанности, Иагу совсем не интересна причина. Он и пригласил-то гостя войти, потому как тот из благородных. Ровню заставил бы топтаться и ожидать в передней. Занят. Не то чтобы увяз в делах, но поддерживать имидж вечно занятого человека необходимо.

Комната светла, а остальное… Это даже не деловой стиль, и не показатель прижимистости. Скорее желание сделать ни как у всех. Не индивидуальность, но потуги на нее. Стол. Шкаф. Полки для бумаг. Несколько кресел. Не понятно для чего сундук. Из дорогого ошского каштана.

«Совсем как у меня,» — сравнил Колин свое жилище Глинна. Похоже, польстил.

Купец не впечатлял — мелок в кости, но физиономией обладал примечательной. Голодный хорек. Так и читалось — съел, съем и еще немного отгрызу. Внешность обманчива, но не в этом случае. Отгрызет. Но как это часто происходит, не завуалированные пороки скрадывают достоинства индивидуума. А они у Глинна, несомненно, были. У человека, нажившегося на страдании ближних, их не могло не быть, пусть и из категории сомнительных.

— Сделать вам предложение к сотрудничеству, — объявил Колин.

— Гм… — выглядел слегка озадаченным Глинн. Обычно благородные несли всякую ахинею, и под нее пробовали одолжить денег. Он не стеснялся отказывать. Для тех, кто обладал высокой властью, он слишком ничтожен — не обращались. Кто таковой не располагал, ничтожны сами. Чего таких бояться?

— А что вас удивляет?

— Разве приличествует благородному саину заниматься торговлей?

Глинн решил сразу ограничить круг вопросов. Ни строительством, ни залогами, ни благотворительностью, ни еще чем-то подобным, заниматься категорически не намерен. Торговля и все!

— Лучше признайтесь, вас более смущает мой возраст.

— И это тоже.

— Удручающе временное состояние.

— К сожалению да.

— И, тем не менее, я (пауза-вдох) к вам (пауза-выдох) с предложением.

— Внимательно слушаю.

Врет. Но уверенно. Не смущаясь.

— Надеюсь на то. Но прежде скажите, какова цена вашего зерна?

— Вы не похожи на оптового покупателя.

— Я им и не являюсь. Так сколько?

— По три штивера за мешок, а если точнее по тридцать семь грошей.

— Не сказать чтобы много.

— Зерно прошлого года. Когда начнется подвоз, будет стоить еще меньше. От силы пятнадцать.

— Но ведь было время когда шло дорого?

— И не вспоминайте, — радостно завздыхал Глинн. — Золотое времечко. Для торговых людей.

— А за сколько бы хотели продавать ваше зерно? Спрашиваю, потому как это важно.

— Но не по тридцать семь, точно.

— Нет, серьезно. Ваша справедливая цена на прошлогоднее зерно.

Торговец задумался над ответом. Не продешевить и не прослыть умалишенным.

— Вы же купец. Обойдитесь без утопических фантазий.

— Скажем три штивера девять грошей.

— То есть сорок пять за мешок объема три пуда? Или правильней сказать в три вога?

— Без разницы.

— Сорок пять вас бы устроили?

— Для прошлогоднего зерна, при обычных условиях — потолок. Разве что произойдет нечто не ординарное.

— Тогда мое предложение такое. Уплаченное вам сверх пятидесяти грошей…

— Даже так?!

— …отходит ко мне.

— Откуда вы взяли такую цену? Кто заставит её платить?

— Вам ли не знать, на цену товара влияет его востребованность. Кушать свежий хлеб хотят все. Наличие этого самого хлеба. И его доступность. То есть возможность купить за деньги, украсть или отобрать. Чем выше востребованность и меньше наличие, тем серьезней вложения в третье — доступность.

— Отчасти верно.

— И если вдруг на зерно резко возрастет спрос, разве это не повод чуть-чуть поднять его стоимость?

— Повод.

— А если спрос окажется таким, что вполне реально запросить и сверх того что подсказывает совесть.

— Совесть тоже чего-то стоит, — замялся Глинн. Ход мыслей посетителя он уловил. Осталось услышать, как он все провернет. Подымет в поход степняков? Или знает чего-то такое, чего не знает пока никто. — Не обижайтесь, но я не наблюдаю предпосылок к ситуации, когда спрос станет достаточным. Поставки нового урожая вот-вот начнутся. Баржи задержались, но это день-два.

— А если нет? Дожди. Хрущатик и клещ. Вот вам несколько факторов, которые лишат нас подвоза зерна в должном объеме.

— Вы серьезно! — подпрыгнул Иагу. — Откуда узнали? От кого?

— Откуда знаю, оттуда знаю. Но барж пока нет. На фоне событий во Вьенне и Фриуле весьма настораживающий фактор.

— Они и раньше бывало задерживались, — расстроился купец. Он-то уж возомнил бог весть что.

— Давайте разграничим обязанности. За мной повышенный спрос на ваше зерно, а вы с чистой совестью поднимите цену на дефицитный, но востребованный товар. Когда к вам пойдет народ…

— А если не пойдет?

— А что вы теряете? Нет, так нет. Я же не прошу у вас взаймы или аванса.

«Действительно. Делать-то ничего не нужно. Зерно при мне.»

Но Иагу не был бы торгашом, не представляй негатива спекуляций. Двухгодичной давности пример показателен. Так уж ли ничего не теряет? А репутация? После прошлого раза…

— Как не крути, обман.

— Вспомните об этом, когда к вам повалит покупатель.

— Посмотрим.

— Значит, согласны?

— Отчего же не согласится…

— Дам совет, предупреждайте клиентов, что зерно старое и немного порченое.

— А предупреждать зачем?

— Когда бум уляжется, многие почувствуют себя одураченными и попытаются предъявить к возврату негодный товар.

— Ого? Дойдет и до такого?

— Вероятность есть. А так, знали что брали. Хорошо бы оформить соответствующие бумаги для крупных скупщиков. Дескать, товар со сроком хранения, покупатель предупрежден, возврату не подлежит.

— Кто вас надоумил?

— Для вас излишние знания. Если я скажу, сам дошел до этого, поверите?

— Вы правы. И когда ждать роста спроса?

— Дня через три-четыре.

— Что же, я согласен. Составим договор?

— Разве мы не доверяем друг другу?

— А не боитесь что обману? Наверное, слышали обо мне. Разное…

— Представьте, не боюсь. И лучше вам не знать почему.

— А как же другие? С ними как? Делиться? Ведь не я один торгую зерном.

— Другие не будут знать, что счастье не вечно. Поэтому держите цену чуть ниже конкурентов. Вернете объемами. А когда сами начнете закупать, учтите, проданное. А то новый урожай сгниет.

— Сколько у меня будет времени?

— Две недели максимум. Но лучше ориентируйтесь на полторы. Кстати, чьи склады на Коротком Валу?

— Трийа Брисса.

— Серьезный торговец?

— Если вы про тех, кто торгует зерном, то да. Он и еще Кер Лагуш. Остальные помельче. И все-таки удовлетворите мое любопытство. Как?

— Вы знаете, сколько будет два плюс два?

— Четыре.

— Так вот, если убедить людей, то они вполне согласятся, в отдельных случаях — пять. Главное убедить. А истинный ответ второстепенен.

— А зачем спросили о других? Намекнули в случае моего не согласия пойдете к ним?

— Логично. Но нет. Не по этому. Король подыскивает нового поставщика провианта для армии.

Глинн аж клацнул зубами. Армия?! Такой кусок лаком во все дни и года.

— И чем его не устраивает Трий Брисс? — осторожно осведомился купец. Во рту сухо и дерет горло. От добрых предчувствий. — Неужто столичный судья осмелился выдвинуть против него обвинения в обмане короны.

— А он обманывал?

— Молодой человек! Я тридцать лет занимаюсь торговлей и поверьте, знаю кто на что способен и сколько с того имеет сверх причитающегося.

— Не скажу за судью, но причины есть. Назову на выбор. Или старый плох, или новый будет лучше.

Ответить у Глинна не получилось. Лишь согласно кивнуть.

8

«…Ложь не более чем иной взгляд на прошедшее, настоящее и будущее.»

Визит к Глинну не последнее из запланированного. И не самое важное. И трудное. Важное и трудное впереди. И имя ему Альтус.

Дела делами, но от бесед и беготни подвело брюхо. Решительно невозможно иметь ясную голову и трезвый ум, когда зациклился на куске колбасы и поджаристой сдобе. Ближайшее местечко, где вдосталь и того и другого — Поющая Ослица. На счет пения обычное вранье, а вот готовка обещала порадовать. В зале вьеннского крестьянского антуража, средняя наполненность. Минимум «желтых бантов», рваных ноздрей и колодников. Эдакая семейственность — только свои. У кухарки, объема армейского котла — шустрая помощница. Непременное условие качества блюд. В четыре руки-то! Наличие расторопной задастой разносчицы заказов добавляют заведению баллов. Сам владелец шинка личность явно незаурядная. Волосат, пузат и басовит. Вместе с тем обходителен, приветлив и доброжелателен. В одном человеке столько приятных контрастов!

За дополнительный полугрош Колину нашелся отдельный уголок, подальше от двери и кухонных помоев. Жареная баранина выглядела действительно жареной, а не обугленной, достаточно приправленной луком, чесноком и перцем. Из выпивки — глера. Чудесный аперитив заказан по доброжелательному совету шинкаря. Не просто пить, но и проникнуться столичными предпочтениями в питие.

— Тебя нелегко найти, — Сеон запросто подсел за стол. Не дожидаясь приглашения и опустив полагающееся приветствие.

— Смотря, зачем искал, — не торопясь пережевывал еду унгриец, выбирая следующий сочный кусок.

— Не угостишь? — потянулся незваный гость к кувшину. По соблазнительным красным глиняным бокам холодной керамики скатывались бисеринки влаги.

— Нет.

Отказ обескуражил Сеона. И сам по себе и то, как сказан. Без колебаний, без раздумий.

— Так разговор выйдет короче. Ты же пришел поговорить?

За сдержанностью унгрийца громада желания откровенно послать новика подальше. Грех жалеть ближнему хлеба и глотка воды, но ведь ближний не за этим сюда приволокся, а донимать длинными и пустыми речами. И потому, напрасно виконт Куфф хмуриться, кусает губу и изображает оскорбленное достоинство. Уйти не уйдет. А уж поправлять якобы упершуюся в бок рукоять даги и вовсе глупо.

— Начни с главного, — попросил Колин. — Самую соль и ничего кроме.

— Мы решили объединиться.

— Мы, это…?

— Новики Серебряного Двора.

— Все поголовно?

— Большая часть.

— Ну да, ну да. Гарая в расчет не принимаем, — поддел Колин навязчивого собеседника. Сеон должно не отреагировал. История жизни почившего победителя турниров во славу эсм Сатеник, новоявленным союзом мышей и кошек, предана забвению. На мертвых не оглядываются и не ровняются.

— С чего вдруг? — капельку любопытно унгрйицу. Откровений не ожидалось, но кто знает, в чем уполномочили переговорщика.

— Не вдруг.

— Тогда чья идея? Твоя? — здесь с интересом у унгрийца погуще. Дано ли выходцу из Шлюсса семь пядей во лбу.

— Кэйталин.

«Кукушонок? Мало вериться. Не та птичка, так клювик разевать. Эсм Сатеник? Не верится вовсе. Не та голова такое удумать, не тот характер сдвинуться осуществить собственные думки. А воспользоваться чьей-либо мудрой подсказкой? Тут да, легче легкого.»

— Попробую угадать основополагающую концепцию. Кто выбрался, тащат за уши отстающих, кто отстал, толкает преуспевших. Унтум а унти.

С древним эгле у виконта серьезные затруднения.

— Рука об руку. Найдется, что положить во всякую верную длань? Кусков хватит?

— Хватит.

— И что вселяет такую уверенность?

— Серебряный Двор, как и прочий другой, здесь все возможно, — не фраза, а целый девиз! Призыв под знамена и стяги! Стоя под бархатным полотнищем мало обращают внимания на грязь под ногами и кровь под ногтями.

— …Главное не упустить.

Любимая волшебная сказочка вербовщиков всех уголков мира.

«Парень, твое счастье в твоих собственных руках,» — уверяли краснобаи, подразумевая, прежде всего меч. А по итогу, в этих самых руках ладанка или поминальная свеча. И это еще повезет. С ладанкой и свечой.

— Что из возможного не упустили?

— Кэйталин железно при гранде. Гаус выбрал Гиозо практиковаться в фехтовании. Задира не подкачает, — загибал пальцы счета Сеон. — Я приглашен саином Лоу и мне есть, чему научить. На очереди Латгард и Липт. Дорсет должен справиться. Аф Ур плотно займется Брайтом.

— Понятно. Вами вменили почетное право делать подсказки в никуда, упражняться с мечом и эскортировать по столичным улицам. Разочарую, подсказки не примут во внимание, умение держать защиту ценно, но обычно требуется мастерство кого-нибудь прирезать. И наконец, на дворе не всегда солнце, разъезжать в одиночку и в компании.

— У нас все получится.

— И с белобрысым?

— В смысле?

— Ну, кто с ним будет спать? Марика? Людвика? Гммм… Толстушка Ализ?

— Никто.

— Напрасно.

— Почему же?

— Зависит от того, как далеко глядеть в будущее. Верный способ заслужить благодарность эсм Сатеник. Шашни альбиноса на стороне, чем не причина для официального разрыва?

— Еще что?

— Можно и по-другому. Человек, чей папаша за своего на Золотое Подворье, априори объект повышенного и обязательного внимания. Пристегнуться к такому… говорю о сынке… застолбить выгодную позицию. Ко всему Габор человек инфанта. А инфант рано или поздно станет королем. Но Даан под пристальным приглядом, не отдадут. А Гусмара-младшего делать нечего подловить на сладеньком. Действенно и просто. Вернее наоборот. Просто и действенно.

— Здесь мы расходимся в понятиях допустимого.

— Вот именно! Расходимся, — Колин перестарался вложить в слова дополнительный смысл.

Сеон понял унгрийца. И не расстроен. И не разочарован. Как человек, выполнявший обременительную обязанность, но не заинтересованный в результате. Устроит любой исход.

«Вот вам и союз. В супчике одна водица, а у котелка не протолкнуться. И лишних порций нет.»

— Не смею более отвлекать, — засобирался уходить Сеон. — Будем считать, этого разговора не было.

— Этого я и желал. С самых первых слов произнесенных тобой. Я не заговорщик.

— Что же… Те, кто не с нами…

Чужие слова повторены вплоть до звука и паузы.

«Кто же над ними такой мудрый? Спросить о камер-медхин? У той ничего впустую, все по делу, к делу и для дела.»

— Конечно-конечно. Но не проморгайте тех, кто в этом не сознается, — Колин поднял кружку с вином. Дескать, мое здоровье, ваша удача! — Не все столь наивно честны, как я.

Солнце тонуло грязно-розовым закатом, утягивая с небосклона смоляные тучи непогоды. Легкий ветер подсушил лужи на мостовых, обдул черепицу крыш. На улицах не суетно и хорошо пройтись, скоротать часок прогулкой.

Из фонтана Подкидышей вылавливают синюшные тельца утопленных младенцев. Шпиль величественного Романи верно указывает несчастным малюткам дорогу в рай. Вверх и еще выше. Те, чьи родители оказались добросердечней, пищат под колючками акаций и у черных комлей старых лип. Крох, что грибы, собирают в большие корзины. Монашки разнесут их по приютам. Откуда подросшие и окрепшие сиротки, в возрасте шести лет, отправятся в прислуги, работники, бордели, а со временем пополнят ряды Канальщиков и Псарей.

Граница Предмостья очерчена рядами мрачных хибар, лачуг, халуп, дешевых кабаков и приживальных домов. Сюда неохотно суются даже держиморды бейлифа. И это днем. Что уж говорить о ночи. Шнепфер несомненно весомый аргумент в пользу свободного перемещения, но в темных проулках таких аргументов противопоставят не в пример больше. Здесь властвует закон стали и стаи. Отсюда и неизменное, у кого больше железа и тех, кто железо нацепил, тот и диктует правила. Романтичен только блеск звезд. Блеск ножей и хищных глаз, вовсе наоборот.

От Предмостья окружным путем, вдоль канала, к Утиному Сходу, к церкви Святого Хара. В столь поздний час у каждого свои молитвы и свои вопросы к Всевышнему. Если, конечно, к нему.

Альтус нищенствовал недавно. Разжалованный актер большими талантами не блистал, отличался желчностью, заносчивостью, чурался компании себе подобных и оттого в Круг не принят. Бедовал лихолетье сам на сам. Вне сцены, умение достучаться до глухих людских сердец, подобрать ключики к душам, растопить замерзшие чувства неподдельной слезой, горючей и чистой, не кормило. Возможно, еще не привык, не замечать плевки, не гнушаться объедками и быть готовым получить в морду ни за что.

«Какие мои годы…,» — искал Альтус утешения в философствовании. И не находил. Попробовать разбавить горе вином? Но на вино надо еще насобирать. Как в прежней жизни, ему за отсутствием денег отказано в лишней корке, чарке и постели, ничего не изменилось и в новой. Тоже самое. Если не хуже. Жизнь крутит, что флюгер на охлупне, но суть её не меняется. Бос, наг и обдуваем стылыми ветрами невзгод и непогод. Ему некуда идти и негде приклонить голову. Все что у него имеется ступени храма, трястись от холода и сырости. И ночь скрасит не теплый бабий бок и дружеская беседа, но скудный ужин. Он и ужинал, уединившись от чужих глаз.

Актер кутался с чужого плеча хук, грыз и хрумкал луковицу, заедал плесневелой лепешкой. У ног ютилась кружка, куда днем собирал подношения. Сейчас в ней вода. Из фонтана.

Услышав шаги, нищий не обернулся. Смешно в его положении бояться визитеров за спиной.

— Знаешь, почему люди подают? — юный голос позади едва ли теплей ночного ветра.

— Почему подают или почему так скромно?

— Одно и тоже.

— Ну, скажи, — вгрызался в луковицу нищий. Много их таких, жизни его учить. Сам-то выучен?

— Сегодня — потому что тебе плохо. Завтра, потому что тебе не стало легче. Послезавтра — так тебе и надо. После-после-завтра — хорошо что это не я.

— А после-после-послезавтра?

— Ищут другого несчастного позлорадствовать. Со старым все понятно.

— Не погодкам мудрено. От кого набрался зауми?

— А что не правда?

— Правда. Но не вся. Вот если бы у меня струпья по телу или сифилис нос провалил, или руки-ноги отсутствовали тогда да. А так. Грязен и скуден. Не трогает сердца больше горе людское. Окаменели, — Альтус постучал в грудь. — Здесь у них каменно.

— А ты не на жалость дави. На страх.

— А что страх? Они бога не бояться. А тут нищий. Воды попроси — не плюнут, упадешь — перешагнут.

— Бога не бояться, у него спрос за прошлое, а ты им про будущее растолкуй. Будущего бояться все. Потому как не сведущи. От нищего до короля.

— За кликушество побить могут, — извострился Альтус. Советовать, конечно, не торбу с каменюками таскать, но не похоже на советы.

— Не кликушествуй. Обвиняй. Виноватый щедрее. А перетрусивший вдвое. Знамения избранным откроются. На избранных клюнут все. Всяк захочет быть отмеченным печатью божьей.

Альтус перестал чавкать. Неспроста с ним такие разговоры ведут. Не от праздного желания поболтать. Значит, чего-то хотят? Чего? И что ему с того перепадет?

— И какие знамения грядут?

— Неважно какие. Лишь бы в кружку бросали.

— А не сойдутся?

— Не сойдутся, сами придумают.

— Умишком их бог обидел, придумать.

— Тогда ты постарайся. Лики огненные в небесах ночных, огненными слезами плачущие.

— И к чему такие напасти? — старался ничего не упустить Альтус. Сцена приучит чувствовать аншлаг в зале и полные сборы.

— К голоду. В наказание. Не подал ближнему, пожалел куска хлеба, за то и ответ держать. Как в зеркале, какую рожу скорчишь, такую и увидишь.

— Чумы бы больше испугались.

— От чумы монетой пусть и серебряной не откупишься, а вот с голодом попробуют вывернуться. Кинул грош и богу хорош.

Альтус дураком не был. Не в его положении таким быть.

— Странно говоришь. Вроде аптекаря. Чем проще хворь, тем дороже и чуднее лекарства. Что скажешь?

— Одежку смени. Плащ особенно. Воинский. А война не популярна у народа. Особенно последняя. Когда короля, по его же глупости, поимели неумытые степняки.

— Оно конечно… так и есть, — согласился Альтус.

Доелся лук, вышибив напоследок богатую слезу. Дохрустелась лепешка, осыпаясь крошками на грудь. Безвкусная вода выпита, а опитки выплеснуты на ступени. Под рванье неспросясь лез холодный туман с канала. Альтус кутался, согреться. До утра далеко, дум много.

— Будущего бояться все, — запоздал выразить согласие нищий, но за спиной давно никого нет.

В темной вуали ночи прорехи огней. Моргают факела драбов, тусклы окна домов. Фонари шинков и борделей высматривают заблудившихся и замерзших, приютить и обласкать. Где-то никак не уймется веселье и слышен свист, топот и радостные крики. Дерет глотку голодный младенец, ожидая мамкину титьку. Надсадный бабий вой — муж уму разуму учит. Стучит молоток мастерового, за день не успевшего с заказом. Заливается лаем блохастый пустобрех. Ему все равно на кого лаять, на луну, прохожего, крысу, шмыгнувшую через дорогу, на запах крови, принесенный ветром, на шум шагов или звень металла.

— Не дергайся, дядя. Неровен час порежешься, — Крюк сунул нож под подбородок лекарю. Небольшенький такой ножичек, с локоть.

— Или заколешься, — хыкает Щерба, обшаривая жертву.

— Что вам надо? — мандражит лекарь. От страха в голове пусто, в коленях слабость и свинцовая тяжесть в мочевом пузыре. Не хватает духу не то что сопротивляться, а закричать. В глотке сухота, что в натопленной печи.

— Лужу не наделал? — прижал беднягу к стене Крюк. — А? Не наделал? Нет?

— Не…

— Ну и молодца, — похвалил Щерба. — Мужик! Свой парень!

— Деньги давай! — Бык сунул в печень лекарю свою пудовую кулачину.

Бандит отличался неимоверными габаритами и дурной силищей. На спор обжирал борова и выхлебывал полведра любого пойла, что пива что вина. То же на спор. Над ним подшучивали: «Такого родить — две пизды надо, одной мало.»

— А… я…

— Ты чего там блеешь, сучонок? Мошну доставай. Купца Уриха пользовал? Пиявки, мазюки? Нешто не рассчитался?

— Не…

— Не ври сука! Не ври! Задавлю! — и кулачиной в печень, в грудину, в печень, в грудину…

— Уймись живодер, — прикрикнул на напарника Крюк, подстегнуть страсти.

— Давай по-хорошему! — уговаривал Щерба лекаря. — Нам лишний грех не к чему.

— Задавлю! — лез Бык с расправой. Огромная лапища мелькнула перед лицом лекаря. Попадет — смерть верная.

Не сведущ лекарь в бандитских хитростях. Не задавит. Крюк приучал своих — всех резать да убивать, кончаться денежные люди в городе. Или с охраной будут ходить. Не подступишься. А так карманы вывернули, по ребрам и мордасам надавали, чтобы поумнели, и отпустили. Пусть идет, зарабатывает. И овцы целы, и стричь их вдругорядь можно, и на будущее умным людям прибыток.

Лекарь трясущимися руками полез запазуху, аж подмышку, и вытащил толстый кошель.

— Вот здесь все. Сто пятьдесят…

— Еще бы в яйца засунул, — Крюк одобрительно потрепал аптекаря по щеке.

— Золотом взял?

— Ссссссеребром.

— Чего ты таких скупердяев лечишь? — ухмыльнулся Крюк.

— Пусть бы загнулся. Другие бы щедрей сталииииии…

Голос Быка потух на последнем слоге. Крюк увидел, округлившиеся глаза аптекаря. Резко повернулся. В тот самый момент, когда нападавший уже вбивал Щербе в пасть последние зубы.

Хрясь! Хрясь! Хрясь! Щерба пробовал заслониться рукой. Лучше бы не пробовал. Нападавший двинул с боку, в висок. Колючий звук лопнувших костей заставил Крюка вздрогнуть. Щерба повалился на земь.

— Ты…, — только и успел выдохнуть грабитель схлопотав пинок в живот. От удара влип в стену.

Показалось брюхо лопнуло. Легкие наполнились песком. Ни вздохнуть ни выдохнуть. Сознание затуманилось и Крюк осел. Рядом причитал лекарь. Было от чего.

Нападавший альбацетой сделал круговой надрез, содрал кожу с головы Щербы. Не обошел и Быка. Добычу завернул в шаперон последнего. Безжалостно расковыряв сжатые пальцы, вытащил из руки бандита кошель. Подбросил послушать звон монет. Ссыпал содержимое себе в эскарсель.

Обратился к Крюку.

— За Дрэго аф Гарая. Того что вчера пристукнули на Свином Ухе.

Крюк в понятии, недавно Ряженый со своими прихватил молодого дворянчика. Но он причем? Он-то не трогал!

— Саин, — очнулся лекарь от страхов и ужаса. — Вы по незнанию, забрали мои деньги.

— Считай оплатил спасение.

— Не оставляйте меня здесь!

— А чего тебе бояться? — посмеялся убивец. — Денег-то больше нет.

Свет луны падал с боку. Крюк хорошо видел пояс и шнепфер. Постарался запомнить детали одежды и оружие. Особенно оружие. Одежды можно сменить, а вот такую вещь как оружие… дорого.

Добравшись до Серебряного дворца, Колин кинул под ноги Ллею напитанный кровью шаперон.

— Отдай коронеру.

— Что там? — недружелюбно спросил виффер, приглядываясь к подозрительному узлу.

— Законное правосудие.

Ллей его не понял.

— Дрэго аф Гарай.

Скар заглянул в складки шаперона. Выругался — заслушаешься.

У себя в комнате, Колин смыл кровь с рук. Оставленный утром кувшин с водой пригодился. Медленно отхлебнул, посматривая на портрет гранды.

— Что скажешь?

Портрет промолчал, что вовсе не означает молчания настоящей Сатеник. Скорее на оборот. Скажет много чего. Вполне возможно сейчас он задавал вопрос именно ей. Угадать реакцию.

За окном плачь. Или ветер? Звук повторился. Колин открыл раму лучше расслышать. Плачь. Ребенка. Он вспомнил следы на первом снегу. Накинув плащ, выбрался в парк.

Янамари захлебывалась слезами, растирая их и сопли по чумазому лицу. Вокруг нее ободранные плети хмеля. Попытка перелезть через забор не увенчалась успехом. Не хватило сноровки и силенок. Да и платье мешалось.

— Когда сегодня хуже, чем вчера, позавчера покажется сказочным днем. Даже если оно ни чуть не лучше, — подошел Колин близко. Он не нянька и не утешитель плачущих девочек. Но почему не оказать посильную помощь баронессе Аранко.

«Пока до этого не додумался кто-то другой.»

— Ллллуччше, — всхлипывала Янамари. Куцый плащик, пусть и с гербом не согрел бы и мышь. Девочку колотил озноб пополам с рыданиями — Лучшеееее.

— Чем же? — присел унгриец на корточки. Удобней разговаривать и видеть лицо. Дети плохо скрывают свои чувства. Впрочем, сейчас на грязном личике только одно — полное отчаяние.

— Там… Рисса и Софи… А тууут… туууут никого. Я хочу домой. Домооооой, — заходилась ревом девочка, а Колин терпеливо пережидал плач. — Пусть они смеются. Пусть. Я не оби… обижусь. Никогда-никогда. И саин Арнст… если захочет меня наказать я не буду прятаться. И эсм Гея… Я никогда не буду её обманывать…, — окончательно расстроилась плакса.

— И ты знаешь куда идти? — перешел Колин на унгрийский, отвлечь девочку.

— Нет…, — выдохнула Янамари.

— Зачем же тогда бежишь?

Вторую волну слез он пережидал с тем же терпением что и первую.

— Так что? Подсадить?

Всхлипы и плач резко пошли на убыль.

— А ты никому не скажешь?

— Нет, сестренка, никому, — пообещал он всерьез. — Но удрать, плохая мысль.

— Почему?

«Сказать, правду? Слишком мала для правды.»

— Заборы не ограничивают свободы, а спасают от нее.

Девочка не поняла Колина.

— Все перемениться. Завтра.

— Не перемениться…, — не поверила сопливившая баронесса.

«Отчасти, справедливо. Если меняется, то со скрипом и хрустом.»

— …Никогда не переменится. Когда умерла мама, стало плохо. Потом папа. И теперь так и будет… насовсем… — пожаловалась Янамари и опять расплакалась.

Колин взял её за руки. Что-то липкое. Гниль от груш. Отыскивала под снегом паданку и ела. Ту, что не тронули птицы и мыши. Пока шел, обратил внимание на ободранную рябинку. То же она?

— Поверь мне, перемениться, — он погрел тонкие сосульки девчоночьих пальчиков. Чуток пережми, хрупнут. — Не сейчас, но завтра. Ты проснешься и все измениться.

Детям тяжело думать о плохом. И они все еще верят взрослым и не распознают, как те беззастенчиво и корыстно пользуются их доверием.

— Меня будут ругать…, — пожаловалась зареванная баронесса.

— Не будут, сестренка. Обещаю, — Колин умышленно называл девочку так. Проверить ответную реакцию. Ожидаемо.

— Я не твоя сестра.

— Ну, может, ты ей станешь. На время, — попросил унгриец.

— Надолго?

— Пока не решим убежать отсюда вместе.

— Ты хочешь убежать? — вытаращила глазенки Янамари, забыв о слезах.

— Хочу. Ты же хочешь? Почему мне нельзя?

Единство помыслов великая сила. Это как товарищ по танцам, играм и забавам. Чувствовать его руку опереться. Подставить свою, опереться ему.

— Из-за шрама?

— И это тоже.

— Ты не красивый. Тебя никто не любит.

— За то ты красивенькая и миленькая.

Девочка засопела, успокаиваясь.

— Немного зареванная, а так… куколка.

— Я не куколка.

— Куколка, куколка, — Колин ущипнул её за бок.

Сопение уменьшилось.

— Откуда у тебя шрам. Ты дрался?

— Скажу по секрету… Только тебе. Целовался с медведицей.

— ???

— Я думал она заколдованная гранда.

— Хи-хи-хи, — прыснула девочка, озорно заблестела глазками и протянула руку потрогать шрам. — Он такой…

— Я его не замечаю. Хотя моя сестра, которая осталась дома, назвала меня уродом.

— Правда? — возмутилась Янамари. — Разве можно так говорить?

— Оказывается да. И ей это сошло с рук. Ей многое что сходило…, — рассказывал Колин.

Его слова находили живой отклик в детской душе. И сейчас девочка больше переживала за него, чем печалилась собственными невзгодами.

— Но ты еще не знаешь о подарке самой младшей.

— Какая-то дрянь? — возмущена девочка догадкой.

— Про это лучше не говорить. И даже никому не показывать.

— Значит дрянь, — осудила Янамари неведомую сестру своего собеседника.

— Мне стыдно за нее, — согласился Колин.

Девочка тяжко вздохнула.

— Это все из-за шрама? Да? — повторила она в очередной раз.

— Шрам не причем. Они меня не любят. Если не любят родные, трудно ожидать любви от других.

— Поэтому хочешь, чтобы я была твоей сестрой?

— Было бы здорово.

Янамари воздержалась спросить о важном для нее, проявив не свойственный возрасту такт.

— Пойдем-ка домой, а то тут холодно, — предложил Колин уже успокоившейся девочке.

— Это не наш дом… А я тебя видела на корабле. Ты выкинул в воду меч и книгу.

— Подсматривала?

— Мне было страшно. Корабль качался, — она переступала с ноги на ногу, изобразив качку палубы. — Я думала, попала в маслобойку. А зачем ты выкинул вещи?

— Ненужное стоит выкидывать. Оно мешает.

— А Фабриус говорил, оружие для мужчины все.

— Он по-своему прав. Но мне не зачем тот меч. У меня есть другой, свой. Так мы возвращаемся? Могу тебя понести. Ты наверно замерзла и устала?

Девочка кивнула, соглашаясь — замерзла. Нести себя заупрямилась и не позволила.

— Я взрослая…, — пожаловалась она. — А взрослые ходят сами.

— А мы всех обманем…, — заверил Колин и глазенки девочки озорно заблестели. Обман виделся ей забавой, а не предосудительным действием. — Снимай башмак.

Сама юная баронесса разуться не смогла. Колин помог и, нашарив под снегом маленький камешек, сунул в обувь.

— Ой, — наступила она. — Больно.

— Вот видишь, ты не можешь идти.

— Нет! — с удовольствием призналась девочка. Дети любят простые хитрости. Они им понятны.

Колин подхватил реву на руки.

— Только ты меня не выдавай.

Янамари отчаянно замотала головой. Ни за что!

Его уже искали. В комнате, во дворце, всполошив всех. Гранде доложили о возмутительном правосудии унгрийца, и Сатеник хотела его непременно видеть. Она просто не могла дождаться, с ним встретиться. Накоротке. Что он себе позволяет? Серебряный Двор не бандитский притон! В конце концов, кто он такой? Нищий уродец? Сидел бы себе ниже травы и вел себя тише воды, довольствуясь тем, что имеет. Кровь стучала в висках и приготовлено множество нелицеприятных слов. Легко Латгарду советовать проявлять выдержанность. Все это чепуха, если не можешь позволить, то, что хочешь себе позволить!

— Жду твоих объяснений! — объявила Сатеник унгрийцу, несущему на руках девочку… Замарашку. С перепачканным лицом, с грязными руками, которыми она словно клещ вцепилась в Поллака. Её Двор неумолимо превращался в пристанище нищенок, грязнуль и разбойников.

— По какому поводу, эсм?

— Во всем сразу! Какие есть!

— Баронесса Аранко подвернула ногу, — Колин опустил девочку на пол. Он нарочно проигнорировал комментировать «подарок» вифферу, ибо только это могло послужить причиной державного гнева. Унгриец хитрил, желая выделить, здоровье его юной подопечной для него важнее. Догадливый ребенок сделал шажок приветствовать гранду и захромав, заойкал. — И нуждалась в чье-либо помощи.

— А вы что? Костоправ? — готова взорваться Сатеник. Она вдохнула выплеснуть накипевшее. Не все относилось к Поллаку или касалось лично его, но он отличный громоотвод для разрывающих ее эмоций.

— Он мой любовник, — решилась вмешаться Янамари.

Кто-то на мгновение сыграл в замри-отомри. Люди в зале, те что присутствовали по причинам и без оных, уподобились статуям.

«Не так плохи, как думают о себе. И не столь ужасны, как выглядят со стороны.»

Колину показалось, гранду сейчас хватит удар. От негодования, возмущения и других чувств, обычных такому дикому признанию. Виффер потянулся к мечу. У него тоже есть, что предъявить унгрийцу.

«Забавно,» — наблюдал Колин кипение страстей. И каких страстей! Его сейчас вот-вот распнут. — «Кто из них вперед? Скар или гранда?»

— Эсм баронесса неправильно перевела с унгри на эгле, — снисходительно пояснил возмутитель спокойствия. Обстановку следовало разрядить. — В унгрийском пʼров означает тот, кто любит и защищает, а вовсе не то, о чем все подумали.

И праведные в гневе признали ошибки и умягчились сердцами? Как бы не так?! Ему не поверили. Нет тому оснований. Люди легко идут на поводу своих предубеждений и столь же легко приписывают предрасположенность к ним других, не забывая сгустить краски. Черный отчасти цвет, но в основном квинтэссенция порочности.

— С вашего позволения, эсм, я доставлю баронессу в её комнату, — откланялся Колин и подхватил девочку, пока она сама не побежала с перепугу, невзирая на боль.

Янамари с удовольствием показывала дорогу. Передвигаться таким образом не хлопотно, удобно и тепло. И еще он очень сильный.

Жилище девочки не лучше хором унгрийца. На кровати соломенный тюфяк. Под тюфяком живой ковер клопов. Угол завален снесенными на хранение мебельным хламом: комод, табуреты, лавки. Трехногий стол приперт к стене. Рядом просторный шикарный шкаф, весь объем которого занимала кружка с отколотой ручкой и безносый заварник.

Колин потеплее завернул девочку в плащик, снял свой и накрыл.

— А как тебя зовут? — зачем-то шепотом спросила девочка.

— Колин.

— А меня Янамари… — и добавка. — Аф Аранко.

— Слишком длинно для такой маленькой девочки, — Колин шутливо щелкнул по чумазому носу. — Я буду звать тебя Яна. А теперь спи.

— Я не хочу.

— Конечно, не самое интересное занятие, но надо.

— Почему?

— Все сказки начинаются с утра.

— Почему с утра?

— Чтобы хватило на целый день.

— Это же не пироги.

— Гораздо вкуснее.

Он вспомнил о подарке слепого и вложил в грязную детскую ладошку оловянного ангелочка.

— Сказки…

— Да. Спи.

Переждал несколько вопросов, просьб не уходить, немного хныканья и уговоров.

— Там кто-то шуршит, — сопротивлялась девочка, не зная, какую причину придумать оставить Колина рядом. Но немного согревшись, все-таки сдалась и уснула.

В коридоре Колина поджидал Ллей.

— Слышь, унгриец, если соврал… если соврал, пеняй на себя, — рокотал гнев в голосе скара. — Узнаю или заподозрю, что ты… с ней…

— А принести девчонке кусок хлеба ты не заподозрил? — грубо произнес Колин. — Если тебе настолько её жаль.

Потребовалось время сообразить. Виффер виновато потупился. Вовсе не таким ему виделся разговор. Но уж каким получился. И сказать-то нечего.

Можно ошибаться во многих вещах, но где находиться кухня, ни в коем случае. Вкусно пахнет, не смотря на поздний час суета, смех и грохот посуды.

— Чего тебе? — не очень вежливо спросили Колина, едва он перенес ногу через порог.

Планы планами, но вести боевые действия здесь глупо. Кухня это же храм!

— Невесту, — пошутил унгриец.

Шутки шутить тут горазды все.

— Такая сойдет, — выплыла из-за плиты толстуха в замызганном переднике. Как она умещалась в тесноте плит, разделочных столов и ларей с провизией уму непостижимо?

— Мне бы потолще, — Колин обхватил руками воображаемую суженую.

— Тогда бери две, — расхохоталась товарка первой. Посудомойка размахом поменьше, но не на много. — Управишься?

— Еще бы прибавить, — не стушевался Колин перед языкастой бабой.

Кухонный люд сразу подобрел к гостю. Не гонориться, морду, хоть и коцанную, на сторону не воротит. С честным народом шутит, и не лезет командовать, там, где и без него от командиров тесно.

Колин выложил два штивера и объяснил, что надобно приготовить на утро.

— Никогда такого не делала, — подивилась стряпуха заказанному блюду.

— Так сложно?

— Не хитрей слоеного коржа, — вступилась вторая.

— И молока не забудьте.

— Сам че ли пьешь? — выкатила могучую грудь кухарка.

— Ой, че ли, удивишься, че от молока быват, — таранул Колин тетку. Поварихино вымя не квашней, а на диво упруго.

— И че быват? — не уступала тетка.

— До обеда застреват!

С веселыми толстухами не соскучишься, но сделав заказ, и наслушавшись соленых подначек, Колин не спешил уходить. Надо пользоваться моментом, свести знакомство. Унгриец высмотрел среди работниц котла стройную фигурку. Стряпуха увлеченно возилась с пирожным, но почувствовав постороннее пристальное внимание, робко оглянулась. Повязанный платок прикрывал всю левую сторону. Девушка засмущалась, уронила форму для выпечки. Железка громыхнула, ударившись о противень.

— Ох, пропала девка! — обрадовалась толстуха.

9. День св. Урсулы — Золотой Поясок (21 сентября)

«…ваши привязанности — ваши слабости. Выказывая их, вы вручаете своим недругам мощное оружие противу себя. Однако бывает полезно создать видимость такой привязанности. К человеку, вещи или занятию. Враги будут думать, легко причинить вам боль и оказать на вас влияние, помешать начинаниям. Заставить оступиться или отступить вовсе. Не стоит скоро их разубеждать. Обманув, вы достигнете своих целей с наименьшими затруднениями и без значительных потерь.»

Она его караулила в Зале Арок. Фрей Арлем. Иначе для чего торчать на сквозняке, в вонючем полумраке, отгоняя привязчивых борзых и слушая визг довольных ратонеро, давивших бесчисленных крыс буквально под ногами. В пользу подозрений говорило слишком порывисто движение навстречу. И лицо. С каких пор вдохновлены с ним встретиться в таком малопригодном для встреч месте?

— Вы недобры, — прозвучало запальчивое обвинение. В речи Арлем смешались и негодование, и побуждение выговориться и превосходство нести правду. Святую и чистую.

«Сколько ветра и впустую,» — посочувствовал Колин попечительнице морали. Месть за Гарая не вершина человеколюбия, но и не повод воодушевлять милых барышень вмешиваться и проповедовать. Ни малейшего желания из показной любезности кивать и соглашаться с упреками в свой адрес.

— Смотря к кому, — поприветствовал он Арлем поклоном. Крамольный порыв подхватить и притиснуть девушку, унгриец отнес к подсознательному стремлению выглядеть «зерцалом доблести и чести» и не кем иным. В любом равно уживаются рыцарь, дикарь и раб. Доминирование — вопрос обстоятельств и характера.

— То, что вы передали вифферу…, — жестикуляция дополняла слова, чувства и эмоции. Их с избытком. Этакая куча мала и над ней священная хоругвь личной причастности ко всему на свете.

— Ах, вы про это…

— Убийство — грех и великий! — строжайше объявили унгрийцу.

Грех ли убийство? С точки зрения общества так и есть. Но кого и когда это останавливало? И само общество и тех, кто его составляет. Пожалуй, по поводу греха смертоубийства, к обществу претензий значительно больше, чем к зарвавшимся индивидуумам.

«На чай не пригласят,» — снисходит на Колина облегчение. — «Мило, мило с их стороны.»

— Глядя на вас, эсм, позволю себе утешиться и сожалеть, — ответил унгриец, ни в чем и ничем не проявляя ни того, ни другого.

— Утешиться? — сверкнула глазами фрей. Говорить об утешении её, и только её, прерогатива, а не этого… Она постеснялась своей несдержанности.

«Эспри ей идет,» — одобрил Колин изменения во внешности исповедницы. Довольно-таки странные изменения. Для монашки. Светские. — «Не уж-то ради меня?»

Обманываться присуще всем. Унгриец не исключение. Извиняет лишь незнание. Белое перо, украсившее волосы фрей, символ связи с Небесным воинством. Тех, кто вверил свои помыслы и устремления божьей воле.

— Не существует неискупимых грехов, — признался Колин собеседнице.

— И это наделяет правом своевольничать? Судить. Карать. Взыскивать мерой большей за меньшее.

— Ни-ни. Сожалеть…

Ух, ты! Фрей напомнила унгрийцу ратонеро, в выжидающей стойке атаковать.

— …Не все догадываются об искуплении.

— И как это оправдывает нарушения заповедей, данных человеку свыше?

— Оправдывает, — заверил унгриец. — Иначе… И грешный и праведный едино войдут в царствие Его, но те, кто укрепятся в числе первых… выглядит наглым обманом.

— Вы смеете о том говорить? Вы, заклавший душу на алтаре грехов!? — прозвучало слишком хорошо для пылающей праведным гневом юницы.

— Некоторые неспособны и на это.

— Неспособны на что? Отнимать жизнь? — тучей двинулась Арлем на унгрийца.

— Пожертвовать бессмертной душой. С алтарями все просто прекрасно, а вот с душой… Есть чем жертвовать?

Фрей выглядела — залюбуешься! Розовые щечки, гневный взгляд, стиснутые в кулачки побелевшие пальчики.

«Всякая женщина зло, но дважды бывает прекрасной, на ложе любви и на смертном одре… Паллад не прав. В гневе они чудо, как хороши,» — восхитился унгриец спорщицей.

— Душой наделен всякий живущий под дланью Творца! Слышите? Всякий! — возмущена до предела фрей. — И создал Господь Бог человека из праха земного. И вдунул в лицо его дыхание жизни. И стал человек существо живое…

«Впечатлить сумела, а убедить слабовата? Гетера Фрина в доказательство своей невиновности обнажилась перед ареопагом. Замечательный подход в отсутствии безусловной правоты. Повторит и я готов смиренно признать любые ошибки и принять любую епитимью,» — умиротворялся Колин страстными порывами исповедницы. Что поделать? Отголоски желания тискать и мять.

Подозревала ли нет фрей о подобном способе взять над унгрийцем верх, но возможность безнадежно упустила.

— Совершенно верно, — согласился Колин с приведенной цитатой, перед внесением некоторых уточнений. — Но относится, исключительно, к способным каяться. Осознающим собственную греховность. Так, что, не согрешив, не выяснишь, присутствует в тебе душа или это газы скопились внизу живота. Попадешь туда, — большой палец задран вверх, — а предъявить-то и нечего. Ни терний, ни звезд с них. Для чего жил? Что нажил?

— Вы… Вы…, - смутилась Арлем. Мысли смешались, устоявшиеся логические умозаключения перепутались. — Как вам дозволяют входить в храм!? Допускают к причастию!?

— А что мне в храме делать? Церковное золото меня не прельщает, — жалобился Колин, поддразнить исповедницу. — За монашками подглядывать? В хоре такие уродины, — унгриец озорно подмигнул. — А вот в Пряжке… Там и обеды приличные.

Встреча грозила не то что затянуться, а обернуться серьезным скандалом. Какими идиллиями и иллюзиями не забивала голову Арлем, какой вздор она не выдавала ими вдохновленная, по статусу она фрей. Для бедного новика избыточно много. Не все правила дозволено нарушать при первой возможности. При второй тоже. А некоторые останутся незыблемыми навсегда. Различать возможное, невозможное и недопустимое, умение высшей пробы. И неважно новик ты или король.

«Пожалуй, перестарался,» — осадил себя унгриец продолжать накалять спор. Для верности прибегнул к испытанной и проверенной хитрости. Трюк срабатывал безотказно и Колин им, от случая к случаю, пользовался. Улыбнулся, шагнул под свет и повернул голову. Лицо человека сменилось на ужасающую личину. Уродливый шрам чудовищными бороздами стекал к нижней скуле. Один из грубых швов оттягивал веко, другой козелок уха. Тонкая кожа выглядела плохо выделанным пергаментом, кое-как закрывавшим рубленое месиво жевательной и щечной мышц. Когда при движении челюсти пергамент кожи натягивался, казалось (казалось ли?) за желтой заплатой просматриваются язык и зубы.

Действительность, не ошеломляющая, но отрезвляющая. Вроде кружки холоднющей воды. Не пить. За шиворот.

Изумительное хлопанье ресницами и неповторимый изгиб бровей. Полуоткрытый ротик и растерянность, беспомощность, незащищенность, отчаяние.

— Господи…

— Он самый…, — Колин припомнил некогда доверительно сказанное фрей в узком кругу своих не в меру разговорчивых подруг. — Не совершенен, значит, порочен.

Послесловием к стычке с исповедницей, закончившейся столь неромантично, унгрийцу неожиданно увиделась заманчивая возможность упрочить свое положение.

«Кому доверяешь свои мысли, кого подпускаешь к своему сердцу, рано или поздно возьмется решать за вас о благом и дурном. Обставит вашу жизнь вешками правил и всевозможными табу, приучит к мелодии, под которую будете маршировать, спать, где укажут и есть, что дадут. Лизать левую руку и бояться правой[56], — думал Колин об Арлем и гранде, складывая занятный и многообещающий пазл. — Такой человек для одних вреден. Для других весьма полезен. Апории Зенона. Где-то я уже этим хвалился?»

Непредвиденные и неожиданные встречи в такую рань, способны выбить из колеи. Но не настолько, отменить дела запланированные и приятные.

— Вставай, засоня, — Колин тихонько потянул с девочки одолженный вечером плащ.

— Я не сплю, — проворчала Янамари, не желая расставаться с покрывалом. — Мне тепленько-тепленько.

Не стал торопить. Ей спешить некуда, а он переживет потерю пяти минут. Да и заспанная мордашка выглядела уморительно.

Девочка повозилась и со вздохом, не открывая глаз (не открываются они!), села на кровати. По-воробьиному нахохлилась, кутаясь в плащ с головой. Странно, что избитая непогодой и временем скорее тряпка, чем одежда, в состояние согреть.

— Еще немножечко, — попыталась повалиться Янамари.

— Как хочешь. Обед подождет, — произнес Колин, не повторяя попытки растормошить сонную девочку.

В ответ живот Янамари предупредительно уркнул. Самый сладкий сон не заменит самого пресного пирога.

Она приоткрыла веки, поглядеть вокруг. Пошмыгала носом. Ни на глаз, ни на нюх никакой еды!

— Сначала умыться, эсм. Лицо, руки. Все как полагается.

Девочка удивленно хлопнула длинными ресницами. Как? Как он её назвал?

— А можно потом?

— Нельзя.

— У меня…, — хотела признаться она, но увидела выставленные на табурет таз и кувшин.

— Все давно готово.

Янамари соскользнула с кровати, и обреченно поплелась умываться. Зачем-то заглянула в кувшин.

— Холодная, наверное, — передернуло девочку от мысли о стылой воды. Она даже дыхнула, проверить, идет ли пар изо рта. Идет. В комнате прохладно. А от воды будет еще холодней.

Колин поднял кувшин, приглашая подставить ладошки.

— Эсм…

Обращение действовало лучше всяких уговоров и понуканий. Янамари храбро сложила черпачок из пальцев. Поджав губы не ойкать от холода, старательно смыла с рук остатки грушевой гнили, тщательно повозила щеки и лоб. По-мужски фыркнула, разбрызгивая воду по сторонам и на себя.

— А где полотенце? — стряхивала девочка воду в поисках вытереться.

Пригодился один из платков, купленных на Блохах. Колин рассмотрел побуревшую от грязи ткань. Не помешало бы сводить юную эсм в мыльню, ну тут уж скандал обеспечен.

— Теперь можно за стол! — позволил он.

— А молиться? — с настороженностью спросила Янамари.

Унгриец пожал плечами. Не вижу необходимости. Девочка облегченно вздохнула. Есть хотелось сильней, чем рассыпаться в благодарностях Всевышнему, за хлеб насущный. Хлеб вкусней молитвы.

— Мэлль! — позвал Колин.

За дверью услышали. Закутанная в плат пирожница внесла в комнату большую тарелку, накрытую сверху миской, и кружку парящего молока.

— Ну-ка, — перехватил Колин блюдо, накрыв своей ладонью горячущую ладонь девушки. Лицо Мэлль от волнения отобразило попеременно все краски радуги.

— Саин, — произнесла она одними губами. Мольба, пожелание, слабое сопротивление… Все сразу.

Девочка затаилась. На тарелке, горкой лежали… лежало… что-то поджаристое, блестящее от масла и вкусно-вкусно пахнущее, отчего во рту полно слюны. Она вцепились в край столешницы. Хотела зажмуриться, не сон ли. Не спит ли она?

— А как называются? — не решилась она приняться за еду.

— Фаршированные блины.

— Фаншированные…, — не весело произнесла Янамари и опустила голову. Почти уперлась лбом, обиженно шмыгая носом, готовая разреветься.

— Тебе не нравится?

— Очень нравиться. Они вкусные…, — подняла девочка скуксившееся личико. Слезинка не удержалась на ресничке и быстро скользнула по бледной щеке.

— Тогда ешь.

— А ты не будешь меня больно трогать? — Янамари показала себе на грудь. — Вот здесь. Как Фабриус?

— Нет, — несколько оторопел Колин.

— И приставать снять панти?

— Не буду, — глухо произнес унгриец. Сейчас Колин походил, на волка, готового вцепиться в глотку.

Девочка сдерживалась из последних сил, не потянутся к манящим видом и духом блинам.

— И не будешь просить задирать платье?

— Мне незачем это делать.

Янамари облегчено вздохнула и посветлела.

— Тогда побудь моим пʼров. Или если хочешь братом… Пожалуйста.

— Договорились. Я буду и тем и тем. А теперь ешь.

— А с чем он? — взяла Янамари первый блинный скаток, прицеливаясь в какой бок укусить. Пока решалась слизнула жирную масляную каплю.

— Не знаю. Ешь и увидишь.

— Ф мяфом, — произнесла девочка, энергично нажевывая набитым ртом.

Колин пододвинул молоко. Янамари покосилась на кружку, но не взяла пить, а продолжала поглощать блины всухомятку. Не доев, выбирала следующий.

— Тебе не следует торопиться.

— А ты почему не ешь? — прервалась девочка на третьем блине.

— Я поел, — и пошутил приободрить. — Я же не сплю до обеда.

— А уже что ли обед? — быстро-быстро заморгала Янамари.

— Нет, но скоро. Молоком запивай.

— Оно коровой пахнет, — пожаловался ребенок на неаппетитное содержимое кружки.

— А кто не пьет молока, потом болеет и собственными соплями обедает.

Девочка радостно хмыкнул.

— Пенка, — показала она белый язык. — Противная.

— Лекарства определенно вкусней.

Янамари смирилась и через силу цедила молоко. Зажмуривала глаза не видеть, сколько его остается и морщилась, когда попадались молочные сгустки.

Колин спокойно наблюдал за ужимками баронессы Янамари аф Аранко. Подобным она должна бы переболеть. Но вспоминая её вопросы, решил, таким образом, девочка пытается защититься и повлиять на опасность. Ведь для детей все, что делается не по их правилам, непременно, опасно. К тому же с маленьких меньше спрос. Вот и принижала возраст, капризами и кривляньями. Впрочем, оно и к лучшему. Не кривляния конечно, а то что Янамари аф Аранко спасалась от мнимых и действительных опасностей. Не взбрыкнет его добровольному патронажу. Оказывается, вопрос с проживанием во дворце на постоянной основе решался довольно легко. Минимум усилий, мизер знаний, и дело сделано. Он нареченный брат и представитель титуляра в одном лице. Баронессы, а не эсм Сатеник. Отлучить от двора его возможно только с девочкой вместе. А для этого нужны действительно веские основания.

«Тут на кривую рожу не попенять, — испытывал унгриец легкое самодовольство. — И баронесс у милейшей гранды не так чтобы много. Даже бедных и голодных.»

От сытной еды и молока девочку быстро сморило.

— А можно мне полежать? — спросилась Янамари, сонно жмурясь.

— Да, конечно.

— А блины не уберут?

— Останутся на столе.

— Я потом… их… и молоко… потом…

Колин помог устроится поудобней. Снова укутал девочку в плащ. Из «свертка» торчали лоснящиеся жиром щеки и носик. В сжатом кулачке, вместе с ней, смирно спал оловянный ангел.

Исполнять обязанности сердобольной сиделки Колин не планировал. Ему необходимо в город, забрать заказы и сделать некоторые приготовления. Обеспечить чудеса и спрос на зерно и муку. Само по себе ничего не произойдет.

«Весьма жаль,» — посетовал он на несостоятельность грядущего меняться по одному его пожеланию.

Планы резко поменялись едва унгриец увидел в Зале Арок Латгарда, поглощенного какими-то своими размышлениями.

— Прошу прощения, эсм, — пробубнил Колин невпопад, умышленно толкнув канцлера.

— Чем же вы, молодой человек озабочены? Несетесь никого и ничего не замечая, — разворчался Латгард. — А налетев, не находите возможным поинтересоваться, кто пострадал от вашей невнимательности.

— Саин?! Простите великодушно. Честное слово не желал вам худого, — неподдельно досадовал и раскаивался Колин.

— Но ногу оттоптали.

— Саин…

— Только что был эсм, — необидно поддел Латгард. Забавляла искренность новика.

— Саин…, — Колин растеряно развел руками. — Не знаю даже что придумать в оправдание.

— Честно поделитесь, чем увлечены? — потребовал Латгард. Отменная возможность добавить несколько строчек в почти пустые страницы биографии Колина аф Поллака. — И не слова о безответных чувствах! Для воздыхателя вы слишком… в уме!.

— Я… Ну…

— По возможности внятно и членораздельно, — не удовлетворился канцлер бессвязным бормотанием.

— Некий вопрос…, — признался Колин оглядываясь. — Скорее познавательный, чем философский.

— И что же вы пытаетесь познать? — удивился признанию канцлер. От нынешнего поколения ожидаешь всего чего угодно, но тяга к познаниям у них в приоритетах не значится. Битвы, шлюхи, деньги — основополагающие вещи для счастья.

«Я становлюсь брюзгой,» — одернул себя Латгард и приготовился выслушивать новика.

— Известно, — порозовел от волнения унгриец (Знал бы канцлер чего это Колину стоило!), — червь ест только хорошее яблоко, но можно ли отнести плод к таковым?

— И в чем соль вопроса? — не понял Латгард.

— Вы будете есть червивое яблоко?

— Остерегусь, — заподозрил подвох канцлер.

— Тогда почему оно хорошее?

Латгард предоставил унгрийцу самому отвечать на поставленный им же вопрос.

— И человек и червь находят яблоко хорошим, руководствуясь схожими понятиями свойств предмета. Сладкое, сочное, спелое, — уверенно рассуждал Колин, прицеливаясь втянуть канцлера в разговор. Людям по нраву поучать глупцов. Почему канцлеру быть исключением? Ему это свойственно по должности, возрасту и привычке.

— Даже так!

В пору было признавать критику молодого поколения не обоснованной. Уж лучше пусть думают о драках, войне и шлюхах, чем растрачивают остатки мозгов на подобные глупости. Надо же! Нищего новика из глухой провинции волнует оценка яблока червем и человеком, на основе чего он готов высказать суждение, за которое попы свободно его упекут на хлеб и воду в монастырский подвал.

— Отсюда и вопрос. Наделен ли червь разумом подобно человеку?

Очередной зигзаг переменить мнение о молодежи в лучшую сторону.

— Конечно, церковники не отрицают нашу общность, все мы твари божьи, — осторожен в суждении канцлер. — Однако не согласятся с концепцией всеобщей разумности. Как никак только в человеке Всевышний принял особое участие. Остальные наделены плотью и всего лишь. Так что понятие разумности нечеловека для теологии не существует и не должно существовать для других. Для всеобщего и личного блага.

— Оно так…

«Но,» — уже предвидел продолжение канцлер.

— …но почему не предположить… Хотя бы предположить, допустить обратное?

— Предположить никто не запрещает. Но что привести в качестве доказательства? Не червивое же яблоко?

— Над доказательствами я и размышлял, — признался Колин. Он уже знал, на чем подловить канцлера. — Это посложней безделицы с шахматным всадником.

— Играешь в шахматы? — ухватился Латгард за признание унгрийца. Умение проводить баталии на клетчатой доске ценилось им больше, нежели теологические дискурсы о разумности букашек. Впрочем, по отношению к человеку тоже много спорных моментов. И если вдуматься, чем червь хуже человека?

— Играю, — в растерянности заморгал Колин, будто был уличен в чем-то предосудительном.

— Хорошо сказано. А по-честному?

Основания скепсису имелись. Канцлер был не высокого мнения об Унгрии и её жителях. И попытки лезть в философию одного из их представителя общей картины не меняли. В лучшую сторону точно, в худшую пока.

— Думаю, да, — мялся Колин.

— Или в этом убеждены лишь твои должники?

— Я похож на человека, у которого водятся должники?

«Водятся? Действительно водятся, — согласился канцлер уместному просторечию. — „Что вши!“

— Как знать. Внешность порой обманчива.

— Кого можно обмануть протертыми локтями единственного пурпуэна?

Колин порадовался что не приоделся в купленные обновки. Меньше расспросов и попыток к необязательным знакомствам.

— Не желаешь оппонировать?

— Завсегда…

„Завсегда!!! Ох, деревенщина, лютая!“

— Если найдутся фигуры и доска…, — с вызовом расправил плечи унгриец.

„И не боится ведь. Ну-ну!“ — предвкушал канцлер посрамления провинции. — Философия, теология, фехтование, теперь шахматы! Кладезь нераскрытых талантов.»

— Найдутся. Отчего не найтись. Прошу, — Латгард подал знак унгрийцу следовать за ним, а скаром на лестнице — пропустить. — Со мной.

Недружелюбные стражи остались мрачными и холодными. Им то что?

— И многих одолел? — выпытывал канцлер подробности. Чем больше узнаешь, тем больше внесешь в записи, и тем больше материала для размышлений. Как ни покажется странным, именно Поллак давал повод для множества догадок и предположений, одновременно являясь самым закрытым из новиков.

— Разный народ.

— А мне посчастливилось сойтись с королем Моффетом. Славный противник, — поделился впечатлениями об игре канцлер, к великой досаде Колина, не успел.

— Что на этот раз натворил сей милый юноша?

Камер-юнгфер выглядела как и всегда — восхитительно. Осознавала это, принимала должным и лишь немного досадовала, почему восхищение не выражается открыто. Но скарам отпускать комплементы не позволительно. Солдафонскую прямоту переварят далеко не всякие утонченные натуры. Латгард стар и способен видеть лишь изнанку человеческое «Я». Зачем выглядеть в его глазах большей блядью, чем требуют обстоятельства. Что позабавило камер-юнгфер, взгляд унгрийца. Явно не восхищение. Так смотрят на породистую кобылу. Дай волю похлопает, потрогает, заглянет во все потаенные места. Она бы позволила. Уже одного этого достаточно предрешить судьбу четвертого молчаливого участника мимолетной встречи на лестнице. Серж аф Фосс не оправдал возложенных на него надежд. Страдал постыдным чувством всепоглощающей влюбленности и возвышенного обожания. Путанным и невнятным чувствам Лисэль предпочитала чего попроще — хороший хер.

— Саин Поллак вызвался составить компанию в шахматы, — вежлив Латгард. От всякой встречи с камер-юнгфер его тянуло залезть в ушат отмываться.

— Питаю иллюзии шахматы не единственное ваше умение, — её очередь разглядывать свое будущее развлечение. Такого ни у кого не будет!

— К вашим услугам, эсм, — заранее согласен Колин на притязания единоличницы.

— Они мне понадобятся. Скоро.

— Когда угодно, эсм, — обещает унгриец и обещанию можно верить.

Мужское крыло Серебряного дворца в плачевном состоянии и нуждается в скорейшем ремонте. Обивка вылиняла и пришла в негодность. На углах подрана, в стыки проглядывает штукатурка. Пол скрипуч, что сосновый бор в непогоду. Заметно, некоторые двери рассохлись, провисли и при открытии шаркали углом по полу, рисуя полукружье и четвертинки круга. Многие бюсты явно занимали чужие постаменты. Вокруг некоторых картин яркий не выцветший ободок на обивке. Значит, меняли и картины. Не все, но большинство.

Латгард открыл замок длинным ключом, каким в сказках отпирают заветный сундук. Пожалуй, на этаже, двери его комнат единственные запирающиеся. Ключ массивный, в бороздках с двух сторон. Замок явно не дешевая поделка. Надежен и прочен.

— И где ты освоил игру в шахматы? — не оставлял Латгард попыток выудить полезные признания. Всякая мелочь, незначительная деталь, упомянутая вскользь, выболтанная по недомыслию, помогут лучше увидеть человека, оценить потенциал. А он у унгрийца несомненно был. Здорово вывернулся. Променял неблагосклонность гранды, на признательность баронессы Аранко. Осталось дело за малым, эту самую баронессу отмыть и пользуйся как щитом!

— Отец играл, а я смотрел. Так и научился, — пояснял Колин, любопытствуя окружением.

Комната по своему примечательна. Шкафы, поставец с серебром, на стене гобелен.

— Он хорошо играет?

— В Мюнце никто не мог одолеть.

«Мюнц это конечно большая часть мира», — иронизировал Латгард. — «И лучшая в Унгрии, а сама Унгрия, бриллиант в короне Эгля.»

Он не торопил Колина, позволяя оглядеться. Потом не будет лупиться по сторонам и отвлекаться. Разве что на мух.

— Заезжих купцов обыгрывал. Матушку. Но когда как. Не постоянно.

— На мой взгляд, для женщины подобное занятие скорее похвально, нежели предосудительно. Одно из немногих, в чем они могут сравниться и превзойти мужчин.

— А эсм Лисэль играет в шахматы? — спросил Колин с самым невинным видом.

«И здесь хочет поспеть? Бабий подол не надежный якорь. А уж у этой…»

— По моим сведениям нет. Но лучше уточнить. За чаем. При Серебряном Дворе предпочитает другие забавы.

— Какие? Триктрак?

— И триктрак, и карты… Последнее увлечение — поэзия. Не отмечены благодатью сочинительства виршей?

— Бог миловал, — поспешил Колин осенить себя святым троеперстием. Сам бы посмеялся, да нельзя.

— Что так?

Латгард сам не находил в рифмоплетстве ничего путного. Но некоторые почитали за Божий Дар гладко излагать избитости.

Из гостиной проследовали в кабинет. Тот самый, наблюдаемый с балкона гранды.

Кресло возле камина. Стены увешаны полезной чепухой, не отвлечь, но позволить расслабиться, созерцая окружающий мир сквозь прищур усталых век. Карта Анхальта, большая и подробная, в значках. Шкаф в полстены набит томами. От тяжести старинных фолиантов в тесненной коже, прогнулись полки. Книги в основном на старом эгле. Большой плательный сундук-кассоне, в золотых накладках и в сережках замочков. Их целых три.

Латгард, оставив гостя дивиться убранству, подошел к окну, осмотреть наружный карниз. Только потом задрал раму и сыпанул зерна слетевшимся голубям. Колин отметил, с уличной стороны к канцлеру не пробраться. Рама глубоко проседает в специальный паз. Плюс задвижка. Но не будь этих трудностей, помешают голуби. Вспугнешь. Да и наследишь. Птичьего помета на карнизе в палец толщиной.

Закончив с окном Латгард подловил Колина за рассматриванием книжных корешков.

«Читать умеет,» — похвалил канцлер. Гость шевелил губами, проговаривая слоги названий. — «Может и на эгле?» — но это уже из категории недобрых подначек.

Шкаф интересен Колину не собранием раритетов. Девственная пыль немо свидетельствовала, книги давно не трогали. Либо спрятанное редко извлекали, либо ничего ни в книгах ни за книгами не хранили. Про тайник в столе известно. Но что мешает рассовывать секреты в другие, более надежные, места.

Из общего интерьера несколько выпадал хорошей работы маслом мужской портрет. Полный мужчина с одутловатым лицом. Капризный рот, навыкат глаза. Мимические складки в уголках губ и на лбу. И узнаваемая деталь.

— Кто это?

— Моффет Пятый Завоеватель, — торжественно ответствовал канцлер. Картина ему не нравилась. Художник перестарался с реалистичностью, не польстив самодержцу и в малом. — Знакомьтесь, вдруг пригодиться.

«И что ты с ней собираешься сделать?» — вопрос Колина не к монарху.

На его рисунке, Сатеник держала не тамбурин и не бубен, а корону — причудливо выполненный обруч.

«Отняла? Или должна одеть? Или сняла и хочешь отдать? Или дело вовсе не в ней, а во мне? Я должен корону передать. В качестве Утреннего дара?»

Цепочку «или» можно тянуть в бесконечность.

— Какими предпочитаете? Красными? — спросил Колин, прогоняя волну мыслей. Не к сроку они.

Латгард выбрал желтые.

— Люблю атаку.

— Кто атакует, уже проиграл, — изрек Колин, расставляя свою линию ратников. За ней, от флангов башни, всадники, лучники, стратег и король.

— Сколько военачальников с тобой не согласятся, — произнес Латгард.

— Их дело.

«Сейчас оценим твои непревзойденные полководческие таланты,» — в нетерпении сделал первый ход канцлер.

Игра сразу завязалась интенсивная, без долгих раздумий и расчетов. К девятому ходу Латгард расстался с четырьмя ратниками, а Колин лишился одного своего и всадника. Фронт желтых жестоко разорван надвое, тогда, как позиция красных не раскрыта. Их левый фланг в неприкосновенности.

К тринадцатому ходу Колин сделал рокировку и потерял стратега.

— Не назову ситуацию безнадежной, — прибывал в хорошем настроении Латгард, — но почетная капитуляция достойный выход. Как говориться, без славы, но при оружии и хоругвях.

Канцлер ожидал бессмысленного упрямства и заумствований о том, что не все потеряно. Вместо этого…

— Раз мне посчастливилось с вами общаться… Позвольте обратиться к вам как к канцлеру двора с напоминанием. Баронессе Аранко надлежит занимать более приличествующие покои.

«Если выкрутишься,» — поставил почти невыполнимое условие канцлер. Не терпел он проволочек на пустом месте. Красным сдаваться надо.

— Как только эсм Аранко обзаведется прислугой… не меньше двух. Наймет или приобретет в собственность выездной экипаж. Обеспечит себя пропитанием, за исключением случаев приглашения за Высокий Стол. Озаботится соответствующей охраной. Сочтет необременительным менять платья не реже одного раза в месяц… Как видите все упирается в финансовую самостоятельность. Насколько известно, служанка сбежала от баронессы еще в порту, прихватив наличные средства и кое-что из пожитков. Предположительно вернулась в Унгрию. Как понимаете, никто розысками не занимается. Подозревают, к бегству приложила руку родня баронессы. Возможно её опекун.

— Как представитель интересов эсм Янамари аф Аранко, заверяю, она достаточно обеспечена, выполнить все требования.

— Поручитесь в том?

— Под каждым сказанным мною словом.

— Тогда не вижу препятствий…

«Кроме одного. Через три хода…» — предвкушал Латгард триумф. Ситуация на доске занимала его куда больше, чем судьба нищей баронессы из нищей Унгрии.

Красные не капитулировали. На пятнадцатом ходу Колин объявил шах всадником.

— Для чего вам карта Анхальта? Довольно подробная, — отвлек унгриец соперника разговором.

Канцлер отвечал неохотно, лихорадочно перебирал ответные ходы. Слабые не спасали, но затягивали агонию желтых. Сильные не поверку оказывались не лучше слабых. Варианты отпадали один за другим, что листья с осененного дерева.

— Как ты знаешь, туда скоро отправиться эсм Сатеник. В качестве штатгальтера. Готовлю для нее кое-какие рекомендации.

— По моему в ближайшем будущем она не собирается отбывать в пфальц.

— И ты знаешь почему?

— Какая ей необходимость менять столицу на провинцию. Анхальт еще захудалей Унгрии.

«Ну, конечно!» — готов спорить канцлер. Но не спорит. Разговаривать и играть одновременно нужен ум помоложе его.

— Саин Моффет иного мнения. Это об отъезде. И о пфальце, кстати тоже.

— Король это король, — ответ Колина и словом и ходом на доске, — А гранда это гранда.

Вот тут Ладгард удивился. Унгриец подметил расхожесть интересов отца и дочери. Неужели это настолько очевидно, что любому, даже самому пустоголовому провинциалу, бросается в глаза?

— Король не хочет отдавать пфальц чужому?

— Пытается, — согласился Латгард.

— И порядка там нет.

— Наведет.

— Я бы запустил Кинрига…

«Скажите какая птица. Он бы запустил Кинрига. А что ты знаешь об этом прохвосте?» — все больше нервничал и дергался канцлер. Но не из-за неприязни к солеру. Из-за близкого проигрыша и рассуждений того самого пустоголового провинциала. В общем и частном, справедливых и правильных рассуждений.

— …Деньги у него водятся. Чеканка наличности по определению не разорительна. К тому же обещал наемников.

— Он рассчитывает заполучить пфальц дешевле…, — застыл над доской Латгард.

«Значит все-таки не Гусмар-старший?» — ход унгрийца и его ответ.

— …Короля это совсем не устраивает.

«И не только. Потому он всем морочит головы,» — Колин пожалел, что сильно придавил желтых. Из канцлера приходилось вытягивать каждое слово. Латгард проигрывал.

К семнадцатому ходу связка красных башен и лучников отсекла и прижала желтого короля к краю доски и, непрерывно объявляя шах, гнала вспять, на свою половину. Не получая передышки, желтые не успевали спастись. На девятнадцатом ходу красный ратник нагло подключился к травле короля противника, перекрывая клетки и подпирая своих.

— Мне показалось, но Гусмар-младший не огорчен недосягаемостью гранды, — чуть переориентировал течение разговора Колин.

— Что не означает, невозможности позитивных перемен в отношениях королевской дочери и Габора аф Гусмара.

— И откуда ему взяться, позитиву?

— Кинриг, Гусмар, инфант Даан, на выбор.

«Но не Моффет? Ого, в какой жопе король. Если отец не пожертвует доченьку, чего делать не хочет, то братик сестрицу сторгует не задумываясь. Король думает о королевстве и ему нужен Анхальт и крепкая власть. Даану нужны деньги, весело проводить время, и получит он их от солеров. Кинриг и компания, нацелены растащить государство по карманам. Королевские шахматы повеселей наших. А готовность жертвовать фигурой, может лишь таковой казаться.»

— А почему не выдать гранду за Габора при непременном условии сохранения Анхальта короне?

— Согласно закону, завоеванные земли принадлежат тому, кто взял их на меч. И Моффету не позволят законодательную глупость переписывать. Отсюда, зачем королю дарить столько земли Гусмар? Ему и так достаточно.

— Но Анхальт под короной!

— Это только так считается. И доказать обратное совсем не трудно.

На двадцатом ходу припертый к своей линии ратников, так и не двинувшихся в бой, желтый король схлопотал мат.

«Надо же! Продул!» — возмутился Латград своей феерической неудаче.

— Посмотрим так ли ты хорош желтыми, — заторопился канцлер не отпустить противника. Он жаждал и еще как! реванша. Немедленного. — Насколько помню, ты утверждал, атакующий всегда проигрывает… Получается твой черед.

Новую партию Латгард играл осторожно, с самого начала следил за позицией, а вот беседа с Колиным его интересовал меньше. Он бы порадовался, заткнись тот вовсе и делай ходы молча.

На четвертом ходу обменялись пешками. На восьмом желтый ратник преступил седьмую линию.

— Мне бы хотелось уточнить сроки, — втягивал унгриец канцлера в разговор. Молчать со столь сведующим во многих столичных делах недопустимо.

— Ты о баронессе Аранко? — без желания отвлекся Латгард от анализа игры. — Комнаты подготовят сегодня же. Вечером её слуги могут перенести вещи. Собственно зачем она вам? На мой, даже поверхностный взгляд, абсолютно не выигрышный вариант. Расходы и значительные. Если у вас имеются лишние деньги, потратится можно на другое.

— Эсм Аранко и я из Унгрии.

— И только? — не верил названной причине канцлер.

Вместо ответа Колин опять его озадачил.

— Теперь уже нет. Пʼров. У нас слово весомей бумаги.

— Служба гранде не устраивает? Насколько знаю, у тебя есть полторы недели. Достаточный срок проявить себя? Добавь благоволение камер-юнгфер. В крайнем случае… В крайнем… вступишь в союз новиков.

— Уже предлагали.

— Согласился?

— Отказался. Но я вижу, вы посвящены в великий секрет.

— Подобные вещи легко предвидеть. А что остановило?

— Они сами не знают для чего союз.

— А разве трудно догадаться?

— Не трудно. Но с чьей подачи и для кого расшибать лоб. Не факт что для себя.

— История, не то чтобы темная… но и не страшная…

На двенадцатом ходу к сражению подключились стратеги, а Колин легко пожертвовал башню.

— Я у вас в тылу, мой юный друг, — перевел дыхание Латгард. Нарастающее позиционное преимущество его фигур позволяло предполагать благоприятную и скорую развязку. — Мы не договорили. Эсм Аранко. Кроме её титула, которым ты все-таки решил прикрыться. Что еще? Выше не подняться. Ни по должности… Какая должность на службе у баронессы. Спальничий? Ни в получении личного титула. Шатилен и тот при наличии достаточного количества земли, организовать шатилинию. А земли у эсм Аранко нет и не будет еще очень и очень долго. Если будет вообще.

— А чего ждать от гранды?

— От гранды… Да… Гранда… Если вы её допечете… отец не откажет ей отправить баронессу и ее пʼрова обратно в Унгрию.

— Вот вам еще одна причина не утруждаться в Серебряной свите. Она и выгнать самостоятельно никого не может, что уж говорить про остальное.

Четырнадцатый ход еще больше оживил и обнадежил Латгарда.

— Тебе не кажется, мой лучник создает желтым смертельную угрозу?

Пятнадцатый ход. Латгард в нервном ожидании победы забарабанил пальцами по столу.

— Шах! — объявил он. — Не хочешь сдаться?

Близкий успех вызвал у канцлера прилив словоохотливости.

— Мы говорили о союзе… Любой союз, и новики не исключение, подобен линии ратников. Главные и сильные фигуры за ней. Но в отличие от игры, важно определить не ключевые, а не отбрасывающие тени…

— Вы подходите.

— Льстишь. Мне это уже за ненадобностью и не интересно. Я служил Золотому Подворью. Теперь здесь. Мне не отведено времени начать новую успешную карьеру. А вот плачевно завершить старую, запросто. В Анхальт я не хочу. Очень похвально, что ты пытаешься сколько-нибудь разобраться в том, что происходит вокруг.

Следующие пять минут канцлеру было не до похвал юному оппоненту. Унгриец вывернулся и в три шага выровнял положение. К восемнадцатому ходу желтые объявили шах, сняв с доски красного всадника. Латгард преисполнился дурных предчувствий. Фортуна решительно отвернуть от него.

«Будет обидно…,» — переживал канцлер грядущее второе! поражение.

— Обычно я не играю партии дольше двадцати ходов, — произнес Колин, наблюдая за канцлером. Оказывается невозмутимый Латгард очень возмутим.

Девятнадцатый ход — шах стратегом, двадцатый — шах всадником. Красный король напоминал зверя обложенного охотниками. Причем через два хода травля закончится смертью.

— Что же, — сдался Латгард. — Порадовали старика.

Вид у него был отнюдь не радостный. Досада, досада, досада…

— Ты обмолвился о задаче с всадником? — решил отвлечься от игры канцлер. Предлагать еще партию не имело смыла. По внутреннему ощущению, сколько не сыграют, проиграет. Противник не так прост.

«Он полон сюрпризов,» — признал Латгард свой недогляд за новиком. Стоило покопаться в биографии унгрийца и основательно. Обманувшись единожды, где гарантия не обманусь снова? Скрываемое человеком порой не столь безобидно, как проигрыш в шахматы. — «Может он и на древнем запросто читает? А?»

— Условия не сложны. Обойти всадником все клетки поля, не ступив на одну и ту же дважды, — объяснил Колин задачу.

Латгард тут же попробовал её решить. Сходу не вышло. Новый конфуз окончательно выбил канцлера из колеи.

— Есть чему посвятить вечерок, — отложил он головоломку не позориться перед новиком. Хватит и двух раз.

— Саин, с вашего дозволения мне пора, — вежлив унгриец.

— Да, да. Конечно, — не противился канцлер тактичному юному противнику и проводил Колина до двери. — Надеюсь это не последняя наша баталия?

— Уверен, — согласен унгриец сойтись за доской.

Латгард долго стоял на середине комнаты, в некоторой растерянности и сердитости. Ощущение соприкосновения с нечто фатальным, неизбежным, разрушающим тревожило и беспокоило. Гость ли тому виной или он сам? Канцлер попытался припомнить, о чем они говорили за игрой. Вроде бы о всяких пустяках, о незначащих мелочах. Но что-то же было? Произошло? Что-то ускользнуло от него, пока он безуспешно пытался выиграть. Мысли сами собой как по кругу возвращались к унгрийцу. И Аранко. Если ему неинтересна карьера, для чего он при дворе? Или он представляет чьи-то интересы? Как контесс Илльз? Откуда у него деньги, что он столь уверен в состоятельности обеспечить надлежащее содержание баронессы? Или кому-то надо чтобы девочка заняла более высокое положение? А почему не допустить что она при Серебряному Дворе в качестве страховки Поллака?

Вопросы теснились, выстраивались в шеренги, ряды и баталии. Хуже с ответами. Их непозволительно мало. Вернее их нет.

«Что прикажите думать? И что прикажите делать?» — принялся расхаживать Латгард, что могло означать возрастающую степень беспокойства.

Канцлер вторично прогнал в памяти сегодняшнюю встречу. От начала до последнего мгновения пребывания унгрийца в его комнатах. Не наговорил ли ему чего лишнего, не выдал ли чьих секретов? Но ведь не обязательно выдавать. Достаточно указать направление куда двигаться. И у него смутные подозрения, он так и сделал. Сам не заметив как. Если произошло именно это, следует ожидать много необычного. И весь нажитый опыт придворного подсказывал, чем необычное обычно заканчивается. Кровью. И не малой.

— Что же я ему сболтнул? — никак не мог сообразить Латгард и вспомнить это действительно важно.

10

«…Порой малым шагом пройдешь большее расстояние, нежели загоняя быстрого коня. При условии достаточности времени шагать помалу.»

От полудня минул час. В непогожей сырости растворялось унылое бренчание звонниц. Дождь капризничал, то лупил во всю дурь, то еле капал. Подгадывая затишье Колин не промокнув, добрался до школы мэтра Жюдо. Человек, обучающий правильно держать меч, достоин всяческого внимания. Достоин ли он уважения, предстояло выяснить.

Арль Жюдо жил в Замостье, на Слонах. Слонами называли три величественные арки, установленные в честь короля Мурага, объединителя Эгля. Как аллегорические гиганты поддерживали незыблемое божественное мироздание, так мраморные арки символизировали нерушимость наследия славных предков.

На входе во внутренний дворик, откуда доносились звон оружия и выкрики команд, Колина не остановили. Слуга лишь поприветствовал поклоном. Вопросов не задал. Зачем еще недорослям с грозными железками тащится в школу фехтования, как не обучаться высокому умению пускать кровь себе подобным. Этот вон вообще «блядину» нацепил. Дурень!

— Саин Стейбер! Аппельс! Еще раз! Грязно! Повторите!.. Саин Гикан! За вами глизад! Что это было? Никуда не годиться! Отвратительно! От-вра-ти-тель-но!.. Саин Бломс, возьмите вастер. Работайте! Инкартата! Вы не расслышали? Инкартата!

Ученики, их неожиданно немного, медленно отрабатывали движения поражая ростовые чучела. Научиться биться правильно и быстро можно только ухлопав уйму времени, проделывая необходимые техники старательно и медленно. Очень медленно. Словно погруженным в воду или мед. Тысяча повторений… правильных повторений и ты в преддверии мастерства. Если не споткнешься на сопернике, который докажет твою несостоятельность и отправит прямиком к праотцам.

— …двуручные, полуторные или легкие, — походя рассказывал Жюдо ученикам самые азы. — Первые весьма тяжелы, к тому же вышли из употребления, примерно век назад. Но их все еще можно встретить в качестве основного оружия у каранцев. Своими цвайхендерами, доппельмейстеры взламывают оборону из пик и щитов. В глухих углах Батавии, не знаю, верить тому или нет, еще попадаются достойные петли мастера орудовать фламбержами. Как не прискорбно, но двуручный меч, прекрасный пережиток прошлого. Полуторники или бастарды, позволяют вести бой как одной рукой, так и прибегая к двуручному хвату. Особо умелые воины получают преимущества, удерживая удлиненную рукоять ближе к яблоку. При этом удар, приобретая убойную силу, не теряет в маневренности. Саин Стейбер! Инкварто! Еще раз! На подшаге! На подшаге!.. Легкий меч, удобен для владения одной рукой и достаточно смертоносен, выказать ему за это подобающее почтение. Подходит для решения большинства воинских потребностей и проблем сохранения жизни своему владельцу в миру. Совершенно не заменим в вопросах урегулирования разногласий в вопросах чести… Вы что-то хотели? — соизволил заметить новика мэтр Жюдо. Фехтмейстер сед, легок на ногу, сухопар и самоуверен, как все популярные мэтры, продающие свою популярность за деньги. За мастерство брали отдельно и не жеманились.

— Оценить уроки, — произнес Колин, обходя учеников, старательно, до пота, работающих вастерами.

— Оценивают не уроки, а приобретаемые навыки. Умение защищать себя основополагающая характеристика мужчины.

— А если я желаю нападать?

— Кто умеет защищаться, умеет и нападать.

— Не наблюдаю такого умения.

Горе-ученик несколько коряво демонстрировал medio tajo — локтевой удар.

— Тогда ничем не смогу вам помочь, — произнес мэтр с вызовом. — Глядя на ваш шрам…

— А что с ним не так?

— Вы далеки от мастерства оберегать собственную шкуру. Поэтому весьма сомнительно, сможете ли при необходимости сберечь чью-то.

Несмотря на несколько натянутый прием, о школе Колин составил хорошее мнение. Мэтр учит весьма добротно и последовательно. Стиль им культивируемый не агрессивен, но эффективен. Ничего лишнего не привнесено. Красивости не прививаются ни в позициях, ни в движениях. Триумф прагматичности во всем. Сразу не прирежут и не позволят прирезать самих. Еще Колин отметил, уроки явно не дешевы. Денежные вложения в собственное здоровье и жизнь определяются значительными суммами. На золотое шитье пурпуэнов не у всех хватит дохода с владений. Ученики мэтра затруднений с финансами не испытывали. Судя по золотым пуговицам.

Заметно похолодало. Отчего легко шагается и дышится. Повсюду признаки грядущей зимы. Ветрено, дождь со снегом, ледок в лужах. В тележках развозят уголь и дрова. Над крышами дымки каминов и печей. Модницы облачились в упелянды подбитые мехом. Модники в горностаевых беретах и плащах с подбоем из парчи и бобра.

Небольшой крюк присмотреть удобные и укромные места осуществить задуманное, а затем уже на Блохи, забрать заказы. Бумагу у переписчика, тонкие рейки и клей у столяра. Попутно отыскать лавки алхимиков. На примете всего две, но вывески скромны, а покупатели сторонятся.

Если визит к адептам Гермеса Трисмегиста еще предстоял, то к легисту Колин заглянуть не преминул. Тот прибывал в извечном занятии служителей закона. Вальяжном безделье. Работа крючкотвора предполагала сидение сиднем. Клиент должен сам приходить и приносить денежки, но почему-то не шел и не приносил. Во всяком случае не так часто как того хотелось. Порядка ли стало больше? Устрашился ли народец суровой длани правосудия? Устроил ли передышку, пред тем как учинить непотребства. Или же (во что не верилось вовсе) столичный бейлиф снизошел до надлежащего выполнения своих прямых обязанностей, приструнив рикордера, коронера и прочих, работать за совесть.

— Что на этот раз привело вас в обитель пыли и чернил? — очнулся легист от созерцания оконных полудохлых мух и задранных на край стола новых башмаков, с загнутыми по моде мысками.

— Осуществить обмен ваших знаний на мое серебро. Не откажитесь помочь?

— Я бы перефразировал. Окажусь ли в состоянии оказать вам столь необходимую услугу, — несколько напыщенно произнес легист, настраиваясь вести дела. — Но все равно внемлю вам аки праведник чудотворцу Шхине и трепещу аки грешник перед Парусием.

— Где возможно нанять хорошую служанку для девочки десяти лет?

— Позволю заметить, данный вопрос в иной плоскости, не связанной непосредственно с моей деятельностью. Но все же, в какой-то мере, взаимосвязь такая прослеживается. А то, что взаимосвязано, взаимовыгодно. Обратитесь в Яму. Долговую тюрьму. Там сидят должники короля. Оплачиваете их содержание в узилище… Где-то в пределах двадцати штиверов и пользуйтесь на здоровье, как заблагорассудится. Можно все, за исключение убийства и калеченья. По сути, они становятся хежди — лицами без прав. Защита закона на них не распространяется, при условии сохранения задолженности перед кредиторами. Жалования им платить не обязательно, но считается приличным оформить наем за три штивера в год. Народишко в Яме сидит дрянной, но не пропащий. Встречаются и те, кому не повезло. Или жертвы обстоятельств. Форс-мажора, злого рока, вывертов и каверз фортуны! Думаю, выберете. Посоветую обратиться к Филло, тамошнему экзекутору. Я вам говорил и не устану повторять, у короля порядка поболее. Только экзекутор имеет право наказывать арестантов, согласно предписанию суда. Должников порют не чаще одного раза в неделю. Это женщин, стариков и хворых. Мужчин дважды. Конечно, некоторые нарушения в содержании имеются. В основном это относится к молоденьким и хорошеньким девицам. Увы, достается и вьюношам. Так вот, Филло очень отзывчивый и душевный человек. Если не затягивать и положить ему в липкую лапку монету, душевности значительно прибавится. В его присутствии, столковаться с остальными тюремными стражами будет гораздо проще, а просьбы ваши исполняться охотней. В Яме содержат год, после чего женщин отправляют либо в бордель, отрабатывать затраты на кормежку из королевской казны, либо маркитантками в полки. Чтобы доблестным солдатикам служилось веселей. Либо сиделками в лекарни, выполнять то, чем брезгуют заниматься милосердные алексианки и иже с ними. Мужчин на галеры или рудники. Государство и король остро нуждаются в серебре. Особенно в последнее, нелегкое время.

Колин выложил штивер и придвинул к легисту. Тот засиял весенним солнышком.

— А учитель грамматики?

— Таковые в Яме редкость. Пройдите на Кроличьи Норы. Квартал профессуры, магистров и бакалавров всевозможных наук. От некромантии и некрофилии до астрономии и астрологии. Поспрашивайте у местных. Приходящий на дом грамматик станет дороже. И весьма. В стоимость включат починку башмаков, ношение зонта и тубуса со свитками. Только не связывайтесь со школярами. Университетская братия скорее научит бражничать, матерно лаяться и мочиться в церковном трансепте, нежели растолкуют и внятно объяснит правила правописания и последовательность действий при счете.

Новая монетка привела легиста в прекраснейшее расположение духа. Он щебетал соловьем.

— Вы очень прибыльный клиент. Местные не дали бы и половину. Вопросы не юридического характера.

— Вкладываю в вас деньги.

— И когда рассчитываете получать прибыль? И чем?

— Когда окажусь в тюрьме, будете навещать.

— Во всех случаях — да, кроме измены короне.

— Учту. И поинтересуюсь. Золотым Подворьем.

— Такой вопрос мог задать только провинциал. Здешние обсуждают это в первом попавшем шинке. Налейте любому бродяге с мечем и без оного вина, и услышите достаточно, не подходить близко к обители короля Моффета. Очень тяжелый человек. Даже я, его ярый сторонник признаю это… Я говорил вам, что являюсь приверженцем королевской власти в том виде, в котором она существует сейчас? И под той дланью, чья, распростерта над нами?

— Да.

— К сожалению, мой пример не показателен и подобных мне вокруг Завоевателя становится с каждым годом все меньше и меньше.

— Одиночество удел великих.

— Верно-верно… Так что вы хотите узнать?

— Подробности. Чьи макушки видны с высокого трона.

— Тогда уж ножи, склянки с отравой и ядовитые жала.

— Вам видней.

— Начну с солеров… Кстати, повсеместно заблуждение, что прозвание произошло от соле. Вовсе нет. От солар — что означает укрепленный замок и земли. Некое дистанцирование от короля. Их не много, но они представляют собой силу с которой власть считается. Годард аф Кинриг первый среди равных. Реджис аф Туоз пребывающий в опале. И еще не известно выиграл король или проиграл, удаляя столь достойного человека от себя. Лотар аф Уццо сволочь, но сволочь дорогая. Конечно Гусмар. Человек, делающий деньги из воздуха. Вигге аф Леджес его присутствие способно отравить любое общество. Холгер человек порядочный и кристально честный, оттого малопонятный. Честность, она сродни колодкам каторжника. Кто их добровольно таскает?

— А насчет порядочности что скажешь?

— Единственный кто обратился к королю уравнять своего бастарда в правах с законными детьми.

— И что наш король?

— Вы становитесь патриотом? Король против.

«Не потому ли что Холгер нацелил заграбастать Арлем. С серебром Крайда в придачу? Дороговато короне честность подданных обходится.»

— Есть солеры и помельче, но отнюдь не лучше упомянутых. Далее вертюры. Тех кого к вершинам власти вознес меч. Рох аф Ретов. Вояка, рубака и круглый болван. Райнер аф Юдо, единственный кому в карьере помогло родство. А родня он самому Гвилу аф Гелсту. Этому нужен был свой человек, он и приподнял зятька. Арн аф Тордис. Вот в кого, не поднимется рука, кинуть камень. Но не без недостатка. Никчемный советчик. Когда советов слишком много, трудно выбрать наиболее правильный. Послушай Тордиса и сделай противоположное. Отдельно, из вертюров я бы выделил нескольких лиц. Масштабом вполовину, заслуг пожиже, но они есть. Густав аф Гуто скандалист, дуэлянт и оригинал. Даг аф Лисл, Наэйт аф Пиисс, Джос аф Гоц. Те, кто незаменим на войне и ни хера не понимает в управлении государством. Иногда король спорит с солерами, опираясь на вертюров. Иногда собачится с вертюрами в союзе с солерами. Богатство против стали. Шаткое противостояние, сдерживать способен только король. Что и проделывает. Не думаю, что наследник способен на такое. Король это политика компромиссов. А Даан, слишком, прямолинеен. Из чулочников Кусака Хьюб… Э… вижу вы уже имели удовольствие его видеть. Жоэль аф Сверр, Арч аф Дегейр, Тилл аф Брейт этих троих достаточно испортить настроение не только королю, но и вызвать несварения желудков у солеров и вертюров. Они всегда за смуту. Они её первоисточники, порождение и переносчики. И с этим ничего не поделаешь. Заплатите им и они пойдут за вами. Заплатит другой, они охотно пойдут за кем-то еще. Вольница. Отчасти потому король и рвется воевать с тоджами. Чем больше войны, тем больше корысти принять в ней участие. Покажется циничным, но тем больше голов сложат чулочники и тем спокойней в стране. Чище. Остатки, если не удалось их закопать в землю, по земле следует расселить. Моффет понимает задачу и по мере сил и возможностей пристраивает смутьянов к кормлению. Связывает не только личной присягой, но и ленной зависимостью. Про анхальтских баронов молчу. Помочитесь в улей и вот вам точная копия вечно недовольного пфальца. Что же касается гильдии торговцев, их участь ссужать деньгами короля, кормить вертюров и выдавать беспроцентные ссуды солерам. Они нужны королю, король нужен им. Деньги в обмен на защиту и покровительство. Вкратце все. Агибус болис — говори недолго, советуют древние.

— Пропустил чеканку монет.

— В Анхальте своя монета, так уж сложилось. Гроши чеканят во Фриуле. С недавнего времени во Вьенне и Оше. В Унгрии. Но это пока. После поражения на Тоджском Всполье, король вынуждено переуступил право шлепать серебряный штивер Кинригу.

— Почему ему?

— Серебро добывают в руднике Кинрига. Доставляют люди Гусмара через его же земли. Сдают на хранение Ренфрю-старому, а тот в свою очередь выдает её Туозу, получая взамен звонкую монету. За вычетом комиссий деньги идут в казну.

— А причем тут Туоз, если право за Кинригом?

— Туоз только выполняет порученную работу. Своеобразная страховка короля, что солеры не договорятся и нашлепают денег больше, чем следует. Не порядок, но ничего не поделаешь. Земли короля, крайне бедны на серебросодержащие или злато приносящие разработки. Последний рудник в Туазенне истощился пять лет назад. Если бы не Крайд — беда! Было бы много проще, имей Кинриг золотой прииск. Тогда согласно закону, желтый металл безоговорочно следует сдавать короне. Имея за подобные благодеяния право вето в королевском совете. Почти король. Но даже после всех ухищрений Моффета в государстве острая ненаполненость казны. Под обещания, даже королевские, никто в седло не сядет и не помчится за тридевять земель. Налоги это всегда мало. Значит следует обратится к тем у кого водятся денежки. Моффет никогда не потянул бы воевать с тоджами без сторонних вложений. Проигрывать уж точно.

— Но ведь и эти рудники истощатся.

— Надеюсь не скоро. Серебро от Кинрига стало поступать года три назад. Самый плохонький, в среднем, живет семь-девять лет.

Долговая тюрьма нареченная Ямой, в яме и находилась. Точнее в старых катакомбах, в незапамятные времена служивших местом погребения высокой знати. Упокоенных язычников потревожили, склепы разорили, освободившееся место отвели под узилище.

Тяжелые потолки низко висели над головой, капая влагой и осыпаясь каменной крошкой. Слева и справа нагорожено клетей, где по десять-пятнадцать человек, сидели финансово несостоятельные арестанты, в ожидании выкупа или снисхождения кредитора. Утром сидельцев кормили казенным разваренным зерном, вечером хлебом от пожертвований собранных алексианками. Ужин доставался не всем. Женщинам, больным и увечным. Мягкость содержания обуславливалась надеждой на благоразумие, пусть не самих должников, но родственников. Соберут деньгу, расплатятся, а пострадавшие походатайствуют об освобождении.

— Где я могу увидеть мэтра Филло?

— Ого! Слышь дылда, по твою душеньку пожаловали.

— Давно пора, — подсмеивались над неказистостью экзекутора.

Невзрачный мужчина, крупной кости и нервными пальцами, на подначку не обиделся. Им скучно, ему скучно, тюрьма невеселое место.

— Чего надо? — пытливый глаз служителя плети сразу уловил много необычного в поведении гостя. Не боязлив, не горяч, не берет глоткой, не трясет мошной, не говорит с презренными «через губу». Много чего не делает, хотя должен, согласно положения вещей под шатром бытия.

Колин сразу протянул монету. Во избежание недопонимания.

— Служанка. Для девочки.

— Дитю жопу мыть? Такую найдем.

Филло почесал лоб, повращал глазами, изображая интенсивность мозговой деятельности и лишь затем зазвал Колина в отдельную комнатушку. Личный апартамент. Стол, стул, на гвоздях коллекция кнутов.

— А как же саин… каждую неделю пользуем. Чтобы не забывались. Баб конечно полегче, — экзекутор указал кивком головы на широкую шлепалку-хлопушку. — Мужиков посолидней.

Солидный впечатлял. Узкая полоса с узелками и свинцовыми пульками.

— Вам старую аль молодую?

— Способную найти общий язык с ребенком. Старуху не надо. И давайте двух.

— Ожидайте.

Первых Колин забраковал. Филло тут же спроворился за следующими.

— Мне не спать! — напомнил унгриец экзекутору.

Взгальная девка, двадцати трех лет, с порога начала ругаться.

— Я жалобу в магистрат напишу. У меня неделя в запасе рассчитаться!

Стимулом скандалить послужили звуки из соседней комнаты.

— Морду не вороти! — под ритмичное скрипение потребовали любви и внимания. — Не под крокодилом.

Звонкий чмок поцелуя. И столь же болезненный всхлип.

— Оставь нас, — попросил Колин экзекутора.

Пригляделся к арестанткам. С девкой все понятно. Время и обстоятельства над ней не властны. Сидение в тюрьме ума не прибавило. Вторая, постарше, в сильно потрепанной одежонке, под глазами круги от скудной кормежки. Пытается держаться и выглядеть достойно.

— Я ищу служанку для девочки десяти лет. Баронессе аф Аранко.

Старшая кивнула — понимаю. Девка покосилась, оценивая конкурентку.

— … Раздевайся, — приказал Колин скандалистке.

— Вот еще! — тут же возмутилась та. — Вам служанка или подстилка требуется?

Колин стукнул в дверь, вызывая Филло.

— Эту забирай.

Девка поздно сообразила, сама себя лишила шанса выйти на свободу, не истратив не гроша.

— Дурища. Че упиралась? — читал наставления, но не злобствовал Филло. — Ну, полежала бы под благородием. Туды что ли лучше?

«Туды» — соседняя с его комната.

Неудача с упрямой девицей не обескуражила Колина. С самого начало понятно из нее не служанка, а головная боль. Почти вечная.

— Ты.

Женщина спокойно, без дерганий, скинула сюркотт, стащила котт и без напоминаний и принуждений сняла чулки и панти, оставшись обнаженной. Не прикрывалась, не стеснялась, не краснела.

— Повернись.

Ни увечий, ни уродств, ни сыпи, ни болячек.

— Имя?

— Нумия.

— Руки.

Женщина подняла руки вверх. По коже от холода пошли мурашки, соски вспухли маленькими шариками. Красоты и достопримечательности женского тела Колина мало интересовали. Послушание. Готовность выполнять приказы и команды.

— Семья?

— Была. Дочка, муж. Все как у людей.

— Одевайся. Подходишь.

Женщина по своему поняла, кому на самом деле придется служить. Впрочем и не ошиблась.

«Возражения?»

«Никаких.»

«Даже не любопытно?»

«Я здесь одиннадцать месяцев. У меня никого нет помочь.»

Такой диалог мог вполне состояться. Но к чему он? Слова порой излишни.

— Мор? — уже вслух спросил Колин.

— Тоджи, — безразличен ответ. Переболело. Растворилось в безвременье. — Тяжко одной. Продала дом, в город подалась. Думала устроюсь. Лавку купила. Не получилось.

Колин исправно заплатил выставленную за арестантку сумму, накинув сверху штивер. Писарь расстарался и оформил бумаги одним чохом. Выкупную, наемную и жалованную.

— Ежели что…, — подобрел клирик, от принятой щедрости. — Завсегда с уважением.

«Канцлер настаивал на двух,» — высматривал унгриец вторую кандидатку. Сам прошелся вдоль решеток и протянутых к нему рук.

— Саин монетку, монетку мне. Хлебца куплю. Хлебца.

— Меня заберите! Все умею!

— Саин все что прикажите. Не пожалеете!

— Дите у меня саин. Помрет здесь без свету!

Та, что заинтересовала, не лезла вперед, жалась в уголку.

«Ну, надо же! Морская жемчужина среди россыпи речных. И таких тут две. Я и она!»

Унгриец сдержал ухмылку. У арестантки шрам над бровью. Тонкий и короткий. Скорее метка, чем шрам.

«Служить не будет. Подмахивать не станет. В воровки не пойдет,» — отметал Колин малые перспективы заключенной обрести долгожданную свободу.

— А это кто?

— Которая?

— Вон та, со шрамом.

— Йоррун. Акробатка. Из цирка. Хозяин разорился, сбежал. Долг на них повесили. Теперь все туточки обретают. Полгода уже, — охотно пояснил Филло. — Дикая.

— И что? Не объездили?

— Давно бы. Только на нее саин Сейсил заглядывается.

Вопрошающий взгляд унгрийца подвигнул к разъяснениям.

— Рикордер. Он с бейлифом накоротке. Вот и не трогаем от греха подальше. А так ужо бы по разочку прокатились.

— Приведи, посмотрю.

С тюремщиками приятно вести дела. Никаких бюрократических волокит или завышенного мздоимства.

Акробатку Колин смотрел в той же комнате.

— Чем публику забавляла?

— Выездка. Ножи в мишени кидала. Из лука стреляла.

— Ну-ка, — Колин вытянул из рукава альбацету. Ей резать — уметь надо, а уж метнуть — мастерство первейшее.

Приняла за ручку, подбросила, перехватила за лезвие… Металл задребезжал в дереве.

— Откуда будешь?

— Из Баррика.

С оружием молодец, а врет неважнецки. Без души.

— Со мной пойдешь.

Та не соглашаясь, замотала головой. Грива волос — действительно грива, рассыпалась по плечам.

— В бордель — нет. И с вами не лягу.

«Глянь-ка какая порядочная.»

— А туда?

За стенкой к скрипам примешалось женские вскрики. Вряд ли от большого удовольствия.

— Лучше руки наложу.

— Уже пробовала?

Напряженное молчание. Когда хочется грубить, но осознаешь, лучше не стоит. Потом как лучше.

— Попробуй.

— Что попробовать? — сделалась не понятливой Йоррун.

Колин выдернул нож из двери и протянул.

— Руки на себя наложить. А я посмотрю.

Девушка стиснула нож. Обратный хват. Снизу вверх мазнет, что рыбу выпотрошит.

«Привычка у публики, за нож по-блядски хвататься? То Агесс, теперь эта,» — не одобрил Колин уловку. — «А вот все остальное…»

Душевного смятения за акробаткой не наблюдалось. Во всяком случаи внешне оно не проявилось.

— А не получится? — усомнился в успехе унгриец, но отметил выдержку циркачки.

— Получится, — убеждена девушка.

— И выйти сможешь?

— Выйду, — уверена Йоррун.

— Докажи, — Колин кивнул на зажатый в руке акробатки нож.

Просить и уговаривать не пришлось. Арестантка сменила хват на прямой и резво атаковала унгрийца в плечо.

Легкий упреждающий удар в горло открытой ладонью сбил дыхание.

— Так понимаю хотела испугать. Напрасно. Давай по серьезному. Не прялку держишь.

Йоррун сердито стрельнула глазами — зря про прялку сказано — и повторила нападение, целясь в лицо.

Уклон с жестким встречным, в середину грудины, откинул арестантку к стене. Лицо девушки сделалось красным, она отрывисто задышала.

— Ни то, ни се. Еще раз! — потребовал Колин. — Больше задора на выходе.

Никаких чувств или эмоций. Злой выдох. Не менее злой взгляд и стремительный змеиный выброс лезвия.

Колин чуть повернулся от смертоносной стали…

Акробатка отлетела в угол, зажимая разбитый нос. Глаза слезились, кровь потоком залила одежду. В голове гудело, окружающее плыло и раскачивалось.

— Лично меня, не убедила. В том что выйдешь. Потому…, — Колин подобрал выпавшую альбацету, — мне нужна служанка для девочки десяти лет.

— Я неграмотная, — прогундосила Йоррун, хлюпая разбитым носом. Унять кровотечение, запрокинула голову назад.

— А грамоте не ты учить будешь.

— Тогда чему?

— Чему сама научилась, тому и научишь.

— Зачем ей? — удивленный и испытывающий взгляд. Не обманываешь?

— За тем же, зачем и тебе. Пригодиться.

— Угу, — согласилась циркачка.

Он помог подняться, слил воды и предложил платочек. Девушка без особого недружелюбия приняла помощь.

— Я не всегда добрый, — предостерег унгриец Йоррун от глупостей. Глупости они такие, приходят в голову непрошенными, осложнить жизнь себе и другим.

Без больших доплат — пара штиверов не деньги, оформили надлежащие бумаги на циркачку и Колин вывел приобретения под чистое небо. Нумия с радостью вдыхала сырой холодный воздух осени. Йоррун это удавалось труднее. И дышать и радоваться.

Отыскать на Зеленой Версте лекаря легче легкого. В глазах пестрит от вывесок. Здесь и «Микстуры от Дизонье» и «Порошок Вечности» и «Круг Медицины» и еще множество других. Колин выбрал «Сад Мандрагоры». На окне лавки кустик земляники с красными ягодами. Человек выращивающий землянику осенью не бесталанен.

— Осмотри. Обеих.

— ???

— Хвори, вши и срамные болезней. И нос за одно.

Через двадцать минут лекарь доложился.

— Обе завшивели, а так здоровы. По-женски все согласно их породе. Молодая еще девица, — и скорчил такую мину, словно ему за эту новость полагалось доплата.

С носом пришлось повозиться. Пальцами вправил переломы. Намотав на пинцет чистых хлопковых прядей облил воском, остудил и ввел в ноздри, зафиксировать смещение хрящей.

— Дышать сможет, — заверил лекарь довольный собственной работой. — Походит с недельку, заживет. Почти незаметно.

От лекаря прямая дорога к галантерейщику, подобрать одежду. Женщины, и постарше и помоложе, с воодушевлением выбирали платья. Прежние надоели, воняли Ямой и напоминали о минувших нелегких временах. Душа требовала обновлений.

Повеселевших, с покупками в узелками, Колин отвел служанок в ближайшие мыльни.

— Освободитесь, ждите здесь, — наказал он женщинам, отправляясь на Утиный Сход.

Несмотря на собачий холод Альтус одет легко. В дыры грязного рубища просвечивает грязное тело, покрытое струпьями. Обычный трюк нищих. Жеваный хлеб пополам с охрой и рыбьим клеем. Выглядит ужасно, пахнет и того хуже. Колтун на голове убран в венец. Голые без листьев прутья акации в шипах и шипиках. Чело актера в запекшейся крови — смеси грязи и все той же охры.

— … Заберите! Заберите! — раздавал Альтус пожертвованные ему деньги. — Наг предстану перед Всевышним. Зачем мне? Что купить? Прощение? Милость его? Нет того во мне! Нет! Наг предстану, но чист! Чист! — с отчаяния, с замахом, грохнул кружку о плиты. Осколки и деньги брызгами все стороны. Рухнул на колени и поковылял к входу в храм. Стражники растерялись. Подобных Альтусу в дом бога не впускали. — Не за себя, за них прошу! — тыкал бывший актер грязной рукой в притихших зрителей. — Очерствели сердцем, душами увязли в грехах, что колесница в трясине. Не с умысла. По незнанию. Нет света им, Господи! Нет дороги. Пастыри их слепы, а те, кто зрячи корыстны. Не попусти беды! Не попусти! Невинные они. Ибо некому за ними приглядеть. Некому слово твое донести. — Альтус запутался в подоле рубища и упал на живот. Не встая перекатился на спину. Кричал в надрыве, вздувая жилы на тощей шее. — Грядет! Грядет глад лютый! Богатый обрадуется корке, бедному не достанется и крошки. Матери не накормят детей, брат отберет у брата, отцы продадут дочерей. Сильный насытится слабым! Глад грядет! Скоро! Уже скоро! — Альтус ткнул в небосклон. — Не солнце не луна взойдет. Лик ужасный! В огненных небесах огнем объятый, над землей и полями парящий. В алчной пасти его огонь, а слезы смолица кипящая. Страшен лик! Страшен! — перевернувшись со спины на живот, извиваясь пополз на брюхе. — Прости нас, Господи! Прости! Отмолю!

Кто-то не выдержав, швырнул нищему кошель. Заткнись только! Следом упал еще и еще. Люди словно испытывали его. Как ты духом, парень? На других горазд всех собак вешать.

Побирушка не поддался. Разметал подаяния рукавами с пути. А то, захватив в жменю, швырял подаяние обратно в толпу. Что ему деньги, когда в его власти их разум, воля, судьба, сама жизнь.

— Не от сердца оно, — разбрасывался монетами нищий и обвинял. — Мните меня от него отворотить? К себе перетянуть? Чтобы во время ЕГО, стоял с вами, страшась ответа за деяния свои. Нет, не хочу! Не бывать такому! Не мне! Ему несите! Ему! — указывал нищий на вход в храм. — Не сор, не злато! Любовь. Он не золото нам завещал. Любовь. А мы её разменяли на пригоршни железа.

Альтуса свела судорога, он упал, захрипел, выплевывал слова вместе с пеной, возвещая близкую беду.

— Глад Великий… Глад… За предательство… Предательство…

Почувствовав легкую поживу, пророчеству вторили дурным нестройным хором многочисленные собратья по нищенскому ремеслу. Не ленились, успевали подбирать и хватать раскиданные Альтусом деньги. Случалось, ссорились и толкались.

К концу действия нищий свернулся калачиком, закрыл лицо руками и затих, будто умер. Оставив толпу взирать на него в недоумение. Отверг милостыню… Не взял и монетки… Говорил мало, но страшно?! Это беспокоило и тревожило. А ну как правдой окажется.

— Глад! Глад грядет! — блажили сирые и убогие, поймав кураж. Тянули жадные запачканные грязные ладоши. Им щедро совали, кидали. Отстаньте, замолчите, заткнитесь.

Скоро ли, но Альтус очнулся. Убрал трясущиеся руки от лица. Зарыдал.

— Прости нам!

Народ ахнул кровавым слезам на скорбном лице.

В Нумии и Йоррун не признать недавних арестанток. Отмылись, приоделись. Возле них уже крутится разодетый фыферь, предлагая деньги, защиту, крышу над головой и хорошую легкую работу.

— Они уже работают. На меня, — отогнал Колин надоедливого вербовщика.

Обед в шинке занял некоторое время. И отвыкли от нормальной еды и поглазеть по сторонам любопытно. На них поглядывали, подмигивали, но с разговорами и заигрываниями не лезли. Осторожность внушал не столько шрам сопровождающего, сколько шнепфер.

Успели, прикупили в лавках всякой мелочевки. Женских штучек в виде расчесок, зеркалец, дешевеньких побрякушек. Покупки по крупней сделали в Жемчужной Петле, куда без Колина женщин не пустили бы и на крыльцо. Заглянули в Стальной Лоб. Унгрийцу пришла, как он посчитал, одна забавная мысль.

— Я обещал, — поприветствовал Колин заждавшегося хозяина по-свойски. Оружейник нет-нет косился на циркачку. Нос распух, глаза заплыли в щелки.

Первая покупка разочаровала Кроуса. Экзотический пале* выглядел отменно, но являлся скорее игрушкой, чем оружием. Баловство одним словом. Кроме серебра в накладках на ножнах и мелких рубинов ничего примечательного.

— Это не мне, — заверил Колин оружейника. — И не ей.

Циркачка взяла переданное оружие, почтительно выдвинула клинок на треть, глянуть. На этом почтение закончилось.

— Прошлый раз я посмотрел несколько занятных вещиц, — напомнил унгриец.

Йоррун взвизгнула от свалившегося на нее счастья. За улуг, и кестики и шивегеи она простила Колину сломанный нос.

— Демонстрировать не обязательно, — предостерег унгриец вооруженную не хуже виласа циркачку.

Как в воду глядел. На входе во дворец остановили.

— Этих куда? — виффер грозно выкатил пузо.

Со служивым Колин знаком не был. Виделись раз-другой мельком. Но нравился скар ничуть не больше суеверного Ллея.

— Баронессе Аранко.

— Стряслось чего? — указал виффер на Йоррун.

— Вопросов много задавала не тому кому следует.

Вызванный мажордом подтвердил статус саина Поллака при названной персоне.

Блины на тарелке кончились. Янамари сидела забившись в уголок. В комнате холодно и девочка с головой накрылась плащом. Забавлялась, разговаривая с оловянным ангелом.

— Мы переезжаем, — объявил Колин растерянной Янамари.

— Куда?! — она только обвыклась, согрелась и тут такое. Не доверяла она скорым переменам. Пусть остается все как сложилось.

— В другие комнаты.

— А кто с тобой?

— Твои служанки. Нумия. Йоррун.

— Мои? Служанки? — не поверила девочка и испугалась.

— Нумия поможет одеваться, сопроводит на прогулке, наведет и поддержит порядок в твоих комнатах. А Йоррун научит некоторым девчачьим секретам.

— Как выйти замуж?

— Это же девчачьи секреты, — предусмотрительно пресек Колин множество неуместных и лишних вопросов к себе.

Новое жилище — четыре комнаты. Гостевая — скупо меблированный квадрат. Пара кресел ожидать приглашения. Столик для угощений, на нем пока лишь фруктовая ваза с отколотым краем. Тяжелый шандал на… представить только! тридцать шесть свечей. В ночлежке для слуг — дверь в самом углу, пустота меж голых стен. Столовая обставлена богаче. Большой круглый стол, два высоких стула, шкаф с толстым слоем пыли на пустых полках, комод служивший местом сбора подсвечников всех мастей. Небольшой, давно не топленный камин. В нем поверх золы лохмотья осыпавшейся трубной сажи. Спальня — образчик скромности. Обивка песочным бархатом. Серое зеркало не отражавшее ничего, пуфики подранные когтями кошек и пустая клетка скворца с неубранным пометом. Кровать под балдахином. Маленькая крепость, цитадель сна. Столбики спинок в растительном орнаменте, волны боковин, тощее поле из одеял и перины. Донжон из восьми подушек. Не выветрившийся запах выдавал прошлого постояльца.

«Старая шкура сгнившая от туберкулеза,» — так определил Колин владельца.

— Возражения, эсм?

Янамари помотала головой — нету!

— Тогда располагайся.

— А ты? Останешься?

— Я к себе. Завтра зайду, — Колин подмигнул подбодрить и перешел на унгри. — Выше нос, сестренка!

«Хамбоджи» расстроено хлюпнула носом.

— Ты самый замечательный… дадаш.

Брат понятней и ближе, чем официальное «титуляр» или абстрактное «клиент», или ни к чему не обязывающее «друг», или маловразумительное «приятель», или двусмысленное «пʼров». Не чувствуется, не определяет личные отношения. Брат. Брат это почти семья. Это надежно.

Перед уходом Колин отдал распоряжения Нумии.

— По возможности прибраться. Обязательно выкупать, переодеть и накормить. На сегодня для вас все.

11

«…Не все средства хороши для достижения поставленной цели, но только способствующие скорейшей и неразорительной победе».

Чем привлекательна работа ночью, меньше поводов отлынивать и сачковать. Стесав щепку с лавки, Колин заклинил задвижку и для верности развесил на дверях плащ. Зажег не одну, а несколько свечей, обеспечить достаточно света. Рассмотрел, прощупал плотность бумаги. Расстелил на столе отобранные листы. Рисовальным углем жирно расставил контрольные точки. По ним, старательно наметил контуры деталей конструкции. Желая избежать ошибок (переделывать когда?), выверил чертеж ниткой, а затем, накладывая лист на лист, просмотрел на просвет. Неудачные места подправил, дорисовал и подтер. Подставляя части чертежа, в границах линий склейки, нанес рисунок. Хорошо отретушировал. Еще раз придирчиво оценил результаты и раскроил бумагу альбацетой. Острое лезвие справилось прекрасно, оставляя чистый край. Теперь уже сверяя вырезки, внес последние изменения.

— Ваше умение не лезть под руку с советами вселяет уверенность, все получится, — разговаривал Колин с настенной «грандой», готовясь к склеиванию. — Лямочку-то поправьте. Отвлекает. Видел бы вас ваш женишок. Ай-яй-яй! В таком виде? — и унгриец многозначительно подмигнул. — Даже корону сняли.

Тщательно, не пропуская самого малюсенького участка, промазал места наложения деталь за деталью. Собирая конструкцию воедино, обязательно подсушивал над свечой и проверял качество проделанной работы. При малейших сомнениях или подозрениях, клея не жалел. Устраняя дефекты, наносил его и поверху и с боков, под склейку. Схалтуришь, все труды насмарку.

На все потрачено три часа. Результат кропотливых трудов — бочкообразный цилиндр. С выпуклых боков которого, хищно щерилась зубастая морда. Последним штрихом оживить злодейский образ шевелюра и бородка из забракованных льняных оческов.

— Парень хоть куда, — похвалил унгриец создание из бумаги. Уже из чистого озорства «изувечил», накрасил шрам на щеке.

Закончив с клейкой, тончайшими рейками и толстыми нитками укрепил конструкцию изнутри. Очень скрупулезно возился с начинкой. Все теми же очесами и восковой плошкой под масло. Подержав на весу, проверил центр тяжести.

— Недурно.

Осторожно подтыкивая и подправляя, следя за швами, сплющил-сложил изделие. Клей не подвел.

Бережно уложил работу в просторную холщовую сумку и закинул ношу за спину. Поверх надел плащ. Покрутился придавая складкам одежды естественность. Искушению выбраться в окно не поддался. Вышел обычным порядком. Хотя наверное обычнее было бы все-таки в окно.

Уход новика отметили скары. В том, что зеленая молодежь постоянно таскается то во дворец, то из дворца, ничего удивительного и предосудительного. Тем более ночное времяпрепровождение не регламентировано ни церемониалом, ни правилами поведения. Ограничение одно, кого не знают, без дозволения и веской причины не впускать.

— В Свиристелку? — позавидовал скучавший Вигг. Скара откровенно тяготила караульная служба. Во дворце для него, как в клетке.

— Эээээ…, — замешкался с ответом унгриец, лишний раз не придумывать.

— Лучше в Рыбный Пирог, — порекомендовал молодой скар. — Веселей, — и покосился на напарника, — И старичья меньше.

Флёгге, он рядом. Старичью нет и тридцати.

— А здешние чего? Не дают? — подключился к разговору Галчонок. Ему тоже тошно в карауле.

— Дорого просят, — привел серьезный довод Колин не связываться с обитательницами Серебряного дворца.

— А ты по любви, — заржал Вигг, выпуская унгрийца в ночь.

Скорый марш по темным пустым улицам не вызвал задержек. Лишь в одном из темных переходов не пройти. Его предупредили.

— Тесно тута.

Приятели пользовали шлюху с двух сторон. Шлюха давилась и закашливалась.

Садик обители кармелитов хорош посадками можжевельника, за которым Колин и укрылся. Полчаса ушло расправить и снарядить цилиндр, зажечь масло в плошке. Огонь быстро наполнил объем теплым воздухом. Придерживая готового взмыть вверх ночного летуна, Колин выждал момент, оценивая силу и направление ветра. Отпустив, наблюдал траекторию полета. Болтая бородкой, огнеглазое чудище, совершив замысловатый пируэт, отправилось знакомиться с обитателями окрестностей.

Жимон аф Борк не боялся смерти. Плевать на смерть, когда задета не чья-то, а его честь. За оскорбления барон взыскивал по полной. Именно сейчас он взыскивать и настраивался, горяча гневливость разминкой кисти, локтя и плеча. Покорный его воле бастард подвывая, рубил ночной воздух на доли и порции. Отлично! Рваным темпом скользящих шагов проверил неровности площадки. Потом не смотреть под ноги. Слева небольшая лужа, справа торчит острый булыжник. Прямо — грязь в колдобине. Превосходно!

Противник Борка — молоденький и безусый виконт Юос аф Керзи, готовился провести свой первый значимый поединок и потому лихорадочно припоминал благородную науку благородного владения благородным мечом. По странности на ум приходили не уроки мэтра Жюдо, а молитвы заученные в детстве. Пропали из памяти и советы бывалых товарищей. Не считать же за оные «перенести вес на опорную ногу» или «встать в полуоборот». А как еще прикажите встать? На четвереньки?

«Да, он меня даже не коснется! Не позволю!» — обещал или обманывался Юос, пытаясь совладать с дрожь в руках. На трясущиеся колени виконт не обращал внимания.

«Побеждает не сталь, но дух!» — великая военная мудрость. Их много. Это, безусловно, одна из величайших. Виконт жадно втянул воздух. Мудрость дрожь не уняла, но безжалостно рисовала жуткие сцены его преждевременной кончины. Не посрамление в схватке, а тяжкую смертушку. Торжествующий противник отсекал ему нос, уши, грязными пальцами выковыривал из-за зубов дурной язык, отрезать под корень. От подобных фантасмагорий становилось сухо во рту и потно спине. Сейчас Юос понимал, что наговорил много вздорного и лучше бы повиниться. Но как к тому отнесутся свидетели ссоры? Конечно, плохо! Драки не получиться, никто никого не прирежет. Разочаровывать людей последнее дело. Разочаровывать не хотелось, но очень хотелось помочиться. Согласно правилу, любая попытка покинуть площадку проведения поединка, объявлялась бегством.

— Саины? — обратился к обоим сразу секундант Борка. — Если ли у вас намерения разойтись миром?

— Нет у меня таких намерений! — наотрез отказался Жимон.

— М… д…р…мс…, — постарался придать твердости голосу Юос. Трясущаяся челюсть отклацала большую часть гласных.

— Тогда не стоит терять время, — это уже Дежере, его сторонник. — Дождь пойдет, — и глянув куда-то ввысь, уточнил. — А то и снег.

— Бой до крови? До признания поражения? До смерти? — перечислил секундант Борка варианты исхода поединка.

— До смерти! — дружно прорычали соперники.

Жимон имел опыт подобных сходок. Не великий, но все же. В шести вышел победителем, что принесло ему славу мастера клинка. В одном случае разошелся с миром, довольно-таки редко бываемое событие. И еще одна схватка завершилась позорным поражением. Мертвецки пьян, вставая в позицию, он споткнулся, упал и не смог подняться. На требование оппонировать, ответил басовитым храпом. Его противник, лишенный мишени тыкать мечом, ушел, распевая похабщину. О Жимоновой сводной сестре, Клерисс.

— Она — отроду шлюха, несомненно:

Еще во чреве матери родной

Она так выгибалась вверх пиздой,

Что их отец ебал одновременно.*

Потом обидчик на ней женился.

Сегодня Жимон как никогда настроен укрепить пошатнувшуюся репутацию. Слава дается тяжкими трудами и риском. Разбазаривать её, замиряясь со всякими молокососами, непростительно. Потому желание проткнуть маменькина сынка крепко и непоколебимо. С зарвавшимися выскочками иначе нельзя. Не доходит до них иначе.

Барон провел атакующую связку и контратаковал в темп. Крутанул рондель. В одну сторону, в другую. Собственно, он готов.

Его примеру последовал Юос. Уже потому как повторил прием противника, секунданты сошлись во мнении, сегодня не его день. Впрочем какая разница, за чей счет праздновать победу. За Жимона или Юоса.

— Сходитесь! — призвал секундант, ретируясь в сторонку и уже оттуда крикнул. — За ножи не хвататься!

— Мне и меча хватит! — рыкнул разозленный барон.

Пробная сбивка на твердость руки. Результат Жигмона и озадачил и порадовал.

— Сколько уроков вы взяли у мэтра Жюдо?

— Два? — похвалился Юос.

— Два?!

— Это ни о чем не говорит. Я его лучший ученик! — соврал Юос, скрыть страх и волнения. Мэтр считал его бездарем. Он так и сказал ему на первой из тренировок. А по завершению второй посоветовал заняться плетением.

— Молодой человек, вышивание и вязание это не для вас. Опасно.

— Но я готов и хочу учиться!

— Допускаю, из вашего хотения и выйдет что-то путное. Лет через двадцать. Вы столько проживете?

— Все равно. А денег у меня остаточно.

— Мне совестно у вас их брать…

— На что ты рассчитывал, щенок, затевая ссору? — негодовал Жимон. Соперника беспомощней виконта ему трудно представить.

— Вы вели себя со мной вызывающе, — возмутился Юос и его возмущение едва ли уступало жимоновым чувствам. — И я не затевал с вами ссоры.

Барон провел атаку, чиркнув противника по предплечью. Рана не глубока, но болезненна.

— Я жду извинений.

— Не дождетесь, — упрямился виконт.

Противник легко отбил неуклюжий укол и в последующей связке, с малым разрывом, инкварто и интаглиата, юный Юос получил еще две раны.

— Я превращу тебя в сито!

— Попробуйте! — духарился Юос, но на самом деле чувствовал себя кисло.

Жимону пришла в голову мысль, как подумал, замечательная. И он принялся её воплощать.

— Ой! — отскочил Юос, получив длинную резаную рану на подбородке.

— Я постараюсь не больно.

Жестокая затея изуродовать юнца нравилась Жигмону все больше и больше. Барон нанес противнику раны на лоб и на левую щеку. Останутся шрамы. И украшающими их не назовешь.

Юос отступал, но не сдавался. Виконт был не только безнадежно бездарным фехтовальщиком, но и безнадежным упрямцем. Но в данном случае последнее скорее похвально, чем предосудительно.

В темном небе тянулись тяжелые армады облаков. В нечастые разрывы, луна успевала плеснуть желто-ртутного света на ближайшие крыши и макушки деревьев. С южного угла Разъезда Королевских Пикинеров, оседлав ветер, к месту затянувшейся схватки подбиралось жуткое создание.

— Аааа! — непроизвольно вырвалось у Жимона из глотки. Он единственный находился к чудищу лицом.

Большущие глаза порождения ада пристальны и внимательны. В огромной пасти — клыки. С языка на землю, с воем, изливалась огненная слюна.

— Смотрите! — вскинул меч Жигмон, указывая секундантам на приближающегося монстра.

«Нашел дурака!» — не поддался на уловку Юос и воткнул в замешкавшего противника свой клинок. Позорно! На три пальца! Но напрягся и с усилием протолкнул сталь глубже. До позвоночника.

— Святая Матрона! Спаси и сохрани! — в голос заорали оба секунданта и бросились бежать.

Жимон готов последовать примеру, но в груди немилостиво больно, а ноги сделались соломенными и подломились.

— Мне очень жаль, — ошалело произнес Юос опрокинувшемуся на спину противнику.

На плечо капнул огонь. Юноша испугано задрал голову. Следующая капля выжгла ему глаз…

Сержас считался свободным мастером. Поприще, выбранное им в молодости, людьми осуждалось и законом преследовалось. За все свои проделки он уже полгода разыскивался соглядатаями бейлифа. Человек, обчистивший протоиерейский дом, просто обязан предстать пред строгим судией. По этому пункту у Сержаса противоположное мнение. Но когда, скажите на милость, общество, обремененное имуществом и накоплениями, считалось с чьим-то мнением. Превыше других оно ставило свое, и только свое. Топор или петля Сержасу не грозили. Вор не убийца. Костер тоже. В Господа верует. Но рудники Вьенна столь же вредны для здоровья, как и короткое рандеву с городским палачом. Пожалуй, плаха представлялась более милосердной, нежели житье в сырых шахтах в обнимку с такими же доходягами, как и сам.

Огромная в обхват липа предоставляла вору хорошую возможность оставаться не замеченным. Мимо проходили запоздавшие лавочники, полупьяные подмастерья, разряженные ухажеры. Даже редкие в таком районе драбы! Но спроси кого из них, человека в тени липы они не приметили. И были бы крайне удивлены, укажи им на их неведенье.

Сержас аккуратно выглянул из-за дерева. Свет в доме погас, но он продолжал ждать. По молодости лет, вот так же поторопился и влез в окно в тот самый момент, когда хозяин пристраивался к служанке. Та уж и ноги задрала, допустить до заветной дырки. Крику и визгу до соседнего квартала. А уж побегать пришлось — еле удрал!

Вор еще раз всмотрелся в черные пятна ставней. Не очень то и разглядишь. Бывают такие, задув свет, подолгу глазеют на улицу или небо. Он бы еще понял чокнутых поэтов, черпающих вдохновение в мерцании звезд, но чего глазеть на них простому смертному? А сегодня и стихоплетам невезуха. В выси полно туч, луна в прятках, звезды редкость.

Улица окончательно обезлюдела. Последние прохожие добрались до своих нор и сейчас, в окружении домочадцев, под гвалт и возню детишек, хлебали жидкий кулеш. Или свернули в шинки. Или наведались в бордель. На Углях ни шинков, ни борделей не держат. Сержас, затягивая время, помочился, слушая веселое журчание. Затем приведя себя в порядок, тихо подобрался к ограде. Прислушался. Слушать надо все! Ветер, брех собак, шорохи, скрипы. Еще стоит хорошо принюхаться. Опять же опыт из молодости, когда засаду учуял носом. Страж вонял чесноком не хуже жареного угря в «Морской невесте». Легко подпрыгнув, вор зацепился за забор. Стараясь не шуметь, подтянулся. Кожилясь вышел вверх силой. Через забор не перелез, а подобно цирковому акробату прошелся поверху — буквально три четыре шага и перехватился за карниз дома. Теперь труднее. Держась на одних руках, перебрался к углу. Опираясь на водосточный желоб влез повыше, нацеливаясь добраться до слухового окна. Когда собирался юркнуть в узость взломанной рамы, оглянулся. Будто кто под руку толкнул.

Через улицу по над крышами, подгоняемое порывами ветра, оскалив огромную пасть, роняя огненные слюни, к нему (или за ним!?) летело чудовище.

В груди сердце остановило биение. Короткий вздох, перешел в длинный выдох.

— Силуйсяяяяяя! — исторг из себя Сержас и сверзься на сложенные внизу доски. Тот час, в окно высунулись обитатели, определить источник и причины шума.

Чудовище, потеряв жертву из вида, не торопливо облетело печную трубу дома напротив, даже собралось заглянуть в нее, но передумало и устремилось дальше за ветром.

— Аа!..

— Аааааа!..

— Аааааааа!..

Сопровождали полет монстра крики и вопли ужаса. Кричали в домах, кричали в соседних дворах, кричали все кому не посчастливилось видеть грозное предзнаменование будущих бед.

Как часто бывает, банальная бессонница ввергает обычного человека в пучины размышлений. И размышляет он, отринув мягкость подушки и теплую близость супруги, о вещах спорных, а порой и просто вздорных, никакой пользы ни уму ни сердцу не приносящих. Ну, какую пользу могли принести страшилки нищего на паперти церкви Святого Хара? Мэтр Бюмм мог со всей ученой ответственностью сказать — никакой. Да что уверенность? Он готов в том поручиться или как говорили в старину руку дать на отсечение.

— Положим, грядущий голод, — рассуждал мэтр теологии и жертвователь серебряной монеты попрошайкам. Сейчас, когда кровь разогрета глотком гарганеги, а нёбо блаженствует неповторимым послевкусием изысканного вина, рассуждать легко и славно. — Дожди во Вьенне и Фриуле в эту пору обычное явление. Божьей властью выпало их чуть больше, чем раньше. Разлилась Луаза и задержался подвоз зерна. Но все это только предпосылки, но не свершившийся факт. И вся хлебная истерия выглядит, — паузка лизнуть губу, — игрой на событиях двухлетней давности. Одни желают получить лишнюю монету, другие подвержены фантомным страхам давно прошедших событий. И ничто их не убедит в напрасности и необоснованности тревог. Даже указ короля увеличить запасы зерна вдвое против прежнего. Вдвое!

Будучи человеком мнительным, стеснительным, и нерешительным, Бюмм любил вот такие тихие диспуты в которых козырял логикой, стройностью суждений и обоснованностью доводов. Споры с самим собой он выигрывал всегда. За какую бы «сторону» не выступал. Вот и сейчас он был безупречно убедителен. Осознание этого вселяло гордость и позволяло ощущать в душе маленький праздник. А праздники не возбраняют проявить снисходительность, сделать уступку давней школярской привычке, тешиться вином натощак.

Мэтр долил себе в кружку и выпил. Не залпом, не длинным протягом, не частыми глотками, но малюсенькими капельками лакания, затаскивая в рот через сжатые губы, смоченный в вине язык. Нёбо купалось в неге вкуса.

— Все мы живем страхами. Отсюда и огненное чудовище…

Гарганега просто великолепна!

— … с огненным взором…

Если что лучше гарганеги?

— … и огненными слезами?

Ниббиола? Тут можно поспорить! На этом уважаемый мэтр заткнулся, отведя глаза от матово блестевшей бутыли за окно.

Чудище пролетало мимо, щеря огненную пасть. Его горящий взгляд искал… кого?

Мэтр, натура утонченная и чувственная, почти поэтическая, часто фантазировал свою кончину — все мы смертны, теологу ли не знать, но лучшей и придумать не мог. Под крышей собственного дома, а не в изгнании или в пути или в узилище. В кресле, а не в колодках каторжника или побирушкой у церкви или неприкаянным перекати-полем. С кружкой прекраснейшего вина в руке, а не истощенным от голода или мусоля в беззубом рту грязную корку из собачьей плошки. Многим только завидовать. Мэтру. Бюмму.

Легкая снежная взвесь. Не снег. Пудра. Всякий источник света окружен сверкающим ореолом, окутан переливчатым сиянием, а границы и контуры утратили четкость и размыты. Порывы ветра сгоняют колдовской муар, но через мгновение, в затишье, он восстановлен в прежнем виде. В этой небрежной игре, легкомысленной забаве, озорном баловстве света и ветра ощущается явная противоречивость, непорядок, нарушение прописных истин. В такую пору должно быть тихо. Ночь время тишины, темноты и доверительных историй шепотом. Но ветер ломает ветки, скрипит флюгером, брякает жестяным карнизом, воет в печных трудах, плещет волной в гранит берега, крошит лед о пристань, борта фелюг, баркасов и барж. Где-то раздаются голоса, выкрики, бегут, топочут, а под самые облака вспухают зарева беснующегося огня. Кто не спит, расскажут тем, кто спали. И вряд ли их истории понравятся соням.

За окном темень, холод, и ветрено, а в комнате тепло. В большой жаровне дружелюбно потрескивают и перемигиваются малиновые угли, пахнет березой и дегтем, и мысли делаются ленивыми и праздными, и совсем не тянет заниматься поручением диакона. Хотелось бы думать из-за его бессмысленности, а не убаюкивающего тепла, березового чада и умиротворяющего света. Писание порицает нерадивых — леность порочна. Но до чего порой замечательна! Когда был моложе, казалось, подвластно само время, успевать и добиваться желаемого, а постарел, мудрено совладать не то, что с кормилом судьбы, с обыкновенным пером, грош за пучок. И в неутешительном понимании и признании тщетности повернуть жизнь вспять, садишься поближе к очагу или жаровне, жмуришься на огонь и придаешься предосудительному ничегонеделанью, бессовестно отложив дела и труды. И так хорошо и покойно. Сидел бы и сидел.

Но… Лэше ву лэш. Невозможное невозможно. Приговор и тяжкая ноша…

Эпитирит* с сожалением покосился на высокую стопку книг. Пересчитал, будто не знал сколько их. Знал, конечно. Сдержал вздох. Увы, сомнения, как и бессонница, приходят не прошено и остаются не спрашиваясь. С бессонницей ничего не поделать, а с сомнениями? С ними тоже. Но надо ли? Что-то делать? Бессонница заставляет ворочаться с бока на бок, а сомнения искать ответы. Жаль не подсказывают легких путей, где и у кого. У Ал-Калби? У Гая Солина? Орзия? Книге Зоар? Сефер ха-разим, которую невежды путают с Сефер Разиэль ха-малах? На страницах многочисленных Bestiarum vocabulum, собранных в библиотеке зелаторов? В главах Физиолога, а то и Шань хай-цзинь*!? Броситься в необъятное, не доброй волей жажды знаний, а от непроходимой глупости людской? Искать объяснения россказням нищего с паперти Святого Хара из-за подозрительности и мнительности диакона? Всяк добывает хлеб разумением своим, хотя бы и выдумками о великом голоде и чудище огненном. Подадут больше.

В комнате посветлело.

«Утро?» — всполошился эпитирит скорому течению времен. Он и пера не обмакнул, написать строку. С чем идти к диакону? С пустыми листами?

Взгляд усталых старческих глаз обратился за окно, узреть благолепие нарождающегося дня.

Ужасающий лик пялился в комнату из-за стеколья и щерил клыкастую пасть. Эпитирит вздрогнул и прикрыл веки, спасаясь полузабытым советом матери.

— Закрой глазки и все плохое минует. Все-все-все. Раз и нету плохого.

Так и произошло. Открыл. Никого. За окном только темень.

А раскрашенный углем монстр летел и летел, распространяя заразу страха. Чудовище видели драбы, видели припозднившиеся выпивохи, наблюдали школяры, участвующие в очередной вакханалии. Свидетельствовали дуэлянты, выясняющие отношения в темных углах; канальщики, потрошившие склады; псари, устроившие сходку у причалов; нищие, караулившие доходные места на паперти. Видели редкие прохожие, видели лихие баротеро, способные не терять головы в жесточайших переделках. Вполне достаточно народу ужасающему происшествию не забыться и не сойти за дурной морок или пьяный бред. Остались и более весомые доказательства пребывания исчадья в мире живущих. От капающей смолы, сгорела лавка мерсера и шерстобитная мастерская. Выгорела в момент, ярко и дико, новая пристройка в монастыре кармелитов. Потом занялся склад заготовленного впрок теса и досок, уважаемого Трехта. Застигнутый врасплох возница, с испугу загнал четверку, впряженную в нарядную карету. Устроил безумную гонку по сонным улицам. Саму карету разбил и свалил в канал. Пассажиры, а среди них дочь маркграфа Фрэнса, достались рыбам.

По счастью жизнь летучего чудовища оказалась не столь длинна, окончательно свихнутся столице от страха. Поднявшись вровень с колокольней одной из церквей, адский посланник ярко вспыхнул и почти мгновенно сгорел, пустив по ветру легкий пепел и обронив на землю косточки реек.

Пока плачущий огнем летун сеял на столичных улицах панику, Колин укрылся от ветра и лишнего света ближайшего фонаря и выжидал. Он вполне мог сойти за столичного баротеро, занятого обычным своим ремеслом. Разбоем. Вот только место выбрал крайне неудачно. Мало того квартал опекали канальщики, т. е. фактически вотчина Оуфа Китца, так еще рядом буйствовал весельем шинок. Темные тени волокли в конюшню или в подвал, пищащих от выпитого шлюшек. Полно прохожих и невзрачных личностей, каждого прохожего оценивающих. Символизируя торжество порядка и закона, вверх и вниз по улице, таскались драбы. Приостанавливаясь у шинка, переговорили и двигали дальше, оглядываясь на каждом шаге. Факела, озарявший им путь во тьме, уползали в ночь.

Из «Цапли и Лягушки», грохнув дверью о стену, вывалила четверка. Крепенько навеселе, на ногах держались уверенно. Свободные от дум о куске дня завтрашнего.

— Чего ушли? Время какое?

Законный вопрос. Ночь на самом пике, а порученной работе не подошел срок.

— До Бэкха прогуляемся.

— Сказано утром наведаться, — взывает самый трезвый или самый исполнительный.

— Разбудить боишься?

— Гы-гы-гы! Ку-ка-ре-ку!

— Гы-гы-гы! Вставай, дружок!

— Гы-гы-гы! У дружка!

— Гы-гы-гы! Может он лохматую шевелит?

— Гы-гы-гы! В дупло заглядывает!

— Гы-гы-гы! И мы ему заглянем!

Под неудержимый гогот, канальщики — вообще веселые парни, двинулись по улице, в сторону Колина. Он выждал когда компания подойдет достаточно близко, заступить путь.

— О! А говорят дураки перевелись! Мозги заморозил болезный? Или совсем их нет, под ноги людям бросаешься! — радостно заржал один из четверки.

— Иди, — мах, указать дорогу. — Мы сегодня добрые.

Махнул и Колин. Нож с мерзким чваком впился под кадык. Раненый засипел, выдернул оружие из раны. Закашлялся, заплевался кровью, повалился оземь собирая грязюку.

Остальные не растерялись, и действовали привычно и слажено. Скупой шелест извлекаемой стали.

— Ты покойник, придурок, — пригрозили Колину.

Угрозы раны не наносят. Наносит сталь! Сотрясать воздух словесами не отведено времени. События быстры и фатальны.

На раз… Мерзкий хруст перерубленных шейных позвонков и фонтан крови. С длинным протягом шнепфер прошел вверх. Разрубил гортань, нижнюю челюсть и кадык.

На два… Колющий в лицо. Сдирая нёбо, сталь вошла в глотку. Выход вбок, разрезав щеку.

На три… Удар раскромсал кисть. Меч упал вместе с четырьмя обрубками пальцев.

— За Дрэго аф Гарая, — объявил Колин и отработанным, поставленным пинком снес последнего противника к фонарю. Хрустнули ребра.

Унгриец привычно резко взмахнул шнепфером, стряхивая кровь и давая раненому время отдышаться.

— О ком ты? — выдавил из себя канальщик. Он еще только осознавал что бой закончен.

— Да, так. Не о ком, — Колин протянул раненому платок. — Перетяни.

Сердобольный какой…

Повидавшего многое и не страдавшего сантиментами бандита, замутило. Победитель сновровисто, одного за другим, скальпировал его приятелей. Ринго был еще жив, трепыхался и мычал, когда с него сдирали кожу. Живодер не смутился. Прикончить не замарался.

Канальщик следил, ничего не предпринимая. Звука лишнего не издал. Да и что он собственно мог? Однорукий и раненный? Вчетвером не сподобились, сейчас-то чего дергаться? Дать повод скорее себя прикончить? Что бы потом, вот так же, черепушку ободрал?

Закончив сбор трофеев, Колин раскромсал реквизированный плащ, завернуть ночную добычу.

— Поправляйся, — пожелал унгриец затаившемуся канальщику, и пошутил, будто со старым приятелем. — И не лежи долго на земле, простудишься.

Раненный стиснул зубы. Стучат от страха, что армейский барабан атаку. Поборол искушение послать шутника подальше. Ненависть достойное чувство, но жить хотелось.

Всхлипнул и обмяк Ринго, отходя в лучший мир. Ему и на этом жилось неплохо. Но вот кто же знал, что так сложиться.

«Отомщу!» — пообещал канальщик и заткнул обещанием глотку не заскулить. Душегуб присел потрепать его за космы.

— Надо же! Рыжий! — восхитился он шевелюрой полумертвого от страха канальщика.

В груди не сердце раскисшая глина, не душа — грязная лужа…

Виффер потребовал глупость — объяснений очевидному.

— Что это?

— Правосудие. Прошлый раз я ошибся.

— Ошибся? — возмутился Ллей чинимому унгрийцем беспределу.

— С кем не бывает, — легкое недоумение, способно привести в бешенство и статую святого.

— А в этот раз?

— Может и в этот, — не стал отрицать Колин возможность повторной ошибки.

— Будь моя воля…

— А уж будь моя, — попрощался он с рассерженным виффером, оставив последнего ругаться и скорготать зубами.

В коридоре, у дверей комнаты, Колина поджидала Нумия.

— Случилось чего?

— Нет, саин.

Он открыл дверь и впустил прислугу. Любые вопросы, не только семейные, следует решать подальше от сторонних ушей и глаз.

— Ну и…

— У меня полтора года не было мужчины, — запросто призналась Нумия. — Это мешает.

Она не добивалась его согласия. Подобрала подол, прижала подбородкам, освободить руки снять с себя панти.

Люди прячутся за чувства, не признавая инстинктов. Но непризнание не означает их отмены. Вмененные природой обязательства, человеку не отменить.

— Кровать не предлагаю. Разве только стол.

Нумии все равно, где она получит то, зачем пришла.

12. День св. Поплия (22сентября)

«…Кто подставит под удар правую щеку, подставит и левую. Не будьте из их числа. Не подставляйте ни правой, ни левой щеки.»

Тоскливый перезвон колоколов потревожил неприветливые низкие небеса, выбил из туч скупенький дождик. Не выспавшееся солнце никак не могло проглянуть сквозь серую хмарь. Но что изменилось бы, сияй оно золотым ноблем? Ночь ушла, оставив столицу в тревожном оцепенение от ночного кошмара. Страх и растерянность обживали людские жилища, караулили в подворотнях и темных закоулках, черным вихрем чудовищных слухов неслись по притихшим улицам, беспрепятственно врывались на площади, рынки, вторгались в храмы и молельни. Подкрадывались к усадьбам и, не отступали перед дворцами. Очевидцам внимали, не пастырям. Страшным словам верили, не божьим. Бог где? А беда вот она, рядом, под боком, за соседним столом, за соседним забором, в соседнем околотке. О ней уже стенают из праха, вопиют срывая голос. В то злосчастное утро, никогда прежде не сходилось к Святому Хару столько народу, послушать нищего.

Дурные вести — откуда хорошим взяться? отобьют аппетит и ввергнут в гневливость. Остывает сливовый соус, теряет аромат молотый кориандр, вянет зелень, черствеет хлеб. Растопленное масло превращается в ком. Над запеченным зайцем нагло кружат мухи, садятся, липнут в жир. Любимая борзая пачкает слюной и лапами белую скатерть. Но что с того? Саину Акли крошка в рот не лезет! Пережив безумие шесть бунтов черни и три не менее безумных смуты аристократии, бейлиф научился предчувствовать недоброе. Вот и мается сердце, быть худшему неурядью из всех им виданных. Придется опять топить рвань в канале, доверху, под самый мост. Возами свозить благородные головы в ближайший овраг, ссыпая вровень с краями. Не спать неделю, вылавливая уцелевших и хитрых, и приглядывать за отправляющими закон, удержать от неумеренности служения. Усугубляло взвинченность бейлифа и старая рана. Разболелась, хоть волком вой. Удар меча стесал ухо и покорежил челюсть. Слегка свернутая морда выглядела по-собачьи свирепо. Люди общавшиеся с Акли, плели меньше небылиц и умеряли фантазии, предпочитая придерживаться сухой и короткой правды, в надежде побыстрее отделаться от въедливого собеседника.

— Подтверждения? — Акли отрешился от блюд и поманил гриффьера в соседнюю комнату. Плюхнулся за рабочий стол и по многолетней укоренившейся привычке, тут же схватился за перо. Чернильные кляксы полетели во все стороны. На сукно, чистую бумагу, подписанные прошения, одежду и лицо подчиненного.

— О явлении огненного монстра свидетельствуют не только лапотная чернь, но и люди глубоко трезвомыслящие, достойные всякого уважения. Торговец сукном Арённ видел тварь над обителью кармелитов. Глава гильдии швей Поцик Мойли столкнулся с исчадьем неподалеку от Кроличьих Нор. Старший огранщик Эл Спитти у канала, — перебирал гриффьер свитки, готовый предъявить их по первому требованию.

— И куда оно подевалось? — бейлиф оставил в покое перо, но не успокоился душевно.

— Опять же, по свидетельствам очевидцам, коснувшись купола церкви Святого Маврия, сгорело.

— И попы растрезвонили о великом чуде!

— Святой Маврий покровительствует воинам и путникам.

— Но хоть что-то осталось? Кости, шерсть, хвост? Рога, копыта, клыки? Хоть что-то материальное? Есть ли ваше страхолюдство из плоти и крови, а не плод богатого воображения или помешательства, — не верил Акли ни россказням, ни свидетельствам.

— Саин, место осматривают. Но пока безрезультатно. Непогода.

Бейлиф протянул руку забрать свитки. Не читая, швырнул на стол. Раз сюда полезли попы, пусть сами и занимаются разбирательствами, святой ли погубил исчадье или обожравшись дураков само лопнуло от переедания. Кроме необъяснимых чудес, существовали и более насущные проблемы. От канальщиков убытку куда больше, чем от изрыгивающего огонь монстра.

— С зерном выяснили?

— Подвоз задерживается. Из-за разлива реки, баржи не провести к столице.

— И живоглоты сразу вздули цены, давая лишний повод к брожению и недовольству.

— Саин, чернь. Чего от нее ожидать…

— А я тебе скажу чего ожидать… И очень даже скоро. Она повоет, повоет да возьмется за вилы. И торгаши, что подняли цену на зерно, первыми прибегут в магистрат искать защиты и управы. А то найдутся такие, полезут с жалобами к королю. Дальнейшее объяснять? Больше сажайте болтунов, спокойнее будете спать и вы, и ваши соседи. И ваших очевидцев к любителям нести чушь приобщите.

— Разумна ли подобная превентивность? Лишний повод вызвать роптание. Особенно сейчас.

— Вот именно, особенно сейчас, пока мы еще можем сажать. Пусть лучше бояться недовольства закона, нежели закон будет прислушиваться к воплям ополоумевших бунтовщиков!

— Может все-таки обратиться к церковникам? Повлиять и успокоить паству. Крестный ход, мощи вынесут. Наконец в Милостивца позвонят. Что-нибудь придумают, потянуть время, пока придет зерно.

— Они придумают! Видел, что у церквей твориться? Плохо смотрел. Сходи, полюбопытствуй. Очень удобно, знаешь ли видеть божий промысел во всем, и даже там где им и не пахнет. А я лично вижу не промысел, а умысел! И не божий, а людской. Попам твоим он на руку, прибыток в церковную казну ого-го! И плевать им, что в городе бунт зреет! И не сам по себе.

Блюститель закона давно избавился от пиетета перед рясой и скуфьей, и избыточным веропочитанием не страдал. Для тех, кто служит порядку привычней всякую веру терять. Особенно в человека. Здоровый скептицизм весьма полезен, когда имеешь дело с людской породой. Тут чего угодно ожидаешь.

— Найди эту сволочь Сеньи. Пусть поработает.

— Саин, позволю напомнить, Сеньи отошел отдел.

— Отошел? Отойти он может только в мир иной. А сейчас пусть выползает из своей норы и разберется с летающим чудовищем, плачущим огненными слезами. А заодно с прозревающими его скорое появление. И не упустит голодную босоту и торговцев зерном. А то как-то все складно. Одно к одному. Одно за одним.

— Не думаю саин, что Сеньи воспримет ваше пожелания…

— Пожелания? Плохо слушал? Это приказ, а не какое-то там сопливое пожелание.

— Прошу простить… саин. Но сочтет ли Сеньи ваш приказ достаточным основанием действовать?

— И что послужит причиной не счесть?

— Проблемы личного характера.

— Тогда напомни ему, самые тяжелые проблемы это проблемы с законом. Остальные так — легкий насморк от осенней непогоды.

Любой приказ, устный или на бумаге, хороший или плохой, действенный или так себе, лишь бы был, должен «вылежаться». Тише едешь, дольше будешь — девиз всякой бюрократии. Поэтому не стоило удивляться, что гриффьер не поторопился выполнять веление саина Акли. Тем более касающееся Жюза Сеньи. Лучшего столичного сыскаря. Не одного из, а вообще лучшего, что не мешало последнему удивлять окружающих прескверным и сволочным характером, непомерным корыстолюбием, отсутствием каких-либо принципов и еще много чем, неприемлемым в таком баснословном количестве для большинства простых смертных, талантами обделенных.

Добраться до Рыбьей Шкуры, не утонув в грязи по колено, захватывающее занятие. И не заблудиться та еще хитрость! Улочка квартала кожевников тянулась как бог на души положит. Правда местные обитатели упоминать бога стеснялись и снисходили к откровению — как бык поссал. Вот такая она — Рыбья Шкура.

Блямкнул бронзовый колокольчик, дернулись язычки свечей. На дворе достаточно светло, но огни в помещении не потушены. Пахло едким и мерзким. Тощий старик, подпирая макушкой низенький потолок, застыл изваянием у стола, заставленного всякой хитроумной посудой: алуделами, аламбиками, куртисами, тубами. Нашлось место и гефе, определять имена покровительствующих и пакостивших духов. Громоздкий циркулятор напоминал ствол экзотического дерева перевитого лианами. В углу притаился атанор — печь с песочным верхом. Песок надо понимать не какой попало, а желтый с примесью красного. С предгорий Кавендиша.

— Если вы с намерениями разжиться приворотным зельем, то это ниже по улице, — сердито напустился алхимик на юнца. А чего от них ожидать, кроме очередной дурости вычитанной в дурных и пустых книжонках. — Если в вас сидит гвоздем идея превращать свинец в золото, это в цирк. Фокусники там. Или загляните в Куб к Буалю. Если грезите воскрешать мертвых, то разочарую вас, этого и попы не в состоянии проделать. Всевышний возможно тоже. Ограничен в желании такими глупостями заниматься.

С самого утра мэтра Хекса крепко разозлили. И кто? Прислуга, со своими дурацкими россказнями. Дескать, ночью видели летающего василиска и он пожирал людей и пожранных не меньше сотни. Причем по некоторым слухам чудовища два. Одно видели у монастыря св. Урса, другое над аллеями Мечей. Все сведения из Замостья, места проживания самых греховодников из известных.

— И как сей факт толкуют святые отцы? С чего василиск, по определению тварь плохо, а то и вовсе не летающая, вдруг взмыл в небесные хляби? Не объяснишь? Тогда я объясню. Новый способ выманить у легковерных прихожан последнюю монетку, — язвил Хекс, отчитывая слугу. Как и всякий человек помешанный на науке, он давно отринул присутствие божественного начала в миропорядке. И чем больше его в том упрекали, тем непреодолимей становилась пропасть между ним и догмами очерчивающими бытие.

Но склока произошла ранним утром, до завтрака. С момента скудной трапезы алхимик немного успокоился. Жидкая овсянка не только усмиряет плоть, но и дух. Иначе говорил бы с посетителем совсем другим тоном.

Желчная речь не смутила гостя. Он и вида не подал.

— Вы и есть магистр алхимии Алуис Ал-Хекси?

Человек читающий вывески на старом эгле, достоин уделить ему минуту времени.

Хекс поправил на себе передник покрытый многочисленными кляксами, ожогами кислот и просто старой грязью. Научный склад ума предполагал пытливость к знаниям, но не позволял отринуть предубеждения, не менять некоторых вещей. Передник в том немалом своде. Наряду с: не совокупляться с женщинами в новолуние, не оскверняться их кровью, опасаться черных кошек, не наступать на дождевых червей, обуваться с левой ноги, а разуваться с правой, и не оставлять на ночь открытых книг и т. д.

— Слушаю вас, молодой человек. Внимательно.

Гость понюхал бордовую жидкость в колбе. Не сунул нос, как поступает большинство неучей, а помахал над горлышком ладонью, подгоняя запах к себе.

— Очень хорошо, что слушаете. Мне потребна калиевая селитра и сера. Немного.

— Для меня немного — мешок. Не могу даже предположить, сколько это будет именно для вас.

— Сомневаюсь, что у вас мэтр, имеется названное количество. Столько не выпарить из всех сортиров столицы, — Колин деловито прошелся вдоль стола с алхимической посудой. Не боялся трогать руками, вызывая недовольство, разлив желчи и ревность у Хекса.

— Позволю полюбопытствовать, зачем вам селитра и сера?

— Для моих изысканий, для чего же еще, — разглаживал гость шкурку карнасского кровососа, мерзостной летучей мыши. Диковине способной отвести от владельца любой сглаз.

Колин пустился в пространные и заумные рассуждения, вставляя в речь имена Ар-Рази, Болоса, Рухави, Хайяни, Гартулануса и даже ссылаться — кто бы подумал?! на Пэн Сяо! Уверенно высказывался о свойствах материй, о влиянии светил, на некие, ему, и только ему, известные закономерности, выводимые из Сефер Йефер!!!? Алхимик не перебивал и не поправлял. Ничто так не возвеличивает собственные познания, как незнания других. И ничто не приносит большей прибыли, чем чужое невежество.

По итогу, Хекс не опустился обвесить покупателя, но заломил двойную цену за испрашиваемый товар.

— Два штивера.

Заполучив селитру и серу, Колин не спешил покидать обитель алхимика. Остановился у гефы, разглядывая не то сам шар, не то через него потешную выпуклость окружения.

— Я слышал, есть такое вещество… нафт… способное гореть в воде…

— Вам оно необходимо? Для чего? — уже любопытно Хексу. О существовании нафта знали не многие, а отваживались работать единицы. Вещество капризное, горючее, но интересное. Может юный естествоиспытатель не так уж и бестолков?

По разумению Хекса теория горения, допускающая переход низкого вещества в высокое при исключительности внешней среды имела право на существование. При единственном основополагающем условии. Прорву ингредиентов, требуемых доказать сию теорию, ну или опровергнуть, приобретут у него в лавке.

Нафт унгриец получил быстрее, чем закончил свои экскурсы в науку.

— Надеюсь это не все, чем я могу помочь саину?

Старого алхимика вновь удивили. Он переспросил, правильно ли он понял просьбу молодого саина.

— Воск Ал-Джилдаки?

— Светящийся воск Ал-Джилдаки, — втолковали Хексу.

— Вам известно как с ним обращаться?

— Читал, как-то, — преисполнился достоинства юный ум.

«Обожжет себе руки и забросит заниматься тем, чему не способен», — предвидел Хекс исход применения воска. По его убеждению от дилетантов науке куда больше вреда, чем прока. Но и польза имеется. Их денежки служат тем, кто науку продвигает.

К следующему мэтру анатора и реторт, Колин ввалился, кипя от возмущения. Выглядеть достоверно, пришлось потренироваться и признать, хлеб Альтусу давался нелегко. Нагнать нездоровый румянец, три минуты сдерживал дыхание.

— Этот ваш Ал-Хекси грубиян и ничтожество! — громогласно выдал унгриец у двери. Его прекрасно поняли и без пояснений, в чем упомянутое проявилось.

— Вы думаете это для меня хоть какая-то новость? Об этом я твержу вот уже больше двадцати лет, — дружелюбно расплылся в улыбке Буаль. Владетель «Куба и Круга» напоминал скорее почтенного булочника нежели мужа, посветившего жизнь алхимической практике. Толст, низкоросл, опрятен. Чего не скажешь о конкуренте. В лавке пахло мускусом, жженым сахаром и еще чем-то неуловимо фруктовым.

— Для вас это может и не новость, а для меня подобное неприемлемо! Пытаться содрать с меня десять штиверов за щепоть серы и понюшку селитры!..

— Простите, сколько? — напрягся Буаль.

— Ну, я кое-что понимаю… в смысле иногда покупаю ингредиенты для своих опытов… Но готов поклясться, он содрал бы все двадцать, не прояви я осторожность. Сера и селитра обошлись мне по пять монет!

— За эти деньги у меня вы купили бы гораздо больше, чем понюшку и щепоть.

— Я готов присягнуть перед судом — он плут!

— Боюсь это тоже не является для меня откровением.

— А есть что-то касающееся вашего коллеги, что будет для вас событием?

— Да. Его скорая кончина, — откровенно признался Буаль в нелюбви к собрату по нелегкому ремеслу.

— Если он так и дальше будет вести дела, она не заставит себя ждать, — заверил Колин, останавливаясь возле величественного бутыля. В светлом вине застыла вечным сном радуга. Так воспринималось тельце ярко раскрашенной змейки. Неизвестная рептилия внимание привлекала и завораживала.

— Что собственно привело саина ко мне в лавку?

Всем своим видом алхимик будто вопрошал — не желание же посплетничать о негодяе Хексе?

— Мне нужна склянка серной кислоты и древесный уголь из ольхи. И уголь не обычный, а обожженной в специальных металлических ретортах без доступа воздуха.

— Думаю я смогу помочь. Но позволю себе спросить, для чего вам? — вопрос вежливости, но не любопытства.

— Я ознакомился с Алгеброй Зла и поставил себе задачу исследовать трансмутацию свинца в золото.

— Саин близок к получению результата? — снисходителен к новичку Буаль. Умеет ли юнец хотя бы пользоваться пеликаном? Или ощущает разницу температуры курицы сидящей на яйцах, руки человека и тепла солнечного света? Объяснит ли реакции? Запишет ли знаками последовательность происходящего, сохранить и передать результат другим? Или он многого хочет от юного хлыща? Алхимик конечно с легкостью развеял бы заблуждения молодого человека в возможности скорого успехе, но кому тогда продать уголь и кислоту?

— И еще мне нужен надежный клей.

Процесс торговли несколько затянулся. Получая товар Колин, тщательно проверил качество покупки и засыпал алхимика вопросами. Буаль нисколько ни возмутился. В конце концов человек платил кровные.

— А как получена кислота? Привезли из озёр вблизи вулканов? Или вы прокаливали квасцы зеленого камня, по рекомендации Джабира ибн Хайяну? Где-то я читал, можно прокаливать железный и медный купорос? А еще существует способ получения серной кислоты путём поглощения водой газа, выделяющегося при сжигании смеси порошков серы и селитры, в свинцовой емкости? А уголь? Это точно ольха? Не очень вериться. Видел ли я прежде? Нет, не видел… Но мне кажется это не совсем то, что требуется.

В конце концов они разошлись к взаимному удовольствию. Каждый получил желаемое. Колин склянку кислоты, древесный уголь и надежный клей, алхимик универсальное мерило земных благ — деньги.

Возможно, бейлиф пережил не лучшее в своей жизни утро. Возможно, мэтр Хекс сказал бы про себя то же самое и призвал в свидетели Гермеса Трисмегиста. Возможно, обеих поддержал владелец «Куба и Круга» и еще кто-то. Что касается Колина, то он безоговорочно признал, нет ничего вреднее общаться со служителями науки, заклавших свою гениальность на жертвенник знаний. И время суток не имеет ровно никакого значения.

Но стоит ли вздыхать и плакаться, если нужные вещества более нигде не достать? Рассовав и упрятав приобретения, Колин без всяких колебаний отправился потолкался на Утином Сходе. Купив крендель с корицей, жевал, наблюдал и слушал. Больше судачили не о чудище, должно быть уже достаточно наговорились, но о запоздавшем хлебном караване. Насущные проблемы ближе и потому понятней, чем летающее, по ночам страшилища. Встревоженные обыватели в нарастающей истерии, более остального скупали (сметали!) муку и зерно. Служителям порядка пришлось разнять несколько отчаянных потасовок. А когда страсти накалились, пустить в ход оружие и пролить кровь, разгоняя взбеленившуюся очередь. Участились и инциденты с кражей продуктов, грабежами и разбоем. Торгаши без оглядки на толкотню и возрастающий ропот, задрали цену зерна. К полудню она скакнула на полтора гроша. Народ возмутился, воззвал к совести, но в очередь раскупил пшеницу и рожь. Наценку на три гроша проглотили со смирением.

Не осталась без внимания Колина и паперть, где разохотившийся до публики нищий, пророчествовал близкую беду. Щедрость слушателей переходила разумные границы. Кидали не монеты, но кошели. На плитах валялось несколько золотых колец и женских кулонов. Раскатившиеся жемчужины бус блестели в грязи и щелях плит. Попы в безобразие не вмешивались. Они уже распродали месячный запас свечей и ладанок, и сняли два «урожая» пожертвований от перепуганной паствы.

Встреча с Юаш прошла обычно. Они немного прогулялись. Колин угостил девушку экзотическим вяленым инжиром. Юаш ела с опаской, непривычный на вкус плод.

— Продолжай покупать. Будет лучше завести тележку, не таскать тяжести на руках, — наставлял Колин девушку, передавая серебро. — Постоянно жалуйся, что на Коротком Валу зерно сырое, а цена выше и поднимается ежечасно. Приплети историю с ограблением. Отобрали не деньги, но хлеб. Боишься туда ходить и присмотрела охрану.

Отсылка к Коротком Валу Юаш понятна, там заправлял Трий Брисс. Утиный Сход на откупе у Иагу Глинна. Она помнила недобрые события двухлетней давности. И девушке совсем не нравилось то, во что её втянули вопреки желанию.

Девушка невесело слушала унгрийца. На языке вертелось с десяток возражений, обвинений и упреков, но так и не высказанных спутнику.

— Неужели воровать легче? — спросил Колин спутницу.

— Люди становятся злыми, — поделилась наболевшим Юаш. — Это страшно.

— Воровать не страшней? Или рисковать собственной шкурой лучше, чем подставлять чужую?

— Но это нехорошо! Неправильно! Не по божески!

— А кто сказал что хорошо и правильно? — вмешивать бога в свои дела Колин посчитал необязательным.

— Тогда зачем вы это делаете?

— Я? — применил унгриец уловку с удивлением.

У Юаш от возмущения перехватило дыхание. Но возмущение растаяло, туманом под лучами солнца. И остался жгучий страх и стыд. Получается она все затеяла? Сама?!!!

— Я их обманываю, — признала девушка поостыв. — Но не представляю зачем.

— Ты выполняешь порученную работу. И получаешь за нее деньги. Этого мало?

— Да, конечно, — сникла Юаш. Соглашаться, не значит принять. Но и не отказаться.

«Совсем расквасилась.»

— Может заглянуть к тебе в гости? — вслух подумал Колин, над беспокоящими симптомами самоедства Юаш.

— Я живу далеко, — заспешила с отказам девушка.

— Знаю. И даже знаю почему пыталась воровать?

Девушка побледнела. Страх перед нанимателем пересилил остальные страхи и чувства.

«Это же совсем просто. Для себя воровала бы еду. А тебе нужны деньги. И предназначались они кому-то. Лекарю или судейским,» — Колин не сводил глаз с Юаш. Его-то ничего не сдерживало говорить, но он счел за благо смолчать.

Жалостливых мыслей отпустить девушку или не вмешивать в свои дела у него не возникло. Она сделала свой выбор, когда была возможность. Кого теперь винить?

«Визит пока отложим. Как крайнее средство. Хорошо, есть за кого переживать и о ком заботиться. Хорошо, тот кто заботится, делает это не по принуждению и не под давлением обстоятельств.»

— На вот, держи, — Колин подал ей еще несколько монет. Среди серебра блеснуло золото.

— Это много, — растерялась Юаш щедрой оплате.

— Пригодятся. Лекаря дерут безбожно.

Колин поддержал Юаш, наступившую на подол, не растянуться в луже.

«Вот и весь секрет,» — выяснил он причину беспокойства девушки.

Хоть как-то отвлечь, принялся расспрашивать.

— Любишь фокусы?

— В общем, да…

— А можешь сказать за что платишь деньги фокуснику?

— ???

— За обман. Обманываются те, кто готов обманываться. Они этого хотят. Ведь кто самый отзывчивый из зрителей? Дети. Они живут сказками и фокусы их подтверждение. У взрослых другой жизненный опыт и другие интересы. И сказки для них другие.

— Чудовище, которое видели прошлой ночью, тоже сказка?

— Я же тебе сказал, обманываются те, кто рад этому. И хорошо что напомнила… Купи двадцать локтей самого тонкого, но прочного шелка, лучше белого, и сшей из него мешок. Два на пять локтей.

— Мешок? — поразилась Юаш просьбе. Что еще удумал её странный работодатель?

— А что такого? Большой мешок. Только не тяни. Через два дня заберу. Здесь же.

Новая щедрая плата упала в карман Юаш. И если вся её сущность противилась поручениям этого непонятного молодого парня, то тяжесть монет убеждала в обратном. Замириться с самим собой не трудно. В конце концов, её не подбивают убивать или грабить. Может он и прав, люди рады верить тому, что им говорят? Не она, так кто-то другой. И пущенный слух, самый пустой, с удовольствием подхватят.

«А вот если бы это были добрые вести? Поверили бы?» — но признала. — «Сочли меня за сумасшедшую.»

После прощания Колин отправился к оружейнику, отвести душу.

— Уверен у вас есть, чем меня осчастливить.

— Есть-есть, — согласился Кроус и без всяких проволочек выложил на прилавок предмет своей гордости. — Что скажите?

— Ого! — выдохнул унгриец подхватывая алкусы.

Тяжелы. Тяжелы. Почти вес колуна, но это приятная тяжесть. Тяжесть острейшей и прочнейшей стали.

Левый… Алкусы близнецы, но разница обозначена гардами. Колин подумал, клинок с серебряной гардой для левой руки. Не уважают здесь левшей. Осуждают. А за что? За собственную ограниченность? Воздух тяжко завздыхал полосуемый черненным металлом.

Правый… На нем гарда золоченая. На алкусе обидная бессмыслица из рун, дурно скопированная с неизвестного образца.

«Никто не знает воинств Господа. Нууууу!» — загордился унгриец принадлежностью к славной когорте исполнителей божьей воли. Что с того что воля неизвестна? Зато клинки востры!

Воздух не просто вздыхал — выл и стенал под черными сполохами, что пес над плотью хозяина.

Унгриец прошелся по лавке, легко и уверенно работая обеими алкусами.

Мальчишка, сын хозяина, да и сам Кроус, в восхищении тянули шеи увидеть. Черные круги завораживали, как завораживает опасное, запретное и смертоносное. Болезненно и остро почувствовать краткость дней и хрупкость жизни.

Резать воздух в пустую грешно. Не уважение к работе кузнеца и к самим клинкам. Алкусы было за что уважать.

Как всегда досталось манекену. Прошлые прорехи в доспехе тщательно заделаны проволокой, на левую строну навешан небольшой тарч.

Храк! Храк! Два удара в крест. Тарч развалился на половинки. Кольчугу просекла длиннющая полоса от горловины до подола. Не броня, а распашная рубаха.

— Двести! — выпалил оружейник, понимая, оба клинка обязательно будут приобретены. — И не уступлю ни монеты!

— Хотите продам свою шкуру! — пошутил Колин, возвращая клинки на место.

— Кожевник ниже по улице, — радостно пыхтел Кроус.

— Отложить их о завтра.

Оружейник сделал удивленное лицо. Даже обидился.

— Не думаете же вы, что я всякий раз таскаю с собой такую сумму. Поэтому… Завтра я их заберу. А это вам, — Колин привычно щелкнул ноблем по прилавку. — За просрочку.

Уже в отличном настроении унгриец прогулялся до Короткого Вала, выбрать место для ночной вылазки. А заодно… Не все фокусы показаны столичной публике. Лучшие трюки всегда в конце.

— Самого забористого, — потребовал Колин у виноторговца.

Владетель бутылок и бутылей, кувшинчиков и кувшинов, бочат и бочек лишь усмехнулся. Эти недоросли мнят о себе невесть что. Им кисель овсяной хлебать и хлебать, так нет же! вина подавай. Забористого! Но отеческое брюзжание торгаш оставил при себе. Торговля дело полюбовное, зачем отпугивать клиента. Вина, значит, вина.

По соседству, у булочника, Колин купил ароматную поджаристую лепешку, богато сдобренную сыром и черным кунжутом. Не утерпел, укусил за горелый бочок. Не поленился вернуться и купить вторую.

— Берите уж и третью! — уговаривал его хитрован. — Счастливое число!

— А! Давай! — согласился унгриец.

Местом устроить перекус выбрано кладбище Святого Лонгина. Очистил покосившийся камень от шубы мха, подстелил плащ и уселся. Некто Сайрус Бимс не сочтет за неуважение и беспокойство. Каково ему тут в одиночестве лежать? Скукота! За могилой давно не приглядывали и не ухаживали.

Колин раскрошил лепешку и просыпал под ноги. Суетливые воробьи и доверчивые голуби смешались над крошками и крохами. Серые озорные пичуги старались урвать кус побольше. Сизари не жадничали, но и не важничали. К маленькому пиршеству озабоченно приглядывалось ревнивое воронье. Дармовщина и без них!? Сделали круг, сузили второй. Из десятка, подлетел тот, что посмелей или наглей. Сел на ветку рябинки, согнув тонкую весом. За ним, выдерживая дистанцию, последовал собрат. С вяза на клен, клена на вяз. Покракали между собой. Самый голодный или жадный, спланировал с рябины, растолкал птичью мелюзгу, долбанул сизаря, отобрать кормежку. Ворон не желал делиться с иноплеменниками. С подоспевшими сородичами тут же устроил склоку, отстоять сахарную корку лепешки для себя.

Унгриец размаял в труху клок старого мха и кинул птицам. Обманулись все, кроме жадного.

— Погляньте на него, — выказал Колин одобрение разумностью.

Обильно напитав вином мякиш, бросил ворону. Черный нахал слету сглотнул кусок и уставился черным глазом. Одним… Вторым… И так и эдак крутила головой хитрая птица. Призывно разинула клюв, торопя с добавкой. Еще! Кр-кр! Еще! Новая порция и снова Черныш (Колин выделил ворона из стаи), оказался первым из первых. Следующую подачку нахальный хапуга сбил на землю и растеребил. Сглотнул большие куски, а крошки оставил подбирать другим.

— Смотри какой выискался, — протянул Колин капающий вином мякиш. — Ну-ка возьми!

«И возьму!» — присматривалась птица хватануть угощение.

— Возьми, другим отдам! — пригрозил унгриец. Птица поняла угрозу. Хапнула подачку и заглотила, задрав голову кверху.

— Кррррр! — выдавило забитое хлебом горло.

— Мало? — спросил Колин жадину и нарочно кинул лепешку другим, вызывая недовольство Черныша.

Тот недобро кракал, в перевалку устремлялся к сопернику и отбивал подачку. Не успевая сожрать, от жадности растаптывал мякиш, мешал с грязью. Чем больше получала угощения, тем более нагло вела себя птица. Вскоре, так-то надежней, ворон безбоязненно брал с руки и норовил долбануть клювом по пальцам, когда подношение запаздывало.

Помалу вино отравило кровь птицы. Черныш завернув голову, двигался боком, приседал, спотыкался, падал. Пленки век затягивали бусины осоловелых глаз. Ворон слепо ковыляя по кругу, широко раскрыл клюв и издавал клокающие звуки. Поборов хмель, вновь лез за угощением. Отбирал, не в состоянии проглотить не крошки. Скандалил и толкался, пока не свалился с ног. Распластав черные крылья, раскорячил когтистые лапы. Колин поднял пьяницу, встряхнул проверяя состояние. Черныш отрыгнул последний кусок.

— Есть о чем говорить с нашим общим другом.

Унгриец спеленал в тряпку, трепыхающуюся птичью тушку. Перевязал клюв. Сунул в сумку, в которой до этого таскал воздушного летуна и отправился к св. Хара.

Альтус ждал унгрийца. Нищего буквально распирало от самодовольства.

— Сегодня я мог заработать на безбедную старость, — похвалился он.

— И что удержало?

— Когда здесь очутился, только и думал о деньгах, — вздумал делился сокровенным Альтус. — Позволить тарелку супа, или оплатить место в мыльне с хорошей шлюхой. Иногда грезил приобрести дом. Знаешь, сколько надо просить милостыню, купить халупу в Предмостье? Сто лет, не меньше. Столько и святому не протянуть.

— И что изменилось? Обстоятельства или желания?

— Я им нужен! Не они мне, а я им! И за это они готовы отдать многое! Почти все! Понимаешь все! — Альтус нервно сглотнул, дернув кадыком. — Это же…

«Бог,» — подсказал Колин, но святотатства не свершилось. Не дозрел, выходит, актеришка. Но с ролью справлялся.

— Я же говорил, людей проймет только страх. Ну еще боль. Но к боли можно притерпеться, а вот страх, страх должен быть всякий раз новый.

Альтус моментально сделался серьезным. Ему намекали на продолжение. Он готов!

— И чего им завтра страшиться? Честным людям?

— Чудища еще не перевелись. Обнищала земля на рыцарей без страха и упрека. Некому оборонить несчастных. Беду прогнать, обездоленных защитить.

— Огненный лик в ночных небесах?

— Слабо веруют, не слышит их заступник небесный. Не отыщется голос дозваться Всемогущего. Толи девственницы повывелись, то ли праведники передохли. Грешники кругом остались.

— И надеяться не на кого? — Альтус попробовал угадать спасителей рода человеческого. Назначить себя? Не вспугнуть бы удачу. Путь в ад, но никак не в рай. — На попов если только?

— Попы по бренной земле ходят. В прах душ измарались. На птиц небесных уповайте. Они к нему ближе остальных.

— Птиц?

— А что? Тоже ведь божьи создания… И был вечер, и было утро: день четвертый. И сказал Господь Бог: да воскишит вода кишеньем живых существ; и птицы да полетят над землею по своду небесному. И сотворил Господь Бог рыб больших и все существа живые, пресмыкающихся, которыми воскишела вода, по роду их, и всех птиц крылатых по роду их. И увидел Господь Бог, что хорошо. Уразумел?

Уразуметь уразумел, чего там хитрого, но не удовлетворил любопытства.

— А вам что с того? — насмелился спросить нищий. Глядишь правдой обмолвится, когда ложью сытить начнет.

— Возможно у меня дар, — усмехнулся Колин. — Как и у тебя. Только мне не поверят, а тебе запросто.

— Значит, через меня истину несете, — правильно понял Альтус, но не возмутился. Свой интерес имеет и должно быть не малый, раз запросто с нищим общается. — А ежели бейлиф притянет? Я ведь не умолчу. Расскажу как есть.

— Скромнее будь, — присоветовал унгриец. — Не выделяйся. Дольше искать будут.

— Да обернись я хамелеоном, надолго не спрячешься. Сказывают саин Акли опять Сеньи на службу притянул.

— И кто таков это Сеньи?

— Сыскарь божьей милостью. Если понадобиться человек в городе, а вы знаете только, что он рыжий и звать его Герет, старина Сеньи его найдет быстрее, чем съедите обед.

— Буду только рад свести знакомство с такой выдающейся личностью.

— Те кто сводили, не очень-то в восторге от его общества.

— То они, а то я.

— Особенный выходит?

— Из ряда вон выходящий, — посмеялся Колин.

Длиннющая прогулка скоротать время. Пересидеть бы в шинке, но сейчас не хотелось ни шума, ни вина, ни разговоров, ни назойливых знакомств. В поисках тишины, холода и безлюдья, бродил по набережной, считал с моста звезды. Не в небе, в водах канала. Любовался куполом нефа Святой Бригитты. Скромно и мрачно.

Неизбежного не избежать. Так и от людей, никуда не деться. В тесном проулке, в канаве, загребая грязь в ладони, возился и умирал обобранный и порезанный скорняк. В луже масляные разводья. Ночь не помеха видеть, а кровь не спутаешь ни с чем. Еще дальше, у тупика, трое кончали пятерых. Бились зло и молча. У базилики Авдия Дарителя, плакала избитая шлюха. Ей подвывала брошенная собака. Велик мир, а идти обеим некуда и не к кому.

Кривенькие улочки: Медников, Воскобойников и Аптекарей ручейками стекались к старой церкви. Грязища, нечистоты и лужи плескались в плохонькую ограду, затекали в прорехи. Из черной жижи указательным перстом торчит колокольня. Над куполом беспросветная темень, неподвластная луне и звездам. А за ней, за чернотой говорят рай? Врут, поди.

Колин прошел темной аллейкой. Надавил плечом хлипкую дверь. Посыпались гвозди, отпал запор с куском деревяшки. Под ногами захрустел мусор. Плащ ширкал и марался о стену, собирая паутину углов. Лестница бежала вверх, опережая шаги тяжелым нудным скрипом.

Площадка звонаря продувается холодным ветром. Резкий порыв выгоняет слезу на ресницы.

— Красота! — не надышится Колин. Его взгляд охватывает ломкость крыш, чернильницы площадей, пузыри дворцов и монастырей. Вечерний город кажется необъятным и большим. Грязное тело в редкой сыпи огоньков. Что за недуг снедает обиталище людей? И как излечить его? И кому?

Унгриец извлек из сумки спеленованого ворона, освободил от пут. Птица слабо трепыхнулась.

— Рано еще на выход, — попенял унгриец хмельной птице.

Отхлебнул вина и вместе со слюной сплюнул в разинутый клюв. Ворон задергался, сглатывая жидкость. После четвертой порции омертвел. Широкие крылья расправились и обвисли веером. Колин шмякнул ворона о деревянные перила. Для верности.

Нарастил веревку от колокольного языка и смазав клеем, обмотал птице лапы. Уложил бесчувственную тушку на настил. Прикрыл тряпицей.

На прощание еще раз осмотрел ночную панораму. Чем меньше деталей, тем красивей. Говна не видишь.

Путь к Серебряному Двору занял более двух часов.

— Вот это уже точно они, — бросил Колин под ноги вифферу очередной, капающий кровью сверток.

Ллею остро пожелалось душегубства. Зарубить проклятущего унгрийца. Неся службу в приграничье Баррика, в одной из стычек, он, хорошо поставленным ударом (раньше ветераны за молодыми приглядывали, да учили), развалил амброна от ключицы до копчика. Но удар что? Ощущения! Когда острая тяжелая сталь армейского меча рассекает плоть и кости, и на глазах левая часть туловища кровянится и отваливается от правой. Виффер желал повторения. Прямо сейчас. Заляпать паскудной кровью, кишками и дерьмом дворцовый мрамор и стены.

13. День св. Иосафа (23 сентября)

«…Если ты готов принять совет, значит не готов действовать самостоятельно.»

С утра приятная (приятная ли?) неожиданность. Колин отправился завтракать к баронессе Янамари аф Аранко. Именно так изъяснился пришедший спозаранку слуга.

— Вас приглашают трапезовать…

И далее со всеми соответствующими титулованиями. Длинно и пафосно.

На выходе из коридора в Зал Арок, Колин столкнулся с Элеком аф Харцем. Прошел бы мимо. Им нечего делить, нечего сказать друг другу, не за что пожимать руки. Он так думал.

— Как это получается?

— Получается что?

— Ни что, а у кого, — Элек пальцем уперся себе в щеку, что должно означать…

Подробности унгрицу не обязательны.

«Место такое, приставать и отношения выяснять?»

Ударил неожиданно и сильно, прижал новика к одной из колонн. Вторым ударом обездвижил противнику руку — меньше трепыханий. Жестко передавил Харцу гортань. Виконт сразу задохнулся, захрипел, по рыбьи широко открыл рот, вдохнуть. Ища спасения, потянулся к поясу за кинжалом. Колин пресек жалкую попытку сопротивляться.

— Знаешь что такое сагкош*? — продолжать, дождался невнятного сипения. — Запеченная собака. А знаешь как её готовят? — опять сипение — нет. — Отбирают самую брехливую псину, лупят палками, превращая кости в кашу, потом сдирают шкуру. С живой…

Колин усилил давление на глотку. У Элека задергались веки, закатились белки глаз. Какой-то внешний раздражитель, едва определимый, подталкивал не останавливаться, довершить начатое. Не идти у себя на поводу, подвиг достойный прославляющей рифмы.

— Как вариант лишают способности свободно дышать, растягивая агонию на несколько часов…

Вряд ли Колина слушали. Виконта приводило в оцепенение не физическое воздействие, но понимание близкой смерти. Как понимает её приговоренный к казни, когда не лезвие топора, но лишь тень, касается кожи.

— В Унгрии говорят, все под богом, — продолжал унгриец. — Но ты верно решил проверить так ли это? Огорчю. К тебе утверждение не относится. Ты не из Унгрии.

Колин отпустил Элека и позволил отдышаться, отхрипеть.

— Жаль, здесь негде помыть руки…, — намекнули виконту о причинах относительно благоприятного для него исхода конфликта.

Предположения, для чего Харцу затевать ссору, унгрийца не мучили. Для чего предполагать, если всегда можно продолжить начатое и постичь истину в её неприглядности. Ну или красоте. Виконт еще не знаком с изумительными рецептами приготовления строганины и отбивного мяса. Не говоря уже о саннагчи, хоунао и хуоджиолю*.

— Мне здесь начинает нравится, — констатировал унгриец прилив сил и подъем настроения. Определился он и с раздражителем. Запах. Жасмина и розмарина.

— Либо у него с камер-юнгфер один парфюмер, либо одни духи на двоих… Она что? Со всех пробу снимает?

По жилищу баронессы Аранко, по всем углам и закоулкам, прошлась хозяйская рука. Все что можно отмыть — отмыли, переставить — переставили. Лишнее, действительно лишнее, убрали прочь. Появились цветы, в больших и малых вазонах, горшках и горшочках. Одни цвели, другие только собирались порадовать красотой, третьи раскинули по сторонам лопушистые листья, четвертые бодро топорщили зеленые стрелки. На колченогом столе кувшин для воды и кружки. На старом, из мореного дуба кассоне, каких уже не делают — не умеют — салфетка. Одну из стен украсил гобелен. Лужайка, псы, охотники и прекрасные пастушки.

«Вот что делать голым теткам на охоте?» — умилился унгриец пасторали. — «Или смотря на кого охотиться?»

Пользуясь случаем, Колин осмотрел нос Йоррун.

— Сходи к лекарю, поменять восковые трубки.

Опухоль почти спала, но синяки только наспели.

Йоррун поблагодарила. Искренне. Улуг искупил все обиды и притеснения.

Самые разительные изменения произошли в хозяйке комнат. Янамари отмыли, уложили волосы в венец, переодели в чистое и подобающее платье. Колин посочувствовал девочке. Она никогда не вырастет красавицей. То, что смягчает детский возраст, со временем обретет несовершенство пропорций. Черты лица обострятся непритягательной неправильностью. Единственное что останется неизменным, чудесный живой взгляд. Удивительно выразительный и искренний.

— Колин! — бросилась девочка к унгрийцу. Выглядеть серьезной и взрослой хватило всего несколько мгновений. — Ты обещал приходить! — ловко повисла она на шеи названного брата и собиралась поцеловать. Он не отстранился. Настолько разителен контраст с вчерашней замарашкой.

«Рассказать гранде историю про Золушку?» — любовался он сияющими глазами Янамари и кружил девчушку под издаваемый ею радостный визг.

— И вот я здесь, эсм.

Девочка не включилась в игру, быть самою собой ей нравилось больше.

Нумия подала чай, выпечку и много еще чего вкусного.

— Сама пекла?

— Я не умею, — призналась баронесса, хотя первый порыв соврать. Немножечко-немножечко.

— Но научишься?

— Конечно, научусь! — охотно вызвалась Янамари. Нормальное детское желание, чтобы все её любили и хвалили…

«…И дули на сбитые коленки и локти.»

— Ты постаралась, — похвалил Колин за перемены в жилище. — Выше всяких похвал. Ты теперь настоящая эсм. Следует завести экипаж белых лошадей и любимую собаку. Или по крайней мере кошку.

Янамари весело рассмеялась, представляя нечаянное богатство. Особенно кошку. Дымчатую и большеглазую.

— А еще Нумия учит меня писать, — поспешила Янамари поделиться добрыми новостями. — А Йор показывает, как обращаться с ножом. Хочешь и тебе покажу?

— Ты пригласила меня завтракать?

— Но потом посмотришь?

— Потом, да.

Колин героически делал маленькие глоточки. Чай ему по-прежнему не нравился, ни в каком виде, но этот был особенно противен.

Девочка трещала без умолку, рассказывая обо всем сразу. Забывая о приличиях, или толкуя их по своему, ковырялась ложкой в вишневом муссе, пачкала сладким лицо, говорила с набитым ртом, весело хрумкала печеньем. Колин не одергивал и, почти, не слушал.

«Разучишься принимать маленькие радости, большие покажутся пресными,» — то ли укорял себя, то ли посочувствовал унгриец. — «Облизывать варение с пальцев, что может быть на свете вкусней?»

Память вспышкой, словно в отместку, выбросила свою картинку. Кровь на клинке. Наверное, врага. Иначе, почему она так неповторимо и незабываемо вкусна?

Колин поторопился отставить чашку. Заваренные лепестки роз засластили напиток, и отравили его ароматом. Новый посыл памяти унгриец заглушил. Кровь в воде. Тот же оттенок.

Спасение за окном. Валит снег. Деревья в парке опустили ветки, упрятав под белое последнее золото листьев.

Янамари не утерпела поделиться успехами. В доказательство принесла исчерканные листы. Палочки, хвостики, крючочки… кляксы, помарки, исправления. Чистописание хромало на «обе ноги и обе руки».

— А Нумия заставляет на ночь надевать рубашку, — пожаловалась девочка. — А Рисса говорила, в рубашках спят у кого кривые ноги, горб и нет груди*.

Колин вопросительно склонил голову. Девочка соскочила со стула и закружилась, взметнув подол платья вверх. Остановилась, подбоченись и, прогнувшись назад, выпятить формы и линии.

— Пожалуй, тебе не нужна рубашка, — согласился он, осчастливив Янамари.

— А еще меня уведомил саин Латгард, сегодня состоится Совет и мне надлежит явиться, — и уже шепотом спросила. — Ты пойдешь со мной?

— А ты этого хочешь?

— Я никого не знаю. И мне не нравиться вино, — поскучнела разом девочка.

— Совет собирают обсудить важные вопросы, выслушать других и высказать свое мнение, — разъяснил Колин.

— И я буду высказывать? — всполошилась Янамари испугано тараща глазенки.

«Что значит возраст. Будь постарше, наперво бы подумала что наденет, а уж потом что скажет. Жаль со временем многое уходит. И отнюдь не худшее.»

— Если у тебя будут хорошие мысли, почему ими не поделиться?

— Нет, не будут, — призналась она и привела неожиданную параллель. — Я писать не умею и читаю плохо. И ни с кем толком не знакома. Только с тобой, — и заканючила, — Колин, пожалуйста, пойдем.

— Ну, я тоже не со многими знаком.

— Ага… Тебя уже приглашали к эсм Сатеник. Два раза, — поймали названного брата на лукавстве. — Ну, пожалуйста!

«В этих стенах не посеркетничаешь,» — не ожидал он осведомленности юной подопечной.

— Что же… Раз ты просишь.

Девочка радостно хлопнула в ладошки. Хорошо, когда в жизни есть за кого спрятаться.

— Совет назначен на половину седьмого, — не дожидаясь вопроса, доложила Нумия.

Если бы унгрийцу в это утро посчастливилось оказаться у Святого Хара, то он бы в яви узрел творение рук своих. События происходящие у церкви всполошили округу. Громкое паническое краканье собрало стаю воронья, чертивших круги над колокольней. Они, то широко расходились, то сжимались в москитную тучу. Люди в тревоге смотрели ввысь — Неспроста клятые кружат! и осенились троеперстием от лиха. Кто-то громко читал молитву. Многие подхватывали. Нескладно и в разнобой.

Предчувствие беды не обмануло. Черная птица выметнулась из стрельчатой арки колокольни, дернув веревку. Сбилась с крыла, потеряла высоту, но тут же выправилась лететь. Удар звонкой меди получился слабым и не достаточно громким. По мере того, как ворон приходил в себя, звон становился жестче, яростней и беспорядочней.

— Ими уповаю! Ими! — радостно орал Альтус, тыча перстом в небо.

Не более получаса назад, растрепанный, взмыленный, разгоряченный собственной речью, нищий кричал в толпу, словно бросался грязью.

— …И не дождавшись молитвы людской, птицы небесные взовут к небесам! — указывал Альтус в напитанный непогодой свинец туч. — Их услышит? Не нас! — подползая, протягивал руки к толпе и плакал. — Вижу! Вижу! Лик огненный. Нами взращенный! Нами вскормленный! Погибель наша и искупление! Зерно пшеничное перевесит пуд золотой, так праведные дела перетянут греховные. Что положите в правую, коли в левой с верхом полно?

Кричала птица… Слетелось воронье… Ударил колокол… Под нарастающий вороний грай и колокольный звон, народ валился в размесенный снег, и молился, молился, молился. Клал поклоны, часто и много. Но не приходило упокоение, и лишь росла тревога.

Хлеб и зерно на рынке к обеду подскочили в цене вдвое.

Во истину Серебряный дворец стал тесен и встречи в нем едва ли не чаще непогоды за окнами.

— Она, правда, твоя любовница? — Людвика пристроилась сопровождать унгрийца. Выглядела контесс довольно привлекательно. Как выглядит первый весенний цветок. Преподнести себя надобно не дюжее умение и природный талант.

«Продаваться надо уметь. Интересно, лежа под мужиком, она так же очаровательно улыбается?» — разглядывал Колин девушку и находил в ней многие достоинства. Не те что вызывают одобрение, но вполне способные облегчить устроиться в жизни.

— Хочешь предложить себя на её место?

— Есть возражения? Выгляжу я гораздо лучше, с какой стороны не посмотри.

— И с какой смотреть?

— Обычно снизу.

— Выглядеть и быть разные вещи.

— Ты о девственности? Уверена, вряд ли заметишь такой недостаток, как её отсутствие, — весьма откровенна собеседница.

— Мне над этим размышлять?

— Над недостатком? — лучилась дружелюбием Людвика, поспевая шагать вровень с унгрийцем.

Краткость знакомства — они виделись всего два раза, и гризуальная тема разговора её не смущала. Мнением которое сложиться у унгрийца о ней не морочилась. Её мнение о нем не лучше. Но Поллаку, она уверена, на него начхать.

— Вытекающими из недостатка достоинствами, — пояснил Колин.

— При желании можешь и оценить, — предложили ему без всякого стеснения.

Сколько людей, столько способов решить личные проблемы. Порой парадоксальными. Одни напрашиваются чтобы их прикончили, другие — поваляли. Одни в качестве аргументов выбирают сталь, другие — раздвигают ноги.

Приятное общение прервалось, не обозначив перспектив продолжения. Завидев Латгарда, Людвика резко потеряла к унгрийцу всякий интерес. Беседа в присутствии канцлера исключалась. Но бросать столь содержательный разговор, на столь занимательной ноте нежелательно. Во избежание начинать его с начала.

«Кто слушает женщину — дурак, кто верит ею сказанному, дурак вдвойне,» — мудрили древние умы и не принимать их мудрость нет оснований.

— А если по правде? — спросил унгриец доверившись наитию. Иногда оно не подводило.

— По правде? — преобразилась на мгновение девушка. — Предпочту лечь со свиньей!

И вот опять перед унгрийцем прежняя Людвика, игривая пастушка и ветреница.

— Верю.

Можно сказать они расстались в самом лучшем друг к другу расположении.

— По-моему ты сжульничал, — не то обвинил, не то выговорил Латгард унгрийцу, едва они обменялись приветствиями. — Задача с всадником не имеет решения.

«Кто сказал, деньги это тяжкие труды, пот и бессонница?» — повеселел Колин. Тирада канцлера, фактически вексель на предъявителя. Осталось только его получить.

— Беретесь это утверждать?

— Не имеет, — непоколебим и сердит Латгард. — Не только я, но и… человек, с которым задачу обсуждал, не увидел решения…

— Любопытно, кому вы её показали?

— Это имеет значение?

— Скажем… насколько ваш знакомый компетентен выносить окончательный приговор.

— Поверь на слово, более чем достойный саин. И понимает в шахматных баталиях значительно больше многих, — канцлер счел возможным подчеркнуть. — Значительно больше.

— Однако не достаточно хорошо, раз и он и вы пришли к такому выводу.

— К какому такому?

— Ошибочному и заподозрили в обмане.

— А разве нет?

— Готов разубедить. За скромную сумму.

— Простите что? — не сообразил Латгард, хотя изъяснились с ним предельно ясно. Без всяких аллегорий и словесной шелухи.

— Почему бы вам не купить секрет всадника.

— Купить?! — обалдел канцлер от такой наглости.

Как человек, Латгард готов возмутиться и отчитать корыстного нахала. Как придворный, восхитился. Юнец проявлял не дюжую хватку. В борьбе взаимоисключений победило последнее. Канцлера оказалось больше, чем Латгарда.

— А что предосудительного вы увидели в моем предложении?

— Обычно покупают вещи…

— А вистеар*? А учитель? Лекарь? Решение задачи такой же товар, как и умение фехтовать, знания грамматики и риторики, определение целебных свойств трав и семян.

— И во сколько ты оцениваешь свое знание?

— Нобль за каждый, — обязательный нажим, — ПРАВИЛЬНЫЙ ход.

Колином двигала отнюдь не корысть. Вернее, не только она. Но желание проверить некоторые допущения относительно Латгарда. То, как человек расстается с деньгами хороший критерий оценить многие из черт характера. Ведь порой щедрость вовсе не состояние души, а излишняя тугость кошеля. А бережливость не признак бедности, но тяжесть вложенного труда в достижение достатка.

— Не слишком ли? — готов возмутиться канцлер немаленькой цене.

— Обязуюсь более никому задачи не показывать, во всяком случае решения. Вам же представиться утереть нос самому королю. И как знать, не получить ли с него суммы гораздо больше истраченной. Вы ведь обсуждали её с Моффетом?

— Да, — признался Латгард и сделал это не охотно.

— По крайней мере у вас будет повод встретиться с ним вновь. А если не свяжете себя обязательствами, как это опрометчиво делаю я, получите прибыток и от других любителей битв умов.

— Хорошо, — согласился Латгард, не нашедший ни единого веского возражения аргументации унгрийца.

В комнатах канцлера никаких, бросающихся в глаза, перемен. Разве что в жаровне жгли бумагу. На скукоженных лохмотьях пепла темнеют чернильные разводья. Прочесть не прочтешь, но любопытно.

Колин подождал пока канцлер осуществит знакомый ритуал. Раздвинет портьеры. Проверит задвижки на раме. Буквально обнюхает. Откроет и высыплет на подоконник корм голубям.

«Беречь секреты хлопотно. Всегда сыщутся охотники сунуть в них нос. Вопрос кто первым? Я? Дружки канцлера? Или его недруги?» — не в первый раз делал зарубку на память Колин.

Размышляя, унгриец не забывал осматривать жилище, отмечая мизерные изменения в интерьере. Вытерли пыль с полок. Не со всех. Возможно разгильдяйство слуги при обычной уборке, а возможно, в книги или за книги лазили. Гербовый щит на стене сдвинут в сторону, виден краешек не выцветших обоев.

«Уже есть, где посмотреть».

— Ваш кошель, пожалуйста, — попросил Колин, выигрывая время оглядеться внимательней.

Пока хозяин отлучался в соседнюю комнату, простучал согнутым пальцем ножки стола. Две (а не одна!) явно пустотелы. Под сукном столешницы, и здесь сюрприз, прощупал приподнятость.

К возвращению канцлера, Колин увлеченно линовал бумагу.

— Держите, записывать, — подал он лист. — Я кладу монеты на доску, а вы отмечайте ходы. Будет вам памятка. Заодно, потом проверите. Вдруг покажется и на этот раз вас обманули.

— Начинай, — проявил нетерпение канцлер. Уже в третий раз он капитулировал перед юнцом.

— Обязательно из угла… раз, два…, — укладывал Колин нобли на красные и желтые клетки доски. Одновременно следил, успевает ли перо Латгарда за ним. — Три… четыре…

Пять минут и канцлер обладатель секрета, а Колин богаче на шестьдесят четыре золотых монеты. О моральном удовлетворении говорить преждевременно. Морально он удовлетворится, когда перевернет в покоях канцлера все вверх дном и ознакомится с каждой строчкой летописи минувшего.

— Так просто! — изумился Латгард, перепроверив записи.

— Когда знаешь ответ, — поправил Колин, складывая выигрыш.

Все монеты, выложенные на доску, новехоньки и вряд ли успели покочевать по рукам. Что же касается самого кошеля, на нем напрочь отсутствовала гербовая вышивка. Владелец, скрывал или не озаботился обозначить свое имущество. Ни канцлер, ни тот, кому кошель мог принадлежать. Возможно, Латгард получил причитающиеся выплаты из казны. Но насколько известно, расчеты золотом велись королевским казначейством только с военными и только на войну, ввиду значительности сумм и не подверженности желтого металла обесцениванию. Серебряный штивер мог позволить себе слабеть и позволял. Золотой никогда! Это уже прямой бунт. Как говорится, всегда должно быть что-нибудь святое и неизменное. Верующим — вера, государству — нобль!

— Не желаешь партию? — предложил канцлер, ощущая невообразимый душевный подъем.

— С вашего позволения в другой раз, — отказался Колин. — И примите мою благодарность за хлопоты относительно баронессы Аранко.

— Все-таки мне не совсем понятны мотивы твоего участия в ней.

— Самое простое, чаще всего не самое очевидное, — увильнул от честного ответа Колин. Честность лучше держать, как можно дальше, и от других и от себя.

«Намек на широту и благородство собственной души? — готов иронизировать Латгард, но не во всеуслышание. — Брось мальчик. Этого не при одном дворе не продашь. После того, как попы принялись торговать индульгенциями, отпуская грехи и грешки оптом и в розницу, отпала всякая надобность стесняться в истинности намерений.»

— С этим трудно спорить, — любовно сложил канцлер бумагу и помахав словно волшебным пером, вспомнил. — Вам известно, эсм Аранко приглашена на сегодняшний Совет?

— Меня предупредили, — подтвердил Колин осведомленность.

— Имеешь полное право присутствовать, — спрятал Латгард заветную бумагу. Не в стол, не в папки, в один из карманов.

Последняя часть напоминания, показалось Колину несколько странной. Его нахождение, так же как и отсутствие, где-либо, с недавнего времени регламентировалось волей баронессы, но никак не пожеланиями или прямыми приказами гранды или кого-то еще.

«Из чего следует, мое присутствие желательно. Или даже обязательно,» — сообразил, но не подал вида унгриец. — «Закончили доставать с чаем, будут отвлекать очередной ерундой. Что на этот раз придумали?»

— Мне еще рано манкировать обязанности, — намекнул Колин о своем присутствии на Совете.

— Но будете? — уточнил для себя Латгард. Бравада разочаровала бы в новике. Безоговорочное подчинение, пожалуй, тоже.

— Со временем, определенно.

Искушенные в политике шутят, называя подобные вопросы-ответы лизанием змей. Из-за мерзкого «послевкусия».

— На обсуждении, из важного, принимать или отказать просьбе инфанта Даана о погашении его долга. Полном или частичном, — посчитал обязательным пояснить канцлер. — Сумма не маленькая, а Серебряный Двор все-таки не монетный двор. Ограничен в материальных и людских ресурсах куда больше, чем Крак или Золотое Подворье.

— Инфант просил об отсрочке. Или я ошибаюсь?

— Смотря, как просить, кого и когда, и что последует за отказом. Не сейчас, но позже. По собственному опыту скажу, врагам отказывать несравненно легче, чем родственникам или друзьям. Продадут соратнички. Собственно продадут в любом случае, но при отказе значительно быстрее. И не так дорого как выжимали из вас.

«Не в Даане дело,» — добавлен унгрийцем новый штрих к ненавязчивому приглашению, быть.

— Большие короны никогда не просят без веской на то причины. Тем более не просят публично, — намекнул Колин на недоверие к причинам Совету собраться. Должно быть еще что-то?

— Им не пристало, — расхохотался канцлер. Новик тысячу раз прав. Лучше и не скажешь.

— Вопрос не в деньгах. В гранде. С нее выжимают добровольное согласие на брак с Гусмаром-младшим? Строить воздушные замки невозбранно, но и жить в них невозможно. В отличие от Даана, в Краке ей не поселиться, и вполне возможно в штатгальтеры не попасть. Так ведь?

— Не следует забывать, во всех случаях, последнее слово все-таки за нашим королем, — отказался Латгард обсуждать генеалогические перипетии с участием младшей династической короны. — Совет представляют: ваш незадачливый оппонент по игре, камер-юнгфер Кирх, камер-медхин Гё, ваша юная баронесса Аранко, фрей Арлем, Кэйталин аф Илльз, саины Гаус и Лоу, Габор аф Гусмар и альмосунартий Брайт. Виффер Ллей в качестве блюстителя правопорядка, но без права голоса. Его работа пресечение всевозможнейших конфликтов.

«И нынче намечаются?» — повеселел Колин. — «Любопытно, кого с кем?» Его предположение, вызванное словами Латгарда по поводу эксцессов в Совете, выглядело крайне несуразно, но кто подпишется, что миром едино правит здравомыслие?

Канцлер заметил озорной блеск глаз юного приятеля.

— Ободрали старика на шестьдесят четыре нобля и прибываете в прекрасном расположении?

— Вовсе нет, — отмел Колин безосновательное обвинение, и сходу отыграл одну из давно припасенных эскапад. — На карте Анхальта… Озеро Гарурэ. Если не ошибаюсь, в переводе, урильник.

Сказал унгриец, а голову ломать канцлеру. И не над повесткой грядущего совета. Совет что? Обычность. Всяк тянет в свою сторону. Сейчас из ничего, возник совершенно другой вопрос. Кто же такой Колин аф Поллак? В действительности. Соленное озеро Гарурэ надо умудриться отыскать на просторах Анхальта. Для этого не подойдет любая карта, а подробная, такая как у него на стене. Где паршивец ознакомился с нею? Следующий момент, название. Перевел правильно. Со старого эгле. Мало знать забытый язык, надо владеть им в объеме большем, чем разговорный.

«Что прикажите думать? О чем фантазировать? И что из фантазий окажется справедливым?» — мучился в догадках Латгард. И догадки множились несчетно. — «Или он отменный интриган,» — заподозрил канцлер новика. — «Или отлично натаскан. Кем? И ЗАЧЕМ?»

О своей выходке Колин давно забыл, целиком посвятив себя работе. Бумага, клей и кройка, вот занятие до самого вечера. В конструкцию второго летуна предстояло внести необходимые изменения. Не кардинальные, но значимые. В этот раз свирепый воздухоплаватель поднимет пробный груз.

«Не спалить бы дворец,» — предостерегал Колин соблюдать предельную внимательность и дотошность, просушивая склеенные швы над огнем. Обошлось, но потребовало лишних часов корпения и пота.

По готовности основной работы, устало опустился на шаткий табурет. Рубаха на спине и груди взмокла. Колин быстро заморгал, дать отдохнуть глазам. Сцепил пальцы в замок, вывернул ладонями от себя. Хрустнули суставы.

«Это тебе не в Ведьму дурачков по шинкам раздевать.»

Подмигнул угольной гранде. Почти член шайки.

— Эсм, мы что-нибудь придумаем выручить друг друга, — пообещал унгриец рисунку.

С грузом для летуна мудрил дольше. Известные пропорции смеси селитры, ольхового угля и серы, смешал и ссыпал в тугой кожаный мешочек. Накрутил и начинил тубы петард и хлопушек. Вживил хвостики масляных запалов. С нафтом — уж больно вонючая жидкость, решил возиться прямо на месте. Светящийся воск Джилдаки приберег. Не все сразу. Да и ядовит, зараза.

Чем хороша нудная и монотонная работа, руки заняты, а голова свободна. Можно посвятить себя различным вещам. И конечно, многозаходно просчитывать вариантности событий, участие в них, сообразно выстраивать последовательность собственных действий. Отчего-то и отказаться, что-то пересмотреть, иное принять к осуществлению на ближайшие дни, а то и часы. Словом, нескучно, похвально и продуктивно. Особенно заманчивой показалась одна из задумок. Риска — мизер, исполнение — ничего сверхъестественного, а вот дивиденды при воплощении… Все равно что для вора свеча из жира, повешенного татя*. Как не сообразил раньше? Простата и эффективность наше все!

Для выхода в свет Колин расстарался приодеться. Резанную рожу увы, не сменить. Но остальное… Новый пурпуэн, новые шоссы, новые сапоги. Нумия оценила его пытливым женским взглядом, все ли ладно? Поправила шнуровку и воротник, закрепила гербовый эполет на левом плече[57], наложила троеперстие напутствовать на успех.

— С богом, саин.

Минутка-другая перемолвиться с девочкой о важном. Успокоить, настроить, подучить.

— А так обязательно говорить? — спросила Янамари со вздохом, когда Колин закончил наставления.

— Только если подам знак, — предупредил он.

Различия в возрасте и росте не позволяли им быть блистательной парой. Но выглядели они отлично. Унгриец франт и выжига, девочка само совершенство. Поспевая за новиком, Янамари плыла, приподымая край платья над остроносыми туфельками и опираясь на подставленный локоть. Ровно держала спину и, величественно поворачивала голову. Девочка очень старалась. Очень. Даже не стеснялась выреза на груди. Там еще нечему тесниться и нечего стесняться.

— Мы как жених и невеста, — подзадорил её унгриец, отчего бедняжка залилась краской в самый неподходящий момент. Перед ними распахнули двери в Малый Совещательный Покой.

— Баронесса Янамари аф Аранко в сопровождении.

Будь у него титул, его имя прозвучало бы первым. А так, согласно этикету, он только сопровождение. Безликое нечто, приставленное к титулованной особе.

Их встретили оценивающие взгляды. Даже гранда изменила привычке смотреть унгрийцу за спину. Причем каждый из присутствующих, и эсм Сатеник не исключение, старался увидеть больше, чем позволительно приличиями. Усмотреть, уловить, почувствовать пусть не аромат порока, но легкий муар порочности. Союз, или дружба, мужчины и женщины не исключает её. Исключается, как раз обратное. К тому же знать о человеке тайное, доставляет ни с чем несравнимое удовольствие. Все равно, что ведьме заполучить имя или волос жертвы, обрести полноценную власть над несчастной.

На Совет никто не опоздал. В половину седьмого, слуга, гремя ключами и клацая замком, запер двери снаружи. Дань глубокой старине. Когда к согласию принуждали. Многие принципы взаимоотношений строятся на личной корысти или личной неприязни. Очень редко, на умении просчитывать будущее. Но чтобы не служило поводом в спорах твердолобо стоять на своем, голод и жажда легко укажут путь к компромиссу. Иные вопросы, учитывая острые расхождения сторон, можно разбирать годами. А так, будьте любезны, уложиться до того времени, когда захотите жрать. Кормежка-то не предусмотрена. Сервированы — чернильницы и бумага, и в простых глиняных кружках вода, смочить горло в жарких дебатах.

Круглый стол, свободно, не локоть в локоть, вместил всех. За исключением Колина. Ему предстояло находиться за спинкой стула Янамари. Девочка беспокойно вертелась, опасаясь в трудный момент не обнаружить унгрийца рядом.

По левую руку от восхитительной гранды Сатеник сидели несравненные: фрей Арлем, камер-юнгфер Лисэль аф Кирх, камер-медхин Аннет аф Гё, Кайталин аф Илльз, баронесса Аранко.

По правую, купаж доблести, опыта и умов: Гасс аф Гаус, Иен аф Лоу, Габор аф Гусмар, канцлер Латгард, альмосунартий Брайт.

С альбиносом, по мнению Колин, не все так однозначно. Вырядился в черное, и со стороны казалось за столом присутствует одежда, но не хозяин. Ведь белое не цвет. Отсутствие цвета. Уже за это Гусмар достоин похвалы. Столь оригинально намекать, что является пустым местом. Не пешкой нацеленной на атаку, а клеткой для атаки за пешкой зарезервированной.

— Определенно, пребывание при дворе пошло вам на пользу, — не оставила Лисэль без внимания добрые перемены в унгрийце.

— Вы тоже это заметили? — одернул он новый пурпуэн и покрутил верхнюю пуговицу.

— Кто-то опередил меня, оценить ваше достоинство и таланты?

Как всегда двусмысленность. Как всегда ядовитая улыбочка. Ну, же расстарайся.

— По утверждению фрей Арлем, из-за них меня перестанут пускать в церковь.

— И вы с ней согласны?

— Полностью. Церковь не спальня. В ней голым только один.

Лисэль осталась довольна, но замахал ручкой — замолчи! И все же не удержалась рассмеяться. Строгий взгляд Сатеник не сразу унял её несвоевременное и неуместное веселье. Впрочем, Лисэль осуждали все. Время ли забавам?

Фривольная шутка над церковью и самим Всевышним повергла Арлем сперва в оторопь, потом в молчаливое негодование. Но так же, как Гусмару не личил его черный наряд, так и избыток эмоций не красил фрей. Возможно потому, что она их сдерживала, не позволяя выплеснуться.

«Ей хочется швырнуть в меня кружкой или прилюдно выпороть?» — маялся унгриец постичь неведомое в затянувшейся паузе начала совета.

Традиционные пять минут, проверить бумагу, опробовать перо, собраться с мыслями, настроиться убеждать других и не поддаваться чужому влиянию, выкручиваться и загонять в угол, предавать остракизму и изображать невинность, и скучать, скучать, скучать…

Сатеник бросила лихой хвостатый росчерк. Полная готовность к серьезному разговору. Лисэль вывела легкомысленную завитушку, Аннет и Кэйталин — одинаковые молнии. Единство задач и сходство решений. Вторая следовала за первой во всем. Арлем доверительно начертала тонкой рукой тонкую вязь — «О грешных душах плачет ветер…». Примечательно, с ошибкой.

«Хоть что-то,» — смягчился Колин над исповедницей. Идеальное болезненно недосягаемо, а потому непонятно и не востребовано. Не зря же наиболее почитаемые святые в прошлом немалые и, еще какие, греховодники.

Янамари перестаралась, поставила точку и влепила кляксу. Гаус тыкал, вытягивая многоточие. Лоу осчастливил чистый лист колонкой цифр. Канцлер оставил бумагу непорочной. Мудрый крючкотвор, трепетно относился к написанию любых знаков и символов. Куда деваться — старая школа! В выражении «Казнить нельзя помиловать» запятую не поставят, а не жеманясь сократят, безапелляционно приговорив — вешать! экономя время и чернила. Брайт выбрал два листа, и не один не измарал. Гусмар в легкой манере непревзойденного каллиграфа провел изящную легкую волну. Определенно, она украсила бы страницу, но перо не помакнули в чернильницу.

— А когда мы уйдем? — тряслась от переживаний Янамари.

— По окончанию совета, — пообещал Колин. Сейчас унгрийца занимал не вопрос, когда они уйдут, а насколько осуществима его идея, и насколько согласуется с причинами их с Янамари присутствия в Совещательном Покое. Вряд ли кому-то интересно мнение унгрийской баронессы, даже по самому пустяковому и ничтожному вопросу.

Преимущество стоять столбом за спинкой стула не переоценить. Весь состав Высоких Умов как на ладони. Что позволяет яснее представить и лучше почувствовать настроения и направленность интересов партий двора. А то, что представлены именно партии, а не отдельные личности, у Колина сомнений не возникло. Общество определяет, если не сознание, то принадлежность человека обязательно. Королю или солерам, вертюрам или инфанту, чулочникам, встречаются и такие. Отсюда и острая полярность Габор — Сатеник. В этом противостоянии, корон и характеров, гранда проигрывала. Очевидно и в одиночестве. За ней никого. К сожалению, неприятие Гусмара частью присутствующих не означало следования именно за ней. А за кем? Латгардом? Канцлер подобен весам. Откуда больше, тому и союзник.

«Больше от короля,» — решил Колин, но безгербовый кошель с новенькими ноблями запримеченный сегодня у Старого Лиса внес ноту нездорового скепсиса. — «Короля ли?»

Ничего сложно с амольсунартием. Брайт предпочитал выжидать. Очень удобно. Выжидать можно день, два, год, а то и всю оставшуюся жизнь. Часто именно вот такие получают репутацию необходимых людей. Не в силу того, что могут быть за, а не рыпнутся против. В данном случае инфанта.

«Милочка, ты никому ни в радость!» — Колин и раньше подозревал, у гранды не все благополучно, в отношениях с подданными, но чтобы совсем худо. Впрочем, её ли винить? И в чем, конкретно? В отсутствии должного влияния? Характер не тот влиять. Вменять скудность средств? Их и в казне не богато. В нежелании измениться и изменить вокруг себя? Вот тут да. На ослином упрямстве не подчиняться никому, далеко не уедешь? Под кого-то рано или поздно придется лечь. И лучше не затягивать с выбором. Но Габора аф Гусмара не выберет. Не люб ей альбинос. Не люб в прямой связи несоответствия единственному требованию. Не носил королевскую корону, даже маленькую и завалящую. Вполне достаточно, видеть в нем источник ненужных неприятностей и осложнений в отношениях с Золотым Подворьем, а, следовательно, и всей благородной кровью королевства.

Пять минут долой и Гаус, по общему согласию, взвалив обязанности актуариуса[58], ударил в маленький гонг.

— Эсм! Саины! — призвал он к тишине и вниманию.

— Я созвала вас получить добрый совет в некоторых наших делах, — обратилась Сатеник традиционной фразой. Подобным образом обращаются и на Большом Королевском Вече, и в Гилдхоле и в Собрании. — Стоит ли назначать денежное вознаграждение за поимку убийц Дрэго аф Гарая? Саин Ллей, высказал обоснованные сомнения успешности усилий коронера и…, — весьма красноречивый взгляд, — …и некоторых из присутствующих здесь. Я говорю о вас, саин Поллак.

«Уже догадываюсь, что это значит,» — кивнул Колин на обращение к нему. Это не трудно — догадываться. Осталось распорядиться догадками к собственной выгоде.

Последовал короткий обмен столь же короткими суждениями. Баронесса Аранко, особа заинтересованная, в прениях не участвовала. О возмутительном правосудии говорили на редкость пространно, неохотно и большей частью отвлеченно. Оно присутствующих не касалось, но осторожное неудовольствие допускали. Все же в Совещательном Покое большинство представляло интересы отсутствующих лиц, а баронессу Аранко не смотря на молодость, еще только предстояло перетянуть на одну из сторон. Герб. Герб многое значит. Порой больше человека им обладающего.

— Вам найдется, что сообщить, саин Поллак? — после многозначительных переглядок с членами совета спросил Гаус.

— Единственно возможное. Справедливость должна восторжествовать, — выдал унгриец.

Получилось совсем в духе камер-юнгфер. По отношению к кому? Покойному Гараю. Или прежде всего по отношению к нему.

Понимающая улыбка Лисэль.

«Далеко пойдешь!»

Пойдет… В качестве трофейной шкуры на пол в спальню, греть босые ножки? У свояченицы короля тому нет возражений.

— И для этого прирезали семерых? — строга Сатеник. Строга и не более. Строга потому что этого требовали обстоятельства. Строгость самое обыденное из арсенала коронных владетелей.

«Даже здесь её не хватило,» — не очень расстроился унгриец. Именно сейчас скандал ему — ну не как!

— Девятерых, — поправил Колин с самым смиренным видом.

В ответ гранда проявила признаки неминуемой немилости. Потяжелел взгляд. Дыхание стало глубже. Но признаки не сама немилость. Легкий флер куцых помыслов и придушенных желаний. Когда хочется и холодного и горячего, и сладкого и горького одновременно. Но удовлетворишься пресным и тепленьким.

«Когда еще дозреет,» — отметил Колин недостаточность волевых качеств у хозяйки Серебряного Двора.

— Любопытно посмотреть. Как тебе удалось? — ожил скучавший до зевоты альбинос.

Не обманывает. Любопытно. Легендарный «удар мастера» мерещится адептам клинка всюду.

Гаус нахмурил брови, но оставил недовольство при себе. Не его черед говорить.

— Чем же вы руководствуетесь в своих поисках? — не позволила Сатеник отвечать Колину на вопрос со стороны. Здесь её главенство. Её! И распространяется на всех и все. В том числе на право спрашивать и получать исчерпывающие ответы.

— Методом исключения, — подал реплику Латгард вмешаться. Опалы он не страшился. Само его нахождение при Серебряном Дворе в некотором роде опала. Старый Лис всем своим видом, показал ученице, что не одобряет ни её шатания в отношениях с Поллаком, ни устоявшуюся неприязнь к Гусмару. Унгриец ему нужен. Среди подрастающего поколения слишком много сорной травы. А новик, тот еще репей! А со вторым дешевле не связываться. За ним не фамилия, Крак!

— Настроены прирезать всех столичных баротеро? — вылезает наружу прежде не замеченные за камер-медхин сардонические наклонности.

— Баротеро одиночки. Над Гараем потрудилась шайка, — поправил Колина. — Их и разыскиваю.

— Если память мне не изменяет, вы так же ищите воровку, пользующуюся нероли.

— И её тоже.

Главное, что хотеть сказать. А потом уж как. Паузы, долготы, ударения, акценты, не забыты жесты и поворот головы кому предназначен ответ. И это не обязательно спрашивающий.

«Ты её отыскал?» — первой отреагировала камер-юнгфер. Удивилась. Неужто нашел?

«А вы сомневались?» — прочитала Лисэль спокойствие унгрийца и отстала. На время.

— Я думаю, саин Поллак пользуется своей безнаказанностью, — обвинила Арлем. Не обошлась и без нравоучений. — Воздастся нам по делам нашим…

«Лучше молчи!» — призвала Лисэль, но куда там!

— Вы о канальщиках или псарях? — готов Колин к придиркам проснувшейся фрей.

— О вас. Как не покажется странным, лично о вас.

— Мне начинать тревожиться?

— Запоздалое прозрение, не находите? — переполнена сочувствием Арлем. Сестра милосердия из нее не лучше, чем воинствующая проповедница.

— Тогда помолитесь, чтобы виновный раскаялся по доброй воле, — выказал Колин показное смирение.

Его слова истолковали в нужном ключе. Убийц Гарая он искать продолжит, не оглядываясь на закон и чинимые препоны. Задавшись целью, не отступит. Чем не рекомендация? Тем, кто понимает в подобных рекомендациях. А таковые на Совете почти все.

— И для этого вы шатаетесь по злачным местам столицы? — оставляет Гё за собой право сомневаться в подлинности мотивации унгрийца. У нее полное и безоговорочное отсутствие какого-либо доверия к нему. Ну, не верит и все! Хоть лоб расшиби, хоть троеперстие накладывай перед иконами, призывая святых на помощь. Не верит!

— А разве их выследишь, находясь под крышей дворца?

— Вы хотите что-то сказать, эсм Аранко? — обратился Гаус к ерзающей баронессе.

Янамари честно попыталась справиться с треволнениями.

— Он… Он хороший. Вот, — дребезжащим колокольчиком прозвучал голосок девочки.

— Браво, детка. Браво! — поддержала Лисэль заступницу. Камер-юнгфер не определилась, но этого недолго ждать, соперница ей баронесса или возможность продавить свои интересы. И не только по отношению к унгрийцу.

Детская непосредственность скомкала обсуждение. На Совете разом заговорили. Даже те, кто молчал. Сатеник не вмешивалась, слушала. И терзалась. Недолжно оставлять без последствий проступки, кажущиеся неосмысленными и непонятными. А мстительности Поллака она не понимала. Кто ему Дрэго аф Гарай? И почему он подвязался искать убийц баронета Кунди, умножая смерти? Ради утоления необузданной провинциальной распущенности? Она справлялась, Унгрия славна вольностью нравов и варварскими обычаями. Край перманентной войны всех со всеми, где пфальцу воздают королевские почести, а традиции превалируют над законом. Страна, где причисляющих себя к благородному сословию много больше числа нищих по дорогам и возделывающих скудную ниву. Здесь, не дотянувшись до ночного горшка, мочатся в окно или в камин или в угол комнаты и, вдыхая вонь, не морщатся, а в знак особой расположенности к гостю кладут к нему в постель хозяйку дома. Травля бездомных собаками — приятное легкое развлечение, а охота на зверя — обременительная обязанность. Непорочные девицы отправляются в монастыри, откуда спустя годы выходят с репутацией прелюбодеек и это никого не смущает. Мужья берут в жены простолюдинок, обновить кровь рода и гордятся прижитыми в коровниках и хлевах ублюдками. В городах полно сифилитичных, а ведь зараза не что иное, как последствия блуда с кобылами зараженными сапом! В деревнях ведьмы в большей чести, чем лекари. Унгрийские женщины настолько дики и своенравны, что принимают участие в сражениях на равных с мужчинами, а после пируют с ними за одним столом, разделяя кубок и славу победителей. Вокруг рубежей Унгрии рыщут толпы жадных дикарей, но наидичайшие из них обитают не во вне, а внутри проложенных границ. Не потому ли Поллак лишает жизней и сдирает с убитых кожу, а юная баронесса во всеуслышание объявляет его своим любовником и таскает за собой, что они плоть от плоти дети своей ужасной отчизны? Родятся ли у свирепой волчицы ягнята? Принесет ли кровожадная гиена безобидных мопсов? Ответ единственно правильный — нет. Так чего тянуть и ждать, не воздав Колину аф Поллаку… особенно ему! должного?! За неподчинение, за эполет с чужим гербом, за наглость объявиться в Карлайре, за еще большую наглость оставаться при Серебряном Дворе. ЕЁ Дворе!

«Если чего-то очень и очень хочешь, загадай на Рождество,» — в приступах недовольства на бесконечных уроках рычал на нее канцлер. — «В остальных случаях, выдохни и считай до десяти? Не помогло? Считай заново. До ста.»

Считать до ста гранде не пришлось. Шестьдесят девять и баста!

— Я полагаю, следует назначить награду за поимку убийцы или достоверные сведения о нем, — взялась итожить Сатеник, пресекая отвлеченные разговоры. — Касательно саина Поллака, мы не признаем за ним право действовать из собственных побуждений, какими бы благими они не были и чем бы ни обуславливались. Многие при дворе нашли бы лестным участвовать в столь праведном деянии, но способ саина Поллака, неприемлем, ни для меня, ни для кого другого. Эсм Аранко, мы будем вам весьма признательны, если вы запретите своему пʼрову розыски виновных в гибели Дрэго аф Гарая, поскольку так или иначе дерзкие выходки свяжут с Серебряным Двором, что может послужить поводом для недоразумений и трений, которые легче предупредить, чем исправлять их последствия. И жертвами этих последствий может оказаться каждый из нас.

— Я прислушаюсь к эсм Аранко, — выручил Колин растерявшуюся девочку.

Из всего нагромождения слов понятно, Янамари назначили отвечать. За него. Предельно ясно. Но, не гарантирует, что все произойдет или будет происходить согласно чьей-то воле.

«Противостояние обозначили. Кто займется компромиссами?» — где-где, а в совете добровольцев Колину не отыскать. А придется. С той самой минуты, как угольный рисунок появился на стене его комнаты, ему придется дружить с грандой. Еще раз по буквам. С Г.Р. А. Н. Д. О. Й. Вот тебе и ой!

Найти точку взаимных интересов трудно. Тут одного желания мало. Предпочтительней наличие общей выгоды. А где выгода, там худой мир лучше доброй войны. Насколько может быть лучше не рубить голову, а перепиливать шею.

— Несомненно, наше обращение к бейлифу придаст делу необходимое ускорение, — подхватил Гаус за грандой, делая многочисленные пометки. Исчеркал бумаги предостаточно. От верха до низа листа.

— А я бы позволил унгрийцу продолжить, — не разделил общего благодушия Гусмар. — У Акли другим голова занята, болеть за вашего Гарая.

Скажи он это раньше, выглядело бы по-другому, обычное мнение, а сейчас… сейчас он ставил под сомнение решение не Совета, но самой гранды. Под общее неодобрительное, но будь оно не ладно, молчание! В кое-то время Сатеник, самостоятельно, без подсказки наставника, признала отсутствие у нее какой-либо поддержки. Не людей сочувствия и слова, но людей дела.

«Крови и стали!» — любил говаривать Моффет о послушных сражаться и умирать.

Самой удивительно, сколь легко далось её признание. Возымела ли действие нудная бубнежка Старого Лиса, судить не по одежке и уму, а по потенциалу полезности. Накопилось ли опыта переосмыслить полученные от старика знания, снизошло ли озарение в тяжкую минуту безысходности, или же Гусмар ненароком расшевелил муравейник её злого отчаяния, но ей просто-напросто необходимы приверженцев. Собственные, а не подаренные, приставленные или одолженные. И на роль одного такого, напрашивался (не сам, а следуя логике поступков) Поллак. Человек, которого она почти ненавидела. Не терпела уж точно. И если искать объяснения включению его в миньоны[59], а искать их все-таки придется, то на первый случай вполне сгодятся и такие, унгриец обойдется дешевле остальных и справится значительно лучше. Хотя бы потому…

— …Потому как родственники худшие из сволочей, которых наживешь, или заведешь, — учил канцлер. — Они вечно чем-то недовольны, они вечно чего-то от тебя хотят и требуют. Ты им вечно чем-то и что-то обязан и должен. Титулы, землю, деньги, должности, привилегии. Они считают себя вправе советовать, обижаются, когда им отказывают и первыми забывают все, то хорошее, что видели от тебя.

О друзьях и близком приятельстве Лис отзывался едва ли мягче. Старого эгле Сатеник толком не знала, но не поленилась справиться о значении богато рассыпаемых эпитетов: мачесаг, оурат и хэнзир. Перевод никак не отнесешь к похвале.

Поллак не родственник, не друг и они не состоят в приятельстве. Он ей никто! Что многое упрощает и одновременно усложняет их будущие взаимоотношения.

— Уместно сразу оговорить сумму. Отдельно за сведения об убийцах и награду за их поимку, — разложил по полочкам Брайт. Вроде бы не занятый ничем, он нити происходящего вокруг не упускал.

— Пятьдесят и пятьдесят, — щедр Лоу, подозрительно молчавший весь совет.

Гаус выжидал занести решение. Маршалка сумма не смутила, смутила Латгарда.

«Вы рехнулись? Такие деньги за дохлого провинциала?» — выдало обеспокоенность канцлера его покрасневшее лицо.

— Достаточно сорока за все, — слегка урезал требование амольсунартий.

— И двадцать на поминальные молитвы, — запросила Арлем. В этот момент её не любили ни Латгард, ни Брайт.

Чтобы сказали члены Высокого Совета, умей хоть кто из них подглядеть в мысли унгрийца?

«Пожаловал бы двести, да не поймут. Не меньше девятисот, на покойнике выручил.»

Но чего не дано, того не дано и слава богу. Совет оказался в счастливом неведенье о доходности с мертвеца.

С затратами согласились, прописали и закрыли прения о розыске повинных в гибели Дрэго аф Гарая, награде за их поимку и ограничении самоуправства унгрийца.

— Второй и наиболее значимый вопрос, требующий взвешенного отношения…, — фраза затянута до бесконечности, — … вопрос о погашении долга инфанта Даана.

Сатеник ничего бы не обсуждала. Ничего касающееся «инфанта Даана». Опустить из словосочетания любую составляющую, не означает изменить ситуацию. И порознь и врозь «инфант» и «Даан» выводили её из себя. И слова и человек, стоявший за ними.

«Даан — наследник, а она только дочь короля. Незыблемость некоторых вещей отбивает всякую охоту любить. Ему королевский венец, ей Гусмар или Анхальт или все сразу,» — раздумывал Колин над неестественной бледностью гранды. — «Ни замуж, ни штатгальтером ей не хочется. И выбирать между двух зол, она не намерена.»

— Хочу услышать ваше мнение?

— Саин Даан просил содействия в отсрочке, — недовольно напомнил Гусмар. Ей напомнил! Остальные альбиносу постольку поскольку. — И не настаивал на оплате. Я не слышал и НИКТО не слышал и намека на оплату.

«Правильно, укажи где её место. Может быстрее созреет указать, где твое,» — одобрил Колин колкую прямоту ставленника солеров.

Одобрение Гусмару ни к чему. Как и добрые советы. Он их достаточно слышал в отчем доме. К примеру такой.

— Желательно объездить кобылу, до того как нарядиться в красное платье венчания, — поучал родитель, понимая сложность и неустойчивость ситуации с браком. — Обрюхатишь до срока, вовсе отлично. Причуд убавится. И у короля и у нее.

Габор несогласия не выказывал, но практиковал выездку обитательниц «Шелкового шлейфа», по семи штиверов за ночь.

На долю «необъезженной кобылы» не перепадал даже обязательный ежедневный букет цветов из одиннадцати роз, предписанный куртуазными менестрелями в качестве знака особого внимания.

«Королю необходим покорный Анхальт, — рассуждал Колин. — Лучше постоянно, но сойдет и временно. Пока не отхватит от Тоджского Всполья сколько ему потребно. И он готов за это заплатить. При острой необходимости отдаст дочь за Гусмара-младшего, или любого другого, отягощенного связями, финансами и древней фамилией. Рискнет, так сказать. Равноценен ли навязанный ему обмен? Ни в коем случае! И тут у короля в запасе должна быть возможность пойти на попятную или подправить условия обременительного соглашения с солерами, — Колин переключил внимание на Кэйталин. Что если эсм рыцарь не только вдохновлять гранду на решительные поступки? А рассказ не настолько лжив, как ему показалось? И союз новиков создан вовсе не для того служения, о котором ими заявлено. И почему так сложно? И сложно ли? Заговор особ королевской крови всегда карается ссылкой. В Анхальт, к примеру. А под заговор замечательно подходит все не угодное Завоевателю.»

— Справедливое уточнение, — согласилась с альбиносом камер-медхин.

Остальные тактично покивали. В предусмотрительном молчании.

— Отсрочкой тоже придется заниматься, — не слова, но призыв Сатеник. В безуспешной попытке развязать языки собравшимся. Не ёй же одной спорить с Гусмаром.

«Сами в свару не полезут и её не поддержат,» — продолжал наблюдать Колин инертность совета. — «В чем-то правы. Слабоват боец.»

— Поручительством, — поправила Лисэль, выдерживая недовольный взгляд племянницы.

«Любопытная щука,» — но стоило глянуть на Аннет и Колин пересмотрел собственное утверждение. — «Не любопытней этой.»

— Эсм, саины! Попрошу высказываться по порядку и по существу, — бдел за регламентом Гаус.

Маршалку определенно нравились обязанности актуариуса. Канцлер на час, но канцлер! Истинно, пути господни неисповедимы, но и у самодержцев они сплетены мудрёно.

— Раз к нам обратились за помощью, вправе ли мы отказывать? Не воспримут ли отказ отсутствием доброй воли и недружелюбным актом по отношению к Краку? — произнес Лоу уставившись в лист бумаги. То, что на нем Колину видно, не видно другим. Отнюдь не пламенная речь.

«Еще бы в лицо ей свечой ткнул,» — подсмотрел за грандой унгриец. Эсм только что не зашипела.

А чего ожидать от Лоу? Короли злопамятны, будущие короли злопамятны вдвойне. Даан не исключения, скорее подтверждение общепринятого правила.

— Наше поручительство будет выглядеть, по меньшей мере, странным, — удивилась Арлем покладистости Совета.

— И чем же?

— Двор уже расплачивается по одному такому. Зачем принимать на себя еще одно?

— Мы ведем речь об отсрочке, — расстарался Лоу опередить возмущение Габора.

— Отсрочка стоит денег.

— Ренфри заломит тридцать процентов, — согласился Латгард с затратностью навязываемого посредничества. — И потребует выплат наперед.

— А кроме Ренфри?

— Сумма велика. Гильдии в своем праве отказать и откажут.

«Как пить дать откажут,» — Колину понятно и решение купцов и причины к решению подвигнувшие. Гранда не наследует трон. Вкладывать деньги в нее и ссужать под нее, никто не поторопиться. Большие суммы точно. А скромные инфант обязательно воспримет издевательской милостыней.

— Предложения, пожалуйста, — поторопил Гаус, не макая, купая перо в чернилах.

— Стоит походатайствовать, — не задержался Лоу.

— Согласен, — не раздумывает альмосунартий.

— Мы не учитываем реакции короля. Он может выказать недовольство, — предупреждает Латгард собравшимся.

— Это ведь частное дело. С чего королю выказывать недовольство? — Гусмар всецело на стороне Даана. С потрохами. Поэтому проволочки и отговорки воспринимает оскорбительными. Даже этот Совет оскорбителен, раз обсуждает помощь инфанту.

— Частное оно до той поры, пока им занимался Крак. А когда взвалили на нас… (Хорошо сказано. Взвалили!) Получается, выступаем гарантами инфанта, — канцлер не стал договаривать. Умному сказанного достаточно, глупому разжуй — не поймет.

Обсуждение за столом пошло живей, но определенную грань не переходило.

— Я за отказ, — необычно кратка и немногословна Лисэль. Инфанта она не любила не меньше, чем короля. Не могла простить Моффету выбор не в её пользу. А Даан… Она слишком много времени провела с ним под одной крышей Золотого Подворья. Отвадилась добрым чувствам.

Гё достаточно взгляда на Гусмара. Против и только против. Перетянуть на свою сторону молодчика ни шанса. А следовательно и пользы от него столько же — ноль.

— Наши денежные дела не в том состоянии брать на себя добавочные обязательства. Отказать.

— Поддержу, эсм Аннет, — произнесла Кэйталин достаточно уверенно. — Саину Даану следует выкручиваться самостоятельно.

Не обязательно набирать отказы. Не обязательно их одобрять. У Сатеник достаточно полномочий для самостоятельного принятия решений и без представительного Совета. Но где как не здесь выявить тех, кто не кулуарно, а публично встанет на её сторону. Если следовать науке Латгарда, битва определяет сильнейшего, интрига — хитрейшего, круглый стол, не смотря на то, что круг — углы. Между теми, кто за, против и не рыба не мясо.

— Эсм Аранко, а что скажите, вы? — вспомнили о Янамари, за спинкой стула которой, возвышался унгриец, пʼров и все остальное.

Притихшая баронесса явно не рада подобному вниманию. Просидеть тихо мышкой у нее не получилось.

— Я… Я…, — растерялась девочка.

— Следует согласиться помочь инфанту Даану, но увязать согласие с обязывающими условиями, — ответил Колин за Янамари.

«Посмотрим, как проглотите,» — приготовился он воплощать первую часть своего замысла.

— Говорите яснее, — перехватила Сатеник обязанности актуария.

— Согласие в обмен на некую серьезную услугу. Скажем бумаги на титул коронного барона и землю. Откажет, Серебряный Двор не обязан выполнять просьбу инфанта. Согласится, можно хлопотать. Пустая уступчивость просителю вызывает у последнего желание обращаться вновь и вновь. Просьбы большие и маленькие, со временем лишь увеличатся. Обозначив свою позицию в данном вопросе, Серебряный Двор заранее отсечет нудные хлопоты по никчемушным обращениям.

— Почему именно титул и земли? Вернее для кого? — навострился Латгард. Старый пройдоха сразу почувствовал подвох. Двойной подвох!

«Что за гада мы пустили к очагу?» — изводил себя канцлер и обещался правдами-неправдами, добыть надлежащие и надежные сведенья о Поллаке. Потребуется, отправит посыльного в Унгрию. И не одного.

«Не лопни,» — предостерегла унгрийца камер-медхин. И ни грана иронии смягчить.

У Лисэль восторг и любование.

«Ты плут!»

«Это плохо?»

«Если плохой плут, то плохо.»

«А если хороший?»

«Хороший?»

«Хороший.»

«Еще хуже!»

— Это только для примера…

Кто поверит подобному оправданию? Кто поверит унгрийцу!? Покажите пальцем, обозначьте кивком головы и наживете себе вечного смертельного врага. Вечного!

Колин надеялся либо Сатеник самостоятельно поймет выгоду подобного подхода «ты — мне, я — тебе», либо ей доходчиво объяснят. Тот же Латгард. Союзники обходятся дороже врагов. Последних не надо содержать и кормить. Получив же возможность распоряжаться титулом и землей по своему усмотрению, остается назначить за них службу. Любую службу. И справить её встанут в очередь! И не только новики!

— Можно затребовать иное, но взаимообразная услуга должна быть значимой.

— Вы что? Торгуетесь? — до крика не дошло, но Гусмар едва не выпрыгнул из-за стола. Баб и выживших из ума стариков он еще готов терпеть, но нищее ничтожество из Унгрии — увольте!

«Даану следует различать своих сторонников на умных и преданных. И не путать ни в коем случае. В Совете ему бы пригодился умный,» — вроде как пожелал Колин инфанту, и преступил ко второй части задумки.

Унгриец постучал пальцем по спинке стула. Девочка нервно моргнула и чуть слышно и сбивчиво произнесла.

— Саин, не следует так кричать. Вы ведете себя как невоспитанный человек. У нас в Унгрии за такое порют.

Пока остальные переваривали сказанное юной баронессой и переглядывались между собой, альбинос, уподобился мухе не разглядевшей паутину.

— Полагаете, хорошие манеры прививаются розгой?

Колин действовал на опережение, не позволив вмешаться в разгорающуюся ссору.

— Полагаю ваши незамедлительные и искренние извинения перед эсм Аранко за свою неучтивость, сохранят вам цветущий вид на долгие годы. Или хотя бы до вашего венчания. — (Дальше импровизация для гранды.) — Не ошибусь предположить, вы собираетесь скоро жениться, не правда ли?

— Что позволяет предполагать подобное? — запоздало сдерживает себя от резкостей альбинос, чем только укрепил унгрийца во мнении, дата торжеств предварительно, но согласованна.

— А разве нет? Хотите сказать, я лжец? — нотки возмущения унгрийцем добавлены вовремя, но фальшивы, что старый дирхем.

Театр наоборот. Реакция зрителей познавательна. Сатеник опустив взгляд чиркает по листу пером. Насквозь. Про венчание и для нее никакая не тайна.

«Эсм, я обещал позаботиться!» — улыбается Колин. Гранда не видит чудовищной гримасы унгрийца, но доведись выдержала бы. Раздавишь альбиноса? Все что угодно!

Лисэль ищет взаимосвязь между титулом и ссорой. Она ведь должна быть.

Аннет… Аннет… Аннет… Камер-медхин ошарашила Колина признанием.

«Ты не достаточно умен, не лезть в дела никоим образом тебя некасающиеся.»

«Тоже самое можно сказать и про вас,» — парировал унгриец вызывающую откровенность.

Кэйталин за драку, но не лезет под руку. Из чувства такта или приказа нет? Арлем встревожена ссорой разгоревшейся буквально из-за ничего. Латгард? Печать сомнений. В какой карман ему сунут больше. Вернее, чьи руки. Метаться и не мочь выбрать. Тяжек хлеб слуги двух господ. Гаус… Лоу… Им все равно. Брайт? Дрязги не его призвание.

Инициатива всегда предпочтительна в любых начинаниях, будь они любовные, торговые или военные.

— Ваше замешательство наталкивает меня на мысль о вашем нежелании признать свою невоспитанность…

— Я её вам продемонстрирую. С большой охотой! Я выбираю меч! — во всеуслышание объявил альбинос. Содрав перчатку, бросил на стол.

— Надеюсь у эсм Сатеник не возникнет желания препятствовать? — обратился Колин к гранде и не из любезности или долга. Как она вообще, в себе?

— Нет, — сухой веткой ломается голос гранды.

«Расценю это залогом сотруднечества,» — поклонился Колин с самым признательным видом.

— Саин Гусмар, в течение двух дней вы узнаете место нашей встречи, — не отступил от кодекса унгриец и бросил поверх перчатки содранный с плеча эполет.

— Так долго? А почему не теперь же? Или завтра? — горячился Габор.

— В отличие от вас, на меня возложены определенные обязательства, которые должно исполнить.

— Вы забылись!? — запоздало прикрикнул на дуэлянтов Гаус. — У нас не базар!

«Самый настоящий,» — остался доволен унгриец. Но дойдет ли до остальных? Не до все.

— Я принимаю совет баронессы Аранко, — объявила Сатеник свою волю. — Саин актуариус оформите бумаги для моего брата, я их подпишу.

Никакого недопонимания. Взгляд гранды открыто потребовал от Колина.

«Избавь меня от него!»

Унгриец не торопился с заверениями. Он, конечно, не злопамятен, совсем недавно его собирались вышибить со двора. Не помните? Нет? Пусть так.

«А что взамен? Дружба?»

Предложения у гранды отсутствовали.

«Все что пожелаешь,» — расплывчато пообещали унгрийцу.

«Не интересно,» — огорчился задира, но не отказался поспособствовать с альбиносом.

— Ты просто молодец! — похвалил Колин девочку, прежде, чем вернуть под опеку Нумии и Йоррун.

— Тебя ведь не убьют? — явно расстроена Янамари. Что поделать, она унгрийка и знает, к чему приводят ссоры мужчин. Однажды она осталась без старшего брата и после того вся её жизнь переполнилась болью утрат и потерь.

— А ты бы это не хотела?

— Конечно, нет! — всхлипнула девочка, кидаясь на шею Колину.

— Тогда не о чем волноваться.

14

«…Направленность ваших деяний не должна делать очевидной истинность ваших устремлений.»

Слежку Колин заметил едва ли не от дверей собственной комнаты. Тамас аф Дорсет, ошибиться невозможно — он, незвано-непрошено, нечаянно-негаданно намеривался приобщиться к его секретами. Действовал ли потомок владельцев Риара из личных побуждений или по инициативе союза новиков, а то и вовсе в интересах третьих лиц, определенно не должно было остаться вне зоны внимания и несомненно требовало прояснения. Все бы ничего, но где изыскать на это свободное время? Со временем-то полный швах! И ладно бы соглядатай проявлял чудеса скрытности и осторожности, умение дышать в затылок и прибывать незамеченным. Он и намерений таких не выказывал. Вел себя как сонный медведь в гречишном поле. Беспечно и не таясь. Конечно, нельзя было исключать, что непрофессионализм слежки демонстрировался с умыслом, отвлечь от истинной опасности. Способных принимать молниеносные решения предостаточно. Молочного мальчика на растерзание не отдадут. И разбираться не станут, взаправду существует угроза или же Габор жертва чьей-то игры. Большинство коллизий ситуации, в которую угодил, представлялись. Большинство, но не все. И Колин ясно осознавал, его хитрожопого и умного, запросто придавят, пискнуть не успеет.

«Надо бы подробности узнать о Гусмарах,» — унгриец не сомневался, генеалогическое королевское древо и примыкавших к нему родов, многое прояснит. Опять же, с чего выкроить минуту и час?

Таскать за собой хвост глупейшее занятие. Такие вопросы надлежит решать быстро и кардинально. Колин быстрым шагом пролетел по Монастырской. Свернул на Дырявые Карманы, по лабиринту заборов и ям, выйти на Скворцы. Это не рядом, но чего не сделать для товарища по несчастью пребывать при дворе эсм Сатеник.

— За мной. Один, — Колин, не замедляя шага, с ногтя выстрелил в темноту проулка нобль.

— Принято! — догнал его и шепот баротеро и шелест закаленной стали, извлекаемой из ножен.

Вопрос со слежкой исчерпан. Все бы так. Нобль и готово.

Ночка обещала выдаться весьма беспокойной. Присмотренные загодя закутки и ухоронки оказались или мало пригодны или совсем не пригодны для запуска шара. То под боком, не смотря на довольно-таки поздний час, сновали прохожие, то ненужные проблемы с ветром. Или нет совсем, или несет, как в трубу и в противоположную от необходимой сторону. Тонкокожего летуна сразу загонит в объятья голых веток вековых лип. Задворки монастыря иеремитов заняты лагерем калик. На Поповом Горбе целый цыганский табор. Жгли костры, пели песни. Базилика Святого Рока слишком в стороне. Если бы требовалось просто совершить запуск, то тогда да, место отличное. Глухомань и безлюдье. Но нынче необходимо уточнить образующую взлета, подъемность конструкции, остойчивость к заваливанию и скорость дрейфа, для следующих необходимых изменений и усовершенствований.

Распугав крыс и отбившись от своры бездомных собак, Колин укрылся в развалинах старых казарм. Час возни и… счастливо полетать, круглолицый!

Воздухоплаватель проявил себя образцово. Легко поднялся до макушек деревьев и подхваченный ветром, поплыл в сторону домов и домишек Короткого Вала. Наполненный теплом и светом, шар отлично виден в темном небе. Нарисованная на его боках рожа выпукла и натуралистична. Капающая смола дополняла образ — голодный хищник в поисках человеческой плоти!

Подталкиваемый ветровыми порывами, шар облетел склад сыроделов, испянав крышу крохотными огоньками нафта. Завис над странноприимным домом. Задиристо кинулся на востроносый флюгер. Святой Ортий выставил вперед указующий перст, встречая атаку желтомордого чудовища. Летун в последний момент, не пропороть бок, взмыл вверх, обдав жестяного святого жаром и смолой. Распрощавшись с опасностью, наведался на подворье кармелиток. Подвис, покачиваясь над новостройкой, «обслюнявил» стропила на часовенке. Шарахнулся от затлевших досок. Сбежал бы резвей, но ветер сегодня нерасторопный движитель.

Не сразу, но летуна заметили. Раздались крики и испуганный визг на крыльце «Голубь в пиве». Виной ли тому летучее чудовище или случившийся безумный переполох, но занялся сеновал. Пламя поднялось в небеса, исполняя безумный танец, в такт радостно покачивающемуся порождению зла. Отчаянный выстрел из самострела не достиг цели. У горе-стрелка тряслись руки. А когда зверская морда повернулась к нему своей чудовищной пастью с клыками, стрелок в ответственное мгновение, зажмурился.

От шинка ленивый ветер, ведомыми только ему путями, погнал огнеликого монстра к Замостью. Жизнь коротка и следует дорожить не часом, но малой минутой.

Вослед шару доносился запоздалый брех. Вздев узкие морды к небу, сторожа людского добра, провожали залетного гостя лаем. На поднятый шум, вспыхивали скудные огоньки в окнах. Люди неблагодарно богохульствовали, но выяснив причину тревоги и шума, прятались по домам, ища под родным кровом защиты и спасения от напасти.

Луковицы церквей, парили в черноте ночи и приветствовали своего круглого родственника. Как более счастливого. Он летел! Им же суждено навеки торчать между небом и землей, прикованными камнем к алтарями человеческих предрассудков. Шар дразнясь, нагло набирал высоту. Скалил пасть и щурил хищные глаза на сдобные облака. Сожру! — слышалось в шипении смолы и желтых выплесках. Торжество закончилось ярким шлепком в черноте, будто кто наступил на луну в мелкой луже.

Столь приметная гибель чудовища, принесла не меньше бед, чем его недолгий полет. Разлетевшиеся капли огня, угодили на одну из барж, отведенную под причал запаздывающему каравану с зерном. Посудина мгновенно занялась, сгорела и затонула. Досталось и её соседке, груженной под завязку шерстью и готовой утром отчалить в плавание. Спасая хозяйское добро люди надышались угаром и слегли прямо на пристани. Счастливчиков рвало, они хрипели и харкали кровью. Невезучие не дотянули до утра. Знамения осознали многие — к беде!

Грохот застал Колина в тот момент, когда он воспользовался замешательством городской стражи, ловко перемахнул кованые пики ограды храма Святой Агафии. Приземлился на носки, перекатился вперед, гася энергию падения. В досаде ругнулся. Ощупал в сумке замотанную в тряпку склянку. Не повредил ли? Осколки не хрустели. Тряпка и сумка не мокли. Колин подождал пока стража порысит в сторону взрыва и двинулся дальше.

Держась стены и прячась в её непроглядную тень, довольно быстро добрался до колокольни. Вход от посторонних накрепко заперт. Что паршиво — изнутри. Дверь не поддалась грубому нажиму. Унгриец попробовал просунуть альбасету в щель, определить нахождение засова, но так ковыряться можно до утренней зорьки. А у него еще дела в городе. Колин озадачено отступил, оглядывая стены. Кладка не очень ровная и при необходимости, проявив старание и терпение, вполне по силам подняться. Но это сколько ему придется карабкаться? Выход из затруднительной ситуации нашелся. Вернее нашелся вход. На высоте вытянутой руки приглашающе чернел квадрат, достаточный протиснуться сквозь него. По слабым бликам угадывался витраж. Устранять препятствие деликатно, опять же нужно время. Почему этой нематериальной дряни в ответственный момент острейшая нехватка? И всегда так, и никогда по-другому.

Колин поддел раму. Не открыл, а выковырял. Хрястнуло дерево, хрупнуло стекло и звонко осыпалось. Вычистив, вышкрябав осколки, пролез в узкую дыру, стараясь не упустить ни подозрительного малейшего звука. Капала вода. Скрипело дерево. Возились и шебуршали в куче прелой соломы мыши. Заунывно цвиркал сверчок. Далеко-далеко, в недрах храма, гундели голоса. Распевно читали Полнощную.

— …и святое имя твое возносим к чертогам твоим… Дай нам надежду…

«И колбасы, и сыра на дорожку,» — дополнил Колин, скулящих монахов.

Отряхнулся. Прочихался. Попривыкнув к темноте, здесь она гуще и черней уличной, начал подниматься. На каменных маршах лежали едва различимые фиолетовые пятна света, проникающего в редкие узкие стрельчатые оконца. Ступени широки и первые пролеты достаточно удобны для восхождения. Начиная с четвертого не очень, а камень сменило дерево. Старые доски и плахи надсадно хрипели и скрипели. Прикоснуться к перилам нечего и думать, шатки и рассыпались от ветхости. В последней трети и держаться не за что, слева лестницы обрыв.

Подъем заканчивался перекладинами коротенькой, в рост, лестницей на площадку колокольни. От высоты и красоты ночного города захватывает дух. В берегах крепостных стен волнуется темное море крыш. Среди них торчат рифы дворцов и церквей. Вскипают буруны садов и парков. Проваливаются глубины площадей и рынков. Огни, застывшие и движущиеся, похожи на глаза невиданных рыб. Одни приготовились схватить зазевавшуюся жертву, другие плывут в поисках желанной добычи.

Колин впрыгнул на ограждение, оттуда, с выходом силой, взобрался на балку с колоколом. Всадником уселся сверху. Способность видеть при плохой освещенности позволяла рассмотреть структуру дерева. Дуб за века высох до звона, кое-где покрылся сетью трещин, но ничуть не уступал по прочности граниту. Унгриец, альбацетой (беда и выручка!) выковырял круглую ямку в самом центре трещин, углубил шероховатости следов распила и теса. Проскреб нужные стёки к металлическому хомуту, державшему колокол. С предосторожностями извлек из сумки склянку с кислотой и не откупорил. Резко, не сжечь пальцы и одежду, перевернул вверх дном и установил в подготовленное углубление. Обугливая дерево, проникая во все пороки, кислота медленно, потянулась к колокольному держателю. Колин прикинул скорость истечения жидкости и реакции с металлом. Трудно говорить о точности завершения задуманного. Но тут ничего не поделаешь, приходилось полагаться на мало внятную интуицию.

— В конце концов, не все пророчества сбываются в срок.

Колин спрыгнул с балки и напоследок полюбовался красотами ночного города.

В «Мечи и Свиристелку» он вошел, буквально следом за Эсташем и Бово. Им еще не подали заказа.

— Подтягивайся! — проорал вилас на весь зал, всполошив половину сидящих. Скарам нож по сердцу и серебристо-черные и их друзья. — Рассказывай-рассказывай, для чего тебе понадобилось драконить белобрысика?

— Гусмар-старший беспокоится? Мертвецы не венчаются с грандами?

— Вообще ни на ком не венчаются, — подключился к разговору обычно молчаливый Бово. И ведь до чего верно подметил!

— Инфант настоял мне разобраться с этим, — признался Эсташ без всякого настроения к поручению.

— Разбирайся, — согласился Колин.

— Разберусь.

— А почему ты?

— В некотором роде мы состоим в знакомстве.

— Начнешь отговаривать?

— А ты позволишь себя отговорить?

— Послушать послушаю, но нет, уговоры не помогут.

— А что поможет? — задал вопрос Бово.

«Тоже антипатия к альбиносу? Или страхует приятеля от неудачи?»

— Нет не излечимых болезней, есть несовершенные лекарства, — мудрёно ответил Колин.

— Значит, поединок? — никак не мог включится в задание Эсташ.

— Кто-то сомневается?

— За мной гарганега! — пообещал Бово.

«Значит антипатия,» — решил для себя унгриец. Можно ли из озлобленности виласа на альбиноса что-то выгадать для себя, оставил выяснять на потом.

Дипломатия и торговля требуют таланта. Ни того ни другого у Эсташа не имелось. Поскупилась природа-мать наградить своего сына деловой хваткой, обходительностью и изворотливостью. Посему действовал с дилетантской прямолинейностью стенобитного тарана.

— Прими совет. Отступись.

— Не услышал цены. Раз уж ты призван вести со мной переговоры.

— Какой цены?

— Чему, — поправил Колин. — Исходу поединка.

— Спятил? Или перепил?

— В своем уме и не пил не глотка. Гарганегу еще не заказывали.

— Не похоже.

— Тем не менее, сколько предложат за белобрысика?

— Нисколько.

— Какая жалость. Или вы не оговаривали подобный ход дел? Или в случае твоего фиаско на переговорах, ко мне заявится Маммар аф Исси? И запоет совсем по-другому.

— Угадал, — нехотя проворчал Эсташ. — Все серьезно, парень. Все очень и очень серьезно!

«По другому никак,» — согласился Колин, но вслух согласия не высказал.

— Он так им нужен? Младший?

— На мальчика возлагают большие надежды.

— Даан или все-таки папаша?

«А ведь Гусмару на руку заполучить гранду в невестки. Такой простор для действий!» — удивился Колин многоходовости интриги. Но сколько бы он не восхищался, прозорливости и продуманности Гусмара-старшего, ему с этого ни полгроша. Удручающее обстоятельство.

— А есть разница?

— Лучше знать за ранее.

— Не лучше, — разозлился Эсташ твердолобости приятеля. — Не лучше.

«Я прав. Брак предрешен. Узнать бы поточнее, кто вознамерился засунуть Габора в постель гранде? Единолично Гусмар или дуэтом с Кинригом. Или еще существуют примечательные люди, способные мыслить масштабно, и измышлять невиданное.»

— Давай начнем с того, Гусмар-младший не так и плох как надеются многие, — намек Эсташа явно для Колина. — Имею ввиду искусство меча. Характером весь в папашу, сволочь, но дерется отменно. — Вилас стукнул кулаком по столу, заострить внимание новика. — Мэтр Жюдо работает с ним персонально. Натаскивает на драку. На драку! В ней он хорош, а не во всяких там галантных нежностях!

— Так неплох или хорош?

— Способный ученик, — тут же последовал комментарий Бово.

— Или богатый?

— И богатый тоже. У Габора прирожденный дар. Жюдо это признает. За альбиносом три покойника и они не чета твоим девяти. Настоящие бойцы. За ним присматривает Исси. За ним и за Туском аф Коббом.

— Тоже белобрысый?

— Очень смешно!

— А я смеюсь?

— А станешь?

— Так что там с Туском?

— Еще хуже белобрысого, — опередил с ответом Бово. — Рыжий.

— Тогда сам бог велел проверить младшего Гусмара.

— Мне казалось ты меня услышал?

— С чего бы тебе такое показалось.

— Потому что считаю тебя…

— Только без дружбы…, — запротестовал Колин.

— Что?

— Без дружбы, говорю. Странно было бы заяви ты сейчас, что делаешь этого по дружбе.

— Действительно…, — согласился Эсташ. — Было бы странно.

— Посуди сам. Отступлюсь и ты не пригласишь меня за свой стол, не взирая на наше теплое приятельство. Посчитаешь зазорным пить с человеком, не обнажившим клинка, когда такая возможность сама напрашивалась.

— Эту дилемму тебе лучше решить самому и в пользу личного. Здесь все так поступают.

— Уже её решил. Драться буду, но готов оставить белобрысого целехоньким. На определенных условиях.

— И каких же?

— Раз инфант заинтересован в судьбе младшего Гусмара, думаю баронство и немного землицы к нему обеспечат сохранность его протеже. Даже пылью не покроется.

— Ты серьезно?

— Обещаю, с альбиноса волоска не упадет. Останется в первозданном виде. Каким придет, таким и покинет ристалище.

— Ты так в себе уверен?

— Я здесь не причем. А вот инфант не очень уверен в младшем Гусмаре. Иначе к чему затевать наш с тобой разговор?

— Порой судьба способна сыграть злую шутку, — напомнил Бово о бренности наших надежд на счастливую долю. — Например…

Примера не последовало. Умолчал.

«Фаталист. Сегодня в нем масса достоинств,» — воздал Колин хвалу виласу.

— Не сыграет.

— Чего ты добиваешься? — никак не отступал Эсташ.

— Титула и земли к нему. И то и другое в мою и только в мою пользу.

— Так и передать инфанту?

— Так и передай. У меня большие планы на будущее.

— Расскажи о них богу, — буркнул вилас. Не достигнув результатов в переговорах не огорчился. Сносить поражения входило в привычку.

— Чтобы он над ними повеселился?

— А ему будет весело?

— Скорей всего не очень.

— Дуракам везет, — повторил Бово общепринятое заблуждение, пригодившееся для рассматриваемого случая.

Разговор прервался. Каждый посчитал свой долг и обязательства исполненными. Но в большем прибытке остался Колин, с легким сердцем и легкой душой, обыгравший приятелей на пару сотен. В качестве компенсации за прослушанный вздор.

— Я же говорю дуракам везет, — ворчал Бово. Бездарно просаженные деньги планировалось потратить в другом месте. С большим удовольствием и в совершенно другой компании.

— Тогда мне не о чем печалиться, — посмеялся Колин.

— Только не нынче, — не верил Эсташ в удачливость молодого приятеля. Возможно, сказывалась всегдашняя хандра. Возможно, вилас знал чуточку больше, чем говорил. А возможно его крайне раздражала двойственность порученных переговоров. Он сам не прочь прикончить зарвавшегося альбиноса, но вынужден уговаривать человека не выходить на поединок. Собственно неудаче в переговорах он мог бы порадоваться. Но следом за ним, правильное подозрение, придет Маммар аф Исси. Кто похлопочет за унгрийца? Ну или помолиться?

Ночь по-зимнему холодна. Задувает фонарь, под ногами хрустит снежок и блестят затянутые в скорлупу льда лужи. Идти еще терпимо — тепло, но Колин коротает ожидание в продуваемой подворотне. Рядом возится закутанная в лохмотья старая шлюха. Завершение жизненного пути. Венец земного круга. Собачья смерть на голодное брюхо, в сугробе под обшарпанной стеной, изжелтеной собачьим и человеческим ссаньем. Шлюха молчит, ничего не просит и лишь сжимается в комок.

«Еще немного и в карман поместиться.» — наблюдает Колин как устраивается старуха, немного согреться.

— На, — кинул он монету. Серебро сверкнуло в скупом свете фонаря.

— Богато живешь, такой деньгой швыряешься, — просипела карга, но не потянулась за подачкой.

— Брезгуешь? — разговаривал Колин, скоротать ожидания. — Или мало?

— Будь это тридцать лет назад, сказала бы мало. А сейчас много. Отберут. А то и побьют. Мне бы помельче чего. Грош, а лучше полгроша… Проживу дольше.

— А зачем тебе жить?

— Солнышко увидеть хочется. Зимой помирать тяжко. Опять же похоронят, где ни попадя или в канал кинут. А так, могилку отроют. Честь по чести.

— Еще часик тут посидишь…

— Нынче не мой срок. Бог не попустит.

— Все бы на бога взвалили.

— Так на кого больше? На то он и Бог, нас выслушивать, сопли нам болезным подтирать, — ворчала шлюха. — Пособить. Не делом, так словом. Жалостливый он, не то что человек. Ты вон чего толчешься? Порешить кого задумал?

— Вот пусть и пожалеет, оборонит.

— И пожалеет.

— Их или меня?

— Тебя.

— Это почему?

— Один ты, — вздохнула нищенка.

Колин повернулся рассмотреть шлюху.

«Вот сука старая, утешать вздумала! Сама вот-вот окочуриться… Может день… ночь такая?»

В конце улицы обозначилось шесть фигур.

— Дождалси, — сокрушенно вздохнула старуха.

— Тихо сиди.

— А мне чего бояться?

«То-то и оно. Знать бы наверное.»

Бой не дуэльный поединок, расшаркиваться и раскланиваться. Чем короче, тем лучше.

Колин выступил из темноты и не произнося ни слова, снес ближайшему псарю (а может канальщику, кто их различает?) голову. Тело шагнуло вперед, отплевываясь кровью, а голова полетела назад и в бок. Брякнула в забор и шлепнулась в сугробчик.

— Ах, ты ж! — ошалели бандиты от столь внезапного нападения. Чуть замешкались и это стоило жизни еще одному.

Двигаться теплей. Быстро двигаться еще теплее. Даже жарко! Колин и двигался, напоминая пыльный вихрь. Вихрь вращался, стремительно обегал неуклюжие людские фигуры. Иногда раздавался звон стали, именно — иногда, но неизменно встречу накоротке завершал вскрик смертельно раненого или умирающего человека.

Неуемный вихрь вымел третьего и четвертого, исполосовал пятого. С последним, шестым, получилось не по-божески. Ревес[60] шнепфером перечеркнул лицо. Тяжелая сталь разрубила левую щеку, выбила зубы и вышла, разодрав осколками резцов, моляров и премоляров, правую. Человек просто отключился от боли.

— Как-то так…

— Поднаторел в смертоубийстве.

— Надо же чем-то кормиться.

— Мать бы свою пожалел.

— Принепременно. Разбогатею, заберу к себе. Приставлю двух служанок, подарю экипаж, разъезжать по столичным лавкам. В благодарность, она, по вечерам, будет доводить меня до белого каления с женитьбой на очередной хорошенькой девице из приличной семьи. Таскать в дом ворожей, сводней и тетушек, уговорить меня уступить её выбору.

Колин подобрал фляжку с убитого.

— Ого? Вестембар? — определил он сорт по чудесному аромату. Хлебнул еще и выплюнул струю на раненого.

— Аааа! — выгнулся псарь, хватаясь за лицо.

— Куда!? Грязь занесешь!

— Мммм, — задыхался от боли бандит, скручиваясь в спираль и тут же распрямляясь.

— Носом дыши. Кровь в глотку попадет, закашляешься, — предупредил Колин и занялся обычным делом. Сдиранием скальпов.

Псарь, не раскис мужик, изыскал в себе силы поглядеть на говорившего. Но увидел сбор трофеев и попросту закрыл глаза.

— Надо же! — Колин заливисто рассмеялся. — Лысый! Как бубен! Выделывать не требуется!

«Бекс! Он говорит о Бексе!» — таился псарь, превозмогая боль.

— Жалко отдавать скару. Нет, ну глянь! Ни волосинки! — Колин протянул скальп раненому, объяснить. — Мне раз попался с родимым пятном на пол головы. Тоже занятно смотрелось.

Унгриец сложил добычу в сумку, заимствованную у первого убитого. Вытер руки снегом. Подобрал необычное оружие принадлежащее противнику. Мару. Вещица редчайшая. Двухклинковое оружие из рогов со стальными наконечниками.

— Красотень! — примерил Колин к руке экзотический кинжал и «поразил» неведомых противников маятниковым движением.

В последнюю очередь собрал кошели. Не хуже базарного торгаша пересчитал деньги и рассовал по кармашкам пояса.

— За Дрэго аф Гарая счетец, — объявил он притерпевшемуся к боли и притихшему раненому.

Не забыл и о шлюхе. Реквизировал с безголового покойника плащ и кинул накрыться.

— С этим до весны дотянешь.

Следом, что корм птицам, сыпанул полугроши, из вывернутых карманов своих жертв.

— Такие пойдут?

— Заботливый, погляжу, — закуталась в плащ шлюха. Корявыми пальцами собрала мелочевку. К штиверу не притронулась.

— Какой есть.

Созерцая очередной подарочек вифферу, Флёгге остался невозмутимым. Кровью его не удивишь, содержимым тоже. Однако не промолчал.

— И чего добиваешься? — скар перевернул сумку носком сапога, вывалил содержимое на пол. Собаки подберут.

— Правосудия.

— Сомневаюсь я в твоем правосудии.

— В правосудии не сомневаются, — ухмыльнулся Колин. — Его вершат.

— Оуф Китц шуток не любит. И Виллен Пес тоже.

— И я много чего не люблю. Например, торт с кремовыми розами. Однако морду не ворочу.

— Его не разу не подавали, — проявил скар осведомленность о утренней сервировке в покоях Сатеник. Не тайна конечно, но все-таки.

— А я заранее не люблю.

15 День св. Арсания (24 сентября)

«…Не испрашивай больше, чем дадут и бери сколько сможешь удержать.»

Проснулся Колин рано. В неверных утренних сумерках нарисованная гранда смотрела осуждающе.

— Это только Нумия, — назвал он имя ночной гостьи. — Есть что предложить? В смысле других кандидатур, кроме старушки Лисэль? Впрочем… и вам доброго утра, прекрасная эсм, — поприветствовал унгриец свидетельницу ночного свидания.

Дальше, обычный, претендующий на традиционный, визит к Янамари. Традиции нужно прививать, к ним следует приучать и привыкать самому, чтобы они стали обыденными и домашними. Именно из домашности вытекает ощущение защищенности и безопасности, чего больше всего не хватает человеку за порогом собственного дома.

Девочка совсем по взрослому отдавала Нумии распоряжении и тут же опережая служанку торопилась их выполнять. Подливала чай, рассказывала нехитрые новости и очень-очень старалась удержаться и не спросить о грядущем поединке. Лишь перед уходом Колина, простосердечно предложила.

— Давай уедем отсюда.

— Позже, — пообещал Колин. Его поразил взрослый взгляд Янамари. О нем беспокоились. О нем, а не о себе. — Мы справимся. — И обнял, унять сбивающееся дыхание девочки. И стук сердца, частый и сильный. — Мы справимся.

В Зале Арок унгрийца отловила Кэйталин. Цеп на поясе девушки выглядел привлекательно. Сандаловая резная рукоять, золоченные кольца связки, било в тупых пирамидках шипов. А вот девушка не столь хороша. Много мимики, жестов, неоправданных эмоций. И слов, пожалуй, тоже многовато.

— Ты не знаешь, где Тамас?

«Мы уже на ты, Кукушонок?» — шуточка увяла сама собой. Не поймет — слишком вся «на чувствах», и неизвестно как воспримет. Кто она, а кто он?

— А должен? — преисполнен удивления Колин. Все как и положено в таком случае — морщинки на лбу, брови дугой и вверх, круглые глаза.

— Вчера он отправился догонять тебя.

«Так легко врать, нужен определенный талант или по крайне мере устойчивый навык. Я за талант!» — оценил Колин движение рук девушки, но Кэйталин разочаровала изобразив на лице нечто несуразное. — «Увы, только навык.»

— С чего вдруг Дорсету гонятся за мной? Мог бы подождать моего возвращения.

— Что-то срочное, — придумывала Кэйталин на ходу.

— И что именно?

— Не знаю. Но сейчас он нужен мне.

— И то же срочно?

— Безотлагательно, — последовал уже официальный ответ.

— Поспрашивайте в Веретене.

Кукушонок множественным числом не смутилась. Очевидно «те» прислали её совсем по иному поводу, нежели беспокойство о Дорсете. И когда виконт Рияр «прицепился» к подолу гранды? И к её ли?

— Уверен что он там? — легкая тень на вдохновленном заботой челе.

— Не более чем в возможность прибывания в другом примечательном месте. Веретено советуют всем новикам.

— Кто советует?

— Скары.

Самое время размышлять. Колин подождал, пока минута Кэйталин будет истрачена.

— Значит, ты вчера с ним не виделся?

— Ни вчера, ни сегодня.

Более содержательным оказался разговор с Маммаром аф Исси. В мрачности серебристо-черный превзошел самую ненастную осень.

«Статус переговорщиков от инфанта Даана резко возрос,» — позабавился Колин. Поединщик серьезен, собран и напряжен. Невольно заподозришь, переговоры сведутся к незамысловатому обмену ударами мечей.

— Видишь ли юноша, я не знаю, что за игрища ты затеял…

Очевидно, Эсташ доложил о неутешительные итоги встречи в шинке.

— …но не перехитри сам себя.

— И в чем же?

— Как тебе объяснить… О Гусмарах говорят… На них не лают собаки, не кусают змеи и не бросаются медведи.

— На гербе моего родителя ничего из перечисленного зверинца нет. Так что мне можно. И к вашему сведению, не мною брошен вызов, а мне. Разницу улавливаете?

— Но ты ведь этого хотел?

Маммар сымитировал движение постукиванием пальца.

«Кто же такой глазастый в совете?»

— Я?

Исси круглыми невинными глазками не обманется.

— Мне любопытно. Где ты получил свою метку? Или за что? На хабек[61] не похоже.

«Никто не обещал легкой жизни,» — оставил Колин паясничать. Его пытались за дешево вывести из себя.

— Когда-нибудь обязательно поведаю эту поучительную историю.

— Почему не сейчас?

— Она вам не понравится.

— Понравится или нет, не важно. Но то, что ты не сделал должных выводов из урока, не вызывает у меня сомнений.

— Только у вас или еще у кого?

— Меня не достаточно?

— Тогда не уговаривайте, рассказывать не стану. Обстановка не располагает к доверительному повествованию.

— Может мне заняться твоим воспитанием?

Изображать растерянного мальчишку глупо. Безрассудного героя тоже. Ни с тем ни с тем договариваться не станут. Не серьезно.

«А будут ли вообще?» — вкралось сомнение к Колину.

Собственно мертвый альбинос, ему бесполезен. Об этом мало кто знает и догадывается. Бесполезен и впихнувшим Гусмара в Серебряный Двор. Рискнут ли они не договориться, а решить проблему как-то иначе? Например, подкараулить в подворотне.

«Было бы занятно.»

Было бы. Еще занятней список караульщиков. Сам Маммар? Запасной вариант. Эсташ или Бово? Засвидетельствовать дружбу. По большому счету покойники лучшие из друзей. Им от тебя ничего не нужно. Ну, если сам не попадешь в разряд дохлятины.

Захватывающую идею подсыла наемных убийц, Колин сам же и отверг. Несмываемое пятно на репутацию белобрысого. Сразу взвоют те, кто против брака с Гусмаром и гранда первая из всех. Венчание отложат до выяснения всех обстоятельств. А выяснять их можно очень долго.

«Король будет мне блаодарен. А эти? Эти наперво попугают, потом выдвинут альтернативное предложение. А потом, скрипя зубами и делая недовольные лица от собственной покладистости, согласятся. Но это в том случае, если вопрос с браком решен на самом высоком уровне, а прибыток от него расписан по долям между участниками. Что же, будет о чем перемолвиться с милой эсм Сатеник.»

— У вас есть такое желание, саин?

— Ты не оставляешь выбора.

— Хотелось бы быть любезным, но не буду. Закон в данном случае трактуется однозначно, — свободно говорил Колин с грозным тальгарцем. — Последовательность поединков строго оговорена и не подлежит изменению. Дабы не произошло ущемления интересов сторон. Чтобы не случилось, вы второй и только второй после Гусмара. Впрочем, вы поединщик инфанта и без дозволения не можете ни принять вызов, ни бросить его. С инфантом Дааном у меня нет неразрешимых разногласий. Во всяком случае, таких что бы оправдывали ваше нахождение в Серебряном дворце. Потому, вы здесь сбить цену. Напрасно утруждались. Поединок состоится. По трем причинам. Первая, вызов брошен и принят. Вторая, извинения Гусмара-младшего не удовлетворят. Туповат понять, пустота за спиной, важнее родни и приятелей. Некому предавать.

Маммар терпеливо ожидал окончания речи новика.

— … И в-третьих, зачем мне отказываться заполучить желаемое? Обобщу для большей доходчивости. Пусть вас волнует не поединок, а то в каком виде получите своего ненаглядного Габора. Живым и здоровым или же… или же ни о каком браке с грандой и речи не пойдет. Покойники не венчаются.

Поединщик неодобрительно уставился на Колина. Тот не смутился. Буравить новика взглядом можно сколь угодно долго, но зарвавшийся юнец во многом прав.

«Заслуженнная маленькая победа маленького недоноска,» — признал Исси успешное ведение торга новиком. Неосуществленное желание задавить унгрийца, оставляло горький желчный привкус, не проходящий и раздражающий.

— Ты слишком самоуверен.

— Я так понимаю, нужных грамот вам не вручили, — угадал Колин, что было совсем не сложно. — И присланы вы оценить меня, не так ли? Поверьте, сэкономить, выйдет вам дороже. Но если считаете, что ваш белобрысый приятель справится сам, пусть выходи и докажет — он лучше. Полюбопытствую, что предпримите, если обгадиться?

— Не испытывай моего терпения, — грозно предупредил Исси, хотя понимал, этим унгрийца не проймешь.

— Тогда пожелайте младшему Гусмару удачи. Женщины любят рисковых.

Маммар заиграл желваками…

— Ты наглец, каких мало, — выдавил из себя поединщик.

— Признаться меня всегда умиляла попытка говорить там, где сказать особо нечего. Хаго о кеньи, хага а тии, — прибег Колин к старому эгле. — Мой меч, моя правда. Ну или по современному — возьми меч и докажи свою правоту. Отличный совет, не находите?

Посланник инфанта куснул губу. Слова унгрийца с одинаковым успехом можно отнести и к нему.

— С вашего позволения, саин. Если вам более нечего сказать, разве что нудить о испорченности молодого поколения, мне пора.

«Он меня в старики записал!» — немного ошалел Исси от вызывающего прощания с ним.

Тем же вечером, в Предмостье, Маммар аф Исси встретился с одним из подручных Виллена Пса. Справиться кое о ком.

— Твой ли это парень не скажу. Но работал один. И очень я бы хотел посмотреть, кому такая работенка не в напряг. Последний раз шестерых.

— Всех?

— Оставляет одного. Передать, мол, за Гарая счет ведет. Но карманы выворачивает с педантичностью шушеры с канала.

Исси толкнул к собеседнику серебрушку. Не отвлекайся.

— Послушать, на каждый случай разный человек. Лицо никто толком не разглядел, в темноте-то, и не запомнил. Оружие, да. Шнепфер. Ну и шкуры лупит с ночных, что яичко в Пасху.

— Шнепфер не примета. Мало ли у кого ретивое взыграло.

— Не скажи. Железяка тяжеленная. Ей махать, здоровья сколько потребно? А умения?

— Гривы вифферу таскает мальчишка. И мне необходима ясность, он руку приложил или кто другой. Чересчур умный.

— Может подставной? Вроде тебя? А что? Нанял баротеро, тот и зарабатывает ему форс.

— Знаком или знаешь такого?

— Сам нет.

— А поспрашивать?

Псарь замялся. За «поспрашивать» могли отправить «рыб пасти». Глубоко и насовсем.

— Имя не требуется. Только да или нет.

— Они не любят когда вокруг их ходят и нюхают.

— Боишься? — Маммар добавил вторую монету. Новенький нобль.

— Не боюсь, но побаиваюсь. Потому и жив.

«Ссышь ты, а не побаиваешься,» — остался недоволен Исси встречей.

После содержательного разговора с серебряно-черным, Колин рассчитывал по скорому покинуть дворец. Не успел. В последний момент, остановили, чуть ли не ухватив за полу плаща. И пригласили пред ясные очи гранды.

— Для утреннего чая поздновато, — плелся Колин за слугой, исходя желчью досады.

Но попал унгриец отнюдь не в розовую комнату и вовсе не чаем его собирались травить. И пресловутого торта с кремовыми розами ему не предложили. Неужто учли — не любит.

«По-моему день безнадежно загублен,» — опасался Колин оказаться правым. В такой компании на раз-два.

Присутствовали трое. Латгард, слегка помятый, взъерошенный и недовольный. Гранда, бледней рождественской снежевиночки и недовольная. Фрей Арлем задумчивая, внимательная и недовольная.

Унгриец огляделся ненароком отыскать где-нибудь притаившихся Лисэль, Аннет или остальных из чайного трибунала. Никого не оказалось. Что и странно и обнадеживает, меньше маяться.

— Эсм, я так же обеспокоен пропажей Тамаса аф Дорсета…, — попробовал Колин отыграть первым. Здесь как в контратаке. Главное сбить темп неприятеля.

Полное непонимание. Ни Сатеник, ни фрей не извещены о пропаже новика из дворца. Разве что канцлер. Со своими настроениями Старый Лис сегодня справлялся просто отвратительно. Но виной ли тому запропастившийся виконт Рияр? Очень сомнительно.

«Вот те на! Всем плевать и на этого беднягу,» — неудачная попытка несколько обескуражила Колина. — «Что тогда? Поединок с Гусмаром и личная встреча с нерядовым представителем инфанта?»

В данном случае, не ошибся.

— О чем вы столь долго любезничали с саином Исси? — нелюбезна с унгрийцем гранда. И причина нелюбезности, прослеживалась. Отсутствие подробностей переговоров с поединщиком. А подробности ей нужны. Все подробности. Как говорится, от буквицы первой строки до последней точки.

— Он посчитал мое мнение о Габоре аф Гусмаре предвзятым.

— И вы его переменили? Мнение?

— С чего мне его переменить? Нет, конечно.

— Откроете секрет почему?

— Расхождения в способах предупреждения непоправимых последствий и невосполнимых утрат…

Канцлер восхищаясь унгрийцем, мотнул головой — во, заплел!

— … Самый очевидный, извинения баронессе Аранко…

— А неочевидный?

— Там тоже ничего архи сложного, но и он не принят к рассмотрению.

— Значит, не срядились? — накрыл канцлер приступ сентиментальности. Молодость, молодость…

«Вот и первопричина беспокойства. Договорился я или нет? Ладно канцлер. Ему за это платят. Много. Понимаю гранду. Сугубо личная заинтересованность. А фрей?» — здесь унгриец не продвинулся в рассуждениях не на пядь и предположил самое простое. — «Если только по долгу и зову сердца,» — и был не так уж неправ. Про долг и сердце.

— Договоренность это всеобъемлющее соблюдение интересов участников переговоров, — развел руками Колин.

Облегчение и просветление у гранды. Не пойми что с фрей и стариком.

«Ай-яй-яй! — спохватился унгриец, озорно зыркнув на Старого Лиса. — Упустил маленькую поправку. Для наилучшего взаимопонимания.»

— Саину Исси нечего мне предложить. Во всяком случае, сегодня.

Теперь хорошо. Троекратное «торгаш!» только что не ощущалось тактильно. В качестве оплеух.

— И чего же вы ждете от саина Исси? Завтра или в последующие дни? — насторожено выпытывала гранда у Колина.

Насторожен и канцлер, и как не покажется странным фрей. Колин посетовал на свою невнимательность. Не уследил за Арлем на совете. Не она ли подсмотрела поданный им сигнал? Сам же от подозрений отказался. Доносительство противно Писанию. А Канон Веры для исповедницы — свет в окне.

— Персонально от Маммара аф Исси ничего, — не затягивая, пояснил унгриец. — Но и кроме него достаточно лиц пекущихся о наилучшем способе разрешения осложнений с поединком.

— То есть переговоры всего лишь отложены? — продолжала выяснять Сатеник, прекрасно понимая, к чему новик клонит. Но ей нечего предложить из обозначенного Поллаком. Ни сейчас, ни позже. А вот «унгрийской скотине» похоже показательно плевать, кто выложит ему баронство на блюдечко.

«Не пожалела бы маркграфства!» — колотилось её сердце переполненное отчаянием. От пустого обещания легче не делается. Маркграфства-то нет. Ничего нет.

— А лично вы, за поединок? — фрей не настолько наивна, не видеть заинтересованности унгрийца в предстоящей схватке с Гусмаром, и не настолько несведуща кто стоит за альбиносом. Поллаку сильно повезет, если он, «отправившись за шерстью, сам стрижен не останется.»

— Как всякий мужчина под этими благословенными небесами, — не отказывается Колин решить конфликт оружием.

— Речь не обо всех, а о вас.

— Я не исключение.

Фрей хочется сказать красиво и поучительно, но она запаздывает с поиском подходящей моменту красивости. Унгриец, не удовольствовавшись коротким ответом, дал более развернутый.

— Не нахожу в том предосудительного, настаивать на признании саином Габором неправоты и принесения извинений эсм Аранко, а в случае отказа доказать ошибочность его упорствования. За неразумность должно нести ответственность.

Намерения унгрийца, прозвучав достаточно миролюбиво, оставляли широкое… широчайшее поле для домысливания. Неразумность в чём? Ответственность перед кем? И само собой чем? Разобраться, камешек к камешку в будущее баронство, поскольку Гусмар никаких извинений не принесет. Ни публично, ни с глазу на глаз, ни письменно, ни устно. Ни в мыслях, ни в холерном бреду. Отсюда, покаяние Габора маловероятно и сие обстоятельство унгрийца устраивает. Свое он, так или иначе, взыщет.

— Вы слишком печетесь о баронессе, — выказал подозрение канцлер, начисто лишенный иллюзии бескорыстия человеческой породы. Насколько он успел изучить новика, у того каждый шаг приносил прибыток. В буквальном и переносном смысле. Подобное произойдет и с поединком. Как унгриец преуспеет, не представлялось даже ему, искушенному в жизни. Многолетний опыт придворного не подсказывал вариантов, лютым волкам насытиться, а овцам благополучно уцелеть. А они, варианты, должны быть.

«Аппетит у шельмеца, будь здоров!» — в который раз икнулся Латгарду баронский феод. И что поразительно, никакой обремененностью моралью. Платите и получите требуемое. — «Ценнейший тип, наш Поллак.»

— Мы оба из Унгрии. Для нас это много значит.

Признание любви к ехидне из уст унгрийца выглядело бы гораздо правдоподобней. Или объяви он себя святой Лючией*. Тоже самое.

Издеваешься?

Издеваешься?!

Издеваешься!!!!

Реакция всех троих. Отповедь окончательно зарвавшемуся лицемеру.

— Некоторое время назад землячество вас нисколько не вдохновляло, — взялась говорить гранда. Высокий статус это не преимущество. Тягло, со всеми вытекающими последствиями.

— Некоторое время назад эсм, я счастливо жил в Мюнце…

Недоверчивый взгляд канцлера впился в Колина. Услышим доказательства и подробности пасторального жития?

— …где знаком каждой уличной шавке. Меня привечали во всяком доме, во всякое время. Ночь-полночь, день-полдень. Поили-кормили в шинках под поручительство собственным именем и не напрягали ни с закладом, ни с долгом. А девицы почитали за честь добиваться моего внимания. В Карлайре я лишился всего, что мне близко…

— Особенно внимания девиц, — комментарий достоин фрей, но прозвучал от Сатеник.

— Не особенно. Но, то же, знаете ли, не хватает.

Любимый приемчик камер-юнгфер. Как сообразите, так и понимайте. Нехватка внимания или дефицит девиц?

— Эсм Янамари оказалась в том же положении, что и я. Быть унгрийцами, спасительная возможность не отчаяться в одиночестве. Просто чудо, нам нашли угол под этой крышей. О куске хлеба и не говорю.

— Для бедных провинциалов вы неплохо устроились, — усмехнулся канцлер жалобе новика. А вспомнив отданные Поллаку шестьдесят четыре нобля, готов и аргументировать свои слова.

— Как смогли, — ответил Колин, потому как ответить полагалось. Ну, или не полагалось молчать.

— Но достигнутое вы легко потеряете, сведя поединок не в свою пользу, — Латгард постарался донести до новика аксиому о бренности сущего.

Подобный исход Сатеник не устраивал совершенно. Её не устраивал любой исход, где Габор останется в статусе единственного претендента проводить ночи под одним с ней одеялом, на законных основаниях. Свое будущее она желала связать с тем, чей герб выше, кровь чище, а корона полновесна. Минимум ей нужна ровня! И дальше, как можно дальше от Карлайра.

Унгриец изменил бы себе, не попробовав выжать из встречи больше, чем предлагали. Раз уж угодил на праздник вопросов-ответов, надо пользоваться. Речь не о гранде. Владетельница Серебряного дворца для него открытая книга. Возможно, в ней имеются и другие, не менее захватывающие главы, посвященные более достойным желаниям, но сейчас страницы посвящены кончине белобрысого. С канцлером и того проще. Латгарду мало своих секретов, подавай ему чужие. Так что из триумвирата Колина больше привлекала фрей.

«Как её угораздило? Обычно исповедовать назначают умудренных жизнью седоголовых старцев. Врачевать душевные раны и наставлять, но никак не расковыривать болячки и распинать за них. Похлопотали? За оставшееся серебро Крайда, король наследницу Ноксов в бейлифы засунет? Или тут играют с Холгером, а то и сам Холгер? Приметил партию своему бастарду и того гляди уломает Моффета, легализовать права, прижитому вне брака дитю. Кому-то достанется Сати, кому-то сойдет и Арлем.»

— Положусь на милость небес, — стандартно ответил Колин канцлеру и остальным.

— Отмените поединок, — тут же потребовала фрей от унгрийца, тоном далеким от дружелюбия.

Гранда невольно вздрогнула, словно услышала непристойное предложение обращенное непосредственно к ней. Новик остался невозмутим. Его не наигранное спокойствие добавило Сатеник тревог.

«Вполне ожидаемо,» — не удивился Колин топорной настырности Арлем.

— Вам простительно не знать. При отсутствии взаимной договоренности сторон… А мы не договорились, поединок может отменить только король и только для лица, в чьих услугах неотложно нуждается. Эсм…, — очередной вежливый поклон, предназначенный исключительно гранде и только ей. — Очень огорчительно, что вы не король, а я не тот человек, чья помощь вам жизненно необходима. Но поверьте, я искренне верю, подобные обстоятельства взаимно преодолимы.

Упомянутые ранее всуе Небеса сегодня откровенно потворствовали унгрийцу. У Сатеник полное понимание услышанного. И у канцлера. На его глазах, ни с чего, наметился союз. Еще не распределены риски, не назначены обязанности, но первые шаги… шажочки к сближению обозначены. И кем? Поллаком! Из двоих, стороной в создаваемом союзе менее всего заинтересованной. Поскольку толку с гранды, что с охромевшей пристяжной в упряжке. Тянуть в полную силу не сможет, а помешает непременно. Но желание изъявлено и не отвергнуто!

Когда проживешь долгую насыщенную событиями жизнь, отучишься удивляться многому. Старой дружбе развалившейся от невинной шутки. Краткой вспышки гнева рассыпавшей многолетнее плодотворное партнерство. Родству не отличимому от вражды и вражде завещанной предками на века. Тиранам, величаемых благодетелями, и достойных мужей оплеванных за благодеяния. Договоренностям, нарушенным раньше, чем высохли чернила подписей под ними. Клятвам верности стоимостью в полгроша и верности без всяких клятв неподвластной ни времени, ни невзгодам, ни влиянию. Многое не ворохнет остывшее сердце. Многое, подающееся хоть какому-то вразумительному объяснению. Но не теперь. Происходящее между грандой и новиком объяснению не подавалось, с какого бока не смотри. Обладая отменным воображением, без этого у трона не протянуть, Латгард не смог выжать из себя ничего достойного. Не хватило фантазии. Ни тебе завалящей догадки, ни плохонькой мыслишки на новиковы фокусы. В голове пусто, что у нищего в заплечной торбе.

«Он давно все обдумал,» — кинулся перебирать Старый Лис известные, но удручающе скудные сведения биографии Поллака. — «Поиск убийц Гарая только способ демонстрации отменного владения мечом. Связь с Аранко — умение предусматривать и предугадывать. Спорно принес ли ей полную Homagium ligium* или ограничился consilium*, а то и вовсе ocsulum*. Ненавязчиво обозначил независимость от гранды и остальных. Новиков проигнорировал. Не надобны ни стадом, ни порознь. А баронеска, чтобы не напели, не посмеет и пикнуть ему против. Не из страха. Поллаку она всецело доверяет. И зависима от него. Ссора с Гусмаром тому свидетельство. Девчонка удачно раскрыла рот произнести нужную нелепость, альбинос заерепенился, пʼров благородно вступился и моментально сотни судеб и десятки планов повисли на острие унгрийского клинка. Кажется, это поняли все, кроме жертвы — Габора аф Гусмара. Но организовать ссору пустяки. Надо не навлечь гнева половины гербов королевства, победить, не побеждая и проиграть, не проигрывая. И получить награду, не заслужив ни упрека, ни косого взгляда, ни шепотков в спину. По всей видимости, справится. Не понятно как, но справится. И вряд ли альбинос последний через кого он переступит. Остается уяснить, для чего ему Сати? Во что хочет втянуть нашу засидевшуюся невесту?» — сколько всего и сразу, и настолько непонятно, что Латгарду сделалось неуютно. Нервный озноб захолодил между лопатками. — «Чем история закончится?» — возвращался и возвращался канцлер к совершенно не первостепенному вопросу. Следовало бы спросить: «Для чего все началось?»

— Гусмары влиятельный род, — предостерегает Лис заговорщиков.

Самоустраниться не получится. На ученицу изрядно потрачено нервов и времени, ожидать отдачи или хотя бы благодарности, не её так короля. Унгриец любопытен сам по себе. Давненько не попадались люди вызывающие и восхищение и опаску. Каких высот достигнет молодой побег, набрав силу?

«Каких плодов вкусим?» — устремлен канцлер угадать.

— Величие деяний складывается не из похвалы друзей, а эпитафий недругам. И чем серьезнее противник, тем лучше. Чем врагов больше, тем выше гур из их голов, — глух к предупреждению новик.

Абсолютная неуместная чепуха. Для чего унгрийцу впадать в показной пафос? Поиздеваться? Запудрить мозги? Латгард убежден, Поллак слишком взвешен и расчетлив в своих поступках, заниматься подобной ерундой.

Колин и не занимался. Прикрывал гранду. Такого беспомощного и неуверенного союзника следует всячески оберегать. При желании. При очень большом желании, Сатеник убедят в существовании другого пути достижения заветной цели. Она поддастся. Не сразу. Но упустив возможность, вторую, наверстать упущенное, можно не получить вовсе.

«Не знаю как, но он вывернеться,» — вынужден позорно капитулировать канцлер, перед хитростью дарования из Мюнца. — «Обратиться к Моффету, убрать сопляка из дворца? Король потребует подробностей и основательных объяснений. И чем мотивировать просьбу? Откровениями ужасающих последствий хитрого сговора королевской дочери и пасынка далекой Унгрии? Не сработает. Король сам ищет предлога законно отделаться от Гусмара-младшего, а заодно от его папаши.»

Но не бесполезность обращения и не спорность доказательств остановили Латгарда искать королевской аудиенции. Верное представление расстановки сил на Золотом Подворье и наметившиеся подвижки у трона. Король еще не весь Эгль, и даже не весь Карлайр. И над этим следовало поразмыслить, ничего не упустив.

— Вы так стремитесь пролить кровь? — вмешательство фрей вещь обязательная, как способность дышать. За вдохом неизбежен выдох, за выдохом — новый вдох.

— Смотря чью, — таков ответ и над ним незачем долго ломать голову. Чью, это за сколько. Именно так. За сколько?

Сатеник прибывала в великой аритмии ума и сердца. Не смотря на имеющиеся, кажущиеся и приписываемые ей недостатки, дурой она не была, и ясно осознавала, всякое достойное деяние, а убрать Габора из её жизни деяние достойнейшее, требует и достойного вознаграждения. Но у нее нет и взять неоткуда, ни баронства, ни земли, ни сопоставимых с ними сумм. И чем прикажите оплатить выставленный унгрийцем счет?

От ущербной отстраненности участвовать и влиять, пусть в малой доле, на события затрагивающие собственную жизнь, обостряются далеко не добродетели. Ненависть к ближним и брату, ощущалась обширным крапивным ожогом. Ни на минуту не забыться. А к отцу? О! Его Сатеник ненавидела стократ. Тот, кто мог дать все, старался отнять последнее.

— Саин Поллак, ваша целенаправленность на собственное благополучие удостоилась бы всяческой похвалы, не будь она неподобающе низменна. Я не нахожу слов выразить сколь возмутительны ваши помыслы и еще больше поступки им сопутствующие, — канонически правильно говорила фрей. Говорить по-другому не научена. А стоило бы освоить и давненько. — Возможно ли совершая их, после спокойно есть, пить и спать?

— Не могу пожаловаться на плохой сон и отсутствие аппетита. Подозреваю оттого что вершу богоугодные дела, — парировал Колин, поглядывая на Сатеник.

«Тебе не надоело? Не можешь её выставить, хотя бы пальчиком погрози!»

Как в большинстве случаев с фрей, гранда беспомощна.

«Сколько же нитей у этой марионетки?» — поразился унгриец. Мысль настораживающая, но все ли худое настолько худо, не обратить себе на пользу? Приученный плясать под чужую свирель, не заметит, спляшет под твою простенькую мелодию.

— И что позволяет вам так думать? — не желала уступать фрей. Сегодня она чувствовала себя уверенней. Те кто не против, уже — за. Латгард, Сати… Достаточно проявить твердость характера.

Тщетность благих (благих ли?) посылов прямо пропорциональна глубине омута человеческой души. Рипьер Ордена Крестильного Огня употребил бы вместо слова «омут» менее звучное «выгребная яма», но его здесь не наблюдалось. И достойно сожаления, не рипьеру выпало наставлять фрей в тонкостях людской душевной организации. По-отечески предостерег бы не замараться, а полезность определил неутешительно ничтожной. Поднятая муть, осядет не скоро, и люди вряд ли станут лучше. Вот хуже, то да! При хорошем расположении — две-три кружки глеры легко поспособствуют тому, подал бы добрый совет, опираясь на личный опыт. Кардинально поменять взгляды человека подвигнет пыточная камера, опытный костолом и его разнообразный инструментарий. В остальном, достаточно серебра и уговоров.

— Никто не знает воинств Господа, — готов ответ унгрийца. Звучит легко и насмешливо, не достигнуть потаенной цели.

Мастерство топтаться по чужим мозолям, всегда вызывало у канцлера теплейшие чувства. Эдакий феерический мондраж. А Поллак проделывал аккуратные пике, точнейшие флэт стэпы и выверенные гранд жете* по болевым точкам с ловкостью назойливой мухи. И не отгонишь, и не убережешься.

— Не обольщайтесь. Мало кому дозволено исполнить божью волю, а вам уж точно отказано в том, — выговорила фрей в назидание. Осознавала превосходство над новиком. Ей-то как раз дозволено.

— Горько слышать, — вовсе не горько Колину.

— Слово Господне лучшее утешение. Обратитесь к Святому Писанию, — готова торжествовать Арлем. Полуоборот прекрасной головки, задранный подбородок — вот бы чей профиль поместить на стену!

— А какое отношение имеет Всевышний к какому-то Писанию?

Не только в живописи, но и в жизни статичность обуславливает накопление импульса стремительным переменам. Разница в небольшом: предполагать таковые или стать их очевидцем, а лучше непосредственным исполнителем.

— Что значит к какому-то? Что значит к какому-то? — захлебнулась возмущением фрей, сделавшись личиком белее кружев нарядного сюркотта.

— Покажите мне хоть страничку из-под ЕГО пера, — предложил Колин.

Его академическая уверенность в неисполнимости просьбы подстегнула исповедницу. По обыкновению «любительница раздергивать ткань на нитки», попытались прижучить унгрийца заученной цитаткой.

— Велика вина в невежестве вставших на стезю греха, но не перетянет она вины не свернувших с неё в час своего прозрения.

— Прозревают слепые, эсм.

— А вы кто? Слепец и есть!

— Разве?

— Отчего же тогда не видите пути спасения?

— Откуда и куда?

— Откуда и все мы! Человек начинает свой путь в храме приняв крещение в купели, позже приходит с печалями и радостями, и завершает жизненный круг, догорев перед Святым Ликом поминальной свечой.

«У нее патологическое пристрастие воевать с ветряными мельницами. Подозреваю я ей замещаю такой ветряк,» — уморила Колина ругачка с фрей. Тринитарий упрекнул бы его «не метать бисер». Не метал бы без необходимости. — «Эти сидят… воды в рот набрали. Косятся, но молчат, будто кто наложил табу прекословить!»

Память выстрелила подсказкой…

— …Зачем же король присоветовал её во фрей?

— Дело не в том к кому приставить, а КОГО.

— Хочет подольше пользоваться серебром родни Арлем?

— Чего Моффет хочет, лучше не спрашивать и у него самого…

«…И что с того? Если это секрет, то плохо скрываемый. Если не секрет, почему о нем упорно молчат?» — Колин пристально посмотрел на смурного Латгарда. Ходячая лавка ответов, где не купить ни единого. Сколько не предложили, откажут.

«Что за блажь у девчонки чуть чего заедается с парнем?» — обдумывал канцлер очередной не спор, но грызню не к месту и не ко времени, устроенную Арлем. — «Он тоже хорош, нашел с кем связываться.»

Навсегда останется неразрешимой загадкой способность человеческого мозга генерировать необходимые вопросы, выбраться из замкнутого круга поиска ответов. И в большинстве своем, а так оно и есть, не дать сам ответ, но ткнуть мордой в нужном направление!

«Вот именно с кем!» — Латгард удержался не забегать по комнате. Нашинковать Гусмара, взяв в компанию гранду, ребяческая выходка, по сравнению с охотой на фрей. Арлем аф Нокс это уже глубокий личный интерес и опека короля.

Попробуй кто остудить Старого Лиса, козырнув избитостью: «Истина как всегда, где-то посередине и остается только середину вымерить», тот ответил бы избитостью не меньшей: «Очень часто, чаще чем следует, истина лежит совсем — и не додумаешься — в другой плоскости».

Желание бегать, сметая преграды и роняя препятствия, вдохновляясь близостью отгадки, быстро улеглось. Теперь ему было с чем идти к королю. Моффет болезненно воспринимал неурядицы и неустроенности дочери единственного друга, которого сам же извел. Внешне все благопристойно, но закулисье… Осталось ли на свете хоть пылинка святого?

— Эсм, ОН не слышит, тех, кто в храме, — убеждал Колин неуемную (или не умную) спорщицу. — Впрочем, тех, кто под открытым небом, тоже не особо жалует вниманием.

— Вы говорите вздор! — раскраснелась Арлем.

«Блажен, кто верует, — сочувствовал унгриец упертости исповедницы. — Или просто блажен, а вера не причем.»

— Привести доказательства?

— А они у вас имеются?

— Рискнете принять, эсм?

— Не побоюсь. Его длань надо мной! — воспрянула духом Арлем. Нужно очень постараться понять и принять, уповая на кого-то, не приближаешь победу над невзгодами и испытаниями. Нет сил кроме собственных, одолеть их.

— Тогда, чья надо мной? — не унимался Колин, разочаровываясь выяснить что-либо полезного об исповеднице, которую терпеливо сносит Серебряный Двор. Даже несносная камер-юнгфер.

Гранда скостила унгрийцу препирательства с фрей за будущий поединок с Гусмаром. Соблюсти собственные интересы, Сатеник готова — теперь готова! на многое закрыть глаза. Унгрийца забавляет зубатиться с Арлем? Сколько угодно! Хоть целый день, с утра до ночи. Ходят сплетни о нем и Аранко? Так и про Старого Лиса шепчутся нелицеприятно. И о камер-юнгфер. И о камер-медхин. И о ней самой. Только мертвые окружены почтенным молчание, и то, потому что мертвы. Рассыпать пристойности нудность еще какая. С живыми иначе, всегда найдется что порассказать. Почему новику быть исключением? Он и не будет. Не одно так другое. Акли того гляди пришлет за ним коронера. Эту склизкую крысу Мэтлза. Круглоглазую, серую, скомканную, пахнущую сырым подвалом и плесенью. Впрочем, плевать и на бейлифа и его дворняг. Пусть лучше вынюхивают на рынках и разбираются с подвозом зерна. Не сегодня-завтра повторится Хлебный Бунт. Народ припомнит ему выпечку из муки пополам с белой глиной, от которой распухали лица и отнимались ноги. И сотни трупов, смердящих на улицах и гниющих в собственных домах. За бунт король спросит, не спустит. Трону беспорядки не к чему, весной воевать. В тылу должно быть сыто и спокойно, как в самом застоявшемся болоте. Но не слухи и сплетни вызывают беспокойство. Незавершенные переговоры с Исси. Их скоро продолжат. Унгрийца будут пугать и покупать. При неуступчивости всунут захудалый феод где-нибудь в Оше. Но думается, сойдутся на шатилии недалеко от Карлайра. Или сговорят на должность столичного мытаря. Когда ничего нет, порадуется и такому. Постараются, сойдутся назначением в королевские конюшенный, а то и зачислением в валеты на Золотое Подворье. Самый мизер пристроят виласом в Крак. Серебряно-черный очень подойдет к резаной морде нищеброда.

Стремительная девальвация, проделанная Сатеник, вовсе не умоление новика, но понимание, в её распоряжении нет и такой малости. И сколько бы она не предложила, противоположная сторона легко перебьет, назначив больше. Порадовалась бы она, узнай верное, заявленное баронство секвестрованию не подлежит. Или же окончательно расстроилась — новик становился для нее, абсолютно недосягаем. Чего точно бы не произошло, честного признания, Поллак не из тех, кто просит больше, потом утереться меньшим. Баронство с землей и не на штивер уступок. Никому.

Где-то внутри испуганной птицей начинает колотится предчувствие надвигающейся беды. То, что казалось далеким-далеким, почти нереальным, исподволь обретало четкие контуры. В День Всех Святых она предстанет перед алтарем в красном венчальном платье, об руку с братом. Он не упустит радости передать её Габору аф Гусмару, как барышник передает породистую лошадь щедрому покупателю.

«Сколько? Сколько эта сволочь обещала им?» — кололо в висках.

Им это отцу и брату. Сволочь — Гусмар-старший.

Красный не обычный цвет. Символический. Цвет мученической смерти. Она примет свое мученичество и остатки дней навсегда окрасятся в закатный пурпур, поглотивший остальные краски. И чтобы не произошло в последствии, какие изменения не грянули останется таковым до конца её жизни. По лестнице Судеб нетрудно спускаться, подыматься тяжко. После брака с Гусмаром для нее возможен только спуск.

— Поединок саинов Поллака и Гусмара, безусловно, животрепещущая тема, но к ней вернемся позже, — взвешенно выговорила Сатеник, пресекая всякие препирательства унгрийца и исповедницы. Молчать и копаться в собственном незавидном будущем, тяжелее, чем говорить. Говорить значительно легче. Все равно что.

— Теряюсь в догадках, эсм, о приглашении сюда явиться.

«Хорошо, ничего не надо выдумывать», — испытывает некоторое облегчение Сатеник. Тревоги подобно прибрежной волне отступили набежать с удвоенной силой.

— Ты ослушался моего приказа…

Придворный из унгрийца так себе. Ему и не больно надо. Но он отметил переход с вы на ты и раздобрился похвалить гранду. Сближение это, прежде всего, маленькие уступки и готовность договариваться. И не разово, а на постоянной основе. Проговаривать друг другу насущные и животрепещущие проблемы. Почти доверие.

— … и опять притащил во дворец…, — не продолжать, Сатеник властной ручкой вывела в воздухе круг. — Что тебе доставляет большее удовлетворение? Роль мясника или мое неудовольствие?

— Эсм, ни то и ни другое. Правосудие.

— Уже слышала. Хочется чего-то более свежего. Какую-нибудь историю с участием гранды. Позанимательней. Со счастливым концом.

С каким неподдельным сопереживанием она внимала бы незатейливую сказку о некой королевской дщери, чудеснейшим образом отделавшуюся от низкородного выскочки. Для владетельницы Серебряного дворца сбежать от не сказочной действительности — не проходящая потребность последнего года. Сбежать и спрятаться.

— Вы обыкновенный палач, — открыто обвинила унгрийца Арлем. — Заклавший спасение ради потехи!

Вызволит ли новик свою душу из когтей порока, не столь волновало гранду, предавать тому значение. Она сама в беде и вполне готова пожертвовать той малопонятной и тактильно не воспринимаемой составляющей своего эго, благополучно выпутаться. Так бы и поступила, не оставайся искрой последней надежды поединок Поллака с Гусмаром. О заблуждении, что унгриец дешево обойдется, не вспоминала. Ошибки надо уметь забывать. Извлекать опыт и забывать. Иначе утянут на дно, что мельничный жернов утопленника.

Ошибки ошибками, но логичней и понятней стремись новик получить виру за Габора с Крака и солеров. Однако, если она ничего не путает, а она не путает, унгриец выразил готовность принять сторону Серебряного Двора, что заставляет предположить, у нее имеется нечто необходимое Поллаку более баронского феода. И всего лишь нужно постараться безошибочно определить это необходимое. С чего начать? Открыто спросить самой? Казалось бы верный способ. Верный, но не допустимый. Спросить, сразу пожертвовать инициативой. Позволить диктовать условия. Не искать пути заслужить, но требовать отдать. Сатеник и представить не могла вытерпеть очередную наглость унгрийца. Но и не зарекалась. Потребуется — вытерпит. Но только когда потребуется. Когда ничего другого не останется. А пока — нет! Препоручить узнать… Да, той же Лисэль. Она не откажется побеседовать с Поллаком. Не побрезгует и в «мясные ворота» впустить[62]. И что потом? Простоватая потешка «известно троим — известно всем», не так безобидна. Всего-навсего привлечешь ненужное внимание двора и спровоцируешь активность Исси. Попробовать угадать? К сожалению не те обстоятельства передоверяться счастливой случайности. А не угадаешь?

Наилучший выход подобрать эгалитарные варианты условию Поллака. Чем хорошо? Во-первых, это несколько расширило бы рамки её хиленьких возможностей, во-вторых позволяло унгрийцу выбирать, если, конечно, у него в голове не засело что-то конкретное. Засело, не засело, но баронству должен существовать прямой или близкий эквивалент. Эквивалент существует всему на свете. По-другому не бывает. Одна часть золота сопоставима с девятью частями серебра. Штивер двенадцати грошам. Её высылка в Анхальт, ничто иное, как эквивалент прочного союза с тамошними баронами. А брак с Гусмаром, эквивалент замирения короля с солерами и их финансовой поддержке в войне с тоджами. Что принять за приемлемую замену для Поллака?

«Уже то, что не краснею и не верчусь и не поглядываю на Лиса за подсказкой невообразимо много,» — и смешно и обидно Сатеник. Она действительно честно старалась не выдать своих размышлений и самостоятельно выпутаться из непростого положения. Сделайся время тягучим, или появись в комнате в этот момент еще одно действующее лицо, или же выхлестни ветер окошко, словом, произойди некие перемены на минуту отвлечься и от поисков эквивалента баронству и от острого желания расстроить собственный брак, возможно, тогда она бы вспомнила некое утверждение: «Важно не сколько предложат, а сколько за предложенное взыщут.» Но никто не появился, мерная свеча плавилась, и ветер вяло качал припорошенные снегом ветки и потому все шло как шло, и гранда подряд перебирала приходившее в голову. Сумбурное, нервное и неумное.

Обещать сомнительные преференции с штатгальтерства? Но штатгальтерство под большим-большим сомнением. Приблизить в свите? Усадить по правую руку? После оммажа Аранко в чем смысл? Помочь родне баронессы? Или кому-то в Унгрии? Помниться у отца Поллака серьезный конфликт с их игрушечным корольком. Но до новых владений и у короля руки плохо доходят, об остальных и говорить не приходиться. Унгрия — край за краем света. У столицы нет там острых интересов. Оказать протекцию новику пролезть на Золотое Подворье? Другие похлопочут, не заставят дожидаться. Отправить на родину с полномочиями королевского рецевьера*? Вписать в первую сотню королевской батальи? Отец не даст согласия. Он никогда не прислушивался к просьбам жены, дочерей, сестер, любовниц, любовниц фаворитов, родни или служанок. Никогда. Отнеся их (женщин кого еще!) к разряду дорогих неодушевленных безделиц. Подарить, уступить, жаловать, это он может, но не выслушать. Деньги? Где их вообще взять? И где взять в таком количестве? Между чем и чем поставить знак равенства? Что кинуть выродку, не поддаться уговорам, не обнажать меч? Что-то же должно быть? То, к чему не дотянуться именно без её прямой помощи? То, что зримо, но не доступно. Значимо, но незаметно. Явственно, но запретно.

— …Не знаю, что остановит вас и остановит ли…, — песочила фрей Поллака, а унгриец созерцал девушку, подобно утомленному художнику, наслаждающемуся не достоинствами объекта созерцания, но изъянами. В изъянах видней жизнь. Естественней.

Иногда… очень редко… редкость из редкостей, не молчанье — золото, а дурацкий лепет, корявая фразочка, коротенькое словечко, его осколок — слог, а то и вовсе звук. Мышь удивит породив гору, но способности сказанного слова не превзойти никому.

«Я знаю! — едва не вырвалось у Сатеник.» — «Ну, конечно! Все же перед глазами! На виду! Мерило мерил! Ноуз-закар против пэстан![63]»

Мысль гранды, обретя крамольный окрас, метнулась к баронессе Аранко и только потом окончательно оформилась. Чем они, крамольные мысли, привлекательны, всегда сулят непременный успех. Все прочие только рассматривают некоторую необязательную возможность. Фрей! Вот достойная подачка унгрийцу!

Наставник старательно вдалбливал ей фокусироваться на последствиях своих действий. Но сейчас она замкнулась на себе. А значит, в прах всех наставников и все последствия. Легко быть мудрым к другим, попробуй сам этой мудрость давиться! Холгер? А что Холгер? У отца найдется, кого предложить.

Частые поражения научат любить самую маленькую победу. Любую. Над недругом, над болезнью, над дурным настроением, над расстроенными чувствами, над стечением обстоятельств. Надо всем. Вы будете ждать её как манны небесной и, когда она придет, будете радоваться и гордиться собой, забыв обо всем на свете. А забывать не стоит. Ничто не стоит забывать. И забываться тоже.

«Пусть забирает! Пусть забирает! Пусть забирает!» — упруго бился кровоток в шейных венах и шумело в ушах. Назначенная плата за избавление, нисколько не претила и казалась ничуть не хуже прочих, способных откупить от ужаснейшей из бед. Только вот прочие никуда не годятся.

Жест Сатеник — призыв фрей замолчать. Сейчас же. Поллак мог оскорбиться. Дверью не хлопнет, дерзостей не наговорит, на поединок не вызовет, но переговоры с Исси отложены, а не завершены.

У Арлем от неожиданности растерянные круглые глаза — её прервали? У канцлера они круглы еще больше. Что произошло и происходит?

— Пожалуй, да, палач, — ошарашил согласием Колин. Фрей готова к его отрицаниям и оправданиям. А к откровению? По-рыбьи часто шамкать ртом?

— Как тебя понимать? — извострился Латгард, убежденный, человека надо слушать, даже когда тот врет, или несет полнейший вздор. Отделять зерно от плевел забота сеятеля, а не ветра. Оценил канцлер и выдержку воспитанницы на вызывающее признание. — «Умнеет на глазах.»

— Не гнушаться неблагодарной работы.

— Убивать, у вас неблагодарная работа? Какая тогда по-вашему благодарная? — не отстает от унгрийца Арлем, но уже без особой надежды дождаться ответа и с оглядкой на реакцию Сатеник.

«Самородок сеять смуту и смущать умы,» — попенял Колин неугомонной фрей. — «У доченьки Моффета и без того проблемы с принятием решений, а послушает такую, и вовсе замерзнет дождинкой на морозном стекле.»

— Повторю свою просьбу, оставить неподобающее занятие для благородного человека. Возможно в ТВОЕЙ Унгрии такие поступки в порядке вещей, но здесь НЕ Унгрия, — спокойно, без всяких эмоций к палачу, вещала Сатеник, радуя Старого Лиса. Мгновения гордости за ученицу он перечел бы на пальцах одной руки. Но за сегодня их набралось целых два!

— Безусловно, вы правы, — полон показного смирения Колин.

Покладистость ничего ему не стоила, поскольку ничего из сказанного не примет во внимание. Очевидно, гранда считала так же. Не удивлялась и не возмущалась.

«Что еще мне припомнят и забудут?» — доискивался Колин понимания готовности владетельницы Серебряного Двора к сотрудничеству.

— Рисунок в твоей комнате, — все так же показательно сдержана Сатеник. — Не желаешь объясниться?

«Желаю!» — согласен Колин перейти к важной для него теме. Момент не совсем подходящий, но подходящего замучаешься ждать.

— Ничего не смог с собой поделать. Ваш образ вдохновил меня поработать рисовальным углем, — плел он словесное кружево. Объяснения требовали незначительной подготовки.

— А почему не камер-юнгфер или кого-то еще?

— Это трудно объяснить, эсм.

Толкование художеству он и сам нашел только недавно.

— К своему стыду, вряд ли у меня способности увеселять игрой на тамбурине. Не обучена, — впервые голос Сатеник сделался насмешлив. — И я не ношу туник.

«Это уже третье! Третье!» — продолжал канцлер удивляться гранде.

Всегда приятно наблюдать, столь внезапные успехи ученицы. Твои труды, твои старания, твои умения, твои бессонные ночи, не пропали даром, не обернулись пустым сотрясением воздуха. Далеко не всем посчастливится возвести полмира на эшафот и самому разместиться рядом на плахе; отгрохать город мечты на костях половины подданных, а вторую половину уморить голодом; измыслить изощреннейшие законы, принудить их соблюдать, и первому нарушить их; ратовать за просвещение и покровительствовать свободным искусствам, но неустанно выжигать инакомыслие и преследовать отступление от любых канонов; не проиграть ни единого сражения и не заслужить ни единого доброго слова. Остаться в доброй памяти потомков и войти в бессмертие существуют и менее трагические способы. Передать знания и опыт воспитанникам, в данном случае воспитаннице. И дожить до момента, когда она разумно распорядится полученным бесценным багажом. У него похоже получилось.

Полному триумфу помешал слуга. Прочитав переданную записку, канцлер поспешил откланяться, сославшись на возникшие обстоятельства. Он бы остался. Ему следовало остаться. Проследить за всеми. Особенно Сатеник и Поллаком. Но нет никакой возможности не то, что присутствовать при дальнейшем разговоре, но и отсрочить свой уход.

— У вас поверхностный взгляд на искусство, эсм, — тянул Колин, пока фрей отойдет к окну.

«Надеюсь, она свято верит, подслушивать не хорошо.»

— Не сочтите за невежливость…, — гранда едва-едва его слышала. — На рисунке у вас в руках не тамбурин. Безделица. Корона.

Должный эффект.

— Как тебя понимать? — Сатеник, как и унгриец, следила за фрей, не помешает ли? Сейчас гранда походила на взбалмошную девчонку, которую долго и старательно убеждали в невозможности получить зимой полевые цветы, и вот пожалуйста, принесли!

— Возможно, собираетесь корону примерить. Возможно, сняли, посчитав тяжелой. Не исключено, швырнете ею, не приняв МОЕГО дара. Вариант выбирать вам.

Время истекло. За окном красиво сыпал снег. Фрей оглянулась. С опозданием.

— Ступай, — поспешила гранда отпустить унгрийца. — Сегодня наговорено более, чем оно того стоило.

— Эсм, если позволите… маленькая личная просьба…

«Все что угодно!» — не многим удавалось добиться от дочери Моффета столь многообещающего взгляда. Он добился.

— …допустить мастеров подготовить место поединка, — Колин опасался, фрей опять встрянет в разговор и помешает.

— Ты собрался драться во дворце? — вопрос от Сатеник. Вопрос ради вопроса. Заяви он, дерется с Гусмаром в её спальне, разрешит. Хоть на обеденном столе! Прикончи его! Причем, исход, когда противники убивают друг друга и она избавляется и от жениха и от унгрийца, её ни коим образом не устраивал. Теперь не устраивал! Унгриец нужен ей живым и только живым.

«Она так и не научится есть сама. Все с чужих рук,» — констатировал Колин. Ему подходило. И допускал, не ему одному.

— Эсм, если вы против…

— Я распоряжусь, — выразила Сатеник скорое и безусловное согласие.

Более не рискуя напороться на очередного любителя поговорить, Колин, проявив мастерство предусмотрительности, удрал через заднюю дверь кухни. Мэлль, девушка с обожженным лицом, выпустила его, получив в оплату благодарный поцелуй. Настоящий. В губы. От которого сладко частит сердце и кружиться голова шальными мечтами.

В Замостье унгриец заглянул к плотникам, обговорить условия и сроки заказа. Оплатил сразу. Сверху добавил мастеру штивер и пообещал по пяти грошей сверху его подручным, за должное выполнение.

— Саин, не волнуйтесь. Сделаем в лучшем виде, — заверил расчувствовавшийся щедростью глава артели.

Затем последовала встреча с Юаш. Девочка сдалась окончательно. Понурый вид, блеклый взгляд отличное тому подтверждение.

— День, два и отдохнешь, — пообещал Колин. — Могу дать совет. Ничто не снимает напряжение лучше хорошей потасовки или отвязной случки с несколькими партнерами.

— Драка?

— Если это твой выбор, — рассмеялся Колин свекольным щечкам смутившейся девушки.

Последний визит имел особое значение. Убедить покровителей Гусмара-младшего в серьезности своих намерений. Сами не догадаются, а добровольно расставаться с иллюзиями не согласны.

За полчаса Колин добрался до школы фехтмейстера Жюдо.

— Не принимаем! — попробовал остановить его рослый фриулец с мордой исполосованной сатитэ*.

Крепким ударом, выстегнув слуге передние зубы, Колин снес преграду. Бедняга повалился замертво.

— Меня примут.

Второго набегавшего стража, жестко уложил исполнив мельницу. Несколько пижонски, но очень результативно.

Короткая дистанция от дверей до крытой площадки. В периметре посадок роз, мэтр наставлял флорезато — укол в грудь, двум своим ученикам. Мастерство перенимали: Арни аф Обюр — изящный, тонкой и злой и Бэзил аф Кнопп, чулочник, тяжеловесный, но не безнадежно.

— Мэтр, я к вам, — объявил свое прибытие Колин.

— Начните хотя бы с приветствия, — спокоен Жюдо, как истинный наставник.

— Саины, — едва-едва наклон головы, — позвольте усомниться оправданности ваших вложений и потраченного времени в этой школе.

Обюр сделался еще тоньше и злее. Кнопп соображал дольше, но сообразил. Длинное лицо, под стать лошадиной морде, вытянулась до груди.

— Вы верно больны? — несколько опешил Жюдо от беспардонности новика.

— Я здоров и отдаю полный отчет сказанному.

Вряд ли уважаемый мэтр заслуживал обвинений в несостоятельности чему-то научить, но что поделать, обстоятельства. Они порой выше всякой логики, морали и прочего напридуманного человеком. Хотя бы и закона.

— То, чему учите, мэтр, преподадут в любом шинке за выпивку.

Жюдо не потерял хладнокровия. И как истинный маэстро клинка, осознававший себе и своим умениям цену, предоставил грубияну возможность уйти.

— Немедленно покиньте мой дом. Обещаю забыть ваши детские глупости.

— И не подумаю. А ваш склероз меня совершенно не волнует.

— Саин Жюдо, разрешите мне, — полез вперед Обюр.

— К вам у меня нет претензий, — предупредил Колин. — Только к мэтру.

— За то у меня есть основания считать ваше поведение не подобающим!

Обюр красиво извлек из ножен дагу, обозначить намерения, отстаивать честь школы. В отличие от меча, в бою коротким оружием, он более успешен. Его натаскивал не только мэтр, но и один из знакомых баротеро.

— Вы готовы, саин? — благородно поинтересовался ученик фехтмейстера.

— Что же, посмотрим-посмотрим, — Колин подобрал с земли фалькс. Садовый нож цвел замысловатыми завитками короткого лезвия. Обрезать веточки и ровнять кроны розовых кустов. — Можете личико прикрыть, — разрешил он надеть защитную маску, чем вывел Обюра из душевного равновесия.

Ученик перестарался переплюнуть самого себя. Отличнейший по направленности и стремительнейший по исполнению выпад… и он глубоко провалился вперед. Колин манерно располосовал незадачливому противнику руку от предплечья до кисти. Выбил дагу в песок и произвел удушающий захват.

— Отличная штука! — и так и так крутил оружие унгриец, любуясь садовым инструментом. — Интересно, можно ли им вынуть глаз? Чего молчишь, Обюр? Тебя спрашиваю?

Лезвие блеснуло в пугающей близости от глазницы.

— Вы… не посмеете…, — надсадно простонал проигравший.

— Отчего не посмею? Ты же не думаешь взять и просто сдаться? А честь школы? А уроки? А предки, взирающие с высоты небес? А отцовская гордость? А приятели? Что им расскажешь?

— Я сдаюсь! Вы победили.

— Ну, уж нет! — целил Колин лишить ока неудачника. — Скажите что-нибудь обидное или плюньте. Раз вам жалко глаза, с удовольствием уполовиню ваш дурной язычок.

— Сдаюсь! — брыкался несостоявшийся моралист.

Унгриец отпустил раненого. Нанесенная рана серьезна. Жюдо поспешил оказать неудачнику помощь. По-хорошему следовало срочно шить.

— Вы учили неумеху, — прогуливался Колин по площадке, в ожидании готовности к схватке чулочника. — Советую взять пику. Иногда дистанция решает многое. Если не все! — и произвел издевательский выпад. Не дотянусь, мол!

Кноппа волновали две вещи и честь школы среди них не значилась. Чулочник ожидал когда преставится родитель, получать увеличенную ренту и когда сдохнет старший брат, наследовать титул и землю. Старшие в фамилии неудачно поучаствовали в последней войне, пострадали от тяжких ранений, но никак не могли осчастливить младшего уходом в лучший мир, оставив худший в наследство.

Вызов Кнопп принял. А как по-другому? Свидетели могли показать о его недостойном поведении. Кусака Хьюб не переваривал трусов.

— Вы слишком много лаете, — отвесил Кнопп нижнюю губу, обозначить высшую степень пренебрежения. — Наказать пса достаточно палки.

И чулочник взялся за вару. Столичные щеголи, из первых, повсюду таскали с собой трости. И ими же пытались фехтовать. Высшим шиком считалось отвечать ею на опасность. Конечно, дерево шедшее на изготовление вару не было обычным. Обычное сталь перерубит. Галийский кедр вымоченный в соли, приобретал твердость и вес железа, хотя выглядел легкомысленно и безобидно.

— Вот увидите, он повторит глупость первого, — предупредил Колин и швырнул фалькс.

Кнопп закрылся. Унгриец оказался для него слишком быстр. Уже в следующее мгновение, он перехватил запоздавший удар чулочника и выкрутил ему руку. Громко хрустнул вывернутый сустав, пронзительно визгнул Кнопп.

— Опля! — опрокинул Колин на песок незадачливого оппонента. Подняться не позволил, уперев конец трости в подбородок. — И вы утверждаете, я не прав! Первый серьезный бой и им конец!

Жюдо подобным ходом событий не удивился или приложил тому усилия, не удивиться. Вполне возможно, он и сам был не высокого мнения о своих подопечных. Но как часто бывает, серебро перевешивает голос разума, заставляет браться за дела безнадежные и провальные.

— Мэтр, если у вас закончились ученики, — Колин жестом предложил поединок.

Что оставалось? Справедливости ради, Жюдо приобрел свое умение в многих схватках, а не наработал повторением приемов из многочисленных наставлений и не прибегал к советам тех, кто по непонятным причинам выжил в хороших драках. Он до всего дошел собственной шкурой. Двадцать лет оттаскал бастард в статусе наемника. Смерть тысячу раз выцеливала его из общего строя атаки, во время осад крепостей, в отступлении, в бегстве — случалось и такое, и всякий раз промахивалась. Он заставлял её промахиваться. Он был одним из немногих счастливчиков, кто выжили на арене Итриума в Сузах. Полгода не позволял маститым бойцам проткнуть свою драгоценную плоть. Полгода, пока собирали выкуп. Несчастные двести штиверов. Во столько оценили его свободу и в пять тысяч, задержаться на три месяца, выходить в песочный круг, под восторженный рев толпы.

— Согдэл*! Согдэл! — приветствовали его поклонники и поклонницы.

Сейчас Жюдо хотел короткой схватки. Потому взял любимый им бастард. Привычно руке.

— Мне и это сойдет! — оставил Колин вару.

— Потом не говори что тебе не дали возможности выбора, — напомнил мэтр. Убивать противника он не собирался. Живой пример его мастерства лучше, чем дохлый юнец.

— А, ерунда, — расхаживал унгриец гоголем.

На браваду противника мэтр не повелся. В схватках с Обюром и Кноппом он ничего не упустил. Проклятый бездельник! Вот кого он охотно взял бы учить! И сам бы подучился у ублюдка.

Легкий рондель разогреть кисть и запястье.

— Собираетесь попробовать на мне удар Жарнака? — весел, но не беспечен Колин. По большому счету он устраивал представление для побитого противника. Вот чьи языки разнесут по столице подробности события сегодняшнего дня. И его слова тоже. — Или плумаду Прокруста? Не владеете? Удивительно! Вы же мэтр! Ну, тогда хоть легендарный круг Тибо, — нагло выпятил грудь унгриец.

— В Коринфе, болтливым отрезают языки.

— А вы смахнете мне дурную голову? — беззаботен Колин. — Значит все-таки плумада?

Сталь отсекла болтовню и шалости, оставив только желание лить кровь. Чистое незапятнанное и понятное всякому чувство, кто хоть однажды ставил свою судьбу на острие клинка.

Колин спокойно перенес яростный напор Жюдо. Отвечал. Удар на удар, контратака на контратаку. С налетом пренебрежительности, впрочем не позволяя противнику ею воспользоваться. Жюдо настойчиво искал слабое место в защите и в атаке. У юнцов, даже одаренных их гораздо больше, чем у не столь скоростных старичков.

— Вы только подтверждаете мои худшие опасения, — посмеивался Колин над стараниями мэтра. — Давайте я!

Опыт скомпенсирует многое, но не все. Выносливость. Через три минут яростного безумия схватки мэтр понял, теряет дыхание. Ему не хватает воздуха, а следовательно скорости, маневренности, пространства двигаться. Руки делаются тяжелы, ноги подобны каменным тумбам.

Потратив усилия Жюдо только-только приноровился к безудержному темпу, как его молодой противник легко взвинтил темп вдвое… и сломал ему правую руку. Мэтр болезненно охнул и выронил клинок. Из разорванного рукава торчала кость.

— Попробуем левой? Сможете? — предложил Колин. — А то говорят сейчас левой мало кто бьется. Преступная ограниченность, не находите, мэтр?

Продолжение не затянулось. Обмен ударами, проход влево-вправо и Колин перебил Жюдо локтевую и лучевую кости левой руки. Причем мэтр ясно понимал, будь у противника желание, попросту бы разбил ему голову. Но очевидно, в том не было особой нужды.

Завершил схватку чудовищный пинок в грудь, отбросивший Жюдо далеко назад.

— Ну… Как-то так… Как-то так, — оглядел побежденных Колин и гаркнул мнущемуся в сторонке слуге. — Дуй за лекарем, дуболом.

16

«…Победителя не судят. Некому.»

Запуск третьего и последнего шара потребовал большего времени и больших усилий. Именно в этот раз необходим стопроцентный успех. В противном случае, смазывались достигнутые результаты. По сути предшествующие старты являлись пробой сил, отработкой конструкции и подготовкой завершающего полета.

Колин угадал порыв ветера и отпустил веревку.

— Господи, благослови! — напутствовал он полет. Прозвучало кощунственно.

Шар, теперь это действительно шар, а не поделка из бумаги, плавно набирал высоту, чихал искрами и плакал огнем. Подсвеченная штриховка и полутени рисунка, наложенные выверено и точно, придавали демоническому лику жуткое правдоподобие. Широкая пасть щерилась большим количеством малых и крупных клыков, из-за которых выпадал раздвоенный язык. Широкая лента, до мурашек создавала иллюзию змеиного жала. Подозрительная тяжеловесность летуна, некая его неуклюжесть, порождала пугающие мысли о сытости, но голодный взгляд вертикальных зрачков убеждал в совершенно обратном. Монстр не откажется от добавки.

Не зацепив карниза на крыше лекарни Великомученика Миттия и черепичного купола базилики Присса, шар непостижимо миновал ловушку древнего тополя. Раскоряченная сухостоина старалась карябаться ветками.

Покачиваясь от нетерпения, ужасающий воздухоплаватель направился через улицу к тесноте человеческого жилья.

Заходился до визга пес, хлопнули двери, раздалась недовольная ругань.

— Что б ты сдох пустобрех проклятый! Чего тебе неймется? Чего ты гавкаешь, а? Чего…, — речь прервалась и быстро задробили деревянные подошвы. В сонную ночь вторглись суматоха и людские крики. Огненное чудище разбудило столицу.

В этот раз воздухоплавателю предстояло справиться с конкретной задачей, а не просто попугать. От него требовалось преодолеть нужное расстояние, до того как вступят в действие нафт и джилдаки и заякориться за шершавую, старой дранки, вальмову крышу конюшни на подворье Трийа Брисса. Признаться в успешности затеи Колин сильно сомневался. Ветер не предсказуемый помощник. Нынче многое, если не все, зависело от его переменчивого и бестолкового норова.

Огонь расплавил воск на внутренней распорке. Освобожденная веревка выпала из чрева летуна. Крючок-тройник прошкрябал и намертво впился в старое занозистое дерево. Шар дернулся, наклонился, озорно покачиваясь выровнялся и завис, зачастив слезным огнем. Хилому ветру не хватало силенок завалить монстра на бок. Сгрел бы до срока.

— Вон! Там! Там! — кричали и бегали в ночи. — У Брисса! Вон! Над конюшней!.. Господи всеблагой! Спаси и сохрани! Отпусти грехи наши!

Летун устрашающе подергал веревку, словно рвущаяся с поводка шавка.

— Шжиии! Шжиии! — густо и часто падали смоляные капли, покрывая дранку горящими кляксами.

— Священника кличьте! Священника! Избави меня от гнева господнего… Милостию своею не откажи…, — смешались крики и молитва.

Летун пренебрежительно фыркнул и с оглушительным треском лопнул, устроив жаркий фейерверк. Рассыпал искры, разбрызгал нафт и джилдаки по крыше. Ослепительно вспыхнул ярко-зеленый огонь. Сильно дымило едким и белым. Горящая жижа огненными змейками сочилась в дыры и щели потолков, обугливала стропила и перекрытия, выжигала паутину в углах, протекла на сложенное сено и тюкованную солому. Не успели малые капли сорваться вниз, а жаркие языки пламени уже свирепо пожирали высохшую жесткую траву, взметались ввысь, вырваться в небо. За пару минут в конюшне разверзся настоящий ад. Напуганные лошади призывно ржали. Те, к кому огонь подобрался близко, вскидывались, били копытами в загороди, вырваться и спастись. Больше всего досталось загону с племенными скакунами. Сквозь тесноту и щели досок огненный язык дотянулся до крепкого жеребца, жарко лизнул рыжий бок. Обезумевшее животное взвизгнув от нестерпимой боли, со второй попытки вынесло грудью тяжелые запоры и закружило, сметая в замкнутом пространстве хозяйственную утварь. Небольшую повозку жеребец разнес в хлам. Не дался конюхам. Переднего стоптал насмерть, а заднего высоко лягнув в грудь, отбросил в самое пекло.

— Ааааа! — выл человек, кувыркаясь в огненной купели, раскидывая и распинывая горящие тюки, усиливая хаос и пламя.

Дверь конюшни распахнули, обслуга спешила выручать из горящих стойл перепуганных животных. Работами руководил сам хозяин — Трий Брисс.

— Ласточку! Ласточку уводите! — командовал он в стороне опасности.

Любимую кобылу, отловили и накрыли мокрой попоной, уберечь от беспощадной стихии огня.

Перепуганный рыжий жеребец сделав короткий круг (его так и не сумели перехватить) ринулся к выходу. Тараном смел людей. Ударив корпусом, откинул кобылу к горящему столбу, вылетел во двор вынося за собой сонм искр и тлеющий шлейф гривы и хвоста. Сбитая Ласточка припалив бабку дико завизжала, закозлила, залягалась, никого к себе не подпуская.

— Ласточка! Ласточка! — тщетно звал её конюх с выгоревшим до кости лицом.

Его сообразительный помощник подхватил с земли кнут, вжарил лошадь по припаленной шкуре.

— Но, пошла, клятая! Пошла! — и кнутом, кнутом! По шее, морде, почему дотянулся, подчиняя обезумившую кобылу.

Огонь наступал стремительно, распространялся по всюду, где было чему гореть. Жалкие попытки унять бедствие малой водой из бочки не принесли результата. Подобрав сено и солому, пламя въедалось в дерево стен и потолков, прогрызло крышу. Огненным гейзером разбросало угли и горящие доски по округе, далеко, до перекрестка, осветило улицу и небо.

На соседскую беду уже спешили любопытные. И неизвестно чего народ больше пугался, торопливых подробностей о чудовище или бушующего пламени. Особо совестливые бросались помогать управиться с несчастьем.

Трий Брисс был рад принять любую помощь. Горело его добро. Нажитое, скопленное, уварованное, отнятое за долги.

— Ведра раздайте! Ведра! — распорядился торговец вооружить подмогу и, не ломаясь, звал остальных. — Помогите, бедую!

Ветер, разносивший чад и дым вдоль строений, отозвался в числе первых. Ворвался на подворье, оттуда в конюшню, раздувая огонь, наполняя его вселенской силой и неукротимой яростью. Искры, угли, щепки, тлеющие и горящие угли, тряпки и головешки полетели из всех углов. Широкие створки задних ворот качнулись под неистовым напором, разошлись, образуя щель, дотянуться огненной метели до фронтона амбара.

— Воды давайте! Воды! Больше воды! Больше! — метался Брисс в людском толковище.

— Вывели ужо лошадок саин Трий, — успокаивали хозяина.

— Зерно займется! Зерно! — орал хозяин. Что ему лошади? Зерно! Зерно! Вот забота!

Для разбушевавшегося огня четыре сажени не расстояние. Выстилая огненную дорожку мчались малиново-оранжевые волны к деревянной стене. Скакали и карабкались вверх, заползали под водотечник и повальные слеги, прорывались внутрь, вцеплялись в перекрытия и крошили старую черепицу. Разбегались полосами вспыхнувшего в венцах мха. Бились в отдушины и узкие оконца, скукоживали бычьи пузыри и спекали слюду, выстреливали протуберанцы огня.

— Зерно вывозите! — заходился в крике хозяин. — Зерно!

В бестолковой толчее трудно навести порядок. Еще труднее донести до перепуганных людей чего именно от них требуется. Осознанных и слаженных действий, а не плескания воды из ведер куда придется и беготни с места на место.

Потребовалось время, которого и так не много, выстроить, вытянуть людские цепочки от колодца, где ведра наполняли, тягая огромную бадью, с пяти ростов глубины, до занявшегося огнем амбара. Конюшню, чего уж там, оставили догорать.

— Выручайте родимые! — метался Брисс в отчаянии и бессилии что-либо исправить. — Отдарюсь! Серебром отдарюсь!

Постепенно люди приноровились. Работали на пределе сил, противопоставив упорство безумию огненного лиха. Уставших подменяли отдохнувшие, те в свою очередь переуступали места новоприбывшим. Лилась вода, баграми растаскивали крышу, отчаянные ныряли в амбар и выносили затлевшие мешки. Дело ладилось. Огонь ворчал, не отступал, но продвигался вперед уже не столь яростно. Поднажать бы, перемочь, а там глядишь и верх взять над пропастиной.

— Еще чуток! Еще! — подбадривал Брисс людей в цепочках. — На убыль идет! На убыль!

Не получилось одолеть порождение чудовища. Стропила и слеги в конюшне затрещали, медленно и обреченно проседая. Потом одномоментно ухнули, выплюнув во все стороны чудовищный жар. Огненный восход взметнулся к небесам, превращая ночь в день, прерывая и останавливая слаженную работу. Все что могло гореть горело. Охваченные пламенем человеческие фигуры недолго метались, распугивая остальных. Счастливчиков тушили, повалив на землю, накрывая рогожей и обсыпая песком. За других молились, отчаявшись вызволить из беды.

Желто-красная завируха пролетела по саду, уничтожая молодые яблоньки и сливы. Тоненькие стволы превратились в прах и пепел. Хозяйскому дому подкоптила стену, даром каменный. Дровяник постоялого двора, что по соседству с Бриссом, превратился в факел. Чудом не до тянулась до лекарни, но подожгла хозяйственные строения. Этим не кончилось. Уже второй волной, от бриссова подворья пошла-понеслась по округе настоящая огненная лиховерть. Добралась до жилища богатой вдовы Шойт и её ремесленной. Обратила в угли швальню — только-только мужики отстроились. Оттуда уже переметнулась хозяйничать в сукновальню Грюзза. Вполне возможно прорвалась бы за пределы Короткого Вала, но уперлась в каменные развалины монастыря павлиан.

Люди отступили, более не препятствуя огню. У многих дымилась одежда, сгорели волосы, пузырилась обожженная кожа.

Тягой сорвало крышу амбара и вытянуло пламя вверх. Через оконца, отдушины и двери, отгоняя последних смельчаков, высунуло языки жара. Кто успел, отскочил, убежал, уберегся. Кому-то не фарт. Обуглились куклами, завоняли паленым.

— Сгорит же…, — плакал Брисс не в силах отбить добычу у огня. — Сгорит…, — сипел сорванным голосом.

Его не слушали. Не свое. Жизнь за деньги не купишь. А он? Он еще себе наживет. Хлебцем торгует, лишний грош просит. Ныне сказывали три цены брал, живоглот!

Сердобольно и бестолково накрыли погорельца плащом. Хотя к чему он у такого пекла.

Брисс бессильно обмяк, осел, завалился на бок. Его подхватили, оттащили подальше, где спокойней, тише, прохладней.

— Лекаря кликните.

Послали за лекарем и заодно за хозяйским братом.

Почти под утро прискочил Ахен Брисс плохо одетый, в сопровождении преданных людей. Не секрет, не ладили родственники. Младший два раза в долговой яме сидел. Старшому задолжал, тот и не церемонился.

— Порядок должон быть, — воспитывал он меньшого. Теперь, стало быть, некому науке читать.

Растолкав столпившийся и гомонящий народ, Брисс склонился над братом.

— Что с ним? Прибило? Угорел? — спросил Ахен и получил в ответ.

— Сердце не выдержало.

— Почему здесь? В дом несите, — приказал он. Не оказия, не несчастье, так и порога никогда бы не переступил. А теперь командует. Как же, новый хозяин.

— Не от сердца то, — шепнул охранник. Венс человек опытный, знающий. Глаз острый на всякие мелочи.

«О чем ты?» — встревожился Ахен.

— Кровь в ухе. Шилом ткнули, — произнес Венс так тихо, что еле расслышали.

Ахен кивнул — понял.

Своими догадками они ни с кем не поделились. Венсу ни к чему, а Ахену не зачем. Умер Трий Брисс, младшему в наследство вступать. А вызнают — убийство… Попробуй докажи, не ты подстроил. Все свидетели, не роднились они.

Кому горе великое, кому промысел ночной. Ускользнувшую в темноту фигуру успели — заприметили.

— Ну-ка…, — кликнул приятелей Коготь, устремляясь догонять. На пожарище глаз много, рискованно. И драбов набежало. А вот подальше, укромней, можно и спытать удачу. Наметанный глаз ночного грабителя, пусть на жертву и не долго смотрел, но выделил нужные детали. Одежка добрая, манеры не босяцкие, опять же сумка. Может чего с подворья утянул. А может лекаришка или кто из подмастерьев, а то и сам мастеровой. Быстро обернуться, еще кого с пожарища прихватить успеют.

Преследователей Колин приметил, не мудрено. По ухваткам не из лучших. Давно бы догнали, прижали и выпотрошили. Но эти медлили, выбирая место, потемней и поспокойней. Когда зарево до небес полгорода пройдешь, найти подходящий кут.

Унгриец забавы ради ускорил шаг, втянул голову в плечи, пригнулся. Жертва должна выглядеть жертвой, а не баротеро на прогулке.

Вместе с Колиным прибавила скорости и троица ночных.

— Уйдет! — побздехивали младшие товарищи Когтя. За главного он у них по возрасту, а не по заслугам. Десять лет каторги за одну единственную кражу авторитета не прибавят. Да и украл-то, смех одни, чашу из церкви. Велика удаль!

— Куда он денется, коли рты разевать не будете, — успокаивал Коготь дружков.

И действительно, жертва трусливо метнулась в проулок. Погоня возбужденно запыхтела. В другом конце прохода нет. Сами давеча обманулись.

— Я же говорил…, — нервничал каторжник. Перед делом всегда так. И ноги трясутся, и руки. И в кишках трусия. Под сердцем холодно, чисто лед приложили.

Троица убавила шаг, подготовиться, собраться, достать оружие.

Жалобный вскрик заставил погоню насторожиться.

— Вроде как баба, — распознал самый мелкий из приятелей, за что и носил кличку Вершок.

— Может переодетая была, — предположил третий. — Сказывают, балуются этим некоторые. Из богатых. К хахалям шастать.

— Да не. Баба побегит, ноги в разброс.

— Тогда чего?

— Чего? Оступился, да заблажил.

Чем ближе зев арки в проулок, тем медленней шаги. Вдруг засада?

— Втроем не уж-то не сладим?

— Ага. Сказывают такой в одиночку пятерых положил.

— Кто сказывал?

— Да, псари.

— Тогда чего убегал?

— А кто его знает. Хитрил.

— Вот и поглядим на хитрожопого.

Глядеть совсем не хотелось. Из темноты явственно доносились урчашие звуки и легкая возня. Собака кость грызет? Так чего не лаяла, на этого бегунка?

— Дайте-ка, — вызвался Коготь. Старшой он или кто?

Бывший каторжник осторожно вступил в темноту, напрягая глаза увидеть собаку и жертву. Увидел.

Едва различимый на ночном фоне, висящий и шевелящийся кокон.

— Что за…

Кокон качнулся и нечто с шелестом расправило огромные черные крылья, обронив добычу на землю.

— Хррррр…

— Упырь! — уже на бегу предупредил своих Коготь.

Визгливый смех в спину добавил прыти.

Колин легко спрыгнул, приземлившись на ноги, поправил растрепанный плащ, подобрал сумку.

«Немного славы не повредит.»

Настроение было бы чудесным, если бы не ободранные носки новехоньких сапог.

Утро еще не посерело на небосклоне, а разбуженный пожаром народ в тревожных предчувствиях потянулся к светлым церквям, к мудрым пастырям. За утешением как быть, за наставлением как жить, пасть перед светлыми ликами на иконах, открыть больное заботами сердце. Всяк так поступил, кто веровал в спасение. Ибо быстрей молвы о пожаре и кончине уважаемого Трийа Брисса, бежал слух о поганом чудище, дыханием огненным пожегшем целый квартал, люду простого несчетно и зерно, что хранилось про черный день у торговца. И не нашлось против зла и злодейства его ни трудов, ни молитвы, ни веры. Все порушил нечестивец, все превратил в золу и пепел. Многие тому очевидцы или от очевидцев достоверно слышали.

Но если бы пожаром и слухами недоброе закончилось… Верно сказано, пришла беда — отворяй ворота! К огромным дверям портала Святого Хара, приколото тело Альтуса.

Чудовищный зверь (не тот ли, что спалил Трия Брисса?), проткнув провидца, протащил тело по каменным плитам и вздел кверху. От удара, витые рога обломились и остались торчать, удерживая тело на весу. Мертвец парил над лужей набежавшей из ран крови.

Люди истово шептались, многие в охватившем отчаянии плакали, наспех и мелко накладывали на себя и детей святое троеперстное охранение и боялись. Боялись мертвых, боялись живых, боялись неизвестности. От грядущего ныло в груди и запирало дыхание. Сердчишко мотылялось заячьим хвостом. Их предупреждали. О великом голоде и знамениях. Все сбывается. Все!

— Милостивца! Милостивца обеспокойте.

Именно так. Не отзвоните, не ударьте — обеспокойте. Уважительно. Последняя надежда в божественную охранную силу старого, как мир колокола. На него, да Агафию-Колокольницу.

Забыв о мертвом провидце, о себе надобно думать! народ перетек к ступеням соседней церкви.

— Вспоможи Заступница! Оборони деток. Нас сирых защити!

Взбудораженная толпа исходила нетерпением и недовольством медлительностью и нерасторопностью попов.

— Милостивца обеспокойте! — требовали люди, и валилась на колени. В грязь и лужи. Теснились. Так спокойней, уверенней.

— И будет дарована грешным надежда…, — нестройным разноголосым хором читали отчаявшиеся святую молитву. — И простятся дела неправедные и будет даровано спасение от зла и защита от злого и очищение души и умягчение нрава…

Каждый назначал собственный путь к спасению. Честных мало, каялись единицы.

Диакон напуганный наплывом обезумевшего народа, отправил звонаря наверх. Старый монах, подгоняемый нетерпеливыми гулом хорошо слышимым сквозь толщу стен, спешил изо всех сил. Прижимал руку к разболевшейся груди, часто останавливался перевести дыхание. Старческая немощь не позволяла двигаться быстрее. Ему не хватало воздуха, гудело в ушах и кололо в зареберье.

Сверху, с колокольни, звонарю открылось невиданное доселе. Огромное людское сонмище бурлило у стены, одновременно напоминая и штормовую волну и грозовую тучу, насыщенную молниями и громами. Он явственно слышал крики, и нетерпеливые требования.

— Милостивца! Милостивца!

Отдышавшись минуту, взялся размерено раскачивать било. Первый удар должен получится сильным. А если заспешить, брякнет божья медь, никто и не услышит, не прочувствует силу и святость металла.

Раз, два, три! — тянул монах веревку. Четыре! Пять! Шесть! Семь…

Боммммммм! — громоподобно покатилось по округе, вспугивая птиц, оглушая и отдаваясь в голове.

— Оборони! Заступись! — доносилось снизу. И столько отчаяния и веры было в простых безыскусных людских словах, столько надежды…

С хрустом, рывком, просела балка. Звонко лопнуло крепление, сбросив тяжесть. Колокол всей массой ударил в настил, легко проломил, увлек обломки плах и досок за собой. Старого монаха вышвырнуло за заграждение. Выручило больное сердце, остановилось работу раньше, чем несчастный долетел до земли.

Могучий металл падал тяжело, ускоряясь и сметая преграды. Расхлестал скрипучие переходы, превратил в щебень лестничные марши, ободрал штукатурку и алебастровую лепнину, взбил белесую взвесь. Ударился в каменное основание, но не раскрошился, а отлетел к стене, выломав и вывалив здоровенный участок кладки. Колокольня содрогнулась.

— Аааа! — испуганно взвыла толпа, застывшая перед великим рушением.

Треща и звонко лопая кирпич, вверх прострелила трещина. Узкая в начале, она расширялась кверху, опоясывала колокольню. Скрежеща и далеко стреляя обломками, каменная свеча распалась на неравновеликие части. Верхняя чуть сползла, окутываясь туманом кирпичного крошева. Замерла, тряско посунулась и, отклоняясь, рухнула на дико завизжавшее сборище. Взлетела известковая пыль, грязь из луж, кровь и раздавленная плоть! На мгновение, лишь на мгновение, стало очень тихо. Явственно услышать, в серых утренних небесах, радостный грай воронья.

Кто сказал что с рассветом ночь уходит. Нет. Ночь только опустилась на столицу.

Кипело Замостье, бурлило Предмостье, волновался Каменный холм и уже нельзя разобрать, чем неурядье закончится. Бесчинствами обезумившей толпы или всеобщим, все сметающим бунтом.

— Вы знаете, где я побывал сегодня с раннего утра?

Когда Акли говорил вежливо и на вы, пора прятать голову. Подобно страусу в рыхлый песок. Сохраннее будет. Хотя бы голова.

— Не могу того знать, — врал гриффьер, прекрасно осведомленный о визите бейлифа.

— А я вам скажу. Поделюсь секретом, пусть это даже вовсе никакой не секрет. У короля.

Гриффьер молчал, онемев от страха. Как спросить о причинах раннего встречи? Вернее спросить, не подвергаясь гневу бейлифа. А Акли гневался. Еще как гневался. Сейчас он напоминал бульдога готового не вцепится намертво, а разодрать в клочья..

— Саин Моффет вызвал меня задать один единственный вопрос…

Проблема участия в разговоре и опаска за целостность собственной шкуры становилась все острее. Гриффьер нервно сглотнул.

— ЧТО ПпРОИСзсзХхОДИТ? — Акли передал все нюансы королевской артикуляции. Пришепетывание, заикание, растянутость.

«Самому бы хотелось знать,» — лихорадочно соображал несчастный подчиненный бейлифа на Золотое Подворье.

— А что я ему отвечу? Что я по вашему должен ответить своему королю?

— Мы принимаем все меры…

— Вот именно так я и ответил, — Акли зло постучал по столу. — Принимаются все меры для выяснения всех обстоятельств дела.

— Саин…

— Но я почему-то уверен, ни хера ничего не предпринимается. Никто жопу не оторвет, сделать что-либо стоящее и полезное, дабы позже честно посмотреть начальству в глаза и честно обо всем доложить. И честно… честно получить причитающее ему за его труды!

— Саин…

Вторичная попытка вставить реплику — иначе Акли разойдется не на шутку, и тогда берегись! не увенчалась успехом. Бейлиф не желал слушать возражений.

— Где Сеньи? Ему передали мой приказ?

— Да, саин. Сразу же, — убедителен гриффьер.

— Тогда почему его нет здесь, в этой комнате? Почему я не слышу ни единого внятного объянения всей той свистопляске что творится в городе? Сперва чудовище, потом пожар, потом рухнула колокольня! Хоть что-то можете сказать по произошедшему? Или промямлить, или промычать, или проблеять! Можете?

— Саин, мы собираем показания свидетелей…

— Мне не нужны ничьи показания! Мне нужны, — голос Акли стих. — внятные, — голос сделался еще тише, что бы тут же взорваться, — ответы! И имена! Особенно имена!

Бейлиф мог быть дотошным, въедливым до любой мелочи.

— Если кому-то дали в морду, я хочу знать кто, за что и почему именно ему. А так же была ли на руке негодяя перчатка и кто эту перчатку пошил. Потому как просто в морду это драка. А вот вместе с галантерейщиком перчатки продавшем — сговор!

Сейчас именно такой момент. Гриффьер помнил судьбу своего предшественника. Один вопрос — а не получал ли ты паршивец мзду ни хрена не делать на королевском коште? — и на каторгу!

— В кротчайшие сроки…, — по цыплячьи пискнул гриффьер.

— Это позвольте узнать когда?

Опаснейший момент. Промахнешься и за собственные слова угодишь в карцер или в Шелбург, на пятьдесят саженей под землю, добывать серебро в казну.

— К завтрашнему утру будет исчерпывающая информация.

— И там будут имена? — по-волчьи скалился Акли. — Ведь никто не поверит, а главное нет причин так считать, что разыгранное действо случайность. Стечение каких-то там трагических обстоятельств. Все случайности случаются в интересах кого-либо. И только Всевышний бескорыстен в своих деяниях. А вот остальные корыстны…

— Саин, некоторые свидетельства требуют осторожного расследования. Персоны в них упомянутые… Расследование может задеть многих, — напускал туману гриффьер.

— Пусть это вас беспокоит меньше всего. Перед законом равны все! А если не перед законом, то перед королем!

— Вы правы саин.

— Я прав уже двадцать лет! И хочу оставаться правым как минимум столько же. И не у кого не должно возникнуть сомнений, что я в состоянии это проделать.

— Да, саин.

— Что-то не понятно?

— Все предельно ясно, саин.

— Вот и отлично. И узнайте про Колина аф Поллака из Серебряного Двора. Режет паршивец столичную босоту без оглядки. Хм… Хоть кто-то занят полезным делом в этом проклятом городе.

— Будет исполнено, саин.

— И Сеньи… Ваш дружок Сеньи… Желаю его видеть. Лично. С докладом. По всем интересующим меня пунктам.

«От такого друга, сам в петлю залезешь,» — гриффьер старался не дышать.

— Подозреваю вы ему не очень доходчиво объяснили, что от него требуется. Утрудитесь растолковать. Доходчиво.

Гриффьер склонился в знак повиновения и тут же удалился. Времени всего ничего. Полдня и ночь.

17. День св. Диадора (25 сентября)

«…Еще никому не удалось доказать, что сильный не прав.»

— То, что испрашивал, — Маммар протянул Колину плотный свиток. Поверх бумаги затейливое плетение золоченого шнурка. На конце, над узелком с бахромой, большая свинцовая печать с единорогом. Королевская!? Кто-то расстарался обеспокоить монарха. Любопытно, что Моффету наговорили о безызвестном новике из Унгрии, достойном столь высокой награды.

«Стоило переломать руки Жюдо и дело сдвинулось с места.» — полюбовался унгриец гербовым документом.

Без стеснения развернул дарственную, прочитать. Милостью и волей и т. д. и т. п. Колин аф Поллак жалован титулом барона короны Эгля.

— И все? — наигранное недоумение. Дескать, вам совсем-совсем не дорог бедняжка Габор аф Гусмар?

В другой раз наглость Колину не спустили бы. Но это в другой раз. Нынче же…

Маммар не уповал на радостную забывчивость своего визави. Ему хотелось посмотреть, будет ли мяться, намекать, выжидать. Будут ли трястись руки от счастья, и ломаться голос от волнения. Ничего подобного и близко нет.

«Высоко метит, выблядок!»

— Конечно, — подал Исси второй свиток. Он толще первого, шнурок и узел замысловатей. Печатей две. Большая с единорогом и овальная — Карлайра. Закон соблюден.

— Ну-ка, ну-ка! Что у нас?

Просто и незамысловато. Барону (ого, уже барону!) Колину аф Поллаку отходила усадьба Хирлоф, расположенная на Каменном Холме, а к ней пять акров земли, с конюшней, садом и полем для выездки! И все счастье сроком на шесть лет.

— Уговор есть уговор, — согласился с выполнением обязательств унгриец. — Наш приятель останется цел. Во всяком случае, моя рука не нанесет ему ни царапинки.

— Очень на это рассчитываю.

— Я обещал. Если помните.

Второй день город гудел о знаковых событиях последнего времени. Страшные прорицания Алтуса ставшего жертвой неведомого рогатого зверя, с каждым часом обретали ясные очертания предопределенности. Огненное чудовище уничтожило большую часть запасов зерна в столице. Никто не мог поручиться за сроки подвоза хлеба. А потому голоду быть и цены взлетели в десятеро. В грядущую беду верили даже самые отъявленные скептики, а те, кто продолжал упорствовать, подкрепляли свое упорство запасами муки. В обрушение колокольни Святой Агафии видели прямое проявление божьего гнева за греховное житие. Зашевелилась, проспавшая знамения, инквизиция. На площади Плача разводили костры. Грохотали молотки, визжали пилы, на глазах изумленных жителей вырастали помосты и виселицы. Люди спешили исповедаться и запастись индульгенциями. Церковная бумага отпускающая прегрешения, едва ли не дороже зерна. И востребована столь же.

На фоне всеобщих бед, происшествие в школе мэтра Жюдо выглядело малозначительным случаем. Подумаешь, зеленый сопляк с подозрительной легкостью и небрежительностью поверг и двух учеников фехтмейстера и его самого. Ах, у негодяя поединок с Гусмаром-младшим? Заранее соболезнуем Гусмару-старшему. В противостоянии, сколько-то держались альбиноса, но находились и те, кто открыто ратовал за победу безродного новика из Унгрии. В одночасье вошли в моду: просяное пиво бузэ, рагу из белого мяса под соусом — бэланкет, и локтевой браслет — базубанд. Последний востребован у юнцов, желавших так или иначе поучаствовать в чужой славы. Колин досадовал на невозможность сделать ставки или заключить пари на исход его встречи с Габором, как это принято на турнирах или скачках. Серебро имеет свойство убывать, грех не воспользоваться случаем и не укрепить финансовое положение. Но из-за глупых условностей не пришлось.

За традиционным чаем Янамари слишком старалась казаться естественной и непринужденной, но ей не хватало опыта улыбаться сквозь слезы, а глотая сопли и нюни это не очень получается. Тревожилась Нумия. Ей вовсе не радостно остаться без работы в зиму. Беспокоилась Йоррун, поскольку у нее свои виды на хозяина. И уж кто бы мог подумать или предположить, за унгрица открыто переживала гранда. Сатеник буквально места не находила. Долгая беседа с Кэйталин ничуть её не успокоила. Эсм рыцарь, на удивление, плохо разбиралась в мечном бое и больше напирала на чудесные вмешательства проведения. Проведение штука капризная, вмешается или нет, а Сатеник требовался благоприятный исход боя. Благоприятный для Поллака.

— Перестань, — одернула гранду камер-юнгфер, потерявшая терпение сносить метания своей паникующей родственницы. — Лучше подумай, как ты будешь выглядеть в глазах Габора, если он вдруг одолеет моего новика.

Лисэль окончательно утвердилась в мысли, несносного мальчишку пора переложить из кровати Нумии в свою постель. Это ничтожество, возомнило о себе не бог весть что!

— Не одолеет! Не сможет одолеть! — бегала по комнате Сатеник, не в силах остановиться и успокоиться.

— Тогда думай о Поллаке. Удержать его при дворе станет трудов и денег. Слышала его ценник? — посмеивалась Лисэль.

— Препоручу тебе, — зло шипела гранда.

— Может моя дырка его не устроит? — готова хохотать камер-юнгфер над взволнованой племянницей. — Но могу предположить, чья подойдет обязательно.

— Что-нибудь придумаю, — пронеслась мимо нее гранда.

— Придумай-придумай, — покосилась Лисэль на фрей и рассмеялась вгоняя в краску и Сатеник и Арлем.

Высокородным эсм пришлось прибегнуть к умыванию холодной водой и лимонным компрессам, восстановить естественный цвет лица.

На момент встречи противников, в Зале Арок, кроме конфликтующих сторон, присутствовала большая часть обитателей Серебряного дворца. Габор аф Гусмар умудрился выделится и здесь. Наряд белобрысого предвосхитил все мечтания столичных модников. Великолепный пурпуэн ладно скроен и отменно сшит. Два плотных ряда пуговиц, обтянутых бархатом. По рукавам, груди и плечам жемчужное узорочье. Искрящееся и переливающееся едва на него падал свет от свечей, факелов или скудного осеннего солнца. Искусный рисунок казался золотистым на плечах, серебряным на груди и стальным к поясу. Подбитые конским волосом плечи, придавали фигуре виконта богатырскую атлетичность. На ремне из кожи носорога (Не с намеком ли? Не с дальним прицелом аксессуар?) две пряжки и россыпь вделанных камней — аквамаринов и изумрудов. Чудесное мастерство недоступное здешним кожевникам. Шоссы столь узки, что проще считать их собственной кожей, чем одеждой. Сапоги из лучшей выделки шкур кобылиц онагров арамейской степи. Высокий каблук и звезды шпор. Довершить наряд не хватало шапочки-ток. Габор её не надел. Умышленно. Отсутствие тока в разрез с общим видом, заставит обращать внимание и сожалеть. Ах, шапочка и перо цапли были бы весьма кстати.

Колин предпочел в одежде не броскость, естественность тонов. К тому же на дворе осень, пора меланхолии, раздумий и согревающего глинтвейна.

— Назовите оружие, саин? — потребовал канцлер от Гусмара. Латгард выступал в качестве главного распорядителя. Назначенные секунданты лишь обозначали свое присутствие и не вмешивались. Столь редкая организация поединка объяснялась его важностью. Канцлера не посмеют ослушаться и в малом, тогда как протесты секундантов сплошь и рядом игнорировались. А то и сами они становились жертвами разохотившихся лить кровь.

— Меч! — выпалил Габор. Выбрал то, чем по признанию многих прекрасно владел. Именно мечом, бастардом, полуторником.

«Эдакая скудность», — раскритиковал Колин ожидаемый выбор. После схваток в школе Жюдо он надеялся противник проявит изобретательность. Не проявил. А чего собственно ожидать от отпрыска знатного рода? Биться на полэксах Гусмар не практиковал, силенок маловато для такого боя. На булавах, клевцах, чеканах, шестоперах опасался получить тяжкое увечье. Достаточно посмотреть на Хьюба Кусаку. На кинжалах слишком коротка дистанция с противником. Двухклинковый бой невозможен из-за слабого навыка драться левой. Не хватало практики и школы. Вся остальная экзотика в виде кватерстаффа, пломмеи, кистеня, эспантона отпадала сама собой. Колин с теплотой вспомнил бой с Обюром. Фалькс. Хотелось бы еще опробовать ронколу[64].

— Возражения?

Чистая профанация. Возразишь и тебе тут же объявят, таковые не принимаются и засчитают позорное поражение. С одной стороны хороший повод капитулировать не потеряв лица и не уронив достоинства.

— Нет, — согласился Колин с выбором. На его поясе болталась древняя железяка ужасного качества. Замена привычного ему шнепфера. И вовсе не из предвиденья осложнений поединка. Шнепфер в некотором роде не меч.

Маммар, присутствовавший на процедуре встречи противников, не упустил столь важную деталь. Возможно, потому что прежде всего был воином и отменным фехтовальщиком.

«Не выдержит и пары-тройки хороших ударов, — определил Исси низкое качество клинка унгрийца. — Только-то? Весь в трюк позволить оружию сломиться?» — звучало убедительно, но некий осадок оставался. Слишком просто. Человек придумавший заполучить титул барона и землю, не может так поступить. Или все-таки может? Ведь часто мудрость там, где другие видят глупость.

— Место? — потребовал канцлер от Колина.

— Надлежит проследовать за мной, — стандартно ответил унгриец.

По поводу места никаких расспросов. Оно может быть любым. Лишь бы выбирающий в состоянии туда прибыть. Если требование соблюдено, то и оппоненту нет причин там не находиться.

Воспользоваться приглашение не спешили. В делах земных суетность позволительна сколько угодно, а вот в делах связанных с небесами наоборот предосудительна.

В центр широкого людского круга выставили скамеечку для фрей Арлем. Исповедница немного волновалась. Ведь её слово в преддверии грозящей поединщикам гибели, весьма значимо.

— Саин Гусмар, — позвала она, и раскрыла на коленях Святое Писание.

Габор вступил в круг, подошел к фрей и опустился на колено.

— Укрепиться дух мой в делах Его…, — выхватил альбинос строку из плотного текста.

О чем они переговаривались отведенное на покаяние время, неслышно. И не должно. Зрители засвидетельствуют, правила соблюдены. Габор аф Гусмар получил напутствие от духовного лица. Грехи его сочтены и отпущены.

— Из всех кого наделил Он своей любовью, ему лишь вложил в руки меч и сказал… Верши от имени моего…

Этот стих отсутствовал на странице, ей ли не знать. Не отыскать его и во всем Писании. Не из Писания строка.

«Откуда же?» — устыдилась Арлем собственного невежества.

— Жаль, для такого случая не предусмотрены розы, — отвлек Колин взволнованную фрей от переживаний.

— Что?

— Сейчас бы пригодились розы. Очень бы подошли к вашему изумительному сюркотту.

— Ваши мысли не уместны и праздны, — укорила Арлем. — Может случиться сегодня вы предстанете перед Всевышним.

— И что? Ему роз точно не подарю.

«Вы дерзки!» — обвинение не сорвалось с губ девушки. Что-то было в услышанной строфе необычного стиха. Подсказка к понимаю поступков Колина. Ключ к его вызывающей греховности на показ.

— Что в вашем сердце Поллак?

— Подозреваю то же что у всех. Всякие милые глупости. Мы не можем жить разумом. Нам мало. Мы еще стараемся жить сердцем.

— Разве это плохо? Жить сердцем?

— Чего бы хорошего?

— У большинства оно наполнено любовью к Всевышнему, — уверена фрей, но смущается наивности, детскости сказанного. — Но очевидно, у вас для нее нет и малого уголка. Иначе бы вы стыдились поступать столь дурно.

— В моем сердце, эсм, много для чего не отыщется местечка. Приязни к Гусмару уж точно.

— А для чего отыщется?

— Вам обязательно знать?

— Да. Мой долг утишить боль ваших ран… Ведь там, — Арлем приложила руку к левой стороне груди, — боль.

Фрей надеялась, что взяла верное направление разговорить Колина. Заглянуть святая святых, найти для него целительные слова.

— Дождь, — глухо произнес унгриец. — Все время дождь. Беспрестанно.

— Дождь? — не понимает Арлем связи.

— Варсана адхи тикта сунья. Дождь над могилами.

Сейчас, при не очень хорошем освещении, глядя в лицо фрей, Колин отмечал в нем приметные черты, в голосе знакомые интонации, даже жесты казались ему однажды видимыми. Там, куда закрыл себе доступ. Не забыть, но не вспоминать. Не отступиться, не повернуть назад, удовольствоваться ушедшим.

«Разглядывая минувшее, не пропусти настоящего,» — предупреждают мудрейшие. Он не пропустит. Не может пропустить.

В беспамятье, одно спасение — лицо фрей. Изумительно светлое, чистое, иконное.

«Они похожи,» — признавал он идентичность некоторых черт фрей и гранды. Свет дня и свет огня мешал это увидеть, но сейчас, когда полумрак убрал, скрыл множество лишних и отвлекающих деталей, смягчил контрасты, схожесть явна. Достаточно заподозрить родство.

— Вы не можете забыть утрату? Обратитесь к НЕМУ, утешиться…

— А почему я должен забывать? И к кому ОН будет апеллировать, не справившись.

«Зачем я его слушаю? Что хочу услышать и услышу ли?» — метались мысли Арлем и зуделось захлопнуть Священную книгу, и закончить бесполезный разговор, и никогда не возобновлять.

— Вы не способны любить, — обвинила она. Посочувствовать уже не получалось.

— А вы?

— Речь не обо мне. Подумайте о своем будущем.

— Вы не представляете, сколько времени я посвятил, размышляя о нем.

Арлем опять растерялась. С унгрийцем у нее не получалось ровно ничего. Она не могла его ненавидеть ибо Всевышней завещал любить ближних. И не могла любить, Поллак отвергал Всевышнего и все что ей дорого и близко.

— Вы грешны… Я испрошу милости для вас, — завершила беседу Арлем.

— Испрашивали и не раз. Все на что он расщедриться… — Колин поднял вверх ладонь, будто собирал дождевую воду.

Ей осталось только теряться в догадках, что унгриец скрывал от всех. Куда не допустил, не смотря на все её старания.

— Вы готовы? — вопрос канцлера к поединщикам.

— Да! — уверен Гусмар.

— Да — спокоен Колин.

— Вы просили следовать за вами, — напомнил Латгард унгрийцу.

— Поднимемся на крышу, — пояснил Колин.

— Уложение требует разрешения владельца земли, — напомнил канцлер важную формальность. В его власти не допустить схватки.

«Кажется, ты не догадывался о такой мелочи, деревня,» — мысленный посыл и ухмылка от Гусмара. Он был рад любому умалению противника.

«Тоже выход,» — одобрительно отнесся Исси к причине поединку не состояться.

— Все улажено надлежащим и наилучшим образом, — удивил Колин. И не только Латгарда.

— У вас есть бумаги? — на всякий случай уточнил канцлер.

— В них нет нужды.

Ответ обескуражил многих. Когда унгриец успел договорится с королем? Канцлер твердо уверенный, что у Поллака нет и не может быть знакомых на Золотом Подворье, засомневался. И еще как засомневался! Наличие такого человека объясняло, пусть и неполно, для чего унгриец околачивался при Серебряном Дворе. То, что новик преследует определенные цели, можно утверждать с уверенностью.

«Вот только чьи? И какие?» — беспокоился канцлер. Теперь истоки и главное исход схватки виделся ему совсем в другом свете.

Беспокоился и Маммар аф Исси. Столичные знакомства новоявленного барона его сейчас волновали меньше, чем сам поединок. Не окажутся ли последствия уступчивости и сговорчивости унгрийца, худшим вариантом по сравнению, проткни он Габора в драке.

— Хорошо. Ведите! — согласился канцлер и поглядел на Сатеник.

Гранда удивительно собрана. Чьей крови она жаждет больше? Гусмара или Поллака? Еще два дня назад вопрос заставил бы колебаться Латгарда. Нынче старый Лис убежден — Гусмара. А что Поллак? Метит в фавориты? Тут самое обширное поле для всевозможных фантазий и домыслов.

— Тебе не обязательно идти, — обратился Колин к Янамари. Сцена выглядела очень волнующе. Все тревоги юной баронессы открыты сторонним.

— Кто же будет с тобой? — девочка обежала взглядом окружающих её взрослых.

«Действительно, кто?» — согласился Колин столь простому и внятному аргументу.

— Тогда тебе придется не бояться, — предупредил он.

— Я не буду…, — заявила девочка и перешла на шепот. — Я закрою глаза.

На крыше вопреки сияющему солнцу стыло и холодно. Забияка-ветер цепляет и треплет плащи, мотает длинные подолы сюркотт.

— Прошу туда, — пригласил Колин следовать за ним. — Буквально полсотни шагов.

Шаги сделаны.

— Вы в своем уме? — вырвалось у канцлера, увидевшего место схватки. Ему, конечно, докладывали о стройке на здания, но он и предположить не мог что Поллак удумает такое.

Над воротами въезда во внутренний дворик, через шестисаженный пролет, перекинута доска.

— Что именно не устраивает? — Колин легко, под изумленное аханье слабонервных зрителей, прошагал до середины. — Место как место. В Уложении сказано, следует испросить дозволения владельца земли… Так мы не на земле. А все остальное — я здесь! — и качнул доску.

Возразить нечего. От правил новик не отступил.

Колин вернулся, стащил пурпуэн и остался в одной рубашке.

— Подержишь? — протянул он одежду Янамари.

Девочка сгребла одежду, прижав к себе крепко-крепко.

— Я готов, — уведомил унгриец, занимая позицию для поединка. Доска под его весом предательски скрипела и прогибалась.

Канцлер обернулся к бледному Гусмару. Младший представитель фамилии достоин сочувствия. Надменность и решимость сменились детской обидой, чуть ли не плаксивостью.

— Прошу, саин.

Белобрысый сомнамбулой сделал несколько шагов и замер, не дойдя до края. Боязнь высоты. Можно не страшиться недругов, можно презрительно смеяться испытаниям, но как взглянуть в лицо собственным страхам. Проигрывают именно им, нежели врагу.

— Вас что-то смущает? — участлив Колин. — Я нахожу место крайне удачным. В свете наших с вами разногласий, которые вряд ли удастся загладить. В последнее время многие прекращают поединок, получив пустяковую царапину. Падают и хнычут лекаря. В нашем случае лекарь вовсе не потребуется, — ведя речь унгриец, расхаживал по доске, выполняя фехтовальные движения клинком. Контрэ, аллонг, мандоболо. Ничего сложного или запредельного. — Ну же! Она достаточно широка, наступать и, достаточно упруга сломаться. Во всяком случаи сразу, — и задиристо хохотнул. — Если не тянуть…

Латгарду понятно, поединок не состоится. Но буква должна быть соблюдена.

— Саин Гусмар, приступайте, вас ждут, — поторопил он противника унгрийца.

Злорадство гранды беспредельно. Воспитанница без стеснения поддалась чувствам.

«Учишь-учишь, и все впустую,» — не особенно ворчал канцлер.

Гранду можно понять. Поражение закроет альбиносу дорогу во дворец. Потребуется время, забыться унизительному фиаско. Год, два, три, Гусмару придется отсутствовать и не при дворе, а в столице. Впрочем, на всякую бочку меда легко найдется своя ложка дегтя. Была она и для гранды. Последнее слово останется за королем. Захочет, обвенчает. Не посмотрит на недобрую славу зятька, и отправит в свадебное путешествие в Анхальте.

«Как-то все не просто,» — едва не вслух жаловался Латгард. — «Деготь может и есть, но кому достанется? Раз король расщедрился на титульные грамоты унгрийцу. Благодарность за правильность действий? И закончатся ли они вместе с поединком? Вот уж не поверю!»

— Или признайте поражение или приступайте, — потребовала гранда от Гусмар. В кое-то время она в своем праве что-то требовать. Ради этого момента Сатеник простила Поллаку многое. Она готова восхищаться им. Проклятый унгриец все обстряпал, не подкопаешься, и добился своего. Такой человек ей пригодится. Побоку любовь-нелюбовь, главное может помочь! И не сомневалась, от службы Колина аф Поллака ей будет прок.

— Ты… ты…, — не выдержали нервы у Гусмар.

— Что вы там шепчите? Извинения? Идите ближе, я ничего не слышу! — унгриец повернул голову и поднес ладонь к уху.

— Я уничтожу тебя!

— То есть драться мы все-таки будем? — обрадовался Колин, выполняя несколько интересных финтов и рассекая ветер. Хорошо получился подрез снизу — со свистом.

Зрители отпускали смешки. Гусмар обвел присутствующих злым обжигающим взглядом. Кто? Кто посмел? Что они о себе возомнили?! О чем думают? Но чтобы они не думали, он, готовый сцепиться со всей столицей, стоит в пяти шагах от врага и не в состоянии ничего предпринять.

— Соберитесь с духом саин, — ждал противника Колин. Говорил вполне серьезно, без усмешки или оскорбительной надменности. Как говорят старому приятелю, не скрывая своих переживаний. — Сочувствую вам. Сам неоднократно оказывался в затруднительных ситуациях, но выкручивался. Не всегда с целой шкурой, но все-таки.

Слова ли возымели действия или злость подтолкнула, но Гусмар сделал шаг. Малюсенький шажок. Сделал и побледнел. Нервно сглотнул. В глазах паника и страх. Даже если найдутся сил ступить на доску, сражаться не сможет.

— Вы соизволите начинать? — официален канцлер с поединщиком. Латгард понимал, сейчас лучше закруглиться раньше. Цирк ни к чему хорошему не приведет.

— Да! Да! Тысячу раз да! Но не здесь и не сейчас! Я…

Очевидно полное отчаяние подвигло Гусмар еще на один шаг. Добровольно. Дальше ни на пядь. Вступить на доску надо преодолеть еще три.

Колин терпеливо ждал. Вовсе не совесть или жалость заставили умерить речь. Шутовство хорошо в малых дозах. Иначе вместо триумфа заработаешь репутации этакого рубахи-парня, а то и клоуна.

— Если вы сейчас отступите, — вещал канцлер, — то никогда в жизни не сможете более вызвать Поллака на поединок, поскольку клинки не были скрещены. Сталь не ударила сталь. Разве что попросите… попросите, а не потребуете, восстановить обстоятельства этой схватке. И через сто лет, если у вас хватит духу, вы с Поллаком сойдетесь на этом или же подобном месте. Иначе, ваша активность и желание дуэлировать будут расценены за разбойное нападение и попытку убить благородного человека. Вас засадят в тюрьму или сошлют на галеры. Домашнего ареста не применят. Таков закон королевства. И он никем не отменен.

Пока Латгард напоминал уложение о дуэльных поединках, Колин прошел несколько шагов вперед изъявить великодушие к противнику.

— Если вам будет легче, саин…

Гусмару не легче. Ничуть не легче. Он готов грызть зубами собственное сердце, заставить его биться, а не трепыхаться. Выпить собственную кровь, только бы она разносила по телу неутолимую жажду сражаться, а не холод оцепенения.

— Займите позицию Поллак, — рявкнул канцлер. Теперь он уже сердился на молодого Гусмар. Вполне возможно взыграла неприязнь к его отцу. Но какая разница? Достоин кто из них доброго слова? Вот уж нет!

Унгриец отступил. Его передвижения, желание помочь противнику, окрик канцлера работало отнюдь не в пользу Гусмара. Белобрысый выглядел смешным. Человек с репутацией забияки, драться не мог, по причине боязни высоты.

— Вас ждут, виконт, — вмешался Маммар аф Исси.

Альбиноса словно подхлестнули. Он скакнул, делать шаги выше его сил, и в ярости пнул доску, желая её скинуть.

— Она прибита. С вашей стороны, — посочувствовал Колин тщетности проделки.

В рядах зрителей открыто веселились.

— Но можете попытаться с другого края, — унгриец обвел мечом путь бега по крыше. — Я подожду…

Ему только и оставалось, чуть подождать. Убить противника Колин не мог. Пропадет баронство и земля. Пропадет статус. Именно изменение личного статуса он и добивался. Безызвестный новик из Унгрии это одно. Столичный барон с пятью акрами земли и усадьбой совсем другое. Измениться круг людей, куда он получит доступ как равный. Откроются многие двери, за порог которых его в нынешнем положении не пустят под страхом смерти. К его слову хоть немного прислушаются. К его умениям присмотрятся. И кто скажет, не станут ли они востребованы. Ради этого он подождет. Ведь его баронство только часть обязательного пути. Первая малая вешка на нем, ознаменовать пройденное. Скромная награда взбодриться и не свернуть с оставшейся части.

«Можешь мною гордиться,» — обратился он к серому горизонту в лохмотьях туч. Но кто там, за темной ниткой сошедшихся далей? А кого это касается? Только его. И никого больше.

Стоя на доске, в двенадцати саженях над землей и шести над острыми пиками ограды, не можешь и не позволишь себе рассеянности и невнимательности. Пока все глазеют на тебя, не время ли поглазеть на других? Людей часто выдают не действия, но желания и чувства. Кэйталин…

«Не её ли работу выполнил? Или Гё? И гранда все равно отправится в Анхальт. Моффет за сближение с пфальцем. Теперь у него развязаны руки. А у меня?»

Вокруг Сеона кружок. Вокруг Гиозо свой. Хорош союз, не сплотившись развалился.

— Время истекло, Гусмар, — объявил канцлер окончание схватки. — Вы признаны проигравшим. Ваш меч остается Поллаку. Так же вы обязаны выплатить тысячу штиверов…

— Золотом! — потребовал Колин. И вовсе не из каприза добавить унижений проигравшему противнику. — В трехдневный срок.

— Тысячу штиверов золотом, в трехдневный срок, — повторил Латгард за унгрийцем. — Вам, Габор аф Гусмар, запрещается находится ближе, чем на тридцать шагов к саину Поллаку. Запрещено и находится с ним в одной компании или помещении, без его на то письменного дозволения. Мечи не скрещены! — привел главный аргумент канцлер.

Гусмар выронил клинок, развернулся и ушел. Его не сопровождали. Потерпевших поражение жалеют, но не любят. И бояться больше чумы. Чума приносит смерть, а невезучесть приводит к краху жизни.

— Саин Маммар! — неожиданно окликнул Колин посланца инфанта.

Зашевелившаяся расходиться толпа передумала. Будет продолжение? Ах-ах-ах! Убийственный тальгарец и задиристый унгриец!

— Вы спрашивали, где я заработал свой шрам. Теперь отвечу. Вы поймете. Чиччиа. Кто-то сказал, бог любит троицу… Не в моем случае.

Стоявшие в отдалении не заметили ничего. Ближние подглядели, Маммар дернулся за оружием. Те, кто находились совсем рядом, наблюдали внезапную бледность прославленного поединщика. До ответа Маммар не снизошел, ограничился благодарственным полупоклоном и покинул место не состоявшейся схватки. Ему не за что пенять на Колина. Виконт цел и не вредим, ушел без единой царапины. Договоренность соблюдена.

— Колин, я принесу тебе пурпуэн! Холодно, — Янамари отважно ступила на доску.

— Весьма признателен, эсм, — не остановил её Колин. — Должен отметить, вы храбры.

Ему не любопытно что движило девочкой. Ответ известен. И он унгрийца совсем не радовал.

Эпилог

— Нашел? — вопрос прозвучал глухо. Человек за столом допивал и произнес слова в кружку перед последним глотком. Получилось потешно и тот кого спрашивали с удовольствием бы посмеялся, но выпивоха Оуф Китц. Мужчина широк в кости, крепкая голова тонула в широченных могучих плечах. Шеи как таковой почти нет. Лицо грубое, корявое. Абсолютно не мечта женщин.

— Раз плюнуть, — ответили Китцу. Ответчик — значительно моложе и хлипче. Сказали бы тонок да звонок. Внешность обманчива. При желании заглотит столько, сколько не предложат. Потому и звали — Удав.

— Не набивай себе цену. Когда ты так говоришь, значит, начнешь тянуть свои загребущие ручонки за подачкой. А запросы у тебя за семерых.

— В мыслях не держал ничего похожего, — наивно таращится Удав. Обмануть Китца — напрасно утруждаться. И опасно.

— Если бы они у тебя были, мысли.

— Обижаете.

— Кончай чесать. Выкладывай, чего нарыл. А то сродственник на том свете извелся свидеться с обидчиком.

— И не только он.

— Мне плевать на остальных. Но кумова поскребыша[65] не спущу!

Удав уселся за стол, зыркнул в поисках второй кружки.

— Обойдешься, — Китц убрал кувшин с вином. Не просто убрал, спрятал под стол.

— Вот так всегда…

— Короче можешь? Без преамбулы поесть-пожрать.

— Коновала кличут Колин аф Поллак. Из Унгрии. Новик при Серебряном Дворе. За ним в столице никого.

— Это не тот, кому землица и титул дарены?

Все манипуляции с недвижимостью Китц отслеживал строго. Где недвижимость там и денежки. И не малые. Найдеться чем поживиться.

— Он самый.

— Не плохое место отжал. А говоришь никого. За красивые глазки отдарились?

— Гусмара-младшего умыл.

Китц только бровью повел, а Удав уже поторапливался сообщать.

— Мэтр Жюдо. Его работа.

— Чего первей?

— Ааа… Эээ… Жюдо, — сообразил Удав.

Одна минута пляски пальцев по столешнице, одна минута на осмотр углов помещения, одна минута ругани в полголоса. Процесс мышления проистекает по разному. У главы канальщиков так.

— Смекаешь? — хитрюще подмигнул Китц.

Не дал бог Удаву смекать. Прикажи — сделает. А сам…

— Не прост малец, а? — рассуждал Китц и собственные рассуждения ему очень нравились. — Первым тронул Крюка с хлопцами. Двоих убрал, а Крюка пожалел. Зачем? Донести до босяцких масс о своем благородстве? Чушь! Затем убрал троих наших и опять одного оставил в живых. Свидетеля? Фигу! Следующими четырех псарей, а на пятом смилостивился. Совесть заела? Еще раз фигу! Потом прибрал пятерых, но оставил покалеченного Беса. А прежде, на той же улице с ним не споткнулись ни двое, ни трое, ни четверо. Ему определенно требовалось шестеро. И он их нашел. Спроста ли?

— Ищет встречи? — допер Удав.

Китц задумался. Думать помогал хороший кусок копченого сала.

— Сколько он в городе?

— Ден десять.

— Неплохо продвинулся? За декаду-то? Коронный барон. С землицей на Каменном Холме.

— Прыткий, курвенок, — согласен Удав.

Второй кусок сала означал второю волну размышлений.

— Пригласи-ка ты его в Веретенницу, — попросил с усмешкой Китц. — Мальца разумеется.

— А как же Хармс? Я уже с Шилом договорился.

— А чего мне с покойника? Завещание разве? — необычайно повеселел канальщик. — А Шило еще притгодиться.

* * *

Иагу Глинн битых два часа сидел за конторкой и всесторонне осмысливал, разложенную перед ним бумагу. Выкладки ему предоставил помощник. Продажи зерна последней недели в сухих цифрах. Количество проданного, выручка, с той суммы отчисления в казну и взносы в гильдию, оплата работникам. Цифры получались не меленькие. Хорошие цифры. Но вот последняя. Последняя вызывала прямо таки душевное томление и готовность преступить законы божьи и человеческие. Девятнадцать тысяч восемьсот девяносто четыре штивера, пять грошей и два полугроша. Такую сумму он должен отдать своему малознакомому компаньону.

— Господи… Господи…, — стенал Глинн. И, наверное, разрыдался бы от жалости и жадности. Не поступить непотребно помогала мысль об открывшейся в связи с кончиной Трийа Брисса вакансии главного снабженца армии короля. И она же, мысль то есть, удерживала от бесчестности. Глинн понимал, пытаться обмануть или еще как обмишулить знакомца, не глупость, но дурость, которая может закончиться весьма и весьма печально. Но стоило взглянуть на цифры… цифру и душа заходилась в спазмах скаредности. Так что не маячь перед ним приятность попасть в королевские поставщики фуража и продовольствие, поддался бы соблазну. Не сейчас, но завтра. Или послезавтра.

* * *

Колин отстраненно наблюдал дождь. Крупные капли бились и ползли вниз, полосуя стекло. Нежданный неуместный дождь. Кругом лежит снег, подморозило лужи и вдруг — на те вам! Последний привет осени. Не золотолистной красавицы, а хмурой сырой непогожести. Дождь тоже последний. Из темноты небес, из темноты прошлого. И чего больше? Дождя или темноты, из которой беспрестанно льет? И что там, в темноте? И в прошлом? Точно такой же дождь… Варсана адхи тикта сунья. Дождь над могилами… И еще тонкие следы на холодном стекле. И стекло граница дождю. И пустота по обе стороны стекла.

* * *

— Я бы не назвал это селедкой, — хохотал Буюн, выпутывая из сети и протягивая Ховарду раскисшую в воде книжицу. — Очевидно сегодня на ужин только молитвы.

— Се… сеф… сефер, — сбиваясь, прочитал тот заглавие на обложке. — Са… Ничего не разобрать!

— Так брось!

— Са…, — от слова почти ничего не осталось. Повозил пальцем, втирая грязь в буквенный оттиск. — В конце вроде эль проступило.

— Пусть будет вроде. Легче тебе? Давай сеть тянуть.

— Подожди…

— О! Книжник хренов выискался! За сеть берись.

— Успеем! — отмахнулся Ховард и продолжил попытки. — Маш… ха… машехит, малах…ха… мавэт.

— Ха, да, ха. Другого не написано?

Ховард попробовал разлепить, и если удастся, прочесть текст на страницах. Не без стараний, но получилось. Разбухшие листы из кожи почти не пострадали, чего не скажешь о чернилах. Смыла морская вода. Не все. То тут, то там проступали буквицы или отдельные строки. Уцелела картинка. Некто обхватив задранное колено, сидел на камне у дороги.

— Ну и что там?

— Погоди ты, — отмахнулся Ховард, пробегая строку.

… И от всякого, кому дано много, много и потребуется. И кому много вверено, с того больше взыщут.

Далее читалось труднее, а местами и вовсе не понятно..

…И зап……но (запрещено? заповедано?) накрепко, быти камню от…ту (отняту?), хладной стали — даренной по не….ю (неведенью? незнанию?), кости от…ер…(?) — переданной по малодушию, см…ь (?) — в гневе отринутом, под…ом (?).

— Тогда пусть рыбы читают, — выбил Бурден книжицу из рук Ховарда.

Недавний улов плюхнулся в черную холодную волну.

* * *

— И что же он такое выдал, что наш тальгарец сделался белее снега? Надо очень постараться напугать Маммара аф Исси.

— Новику хватило одного слова.

— Я грешным делом подумал, он пообещал раскрыть секрет Жерара Тибо или вожделенную бретерам тайну удара Жарнака. А тут одно слово.

— Одно, но какое! Чиччиа.

— Откуда сопляку унгрийцу знать тальгарское словечко из обихода браво?

— А кто поручится что удалец из Унгрии?

— А что заставляет тебя думать иначе? Кроме знания жаргона?

— Только палач выберет в качестве оружия шнепфер. В Унгрии такое не приветствуется.

— Так это месть?

— О чем ты?

— Раз шнепфер. Месть и ничего другого.

* * *

Рикордер Гайд положил свиток на краешек стола. Затем толкнул, чтобы не упал. По-крестьянски вытер вспотевшие ладони о шоссы. Тер долго, словно хотел содрать кожу до крови, до боли. Прийти в чувства. Третьего дня…

«Нет в четверг… Да, в четверг на Аллозия… Или в пятницу? В пятницу…» — никак не удавалось сосредоточиться Гайду. В сущности точная дата не важна. Не так важна, как сам разговор. И не весь, там пустая болтовня, а самая-самая концовка его. Две-три фразы…

В сердцах подхватив свиток, столь им оберегаемый от падения, рикордер зашвырнул его в угол. Проклятье! Тысяча проклятий!.. Сто тысяч и тех мало!

…— Слышал собираетесь выдать дочь за муж? — продолжил беседу Гайд. Он много потрудился, многого добился, получил заслуженную награду от нового совета пфальца и был склонен к дружественному трепу.

«Не все же допросы чинить,» — вдыхал он сладкий морозный воздух. Зима грозилась быть ранней и затяжной. Зиму он любил. Наверное потому что родился в декабре. Подарки, елки, Рождество — все, когда насыплет наметет белого снега под самую крышу, а в доме горят дрова, раскаляя решетку и коптя камин.

— Досужие домыслы, — не обиделся Каас. Ландмарку отчасти лестно, что справляются о его дочери. Девица и взаправду хороша. И норовом легка принять отцовскую, а потом и мужнину волю. И грудью вышла, детишек кормить. И жопой природа не обидела. Кость широкая — родит пятерых, не зачахнет.

— Неужто не присмотрели своей Сэз достойную партию?

— В Унгрии я не вижу для нее доброго союза.

— Отдадите такую красавицу в Элат?

— Посмотрю в столице. Хотим мы того или нет, но король и двор там…

Это было в четверг…

«…или в пятницу?» — цеплялся рикордер за срок разговора. — «А сегодня…»

А сегодня доставили с оказией письмо из Карлайра. Моффет Завоеватель возвел Колина аф Поллака в баронское достоинство и жаловал землей. На Каменном Холме!

«Так кто кого перехитрил?»

* * *

— Говоришь упырь? — Виллен Пес чуть ли не лоб в лоб сошелся с Когтем.

— Как есть упырь! — зачастил отмахивать троеперстие за троеперстием бывший каторжник. — Вниз головой висел. А крылья… Я таких отродясь не видывал!

— А упыря видывал?

— Господь миловал до той ночи!

Пес засопел, взял паузу. Совсем короткую.

— А нынче сподобился?

— Сколько проживу не забуду!

— Хорошо коли так. Ко мне приведешь.

— Кого?

— Кого-кого… Упыря.

* * *

Тех, кто знал о нем правду или считали, что знают таковую, немного. Больше других мог рассказать тринитарий, бывший репьер Ордена Крестильного Огня, но он мертв. Тело несчастного нашли в комнате дешевого портового кабака. И умер он не в мягкой постели. И не обжираясь крабовым соусом. И не смакуя знаменитого энтурийского копченого угря. И не с перепою, от апоплексического удара. Вбили в глотку ножку табурета и, монах захлебнулся собственной кровью. За дурные слова поплатился, выходит. С кем же он так неосмотрительно речь вел? Поди дознайся. Покойники известные молчуны.

Женщина придумавшая быть его матерью, не выдала бы сына под пыткой, так крепко верила в свою придумку. Лже-отец убеждал бы остальных до последнего вздоха, а понадобилось, то и с мечом в руках, он его родитель! И не отступился бы, хотя причиной тому обыкновенная человеческая поведенческая химера — честь.

Но чтобы не обнаружили искатели истин, по какому бы следу не прошли в своих поисках, вряд ли бы им удалось связать имя героя с раненным беглецом, одолевшим бурный поток. По причине простой и весьма тривиальной. Не сломленный духом, бедняга остался лежать на берегу безымянной реки, послужив кормом семейству бурых медведей и наглым речным чайкам.

Примечания

Обычай Энтурии запрещал незамужним девушкам появляться в обществе без сопровождения родственника. Потому при Серебряном Дворе представительница пфальца не представлена.

Примечания

1

Скудельницы — кладбища.

2

Принцепс — глава ордена.

3

Тринитарий — нищенствующий монах.

4

Межень — полдень.

5

Саин — уважительное обращение к мужчине.

6

Худоба — крестьянская живность (куры, утки… и т. д.).

7

Пфальц — обозначение провинции и титул. Кроме того существовали ландграфы, маркграфы, бароны, шатилены.

8

Зелаторы — орден ревнителей веры.

9

Троеперстное — верующие касались лба, области сердца и правого плеча, плотно сжатыми указательным, средним и безымянным пальцами.

10

Бальи — судейский государственный чиновник.

11

Штивер — серебряная монета.

12

Шатилен — владетель или временный управляющий замком.

13

Марк — сокращ. от маркграф.

14

Договор с гербами — т. е. со знатью, имеющих привилегию на герб.

15

Рикордер — судебный чиновник.

16

Гранда — титул дочери короля.

17

Эсм — уважительное обращение к женщине.

18

Стригой (рум. strigoi, молд. стрига) — в молдавской и румынской мифологии (англ.) русск. вампир, ведьма, в которых превращаются повешенные люди.

19

Сушрута — выдающийся медик древности.

20

Амирдовлат Амасиаци (арм. Ամիրդովլաթ Ամասիացի) — армянский учёный, естествоиспытатель и врач XV века. Личный врач султана Мехмеда Завоевателя и главный хирург-окулист при османском дворе. Автор многочисленных обширных трудов по медицине.

21

Инфант — титул наследника престола.

22

Бланш — снег.

23

Новик — новичок, юнец.

24

Обычай Энтурии запрещал незамужним девушкам появляться в обществе без сопровождения родственника. Потому при Серебряном Дворе представительница пфальца не представлена.

25

Фрей — монашка, исповедница, а так же обращение к ней.

26

Скары — дворцовая стража.

27

Ратонеро — собака-крысолов.

28

Контесс — женщины не имели право носить отцовский титул. Контесс обозначало наследница такого-то.

29

Менжа — женск. гениталии.

30

Виконт, баронет, — не являлись титулами, а лишь указывали на принадлежность к семье маркграфа, ландграфа или барона.

31

Керамбит — острый крюко-образный нож.

32

Одежду зеленого цвета носили проститутки.

33

Гриффьер — писарь, секретарь.

34

Шибори — украшение из лент.

35

Баротеро — человек, промышляющий и живущий с грабежа.

36

Шейка матки.

37

Сигмовидная кишка.

38

Брачный контракт подписывался кровью.

39

Тафельдекер (нем. Tafeldecker, от нем. Tafel — стол, и нем. decken — покрывать, у Даля также «скатертник») — придворный служитель, в обязанности которого входили сервировка царского стола и заведывание всеми принадлежностями столового убранства.

40

Виласы — элитный отряд.

41

Бле — лошадь белой масти.

42

Зубчатая стена. Стена, имеющая на верхнем крае ряд зубцов, отделенных друг от друга прочными частями.

43

Сандрик — декоративный архитектурный элемент, небольшой карниз, часто с фронтоном, над окном, дверью или нишей.

44

Виффер — искаженное от виффлера. Командир двадцати воинов.

45

Существовало поверье, прикосновение короля лечит желтуху.

46

Песочницы — маленькие башенки.

47

Каплица — зд. маленькая часовенка.

48

Аппелс — зд. обучающий защищатся. Учитель фехтования.

49

Женщины носили омоньерки (сумочки для раздачи милостыни) под верхнем платьем. Распоряжаться омоньеркой — залезть под подол, состоять в интимных отношениях.

50

Улуги — скорее большие ножи, чем мечи.

51

Эскарсель — поясная сумочка.

52

Дрейнер — торговец сукном.

53

Одежда из кожи покойника приносила удачу в игре.

54

Коронер — полицейский занимающийся убийствами.

55

Острые и ржавые ножи — намек строки из Писания. Ангел Смерти умертвит праведника быстро и безболезненно острым ножом, грешника ржавым, долго и мучительно.

56

Лизать левую руку — левая рука считалась нечистой. Ею подмывались.

57

Гербовый эполет на левом плече — знак принятия чьего-либо покровительства. Служба.

58

Актуариус — здесь распорядитель.

59

Миньоны — фавориты при дворе знатного человека.

60

Ревес — удар мечом слева направо.

61

Хабек — позорное ранение в лицо.

62

Мясные ворота — вульг. женские гениталии. Вагина.

63

Ноуз-закар против пестан — муж. член против женской груди. Образное обозначение гендерного противостояния.

64

Ронкола — садовый нож с замысловатым лезвием обрезать ветки.

65

Поскребыш — самый младший сын в семье.

Content

Федорцов Игорь
ДОЖДЬ В ПОЛЫННОЙ ПУСТОШИ

Пролог

1. День св. Иерофея (17 сентября)

2

3

4. День св. Фомы (18 сентября)

5. День св. Матфея (19 сентября)

6

7. День св. Мартиана (20 сентября)

8

9. День св. Урсулы — Золотой Поясок (21 сентября)

10

11

12. День св. Поплия (22сентября)

13. День св. Иосафа (23 сентября)

14

15 День св. Арсания (24 сентября)

16

17. День св. Диадора (25 сентября)

Эпилог

Примечания

Примечания