Дина Рид

Без боя не сдамся

© Дина Рид

© ООО «Издательство АСТ», 2018

* * *

Часть первая

Глава 1

Послушник

Сквозь ветви орешника пробивалось августовское солнце. Яркие пятна света ложились на горную тропу, слепили туристов.

– Жарко! – прикрыв глаза рукой, улыбнулась Маша. На её щеках появились милые ямочки.

– Скоро к водопаду придём, охладишься, – подмигнул Никита, веснушчатый парень лет двадцати пяти. – Посмотри-ка: самшит колхидский.

Слева, в широкой трещине провала на камнях плескался ручей. По неровным склонам обрыва тянулись вверх тёмно-зелёные заросли. Мелкие, глянцевые листочки источали терпкий аромат.

– Ух ты! – сказала Маша. – Огромные. А запах какой! М-м-м, как на море!

Никита довольно улыбнулся – удалось-таки поразить спутницу.

– Реликт третичного периода, – блеснул он знаниями. – Можно найти и двадцатиметровые экземпляры.

Из группы, которую повёл по маршруту Никита, Маша оказалась самой благодарной слушательницей. Её друзей: Юру, Антона и девчонок, Катю и Вику, реликты, похоже, не интересовали.

Маша и Никита уже спустились с холма, а ребята всё ещё плелись следом и обсуждали что-то своё, то и дело заглядывая в смартфоны.

Прорезая зелёную долину, грунтовая дорога, усеянная булыжником, убегала вперёд – к лысым серым скалам.

– Позагораю немного, чего время терять, – сказала Маша и стянула спортивную футболку, оставшись в топе от купальника и маленьких джинсовых шортах.

– О! Маруся обнажается, – послышался сзади смешок Юры. – Берегись, комары сожрут!

– Да нет у нас комаров, ночью только москиты. И то мало, – хмыкнул Никита, неприкрыто разглядывая идеально сложенную девушку с золотистой кожей, тонкой талией, соблазнительными округлостями и стройными ножками. До вчерашнего вечера он был убеждён – подобные красотки бывают только в журналах, и те – дело рук толпы гримёров и умельцев фотошопа. Однако вчера во дворе соседки Семёновны он встретил именно такую «модель с обложки». Она улыбалась «как живая» и сама заговорила с ним! В первую секунду Никите хотелось дотронуться до незнакомки и убедиться, что гостья из столицы – не плод воображения и не побочное явление после недавнего эксперимента с грибочками. Ан нет, Маша была реальна, и пара тысяч за услуги проводника, которые он от неё получил, тоже хрустели по-настоящему.

– Ты тут вырос? – вырвала Никиту из раздумий Маша.

– Нет, я из Еката. В городе жить надоело, – многозначительно сказал Никита, не признаваясь, что попросту прячется в горах от вездесущего военкомата. – Познаю здесь иные формы жизни. Вон справа, глянь, скит мужской.

– Правда, что ли? – Маша посмотрела на заросли кукурузы, скрывающие меж глянцевыми листьями нежные початки с чуть лиловой бахромой, на бесконечные ряды фасоли, что цеплялась за длинные колья высушенными зноем стеблями, и звонко рассмеялась: – Да нет тут скита, огороды какие-то!

– Конечно, огороды. У этих бородатых умников, знаешь, какое хозяйство! Сами себя кормят, чтобы от общества не зависеть. А нас зато учить пытаются, как жить, – с неприязнью заметил Никита. – На подругу мою вчера батюшка наехал. Вообще как с цепи сорвался: грех, мол, в короткой юбке возле церкви тусить. Типа так только проститутки ходят…

Маша прыснула:

– Да ладно! А я тогда в купальнике кто?

– Демон-искуситель, как и все женщины. И сидит в тебе чёртик. Страшненький такой, злобненький. А лучше вон у монаха поди спроси, – ухмыльнулся Никита и кивнул в сторону, – видишь его?

Маша всмотрелась повнимательнее – за посадками высилась чёрная фигура. Монах стоял неподвижно, и Маше показалось, что он не сводит с неё глаз.

– Учат, говоришь? – хитро сощурилась она.

– Ага.

– Ну-ну, может быть, и сидит чёртик.

Маша стянула резинку, и рыжие блестящие кудри рассыпались, закрыв спину до самых бёдер. Завлекающе улыбаясь, она провела пальчиком по шее и ниже, будто смахивая каплю пота. Достала из сумочки воду и с самым соблазнительным видом принялась пить, запрокинув пол-литровую пластиковую бутылку, потом подняла её выше и струйки потекли на плечи и грудь.

– Да ты и правда искусительница, – сглотнул Никита, судорожно соображая: она дразнит его или монаха.

– Терпеть не могу ярлыки, – спокойно пожала плечами Маша, выходя из «образа». – Уж если на меня будут их цеплять, пусть это будет хоть чем-то оправдано.

Она вытерлась платком как ни в чём не бывало.

– Для кого представление? – послышался сзади смешок. Это подоспели Юра и Антон.

– Никита, уж не для тебя ли? – ехидно поинтересовалась светловолосая Вика. – Ты тогда половину гонорара верни.

– Похоже, это для детей кукурузы, – хихикнула Катя, поймав Машин взгляд.

Никита, смутившись, хрипло произнёс:

– Пойдёмте дальше, а то так и к заходу солнца до водопада не доберёмся.

Шестеро молодых людей зашагали вдоль скитских огородов. А по другую сторону, прячась за зеленью кустов, за теплицами и деревьями, неслышно, словно чёрная тень, метнулся парень в подряснике.

– Я не пойму, – вдруг остановился Юра, – тот тип следит за нами, что ли?

– Какой тип? Где?!

– Это он на вас, девчонки, засмотрелся, – загоготал Юра, – им же нельзя ничего такого. А тут три такие дивы топают. Или это ему ты, Маруся, показывала зарисовку из рекламы Уотерс – «Жара и жажда»?

– Хэй, бро! – крикнул Антон фигуре в рясе, скрывшейся теперь за дощатым сараем. – Братишка! Иди сюда! С девчонками познакомим!

Туристы расхохотались, а Никита прошёл чуть вперёд, будто был не с ними. Он довольно скалился, чувствуя себя отомщённым.

– Чувак! Да они не кусаются! Честное слово! Хорошие девчонки! Отче, иди сюда, – не унимался Юра.

* * *

Но молодой послушник не показывался. Прижавшись лицом к тёплым доскам сарая, он дрожал. В висках стучало, по спине тёк горячий пот. Послушник не мог совладать с собой. С застилающим разум гневом он ударил по тонкой дощатой стене и, пробив её кулаком, прошептал сквозь зубы: «Сволочи».

Глава 2

«Помилуй мя, грешнаго»

Уже третий год Алёша Колосов жил при Святодуховом ските. В первый день здесь ему сказали: «Запомни два слова: простите и благословите». И именно их поначалу произнести было невыносимо трудно.

Долго он оставался обычным трудником[1], и лишь недавно ему дозволили принять послушание. Просил Алёша благословления батюшки и на постриг, но отец Георгий отказал, говоря: «Монах – это воин Царя Небесного, который бьётся на передовой. Он не может отступить и уйти с поля, позади него – Бог и Царствие Его, а впереди – невидимые, иногда неведомые враги. Для монаха смертельная битва длится всю жизнь. Сначала он отрекается от мира, потом совершает подвиг, и только в конце его ждёт награда или посрамление. Не спеши, Алёша. Ты не готов ещё. Совсем не готов. Всему своё время».

Алёшина битва шла в основном с самим собой: с желанием поспать и полениться, со слабостями и старыми привычками. Неделя к неделе, месяц к месяцу, год к году среди икон и людей, отрёкшихся от радостей мира, – атмосфера скита пропитывала Алёшино нутро, растворяя привычки и воспоминания о прошлой жизни.

Скит благоустраивался и разрастался. Монахи были страннолюбивы: принимали трудников и летом, и зимой – послушаний всегда хватало. Кто-то приезжал, попросту оставшись без работы, кому-то хотелось вкусить благости – почувствовать себя иначе, кто-то помышлял о постриге, а кто-то – об исцелении. Приходили сюда и бывшие уголовники, желающие «перекантоваться», и совсем неверующие, кому податься было некуда. В первый Алёшин год в скиту чуть ли не каждый день разнимали братья трудников, особенно когда новичка задирал кто-нибудь из случайных людей. Но они уезжали, а дёрганый, злой на весь мир мальчишка оставался. Не отсылал его отец Георгий – нагружал работой, беседовал подолгу то строго, то ласково, наказывал епитимьями: дополнительными послушаниями и долгими часами молитв, но не прогонял. А когда достроили новый дом-общежитие, отдал настоятель Алёше, ещё и не послушнику пока, отдельную комнатку-каливу. Два на два метра всего – да не со всеми жить. Роскошь по уставу скита дозволительная лишь инокам. Отец-эконом даже повздорил из-за этого с игуменом, но слово отца Георгия было последним. Всегда.

Братья говорили о светлом, счастливом мире, который обрели здесь. Алёша верил им на слово, сам того не испытывая. Он работал в огороде, помогал на стройке, таскал воду, мёл двор перед общежитием. Честно отрабатывал пребывание в скиту. По десять часов в день послушник должен был посвящать молитве. Заученные слова он повторял про себя до сна и после, во время работы и трапезы. Монотонные слова молитв постепенно припорошили внутренний гнев, как снег землю. Только ночами порой приходили к Алёше незваные мысли о том, что занимает он не своё место, злоупотребляя добротой монахов. И откуда-то исподволь старые мечты свербели о несбывшемся. Впрочем, почти каждый из насельников мог дать сто очков вперёд любому, кого знал Алёша в прежней, мирской жизни. А потому ему хотелось оправдать доверие людей, которых уважал.

Со временем Алёша научился сдерживать ярость, и ему уже не хотелось, как прежде, разрушить всё, когда что-то не ладилось, разбить всякое лицо, в котором читалась усмешка. Отец Георгий не уставал повторять, что «все, водимые Духом Божиим, суть сыны Божии», а значит и Алексей – дитя Господа. Но прививка от счастья, полученная в детстве, была сильнее.

Строгий, логичный распорядок приносил спокойствие. А природа – без капли лжи и пафоса, от красоты которой так часто замирало Алёшино сердце, была доказательством того, что Бог есть не только в молитве и на иконах у алтаря. Раньше Алёша будто и не замечал всего, только здесь почувствовал себя посвящённым в её таинства, Алёша снисходительно, как на детей неразумных, поглядывал на туристов, что фотографировались на фоне горного великолепия, заслоняя «бесценным я» главное, чем стоило любоваться. Горожане в модных костюмчиках резвились в горах, не слыша за собственными криками естественной, волшебной музыки – шелеста леса, трелей птиц, плеска реки. Нередко выпив и закусив, приезжие прыгали по пенькам с вытянутой рукой с планшетом или мобильным и радостно возвещали: «Здесь есть Интернет!», словно это было единственное, зачем они сюда приехали.

Алёша усмехался. Ещё не монах, но уже не мирянин, не успевший толком разобраться в самом себе, он чувствовал перед этими людьми странное превосходство – такое безотчётно ощущает мускулистый спортсмен перед сутулым ботаником.

* * *

Заслышав голоса и переливчатый смех на дороге, Алёша неспешно поднял голову и обомлел: на дороге, бегущей сверху по холму, по загорелой спине незнакомой девушки каскадом рассыпались кудри, отливая медью на солнце. Она обернулась. Алёше отчаянно захотелось, чтобы в лице, обрамлённом волнами пушистых волос, нашёлся изъян. Но, увы, оно было красиво. Очень. Похотливо дразнясь, девушка вызвала в нём негодование и странное, застилающее разум желание видеть её ещё. Забыв о работе и молитве, Алёша устремился за группой туристов.

Но скоро они остановились и посмотрели в его сторону. Спутники девушки принялись гоготать и отпускать обидные шутки. Алёша не слушал их, он только видел её плавные изгибы бёдер, стройные ноги и едва прикрытую грудь. Каждое её движение отзывалось в нём неконтролируемой дрожью. Алёша закипел гневом: да что это с ним? Просто девка, пошлая девка – одна из многих.

От удара, разбившего в щепки дощатую стену сарая, на костяшках лопнула кожа. Алёша разжал кулак, молча глядя, как набухают на ранах алые капли крови. С дороги ещё слышался смех, но безумное напряжение схлынуло.

– Прости, Господи! Бес попутал. Помилуй мя, грешнаго. Помилуй мя, – забормотал Алёша, изумляясь самому себе. Он резко развернулся и поспешил к каливам, нанизывая словно бусины на чётках, слово на слово второго послания к Коринфянам: «…если внешний наш человек и тлеет, то внутренний со дня на день обновляется. Ибо кратковременное лёгкое страдание наше производит в безмерном преизбытке вечную славу…»

Глава 3

Шоу-балет

Так случилось, что в Залесскую не вела ни одна приличная дорога, и чтобы выбираться к цивилизации привычные к бездорожью станичники обзаводились «уазиками» или внедорожниками покруче. Если же какой-нибудь смелый путешественник приезжал на избалованной городским асфальтом иномарке, ему затем приходилось латать пробоины в днище и менять безвозвратно испорченную ходовую.

Все попытки построить дорогу в Залесскую успехом не увенчались. Оползни и сели быстро справлялись с асфальтом, оставляя от него крошечные куски в назидание дорожным строителям. От узкоколейки в ущелье, по которой когда-то, как на американских горках, гоняли вагончик поддатые дрезинщики, остались лишь поросшие амброзией и белокопытником промасляные шпалы. Залесской как настоящему медвежьему углу суждено было оставаться самым труднодоступным местом в округе.

Станица захирела после девяностых. С распадом Советского Союза благополучно ушло в небытие лесное хозяйство, будто кто-то свыше решил поберечь лесную красоту от человеческой жадности и приостановил уничтожение пихт и можжевельника, дубов и тисов. Цеха по обработке древесины рачительные станичники растащили по частям, приладив, куда придётся, кирпич и стёкла, металл и шифер.

Заезжали в этот «конец географии» только туристы, истосковавшиеся по дикой природе, йоги и анастасиевцы.

Поэтому едва местный глава поставил закорючку в договоре на съёмки клипа Марка Далана в Залесской, весть облетела всю станицу. Точнее разнесла её, как эпидемию гриппа, супруга главы, Курдючиха. Она обежала всех кумушек, размахивая, как флагом, новостью: в Залесскую едет Марк Далан – тот самый, что в «Золотом граммофоне» пел и в новогоднем шоу на Первом главную роль играл. И режиссёр известный с ним, и ещё какие-то звезды, в общем, все, кого по телевизору показывают.

Станичники качали головой: «Совсем Курдючиха забрехалась». Но неделю назад Семёновна в сельмаге обмолвилась, что к ней приезжают танцоры из Москвы, и народ навострил уши: а не те ли самые?

Когда пятеро молодых людей вылезли из «Нивы Шевроле» Семёновина мужа, возле голубой калитки собралось немало народу, желающего поглазеть на звёзд.

Столичные гости были как на подбор, модные, статные, сверкающие голливудскими улыбками, но, к большому разочарованию залесских, совершенно неизвестные. «Несанкционированный митинг» рассосался сам собой. Только станичные девчонки не покинули заранее оккупированные скамеечки и, перешёптываясь, с любопытством рассматривали Юру, черноволосого красавца с вытатуированным на плече драконом, и светло-шоколадного мулата Антона. На рыжую Машу, высокую, белокожую брюнетку Катю с короткой дерзкой стрижкой и на кареглазую блондинку Вику с красивым лицом хищницы, юные селянки поглядывали придирчиво, выискивая недостатки.

* * *

Для городских приезжих Залесская оказалась по-своему экзотичной. Саманные хибарки и срубы, дощатые сараюшки и редкие каменные дома окружала со всех сторон кудрявая зелень лесов.

На туристов осоловело смотрели коровёнки, за которыми нет-нет, да погонится какой-нибудь взлохмаченный пёс, вдохновенно лая и размахивая хвостом, как пропеллером. Чёрные ослы у заброшенного сарая издавали вместо ожидаемого «Иа» весьма странные звуки. Белые гуси вышагивали по заросшим травой берегам речушки и хлопали большими крыльями. Пёстрые куры деловито шастали вдоль заборов, то перебегая от поленницы к воротам, то ныряя в крапиву за жучками.

В том, что танцоров из столицы занесло в такую глушь, виноват был Лёня Вильберг, оператор, закадычный друг и сосед по лестничной клетке Маши Александровой. Он провёл пол-лета в поисках самого красивого водопада для клипа Марка Далана и неисповедимыми путями добрался до Залесской.

Неуклюжий экспансивный Лёня частенько заглядывал к Маше «попить чайку». У соседей было много общего – оба счастливые обладатели однокомнатных квартир да к тому же трудоголики, погружённые в творчество. Лёня сутками таскал на худом плече профессиональную камеру. Маша репетировала до кровавых мозолей, до щиплющей боли в мышцах и любила придумывать танцы сама.

Фортуна соседей любила: Вильберг снимал клипы для самых-самых, Маша танцевала в труппе популярного шоу-балета «Годдесс». К двадцати одному году она уже вращалась в кругах российских селебрити, да и порою сама чувствовала себя звездой.

Оба привыкли жить без родителей. Лёнины славно здравствовали где-то в Твери. Ма́шины год назад вернулись в столицу из пятилетней командировки в Алжир.

Как нормальный мужчина, Лёня не мог оставаться равнодушным к красоте соседки. Однако, будучи уверенным, что его носатая физиономия у неё страстных чувств не вызовет, выбрал роль старшего брата и даже «жилетки». Лёня приносил вкусняшки к чаю; чинил розетки и устранял течь в ванной – в общем, делал всё, чтобы оставаться по-своему нужным, получая в ответ дружеские объятия и слушателя одиноким вечером.

Недавно Лёня решил расширить сферу своего влияния и приложил все усилия, чтобы фото Маши оказались перед капризным Марком Даланом. Тот которую неделю отвергал одну модель за другой. На следующий день с видом мецената Лёня пригласил соседку на кастинг для съёмок нового клипа. Обрадованная суммой гонорара и забрезжившей карьерой актрисы, Маша подписала контракт.

Она приехала в станицу пораньше, чтобы отдохнуть на природе прежде, чем Залесскую наводнят киношники. Договорившись о жилье с «VIP-хозяйкой» Семёновной, у которой останавливался Лёня, Маша позвала с собой Катю из труппы. Услышав о Далане, Вика напросилась сама, а с нею и ребята: Юра и Антон. Вот и сложилась компания – не соскучишься.

* * *

В тенистом дворе Семёновны, усаженном розами, бархатцами, скромными ноготками, белыми и алыми георгинами, гости отметили приезд распитием французского вина, что захватили с собой, и щедро оплаченными кушаньями от хозяйки.

К вечеру от чистейшего воздуха у всех разболелась голова.

– Газу мне, газу, – смеялась Маша, хватаясь за горло.

Хозяйка с недоумением смотрела на неё.

– Может, молочка хотите? Сейчас корову подою, будет парное, – сказала она наконец.

Маша удивилась:

– Сами доите?

– А чего ж нет?

Молоко, что хозяйка принесла в синем пузатом кувшине, оказалось вкусным, сладко-травяным, тёплым. Маша отхлебнула из кружки и восхищённо заметила:

– Супер! Такое в пакетах не продают. Если б ваша корова со сливками ещё и кофе сразу выдавала, ей бы вообще цены не было.

Ребята прыснули, а Семёновна покосилась на Машу, но ничего не сказала – довольны гости, платят хорошо, и ладно.

От молока Катя вежливо отказалась, Вика брезгливо поморщилась:

– Фу, гадость – оно ж коровой воняет.

А парни предпочли молоку вторую бутылку вина.

Потом друзья долго сидели в уютном дворе под громадными, совсем близкими пайетками звёзд, рассыпанными по южному небу. Заглядывали в айфоны, болтали о пустяках.

Уже ночью, лежа на новом, но сыроватом белье и слушая, как недвусмысленно скрипит в соседней комнате пружинная кровать, Маша почему-то вспомнила чёрную фигуру, что скользила за ними огородами. И вдруг почувствовала к монаху жалость. Ей стало стыдно. Глупая шутка. Зачем она так?

Сон не шёл. Маша достала из сумки тонкую книжку в синем переплёте. Жёлтый луч высветил на обложке: Фаулз «Коллекционер».

Глава 4

Отец-одиночка

Мать сбежала, когда Алёше было пять, а потому слово «мама» для него больше не существовало. Отец, Михаил Иванович Колосов, чиновник, удачно нажившийся во времена приватизации, поставил себе целью сделать человека «из сына этой шлюхи». Беда в том, что Алёша оставался постоянным напоминанием о женщине, которая посмела Колосова бросить: те же глаза, черты лица, та же светлая кожа, золотисто-медовые волосы. В нежном мальчике ничего, казалось, не было от отца – коренастого, кареглазого шатена, квадратного, грубо скроенного. «А он вообще твой?» – пошутил как-то начальник. «Мой», – буркнул Михаил Иванович. Сам он в этом сомневался, но из непонятного упрямства анализ, чтобы подтвердить родство, не делал. Наташа предала его однажды. И раньше могла. И куда потом девать белокурого огольца, преданно смотрящего большими глазами?

«Не мой он», – мучился Михаил Иванович, свирепея и срывая истеричную злость на Наташкином отпрыске, таком же одиноком и никому не нужном, как он сам.

А ведь Михаил Иванович любил Наташу – пусть без телячьих нежностей, по-своему, постоянно чувствуя, что не пара ей: ни по возрасту, ни по складу. Но любил. Взял в жены полуголодную, худую студентку музучилища, без роду, без племени. Одевал как королеву, работать не заставлял, не позволял даже. Разве что воспитывал иногда. А она сбежала, да ещё и деньги его прихватила. С любовником. Шлюха.

Последней Наташу Колосову видела соседка – та садилась в красную девятку к смазливому хахалю. Колосов неистово искал её, заявление в полицию подал, подключил связи – всех поднял на уши, но жену не нашёл.

Высокопоставленный папаша покупал «Наташкиному сыну» всё самое лучшее из того, что считал нужным, определил в престижную школу, не скупясь, оплачивал факультативы. Вот только не думал он, что если читать нотации, выдыхая мальчику в лицо клубы сигаретного дыма, если отпускать оплеухи и лупить за малейшую шалость, то из всего посеянного самые щедрые всходы дадут страх и ненависть.

Маленький Алёша был плохим из-за принесённого в дом котёнка, из-за внимания к цветочкам и бабочкам, и даже из-за слёз. Отец терпеть не мог, когда тот «разводил нюни», ведь «Колосовы не хнычут. Они – настоящие мужики, не то, что ты…». Стоило какой-нибудь напудренной дамочке умилиться при виде пухлых губ и ямочек на щеках: «Ах, очаровашка! Ваша?» – отец взрывался. Он стриг Алёшины кудри почти налысо, одевал в чёрное и хаки, чтоб «не так на девку смахивал», а сын чувствовал себя навязавшимся отцу уродцем, которого тот стыдится. Часто в голосе отца сквозила брезгливость, отчего всё в душе мальчика съёживалось и меркло.

В школе Алёша слыл круглым отличником, но не столько оттого, что тянулся к знаниям, а потому что за четвёрку получал затрещины, и каждое «удовлетворительно», поставленное учительницей лёгким росчерком пера, проступало затем на его коже тёмно-фиолетовыми отметинами от солдатской портупеи.

В тринадцать попробовал Алёша повоевать с родителем за право иметь собственное мнение, но подростковое стремление к свободе Михаил Иванович подавил нещадно – так же, как Екатерина II – Пугачёвское восстание: кровью. Алёша тогда попал в больницу с сотрясением мозга и сломанными ребрами. «Упал с лестницы в новом доме. Только переехали, не привык ещё», – пояснил травматологу представительный родитель, вручив пятьсот долларов: «Вы же хороший специалист. Мой сын должен встать на ноги через две недели. У него олимпиада по математике».

* * *

Отношения со сверстниками у Алёши не складывались. Он никого не звал в гости – не дозволено было, и с ним никто не играл, а его «уроки учить надо» вызывало смех и раздражение. Его задирали, но Алёша не жаловался, просто однажды прокусил руку старшекласснику, который попробовал вытрясти из него деньги. Как-то пацаны скопом собрались проучить зубрилу-предателя за то, что не удрал со всеми с урока. На стадионе за школой мальчишки окружили Алёшу, но, поняв, что его ждёт, он сам набросился на классного заводилу, Женьку Миронова, да так свирепо, что оттащить его смогли не сразу. Алёше, конечно, досталось – не столько от одноклассников, сколько от собственного родителя. Зато после этой истории, окончившейся для Женьки в травмпункте, уже никто не нападал на «психа Колосова». Не решались. Вот и дружил Алёша только с музыкой, с рокерами на дисках, их песнями об одиночестве и безысходности.

От матери Алёше досталась не только внешность, но также чистый, лиричный тембр и абсолютный слух. Пользуясь отсутствием отца днём, он разучивал хиты на любом языке, пел их перед зеркалом и записывал себя на камеру, сжимая в руках вместо микрофона освежитель воздуха. У Алёши получалось хорошо – так хорошо, что соседи никогда бы не догадались, что второй голос, сопровождающий популярную песню, принадлежит не профессиональному бэк-вокалисту.

В неполные семнадцать Алёша поступил в Академию госслужбы. О музыкальном образовании отец не хотел слышать, сатанея от одной мысли о том, что его, Колосова, сын подастся к «голубым», как Михаил Иванович называл длинноволосых парней, что толпились у музучилища. Да и не позволил бы он никогда, чтоб мальчишка пошёл стопами матери. Зря разве растил его в спартанской дисциплине?

Мечты о пении и сцене казались Алёше настолько же нереальными, как полёт к Марсу на выходные. Но где-то в глубине души они не умирали. С тоскливой завистью Алёша смотрел по ТВ на зажигающихся звёзд и звёздочек, и ещё с большей – просто на парней, несущих по улице гитары в чёрных кофрах.

Однажды он пришёл домой и услышал из коридора собственный голос. «…like Jesus to a Child», – неслось из его комнаты. Алексей замер в ужасе: как отец мог найти записи? Он же так далеко их запрятал! Не зная, лучше уйти или принять на себя бурю, Алёша стоял на пороге. Впрочем, пути к отступлению уже не было: показался отец. Он медленно снял пиджак с мощного торса, ослабил галстук и закатил рукава. Налитые по-бычьи глаза уставились на сына.

– Посмотрел я, как ты кривляешься и визжишь бабьим голосом, – пренебрежительно процедил Михаил Иванович.

Алёша молчал.

– А ты, оказывается, из «голубых»…

Сын продолжал молчать, но возмущение серой пеной всколыхнулось в душе, увеличиваясь с каждой секундой. Отец с угрожающей издёвкой добавил:

– Если ты собрался подставлять зад мужикам, я лучше сразу тебя покалечу, чтоб дурь вылетела.

Привычный страх перед отцом подмяла неконтролируемая ярость, и Алексей ударил ему под дых первым. От неожиданности Михаил Иванович согнулся и захрипел:

– Ах ты, сука!

Со слепыми от ненависти глазами Алексей монотонно, как робот, бил по гладко выбритому, красноватому лицу, пока отец не выпрямился и не отразил удар. Алёша отскочил в сторону. Не дожидаясь, когда отец, сплюнув на паркет кровь из разбитой губы, забьёт его до полусмерти, Алёша выбежал из дома. В сумке лежал паспорт и пара тысяч на репетитора. На первое время хватит. Алёша нёсся так быстро, как только мог. Запрыгнул в маршрутку и обмяк, устав после взрыва эмоций. Он знал одно: сюда больше не вернётся. Он теперь сирота: нет тирана-отца, и никогда не было шлюхи-матери, что бросила его беззащитным рядом с этим монстром.

Глава 5

Пёс

Машу разбудил не грохот автомобилей за окном, а его отсутствие: только птичий щебет звонко будоражил тишь станичных улочек. Лучи солнца ложились мягкими полосами света между двумя кроватями. Напротив, уткнувшись носом в подушку, спала Катя. Маша спрыгнула с койки и радостно пропела:

– Ка-атька! Просыпайся! Уже утро!

Но подруга только махнула рукой и, пробормотав что-то невразумительное, перевернулась на другой бок.

– Ну, Ка-ать, Катюш, Катёнок, вставай.

Та сморщила нос и не откликнулась.

– Так, да? Ладно, – буркнула Маша и отправилась в комнатку напротив.

Подмяв под себя простыни и смешно свесив с кровати узкий зад в обтягивающих чёрных трусах-боксёрах, Юра сопел за двоих. Маша на цыпочках подкралась к нему и тихонько позвала:

– Юра-а!

Тот оторвал от подушки голову и, ничего не соображая со сна, недовольно бросил:

– Имейте совесть. Я в отпуске. Побью.

Маша вздохнула. Подёргала дверь к Вике и Антону. Заперто. Она обиженно надула губы. Не будить их, видите ли… Сонное царство! А ей что прикажете делать? Умирать от скуки? Нет уж! Спите тут сами!

В нетерпении Маша натянула белый спортивный костюм, и, завязав волосы в хвост, вприпрыжку выбежала во двор.

Приятная свежесть коснулась щёк, чистый воздух вливался в ноздри, омывая прохладой лёгкие. За зелёными вершинами надменно высилось плато, сверкающее белизной снежной шапки. Лёгкий ветер шелестел листвой – лес был совсем близко – рукой подать. Засунув планшет под мышку, Маша выскользнула за ворота – раз уж все такие сони, она сама отправится осваивать местность.

Настроение было чудесным. Умытая росой природа, как дитя, выглядела сейчас особенно нежной, невинной. Свернув с извилистой дороги, Маша спустилась к речке и зашагала по камням вдоль берега, с любопытством рассматривая домики на той стороне: то жилые, с детскими колясками, цветными игрушками во дворе и развешанным на верёвках бельём, то заброшенные, с выбитыми стёклами, опутанные виноградом, окружённые громадными зонтами белокопытника.

Речка свернула вправо, огибая валун. По желтоватой протоптанной тропе Маша поднялась на пригорок. Дорожка повела дальше – через расшатанный мосток, сквозь заросли фундука, по-над набирающей мощь горной рекой.

На скалистом выступе, нависшем двухметровой стеной над бурлящими водами, Маша остановилась. Носком кроссовки столкнула камешки с высокого края – бирюзовая вода поглотила их мгновенно. Маша отошла на шаг от обрыва и потянулась счастливо. Красиво вокруг! Для полного удовольствия не хватало только музыки. Она достала было наушники, но, передумав, нажала на виртуальную кнопку планшета. Пространство над чашей заводи, над огромными серыми камнями, рассыпанными неведомым великаном по ту сторону бегущей к западу воды, заполнила композиция Яна Тирсена и понеслась эхом дальше.

* * *

Алёша поднялся до рассвета. Вместе со всеми на молитвенном правиле прочитал молитву мытаря и предначинательную, молитву ко Святому Духу и к Пресвятой Троице, молитву Господню и Тропари Троичные, Символ веры и молитвы Макария Великого, а потом мысленно воззвал к иконе Спасителя: «Сохрани мою душу, Господи, в чистоте от греха прелюбодеяния, от блуда и бесовских мыслей! Избавь мене, Господи, от встреч всяких, проведи мой путь в благом одиночестве. Наставь мене, Господи, на путь истинный!» Осеняя себя крестом, он, как должно, отбил двадцать земных поклонов.

После постной трапезы похожий на бухгалтера Никодим, отец-эконом, зачитал по списку послушания для братии и трудников, отмечая что-то карандашом в большом блокноте. Никодим Алёшу недолюбливал, да тому было всё равно.

Нахлобучив на пшеничные волосы скуфью, в длинном сатиновом подряснике Алёша побрёл в лес за боярышником – выполнять, что велено. Кудлатый, бурый с белыми подпалинами пёс Тимка увязался следом. По дороге к поляне он радостно гонял вокруг послушника, тыкался в пальцы мокрым носом, прыгал на него, пачкая чёрную ткань желтоватыми отпечатками крупных лап. Алёша смеялся и кидал кудлатому другу палку.

Пока послушник набирал в мешок алые ягоды, Тимка куда-то запропастился – должно быть, учуял белку или нашёл для себя интересную диковину. Исцарапавшись вдоволь о шипы кустарников, но набрав мешок почти доверху, Алёша сел на траву, прислушиваясь к неугомонному хору лесных обитательниц, разделяя их на голоса – маленькое музыкальное удовольствие, в котором он не мог себе отказать. Послушник взглянул вверх на объятые полупрозрачной дымкой сиреневые вершины. И вдруг в блаженную тишь ворвалась музыка. Это было совсем не то, что периодически доносилось из станицы. Нежная, переливчатая и одновременно ритмичная мелодия струилась по воздуху, будоража и волнуя. Алёша давно не слышал подобного – с тех пор, как живёт в скиту. А незнакомая композиция вызывала любопытство, манила изумительно красивыми фортепианными трелями и фирменными, сочными причмокиваниями электронных тарелок – такими, что всегда ему нравились. Мелодия на верхних октавах казалась прозрачной, лазурной с прожилками розового, как небо на рассвете после дождя. Она летела ввысь, к горам, и Алёша не мог усидеть больше на месте. Он рванулся и чуть не упал, зацепившись за куст. На треск рвущейся ткани послушник не обратил внимания, стремясь скорее туда, к чудесной, насыщенной гармонии звуков.

Добежав до реки, он остановился как вкопанный, увидев сквозь орешник девушку в белом. Алёша вспыхнул, узнав в ней вчерашнюю насмешницу. Её длинные рыжие волосы, убранные в хвост, отливали медью на солнце. На большом камне рядом лежал тёмный сенсорный экран. Из динамиков донеслись последние ноты волшебной мелодии, и музыка оборвалась.

У ног незнакомки крутился Тимка. Он льнул к ней, как щенок, и девушка чесала ему за обвислым ухом. Смеясь, она приподнимала его, как крыло бабочки, теребила Тимку за шею, будто собственного любимца, принёсшего комнатные тапочки, и шутливо приговаривала: «Ах ты, хороший собак! Весёлый птичк! Ты откуда взялся? Ну-ну, что? Где твой хозяин?»

Высунув язык и виляя хвостом, оставляя на белой материи брюк тёмные шерстинки, Тимка беззастенчиво показывал, как ему нравится всё, что с ним делали. Предатель!

Алёша развернулся, собираясь уйти, но вдруг она окликнула:

– Ой, здрасте! Это ваш пёс?

Не оборачиваясь, Алёша буркнул: «Нет».

* * *

– Эй! Это ваш пёс? – настойчиво повторила Маша, не услышав ответа. – Я же с вами разговариваю! Вы бы хоть оглянулись.

Стройный парень в длинном одеянии резко повернулся, ветка фундука сбила с его головы круглую шапочку. Схватив её на лету, послушник недружелюбно посмотрел на Машу.

Он был до неприличия привлекателен: тонкий прямой нос, будто высеченный аккуратной рукой скульптора, высокие скулы, взъерошенные, давно не стриженные золотистые волосы. Не портил его даже белый шрам, пересекающий левую бровь, и юношеская неопрятная борода, тёмным контуром подчёркивающая правильный овал лица и упрямый подбородок. Его красивые, большие, чуть удлиненные глаза окрасились свинцово-серой, предгрозовой тяжестью. Сделав шаг вперёд, он проговорил, чеканя слова:

– С вами? Разговаривать? Думаю, не о чем. Пойдём, Тимка!

Покраснев, Маша сглотнула. На ум снова пришла чёрная тень, следящая за ними вчера. «О Боже! Дура я! Какая же дура!» В растерянности она отступила назад. Кроссовка скользнула по неустойчивому камню и, теряя равновесие, Маша с криком упала навзничь. В доли секунды холодные волны реки сомкнулись над головой, заливая ноздри, больно обжигая глотку. Ничего не понимая, Маша барахталась, чувствуя, как её закручивает потоком, утягивает куда-то вглубь.

Послышался всплеск, и сильные руки в несколько рывков вытолкнули её на поверхность. Глаза резало, Маша жадно пыталась вдохнуть, закашливаясь и выплевывая попавшую в горло воду, а парень тащил её за собой к торчащему из скалистой стены обломку. Она уцепилась за камень, хватая воздух ртом. Послушник подтянулся и вылез на валун, а затем, склонившись, вытянул и Машу.

Дрожа от страха и холода, она не сразу пришла в себя. Обхватив колени, Маша посмотрела на кружащие воронкой воды в бирюзовой чаше. Сверху та казалась совсем не глубокой.

Пёс бегал вокруг Маши, заливаясь лаем.

– Молчи, Тимка, – велел послушник и спросил: – Плавать, что ли, не умеете?

– Умею. Я испугалась, – хрипло, в нос ответила Маша. Она украдкой взглянула на своего мрачного спасителя с точёным профилем. С его носа и мокрой стружки светлых волос крупными каплями стекала вода. Худощавый, мускулистый торс облепила влажная чёрная ткань. Отдышавшись, парень вытер лицо рукой и принялся выкручивать тяжёлый подол.

– Встаньте с камня. Простудитесь, – буркнул он.

– Угу, – кивнула Маша, поднимаясь с валуна.

Голова закружилась, и её качнуло. Послушник подскочил к Маше и, не церемонясь, оттянул подальше от края:

– Снова свалитесь.

– Не-ет. – Маша пересела на кочку, поросшую травой. В кроссовках хлюпало, насквозь вымокший костюм в прохладе утра вызывал озноб. Сняв обувь, Маша вылила воду и начала расстегивать молнию на кофте, но, вспомнив вчерашнее, остановилась и покраснела.

– Что? Сегодня шоу не будет? – с усмешкой спросил он и, презрительно смерив взглядом, добавил: – Обратно сами дойдёте. Под ноги смотрите.

Не дожидаясь ответа, он натянул на мокрые волосы скуфью и, подобрав подол, стремительно ушёл в лес. Пёс помчался за ним.

Маша стянула с себя мерзостно липнущую куртку от костюма, и, пытаясь согреться, побежала к дому. Её одолевал вопрос: «Зачем молодому совсем парню уходить в монастырь? Зачем?!» И только увидев белые домики станицы, Маша вспомнила, что так и не поблагодарила послушника за спасение.

Глава 6

Меломан

– Чего ты бродишь ни свет ни заря? – спросил её Юрка. Он стоял в одних трусах на пороге домика, потягиваясь и зевая.

– Погулять хотелось, – бросила Маша.

– Придумала тоже, – пробормотал он. – О! А чего ты такая мокрая?

– В речку бултыхнулась.

– Ого! – присвистнул Юра. – Прям в одежде? Жаб решила попугать?

– Как видишь. Вытащили, слава богу… Монах вчерашний.

– И что? Приставал? – хихикнул Юрка.

– Это ты пристаёшь с дурацкими вопросами.

Маша прошла внутрь домика, шлёпнув по голому плечу Юры хвостом влажных волос.

Юрка отскочил:

– Бр-р! Лягушка! – И, подтрунивая, выкрикнул Маше вслед: – Я б тоже к противным, холодным рептилиям приставать не стал!

В их комнатке Катя только продирала глаза, взъерошенная и чуть опухшая ото сна. Снимая на ходу одежду, Маша улыбнулась:

– Привет, соня!

– Хай, детка! Там что, дождь?! – хрипло пробасила Катя. У неё даже шёпот выходил раскатистым, неправдоподобно громким, а голос никак не вязался с женственной внешностью.

– Ага. В окно посмотри, – хмыкнула Маша, набрасывая халат. Захватив с тумбочки принадлежности для купания, она направилась к пристройке с душем. У фанерной дверцы Маша остановилась, глядя на пытающегося освоить деревенский умывальник Юрку.

– Зря мы вчера над ним прикалывались, – задумчиво сказала она.

– Над кем? – не понял Юра.

– Над монахом. Он-то меня спас… Но ты б слышал, как он со мной разговаривал. Как с последней…

– Тю! – ухмыльнулся Юрка. – Не парься! Понятно всё. Пацану секса захотелось, а принципы не позволяют. Велика проблема!

– Не знаю, – вздохнула Маша. – Нехорошо вышло…

– Во даёшь! Влюбилась? – хохотнул Юрка.

– Сбрендил?

Маша брызнула водой из умывальника на Юру. Под его возмущённый вопль она залилась смехом и вошла в душ, думая про себя: «Нет, ну надо ж было такому парню в монахи податься! Красивым нужно запрещать».

* * *

Никита пришёл точно к завтраку. Коль скоро речь заходила о дармовом перекусе, нюх проводника не подводил. Пока ребята за столом баловались, словно дети в летнем лагере, таская друг у друга ароматную землянику из вкусной каши на сгущённом молоке, Никита заглатывал один за другим аккуратно нарезанные кусочки копчёной колбасы, ломтики сыра и прочие угощения.

Когда хозяйка опустила на стол круглый поднос, чуть не выплеснув чай из полных чашек, парни начали обсуждать, по какому маршруту сегодня пойти, и Никите пришлось снизить темпы уничтожения еды.

– Маш, а у тебя есть в планшете GPS? – спросил Антон.

– Наверное, во всех есть, – рассеянно ответила она.

– Тащи его сюда, сейчас посмотрим. Если что, в Гугл карту загрузим по-быстрому…

– Упс, его нет, – всплеснула руками Маша, понимая, что забыла планшет на камне у речки.

– А где он? – удивился Антон.

– Кажется, потеряла… – покраснела Маша. Секунду спустя она сорвалась со скамьи, бросив на ходу: – Я – в лес, может, он так и лежит себе на камушке…

– Я с тобой… – воскликнули хором Катя и Юра.

– Я сама, – крикнула Маша, выбегая на улицу.

В два раза быстрее, чем утром, она пронеслась вдоль речки, не обращая теперь внимания ни на домики, ни на природные красоты. Едва она ступила на мостик, её слуха коснулась знакомая мелодия: Ри Гарви допевал последний куплет Аллилуйи из Шрека. Вслед за секундной паузой громче подала голос Бейонсе, но тут же замолчала. Следующая за ней песня Нюши тоже оборвалась на первом куплете.

«Да это же мой плейлист!» – поняла Маша и ускорила шаг. Под ревущие гитарные аккорды «Линкин Парк» она зашла в орешник. Тропинка вывела к знакомому выступу над рекой.

На продолговатом камне сидел её спаситель. Покачиваясь в такт забойному ритму, отсчитывая его ступнёй в стоптанной кроссовке, послушник выглядел обычным парнем, а не суровым приверженцем монастырского устава. Парень с неподдельным интересом смотрел на экран планшета, улыбаясь так, будто встретил старого знакомого. А самое странное – он потихоньку и очень точно подпевал по-английски «Numb», явно понимая, о чём поёт.

Изумлённая Маша засмотрелась на послушника, но потом подошла ближе.

– Привет. Нравится рок?

Парень вскинул глаза и вскочил так, будто его поймали на месте преступления. Он скользнул пальцем по сенсорному экрану, и музыка заиграла совсем тихо. Послушник протянул гаджет владелице:

– Вот.

Маша не взяла, придержав ладонью:

– Ты мне жизнь спас, а я даже не поблагодарила… Можешь слушать, сколько хочешь.

Парень пожал плечами. По его лицу было видно, как борется в нём желание оставить айпад и решимость отдать его. Он всё же покачал головой и сказал:

– Нет. Спасибо. Нам нельзя слушать мирскую музыку.

– Правда? – удивилась Маша. – Почему? Это же часть современной жизни, современной культуры.

– Нет. – Послушник настойчиво вложил планшет ей в руки.

– Но тебе же нравится, я видела!

Он лишь произнёс:

– Мне надо идти.

Под гитарные переборы вокалист Limp Bizkit чуть слышно простонал:

No one knows what is like

to be the bad man, to be the sad man

behind blue eyes[2].

* * *

Задумчивая, Маша вернулась в станицу. Весь день, гуляя с друзьями по лесным зарослям, она то и дело всматривалась в тени, будто желая угадать за валунами и скалами, за мохнатыми лапами пихт красивое худощавое лицо. Она была рассеянна и пропускала мимо ушей увлекательные истории Никиты, который сыпал ими, как заправский гид.

Вечером после ужина, к всеобщему удивлению, Маша вызвалась помочь Семёновне вымыть посуду. Протирая вафельным полотенцем тарелки, Маша наконец спросила:

– Лидия Семёновна, а монахи из скита в станицу приходят?

– Из скита? – переспросила хозяйка. – Да зачем тебе?

– Так просто. Любопытно.

– Ну, они показываются иногда, когда нужно. По выходным батюшка в церкви служит, часто кто-нибудь с ним приходит: молебны поют, порядок наводят или чинят, если что сломалось. Монахи из Святодухова скита тихие все. Их почитай нету для нашего мира. Молятся да работают. У них там и коровы, и птица своя, и огороды. Да ты небось вчера сама видела. От работы не отлынивают. Не то, что наши лоботрясы.

– Там, наверное, строго у них?

– Не знаю, – ответила Семёновна, – говорят, батюшка хороший, отец Георгий. Настоящий такой. Вроде бывший афганец. У него пальца на руке нет – может, и правда, воевал. Хотя наш народ и языком потрепать не дурак.

– Спасибо, – улыбнулась Маша. – А вы на службы ходите?

– Бывает.

– А я ни разу не была.

– А ты сходи. В субботу. Только прикройся, – хозяйка обвела руками фигуру постоялицы, – ну, там, кофточку позакрытее, юбку длинную, если есть, платочек на голову. Батюшка хороший, но строгий. В восемь утра они начинают.

– Спасибо, – повторила Маша.

– На здоровье, – крякнула Семёновна.

Но, вернувшись к друзьям и их беззаботной трескотне, Маша махнула рукой на эту затею. «Похоже, я съезжаю с катушек. Он – монах, и не о чем тут думать».

Французского вина уже не осталось, но сливовая настоечка а-ля Семёновна на вкус была превосходна и веселила, как забористый виски. Из-под беседки в саду вечеринка вскоре переместилась на усыпанный серо-белой галькой берег реки. Под чернильным небом с частыми вкраплениями звёзд ребята разожгли костёр. Круглые камни, раскалённые пламенем, скоро начали трескаться с громкими хлопками. Под хохот друзей Вика с визгом отскочила, перевернув бутылку и пластиковые стаканчики на камни.

Из динамиков ноутбука страдальчески запела о фальшивой любви Рианна: Te amo, Te amo… She says to me…[3] Катя встала и, потянув Машу, по-мужски закрутила её, а потом, обхватив за талию, наклонила партнёршу до земли. Танцуя, они то шутливо обнимали друг дружку, прижимались и изображали страсть, то, щёлкая пальцами, как мексиканки, и подбирая другой рукой несуществующие юбки, выплясывали латину, вихляя бёдрами.

Привлечённые музыкой, подтянулись скучающие туристы и местная молодёжь. Окружив костёр со всех сторон, они хлопали и свистели расшалившимся девушкам. На смену Рианне зазвучало какое-то клубное безумие, разрывая динамики, и берег превратился в ночной клуб. Молодёжь бесилась, кто во что горазд.

Запыхавшаяся Маша присела на большое дерево, вцепившееся в берег сухими растопыренными сучьями, окружённое раздавленными жестяными банками из-под пива и пустыми бутылками. Из-за облака жёлтым зрачком выкатилась луна и уставилась на развлечения крошечных человечков.

Маше снова вспомнилось лицо монаха и подумалось, что, наверное, несчастье заставило красивого парня стать отшельником, и посреди безудержного веселья ей вдруг стало грустно.

Глава 7

Колодец

«Как они живут там?» – задавалась Маша вопросом, пытаясь представить быт монахов в скиту: на каких кроватях спят, что едят, чем занимаются… Попытки были тщетными. Да и откуда ей было узнать? Википедия извещала лаконично, что скит – это уединённое, закрытое место для отшельников от посторонних, где они живут в трудах и молитвах, давая обеты более строгие, чем в обычном монастыре. А в обычном монастыре какие обеты дают? – Не понимала Маша. И кто они – монахи? Люди, сбежавшие от общества, потому что не ужились с другими, места себе в жизни не нашли? Или святые, устремлённые к чему-то высшему, готовые жертвовать собой и радостями жизни во имя веры? Это казалось совсем абстрактным, придуманным, взятым из книг.

Маше хотелось забыть о встрече с послушником, как о сотне других, избавиться от того смятения чувств, что никак не оставляло её. Но непрошеные и неуместные мысли о парне в чёрном подряснике приходили сами, вмешиваясь в привычный порядок вещей. Не столько внешняя красота парня, сколько невозможность его понять не давали покоя. Маше вдруг стало интересно, откуда у него шрам на брови? Сколько ему лет? Как его зовут?

Хотя, по сути, какое это имело значение: он не для мира сего, и не для неё он. Никоим образом. Боже мой! Монах?! Как вообще можно о нём думать?

Но с глупой настойчивостью вопросы приходили снова и снова, оставляя ощущение недосказанности, как будто она села на краешек стула и не решается, не может сесть нормально, как будто болят уже бедра от неудобного сидения, но и встать она не в силах.

А жизнь шла своим чередом. Друзья, как всегда, шутили рядом о чём-то, Маша им отвечала и рассеянно смеялась, продолжая бродить по горам, нырять в прохладные, бурлящие вокруг массивных камней воды речки, загорать во дворике под утомлённым уже, не слишком палящим августовским солнцем. Маша видела парня в подряснике пару раз, но лишь издали. Хотелось заговорить с ним, обратить на себя внимание. Но он не замечал её, глядя куда-то вперёд отрешённым взглядом. А потому мысли о нём, как наваждение, ещё сильнее продолжали мучить безответностью и бессмысленностью.

* * *

В пятницу утром, отлежав за ночь все бока, Маша проснулась поздно. Натянув любимые шорты, майку, она вышла к друзьям во дворик. Юрка развалился в шезлонге, подставив солнцу мускулистый живот, и лениво листал журнал. Катя что-то вязала крючком, поглядывая в схему. Антон и Вика смотрели фильм на ноутбуке, спрятавшись от солнца в тень беседки. Судя по воплям из динамиков, друзья развлекались ужасами. Маша ополоснула лицо ледяной водой из умывальника, с удовольствием жмурясь. Вика оторвалась от фильма и заявила, капризно вытянув губки:

– Хочу шоколадку.

– А я чем тебе не шоколадка? – прильнул к ней Антон.

Вика оттолкнула его игриво:

– Я настоящую хочу, а не мясную…

Катя предложила:

– Пошли в магазинчик. Я тоже от шоколада не отказалась бы.

Юра заартачился:

– Да надоело уже ходить! Туда – сюда. Каждый день – поход! Дайте посидеть спокойно, а то мне после отпуска ещё раз отдыхать придётся.

– Тебя никто не зовет, – заметила Маша. – Сиди, лентюхай. Сами сходим.

Антон поднялся со скамьи, но Катя его остановила:

– И ты сиди. Вдруг мне судьба встретится… А из-за тебя пройдёт мимо.

– Шоколадного зайца испугается, – добавила Вика и провела по губам розовым блеском.

Заливаясь от смеха, девушки вышли на улицу. Они весело спустились с горы к центру, не обращая внимания на осуждающие взгляды пожилых станичниц. И впрямь, гламурная розовая кофточка Вики с более чем откровенным вырезом, ультра-короткие шорты Маши и обтягивающие, живописно драные джинсы и топ Кати были бы к месту в ночном клубе, но не на улочке, окаймлённой деревянными заборами и поленницами под листами старого толя. Девушки продефилировали мимо стадиона под возбуждённый свист мальчишек и, наконец, подошли к сельмагу.

В магазине царило шумное оживление – завезли хлеб. Обсуждая новости и цены, станичницы накупили по нескольку булок, чтобы хватило до следующего завоза.

– Блин, – недовольно сказала Вика, – так мы шоколадку до следующего конца света не купим.

– Ну и ладно, – сказала Маша. – Потом вернёмся.

– Не-ет, – замотала головой Вика. – Хочу сейчас.

Катя стала в хвост очереди у крыльца магазина, а Вика, пренебрежительно поглядывая на простецких женщин в халатах, протиснулась вглубь.

Через секунду из недр магазина послышались возмущённые вопли:

– Куда без очереди?!

– Я не за хлебом, мне только шоколадку…

– Все стоят, и ты постоишь. Ишь, городская, наглая!

– У тебя спросить забыла.

– Ах ты ж… Проститутка! Разрядилася тут!

– Сорри, парашюты шьют только на таких коров, как ты. На меня не нашлось.

– Совсем охамели московские! Пошла отсюда…

Раздались крики и визг, поднялась сутолока. Маша с Катей переглянулись, но не успели нырнуть за подругой в гущу толпы, как у выхода показались её розовая кофточка и всклокоченные высветленные волосы. Вика отбивалась, не глядя царапаясь красными нарощенными ногтями. В одно мгновение потоком пинков её вытолкнуло из магазина. Если бы Маша не подхватила подругу, она наверняка бы слетела со ступенек, расквасив нос.

– Я ж тебя изуродую, сучка крашеная! – сотрясая кулаками и болоньевой кошёлкой, на крыльце появилась тётка – разъярённый гиппопотам в платье в цветочек. На её щеке красовались три кровавые царапины. Продолжая источать ругательства, она кинулась на девушек.

– Гляньте, бабы, как они вырядились – мужиков наших с толку сбивать!

Маша и Катя потянули Вику прочь, но та не унималась и, гримасничая, визжала:

– Да кому они нужны, ваши лохи деревенские?!

Вне себя от возмущения несколько местных женщин во главе с бой-бабой принялись оттеснять девушек к старому колодцу за магазином. В предвкушении зрелищ их окружили зеваки. Вика материлась. «Пора бежать», – поняла Маша, но в тот же момент исцарапанная тётка, пользуясь животом, как тараном, выбила из рук подруг нагло огрызающуюся Вику и с победным воплем опрокинула блондинку в отвратительно пахнущее чрево колодца.

Ужаснувшись, Маша вскрикнула:

– Что вы делаете?!

Тётка, подбодрённая азартным улюлюканьем и выкриками: «И правильно… Воспитывать их надо! Распоясались совсем. Ай да Ивановна», двинула на Машу. Катя в страхе попятилась за колодец. У Маши пересохло во рту, а в голове угрожающе заревел хриплый басистый голос рэпера: This is war[4]. Она съёжилась, понимая, что бочкообразная туша с группой поддержки легко может её затоптать. Но внезапно чёрная фигура закрыла её собой.

– Бога побойтесь! – грозно остановил их знакомый голос.

Тётки замолчали, и кто-то сказал:

– Да они охамели совсем…

Послушник сурово перебил:

– Все не без греха.

Нападающая Ивановна, сопя, как паровоз, пробурчала:

– Та оне ж понаприехали тут… проучить их надо…

– Об этом на исповеди покаетесь, – отрезал послушник.

Осторожно выглядывая из-за широкой спины в чёрном подряснике, Маша заметила, как, утратив желание воевать, бабы потянулись обратно в сельмаг, возвращаясь к своей очереди за хлебом. Уже из магазина послышалось жужжание всё ещё недовольных и одёргивания более разумных: «Обалдели совсем! На туристов нападать! Думать надо! Распугаете…» Машин взгляд скользнул вниз, и она увидела ещё готовые к бою, крепко сжатые кулаки послушника. Из колодца доносился истошный рёв Вики. Послушник перегнулся через подгнивший от времени деревянный борт и вытащил перепачканную в иле, воющую Вику. Маша бросилась к ней:

– Цела?

Вика ныла, размазывая по лицу полосы грязи. Но пострадало только её самолюбие.

Катя, как испуганная кошка с прижатыми ушами, крадучись вышла из-за колодца.

– Ваше счастье – там один ил остался, засыпали его давно, – буркнул послушник. – А вы?

– Я нормально, – промямлила Катя.

– Я тоже, – выдохнула Маша и с неподдельной благодарностью произнесла: – Спасибо!

– Не за что, – бросил он с каменным лицом, скользнув неодобрительным взглядом по её голым ногам. И Маша почувствовала себя, как провинившаяся девчонка перед старшим братом, к которому хочется броситься на шею из любви и восхищения, но по строгому, неулыбчивому лицу было понятно, что делать этого не следует. Без лишних слов послушник чуть кивнул и пошёл дальше – по своим делам.

* * *

Подруги привели Вику домой. То хныкая, то матерясь, она шла, растопырив пальцы, с которых стекала тёмная жижа. Когда Вика, напоминающая теперь участницу боёв в грязи, вошла во двор, Антон широко раскрыл рот, а Юрка расхохотался:

– Гляжу, поход удался! Только, Виктория, ты перебрала с шоколадом – вон с носа капает…

– Дурак! – взвизгнула Вика и метнулась в душ.

– Что случилось? – спросил Антон у ещё не пришедших в себя Маши и Кати.

– Кое-кто не хотел стоять в очереди… – пробормотала Маша, – у местных бабок разговор короткий – головой в колодец.

– А вы где были?! – возмутился Антон.

– Слышь, ты на нас голос не повышай – нам хватило уже! – вдруг встрепенулась Катя. – Если б не тот послушник, нас бы тоже из колодца выуживать пришлось.

– Какой послушник? – удивлённо вскинул брови Юра.

– Всё тот же, – ответила Маша, отмывая руки в умывальнике. – Если так будет продолжаться, к концу нашего отпуска я ему не только жизнь, душу задолжаю.

– И чего такого он сделал?

– Заступился. Тёток угомонил, – сказала Маша, не скрывая восхищения в голосе: – Причём он вроде чуть старше меня, а сказал, как отрезал. И все послушались.

Юра поморщился:

– Прям куда ты, туда и он. Похоже, этот маньячина продолжает за тобой следить. Ещё скажи, что это совпадение!

– А мне без разницы: совпадение или нет, – парировала Маша. – Ты тут на шезлонге валялся, а он нас от толпы спас. Из воды меня тоже вытащил. Так что кончай шутить на его счёт. Иначе я тебе сама в лоб дам.

– Больно надо, – обиделся Юрка и закрылся журналом, показывая, что разговор окончен.

Маша пошла вслед за Катей переодеваться – короткие шорты ей вдруг и самой показались вызывающими. Когда она вошла в комнату, Катя задумчиво сидела на кровати с чистой футболкой в руках:

– Ты чего? – спросила Маша.

– Я так испугалась! Жуткие тут нравы, конечно, – заметила она. – А ещё говорят, в городе джунгли.

– Да Вика сама молодец – медаль ей на шею, – поджала губы Маша. – А лучше рот на замок.

Катя подняла глаза на Машу и улыбнулась:

– Зато мне теперь понятно, чего ты так запала на послушника. Его б переодеть, бороду эту нелепую сбрить, и можно на роль принца в сказку. Он потрясный просто!

– Знаю, – отвернулась к окну Маша. – Только мне ничего не светит.

Катя обняла сзади подругу и хитро добавила:

– Не факт. С чего б он тебя так защищать бросился?

– Просто человек хороший. С принципами, – вздохнула Маша.

Глава 8

Я свободен, я один

Алёша удалялся от сельского магазинчика, угрюмо глядя перед собой. По застывшему лицу никто не догадался бы, какие ураганы свирепствовали в его душе.

Страх в глазах рыжеволосой девушки, её беспомощность перед обозлёнными бабами пробудили в Алёше стремление защищать прежде, чем он успел подумать, стоит ли вступаться за наглую насмешницу.

Достойным ли послушника было такое поведение, Алёша не рассуждал – он знал, каково это – оказаться с толпой один на один. В ответ на мысли засаднил, будто свежий, шрам на брови. Алёша коснулся его рукой, и воспоминания заслонили собой сегодняшний день.

* * *

Три года назад, второпях покинув родной город, Алёша приехал в Краснодар. Сел наугад на первую электричку. Под монотонный шум колёс беглец строил планы и решал, насколько позволяла логика шестнадцатилетнего мальчишки, как жить без чужих указок. «Я – свободен!» – пел в наушниках Кипелов. «Я свободен!» – ликовал Алёша, про себя подпевая ему.

Он знал, что в Краснодаре есть музыкальный колледж, а яндекс-карта подсказала, как туда добраться. Окрылённый ожиданиями, Алёша направился в колледж прямо с вокзала: ну и пусть уже сентябрь, попробовать никогда не поздно.

На стене в холле Алёша просмотрел список специальностей и, затаив дыхание, обнаружил «Вокальное искусство». Турникет, пропускающий лишь по студенческим билетам, его не остановил. Проскользнув мимо усатого, как морж, вахтёра, он пробрался внутрь – в коридоры, грохочущие звуками взбесившегося оркестра и рвущими глотки вокалистами. Опера, джаз, народники – всё сливалось в восхитительную какофонию. С замирающим сердцем Алёша бродил по коридорам и заглядывал во все двери в поисках того, кто мог бы его прослушать. Казалось, обязательно скажут «Да!» и придумают что-то особенное – специально для него, чтобы он смог здесь остаться. Наконец в перерыве полная преподавательница с высокой причёской и расплывающейся от жары губной помадой поддалась уговорам. С кислым выражением лица она села за фортепиано:

– Что будете петь, молодой человек?

– Джордж Майкл… Like Jesus to a child.

Она ударила по клавишам. Алёша растерялся, не узнавая в клацающих аккордах мелодии назубок выученной песни. Он вступил не в такт и, не справившись с волнением, попадал мимо нот и пару раз дал петуха, причем так громко, что затряслись стёкла в распахнутом окне. Преподавательница прекратила играть.

– Можно я ещё раз? Я могу лучше… Или что-то другое, – облизывая пересохшие губы, взмолился Алёша. Но она встала из-за инструмента и устало резюмировала:

– Не стоит. Петь вам не дано, юноша. Не тратьте время зря. Займитесь спортом или менеджментом…

Совершенно раздавленный, Алёша вышел из колледжа. Зло отфутболил пустую пачку от сигарет. Сам всё испортил. Гений…

Целый день Алёша бродил по улицам, и на краснодарской жаре его планы лопались один за другим, как попадающие на иглу воздушные шары. Несовершеннолетнего парня без прописки и приписного свидетельства брать на работу не хотели. Но Алёша не сдавался. Он ночевал на вокзале, а по утрам, умывшись в Макдоналдсе, упорно обивал пороги магазинов и контор. Вечерами с отчаянием подсчитывал деньги: несмотря на строгую экономию и диету из нескольких пирожков в день, наличность таяла слишком быстро.

К концу недели Алёшу всё же приняли раздавать листовки перед торговым центром на Красной. Он старательно улыбался, всовывал прохожим в руки призыв устанавливать «самые дешёвые элитные двери», терпеливо ожидая оплаты от агентства. Получив её, можно было бы добавить денег к свято сохраняемой тысяче и найти комнату или, точнее, койко-место. И наесться. А пока вечерами он продолжал приходить на вокзал и от усталости мгновенно засыпал на жёсткой скамье под шум поездов и скучные объявления диспетчера.

Той ночью он проснулся от тычка в спину:

– Эй, пацан!

Алёша оторвал голову от сумки. Перед скамейкой стоял худой чернявый полицейский, побивая дубинкой о ладонь.

– Смотрю, ты тут у нас прописаться решил? – произнёс тот с гадкой ухмылкой.

– Я поезда жду, – буркнул Алёша.

– Ну да, на целую неделю задерживают. Вай-вай, беда какая. Паспорт покажи.

Сонный Алёша начал медленно копаться в сумке. Полицейский вырвал её из рук:

– Что тут у нас? Опачки, смартфон. – Он протянул телефон двухметровому патрульному в синей форме: – Глянь-ка, Петруха. Небось упёр у кого-то.

– Это мой, – дёрнулся Алёша за мобильным.

– Не рыпайся, – остановил его здоровяк, ткнув дубинкой в плечо. А чернявый уже раскрыл паспорт:

– Посмотрим: Колосов. Ага: Ростов-на-Дону. Не местный, значит. Бродяжничаем?

– Я… нет, – растерялся Алёша.

– Разберёмся, – растаял алчной улыбкой полицейский. – Пошли.

Сидящая напротив старушка забеспокоилась:

– Почему мальчика забираете? Он же никого не трогал…

– Мобильник украл, – доверительно сообщил ей полицейский.

– Я не крал! – возмутился Алёша. – Это мой!

Но в следующую секунду детина в форме волоком тащил его к выходу из зала ожидания. Попытки вырваться были безуспешны. Здоровяк выпустил Алёшу только на улице, у сине-белого «бобика».

– Слышь, мелочь, – обратился к нему чернявый, – мы тебя пока не забираем, но раз ты тут обосновался, гони бабло. За жильё надо платить.

– Это вокзал, а не ваша кормушка! – огрызнулся Алёша.

– Ты что, правда так думаешь? – гыкнул тот. – Петруха, глянь, у нас тут трудный подросток. Воспитай.

Перед Алёшиными глазами мелькнула смятая сотенная купюра из его сумки и заветная тысяча. Алёша бросился к патрульному и закричал:

– Гад, верни… – но поперхнулся под ударом дубинки. Тяжёлый ботинок ткнул под колени, и Алёша упал на землю.

– Отдыхай, – прыснул чернявый и положил ему на лицо раскрытый паспорт.

Алёша поднялся с мокрого асфальта и запихнул документ поглубже в карман джинсов. В лужах плавали его тетради и ручки, сумка валялась под кустом, а два патрульных прогулочным шагом направлялись к пустому перрону. Гнев пересилил здравый смысл. Алёша достал торчащую из урны пустую бутылку из-под шампанского и пошёл за ними.

– Деньги верни, – заорал он разъярённо и с размаху опустил бутылку на голову здоровяка. Тот едва пошатнулся и, выматерившись, схватился за голову. Оба патрульных удивлённо обернулись.

– Гля, Петруха, щенок лаяться вздумал.

Алёша размахнулся опять, но его в два счёта скрутили, и бутылка отлетела в сторону. К паре патрульных приблизились ещё человек шесть в форме:

– Чего у вас тут? – спросил невысокий усач, с любопытством рассматривая Алёшу.

– Бомжонка воспитываем.

– Это правильно, – осклабился тот.

– Сволочи, деньги отдайте! – вырывался Алёша, ещё надеясь на справедливость.

Мимо торопливо прошла пожилая пара, поглядывая со страхом и осуждением, но не вмешалась. Алёша заявил громче:

– Я к начальнику вокзала пойду. Тут везде камеры. Я докажу!

– Нам угрожают? – не понял здоровяк.

– Прикинь? Во падла!

– Ща прощения просить будет! Научим.

Толпа патрульных налетела на Алёшу. С матерными шутками и прибаутками дорвавшиеся до власти молодчики пинали его, как мяч, кто ногами, кто кулаками. Когда Алёша валился наземь, они поднимали его, чтобы ударить снова, и веселились, разбивая лицо и требуя извинений. Но Алёша, глотая собственную кровь, молчал и пытался защищаться, хотя уже не было сил. Последнее, что он увидел, был огромный кулак, приближающийся к глазу.

* * *

Когда Алёша очнулся, патрульных рядом не было. До ушей донеслось чьё-то сопение. Алёша попробовал сесть. С первого раза не вышло. В щёлке глаз возникло по-алкогольному оплывшее, грязное лицо с розовым в дырочку, как недоспелая клубника, носом. Алёша сделал вторую попытку сесть – получилось. Всё болело. Он скривился, но не издал ни звука. Глаза раскрылись чуть больше, и к алкогольному лицу непонятного пола добавилось тело, одетое в сотню источающих вонь одёжек. Маленькое смрадное существо выразило сочувствие:

– Эк они тебя! Давай помогу. – И протянуло чумазую, заскорузлую руку.

Одолеваемый клопами и кошками, Алёша отлёживался на драном матрасе в подвале хрущёвки, куда его милосердно привел маленький, но совсем не юный бомж Жека. Тот был готов поделиться с гостем найденными объедками и водкой, но Алёшу тошнило, и он только качал головой и скрючивался над синим полиэтиленовым пакетом. Жека подгулявшим голосом рассказывал новичку о том, что нынешнему бомжу пропитаться всё труднее – народ пошёл жадный: не подаёт, разве что у церкви – но там конкуренция. Благо, никто теперь не подбирает десятикопеечные монеты – согнуться лень – а порядочному человеку на булку хлеба насобирать легче. Надо только места знать.

Запрокинув голову, Алёша смотрел подбитыми глазами на бетонный потолок подвала и вспоминал совсем недавно написанное сочинение к пьесе Горького «На дне» – его пятёрка и философский лепет теперь ничего не стоили. В этой жизни важнее было знать, где подбирать монеты, где жирнее объедки. И вооружиться битой.

С труб свисала стекловата и старое тряпьё. Доносились утробные звуки канализации. Кошки жадно впивались зубами в собственные шкурки, вылавливая блох. На остатках полосатого кресла восседал Жека, с аппетитом подкрепляясь водкой и обгрызенной кем-то шаурмой. «Ниже падать некуда», – стиснул зубы Алёша.

Но горизонты потенциального падения оказались гораздо шире, когда через несколько часов их навестил бородатый верзила. Жека залебезил, его голос стал тише и елейнее. Опытным глазом разглядев под сине-красными наплывами на лице Алёши новичка и, не стесняясь, обнюхав, статусный бомж многозначительно подмигнул:

– Сладкий.

– Спрос будет, – заискивающе вставил Жека. – Как синяки с хари сойдут.

У Алёши перехватило дух от возмущения.

– Да я себе его возьму, – с видом благодетеля заявил статусный и масляно улыбнулся Алёше: – Помоемся вместе, а, белёк?

Соскочив с матраса, будто не было боли в ребрах, Алёша схватил за горлышко валяющуюся рядом пустую бутылку и встал, полусогнутый, в оборонительную позицию. Хохотнув, бомжеватый верзила великодушно предложил новичку остыть и подумать до завтра, намекая на преимущества своего покровительства и возможность пойти по рукам, если что. Он ушёл, а Жека с укоризной взглянул на Алёшу:

– И тут на рожон лезешь. А надо приспосабливаться. Я тебя, что ли, кормить буду? Возвращайся лучше к маме и папе.

– Спасибо за совет, – тяжело дыша, пробормотал Алёша и выбрался из подвала. Вечернее солнце освещало незнакомый двор. Сгибаясь и придерживая рукой ноющий бок, Алёша побрёл прочь. Свернув на улицу, он обомлел, увидев собственное отражение в витрине: опухшее лицо с засохшей коркой крови по левой стороне, разукрашенное сизо-бурыми фингалами и ссадинами было не узнать. В разодранных на коленях грязных джинсах и вымазанной до неузнаваемости куртке, парень с перекошенным лицом мало чем отличался от киношных зомби. «И грим не нужен», – хмуро усмехнулся Алёша – зомби в витрине отозвался кривым оскалом.

Алёша шагал, потеряв ориентир. Куда? Зачем? Просто шагал, пока несли ноги. Во рту было отвратительно сухо, предательски завывал желудок. Над крышами показались тёмные маковки с золотыми крестами. Церковь. «Там попить можно», – вспомнил Алёша слова Жеки.

Увенчанные свинцово-серыми куполами мощные башни и стены из красного кирпича довлели над окружающими зданиями. Кривясь от боли, Алёша преодолел площадь и взобрался по ступеням собора. Алёша бросился к диспенсеру с водой, толкнув плечом проходящего мимо мужчину в рясе.

– Осторожнее, – пробасил тот.

Алёша извинился и дрожащими пальцами подставил пластиковый стаканчик под струйку чистой воды. Когда Алёша обернулся, невысокий плотный священник смотрел с сочувствием.

– Молодой человек, вам нужна помощь? – спросил он.

– Нет, – глянул исподлобья Алёша.

– Вы уверены?

– Мне не надо помогать! – резко ответил он и вышел из храма.

Алёша сел на одну из скамеек под кованым фонарём, отвернувшись от церкви и от проходящих мимо людей. Его снова вырвало. Алёша вытер губы рукавом и закрыл глаза, провалившись в мысли. В голове и груди всё налилось каменной тяжестью. Он думал только об одном: как найти чернявого патрульного и столкнуть его под поезд или утянуть за собой – на что хватит сил.

Чья-то рука опустилась на плечо. Алёша дёрнулся, готовый драться.

– Спокойно, спокойно, парень, – это был тот же священник.

Алёша зло бросил:

– Что? И здесь за скамейки платить надо?!

– Глупости какие! – опешил тот. – Сядь, успокойся.

Алёша опустился обратно на скамью, а священник присел рядом и протянул ему влажный платок:

– Оботри лицо. У тебя кровь запеклась. Вот здесь, возле глаза.

Алёша опустил голову:

– Незачем.

Священник внимательно всмотрелся в собеседника:

– Что бы ты ни говорил, а помощь тебе правда нужна.

– Не надо меня жалеть.

– А я не жалею – говорю, что вижу. В Бога веруешь?

– В Бога? – состроил гримасу Алёша. – Да разве только в того, что придумал компьютерную игру, которую вы жизнью называете. Сидит там и играется, проходит человечками уровни, баллы набирает, навешивая пожёстче тем, кто слабее. Чпок! Отлично не получил? По голове ему. Заработал баллы? Хорошо. А другого в канаву. У него «жизней» уже не осталось. Отстой. Неинтересно. Говорите, это кровь? – показал Алёша на лицо. – А может, это просто графика?..

– Какая графика, тебе же больно, – ужаснулся священник. – О чём ты?

– А кому какая разница, что мне больно? Человечков много – семь миллиардов. Пусть одним или парочкой будет меньше. Может, вашему Богу баллов заработаю.

– Родителям твоим не всё равно…

– У меня их нет, – сверкнул глазами Алёша. – Я один.

– Мне не всё равно.

– С чего бы?

– Ты в храм пришёл. Сам. И я когда-то сам пришёл. Такой же потерянный. И ранен был хуже твоего. Не в уличной драке – в бою. Видел, как ребята, друзья мои, умирают, за чужие идеи сражаясь. Видел, как руки-ноги взрывом отрывает. И никому не нужен был, пока к Господу не обратился, пока не увидел, что есть другая жизнь, и смысл в ней есть, и свет, и радость. Поэтому мне не всё равно. Закрывать глаза на то, как рядом со мной душа страдает, не буду.

Алёша вдруг увидел натруженные, мозолистые руки священника: на правой не было указательного пальца. Беспалая кисть казалась неправильной, недосказанной, и оттого почему-то не лживой, будто покорёженная жизнью, она прошла проверку и врать не могла. Алёша медленно поднял голову:

– И какой же в ней смысл? В жизни?

– В том, чтобы мир делать светлее, лучше, начиная с самого себя. В том, чтобы душа к высшему, к Богу стремилась. Ведь столько тайн ещё нераскрытых. В том, чтобы научиться любить ближнего, как Господа – сильнее, чем себя, служить ему и отдавать больше, чем берёшь.

– Это слова просто… Люди так не живут. Они жестокие.

– В миру жестокие, потому что не любят, и оттого страдают, от Бога оторванные. Но бывает и по-другому.

– Где же это?

– Хотя бы в храме или в скиту нашем. Можешь сам убедиться, если захочешь.

Алёша молчал. А священник, словно угадывая его мысли, добавил:

– Жизни лишиться или вернуться к своей теории о компьютерной игре ты всегда сможешь. Но, может, тебе любопытно посмотреть, как живут люди иначе?

Алёша сглотнул и пожал плечами.

– Ну, решай. А пока пойдём, поедим чего-нибудь. Матушки в Свято-Екатерининском соборе очень гостеприимные, наверняка уже стол накрыли в трапезной. Я есть хочу ужасно. А ты? – улыбнулся в бороду священник и протянул Алёше руку.

Глава 9

Храм

Вика была вспыльчивой, наглой, эгоистичной, но отходчивой. В первые минуты она порывалась уехать, зато потом, когда с извинениями за «глупых баб» и уговорами остаться поспешила хозяйка и её муж, а следом притащилась жена главы, Курдючиха, сам глава и симпатичный молодой завклубом с древнеславянским именем Святозар, Вика сменила гнев на милость. Маша не могла уехать в любом случае – её ждала работа, а остальным было, по сути, без разницы. Скандал в магазине обернулся приглашением выступить на местном празднике.

На следующий день, возвращаясь с прогулки к серебряному источнику, Маша с друзьями пошли за Никитой по самому короткому пути к дому Семёновны. Они поднимались в гору по горбатой извилистой улице, окаймлённой выцветшими заборами, за которыми виднелись простенькие постройки. То тут, то там над оградой нависали ветви с сочными жёлто-красными яблоками, синими, лопающимися от сочности сливами, зеленоватыми ещё грушами – протяни руку и угощайся. Вскоре показалась малюсенькая кирпичная церковь, возвышающаяся над лужайкой, любовно усаженной неприхотливыми цветами. Церковный участок окружал ровный, тщательно подогнанный, не в пример соседним, дощатый забор. Высокие деревянные двери церкви были распахнуты.

Маша вытянула голову, чтобы рассмотреть чёрные фигуры внутри. Она так старательно вглядывалась, что Вика спросила:

– Чего там интересного?

– Да так, ничего, – пробормотала Маша, не отрывая глаз от мужчин в рясах.

– Поклонника высматривает, а то перестал, болезный, за ней следить из кустов, – хихикнул Юрка и получил тычок в спину.

Никита прищурился и процедил:

– Терпеть их не могу: понавыдумывали всякого. Бесы им везде видятся. А у самих тараканы в голове стадами…

Убедившись, что кроме московских туристов его никто не видит, Никита саданул что есть мочи ботинком по калитке. Её перекосило. Юра тоже наподдал кроссовкой по заборчику рядом.

– Что вы делаете?! – всплеснула руками Маша. – С ума сошли?! Никита, я вообще не пойму, чего ты так на них взъелся?

– Лицемеры они все. Говорят одно, а делают другое. Ненавижу!

Маша лишь пожала плечами. Они уже почти обогнули церковный двор, когда люди в рясах появились на бетонных ступенях крыльца. У Маши ёкнуло серд-це. Она смотрела во все глаза, но знакомого лица не увидела: там был лишь убелённый сединами старец с окладистой бородой, плотный невысокий священник и двое долговязых монахов. Они чинно обсуждали что-то. Их слова до туристов не долетали.

– Слушай, какие они укутанные в жару! – обратила внимание Катя.

– Меня бы под дулом автомата не заставили сейчас надеть чёрное платье с длинным рукавом, да ещё и шапку такую нахлобучить, – сказала Вика.

– Она скуфья называется, – пробормотала Маша.

Антон присвистнул:

– Опа, а ты у нас знаток по монахам?!

– Да нет, – смутилась Маша, – в Интернете прочла.

Друзья удивлённо посмотрели на неё, и Юрка уже без смеха добавил:

– Марусь, а ты не загоняешь? Из-за того пацана, что ли? На кой чёрт тебе монах?

– Не из-за него… Это так, от нечего делать. – Маша сорвала с ветки, свисавшей прямо над её головой, тёплое румяное яблоко и подмигнула Юре: – Хочешь?

– Не хочу, – буркнул Юра. – Ты лучше монаху своему предложи, соблазни его, как Ева Адама. Змею подогнать, чтоб ему в штаны залезла, или так справишься?

Все засмеялись, а Маша раздражённо выкрикнула:

– Да перестаньте уже! Что вы ко мне привязались?! – Она в сердцах швырнула яблоко на землю и быстрым шагом пошла вперёд.

«Не случайно мы вышли к церкви», – решила Маша. Ей вдруг показалось, что, оказавшись там, она найдет хоть один из ответов на свои вопросы, сможет почувствовать что-то, увидеть реальность другого – его мира, такого далёкого, шедшего параллельно с её собственным, но никогда не соприкасающегося.

Во дворе хозяйка развешивала бельё на верёвки, натянутые между двумя кряжистыми абрикосовыми деревьями. Маша подошла к ней:

– Лидия Семёновна, я спросить хотела…

– Спрашивай, – сказала женщина, щурясь от солнца.

– А сегодня служба будет в церкви?

– Вечерняя? Да, будет. В шесть часов.

– Спасибо, – ответила Маша, – а сейчас сколько?

– Да уже, почитай, половина.

Не говоря ни слова, Маша устремилась в домик. В поисках подходящей одежды она переворошила всю сумку, вытянув блузку с длинными рукавами и светло-голубую юбку, едва прикрывающую колени. Когда она перед зеркалом пыталась стянуть пониже джинсовую юбку, недовольно морща носик, в дом зашли подруги.

– Катюш! – взмолилась Маша. – Дай мне твой сарафанчик, а? Тот, с красными узорами.

– Бери, только ты в нём утонешь.

– Спасибо, спасибо, спасибо. – Маша кинулась на шею Кате и зацеловала её в щеки.

Та даже смутилась:

– Какая ты любвеобильная сегодня!

Маша скрылась в комнате. Когда через несколько минут она вышла во дворик, ребята её не узнали – в длинном белом сарафане с красными и чёрными фольклорными узорами поверх тонкой, как паутинка, батистовой блузки, с рыжей косой, змейкой спускающейся по плечу до самого пояса, в белых балетках, улыбающаяся, как дошкольница, она была трогательной и непривычной.

– Хорошо так, да? – сияла Маша.

Антон аж привстал:

– Не то слово! Марусь, тебе ещё платочек на голову и в сказку «Морозко».

– Ой, точно! Платочек…, а где ж его взять? – спохватилась Маша.

Вика надула губы и пренебрежительно сказала:

– Ничего хорошего! В клушу деревенскую превратилась.

– Ты завидуешь, – хихикнула Катя, – тебе, чтоб так выглядеть, надо тонну косметики нанести, а Машка сама, как цветочек. Кстати, цветочек, а ты куда намылился в таком виде? В сказку «Морозко»?

Маша покраснела:

– Да я так, пройдусь по-быстрому.

– Выйду на улицу, гляну на село? – подмигнула Катя.

Юра скептически посмотрел на Машу:

– В церковь она собралась. Раз монах на шорты не ведётся, надо его сарафаном искусить… Непонятно, что ли?

Маша закусила губу, чувствуя себя не в своей тарелке.

– Она в таком маскараде небось решила стриптиз-шоу перед попами устроить, – громко захохотала Вика. – Новая участница Пусси![5] Я этого не пропущу!

– Нет, никакого маскарада, – насупилась Маша. – И уж тебя мне в провожатые точно не надо. Я сама пойду.

Катя поднялась из-за стола:

– У меня платка нет, а шарфик шифоновый могу дать.

– Дай, пожалуйста.

* * *

После вчерашнего поступка послушника к восхищению внешностью парня, к любопытству и интересу у Маши добавилось уважение. Он был иным, совсем не похожим на тех молодых людей, которые её окружали. Маше захотелось хоть что-то сделать так же, как он, стать на шажок к нему ближе.

Она зашла в полутёмное помещение церквушки, освещённой лишь маленькими пятнышками свечей и лучами солнечного света, падающими на стены из узких окошек-бойниц под куполом. Ещё неделю назад Маша сама бы посмеялась над собой, как Вика и Юра, но сейчас все её существо замерло в ожидании.

Он тоже сюда приходит, чувствует тот же сладковатый запах воска, ладана и свежеобработанного дерева, видит побеленные стены, лица святых в золотом облачении, со сверкающими нимбами над головами, слышит этот скрип половиц. Маша робко обошла залу, рассматривая иконы, и стала в центр, прямо под купол.

Вскоре пришел батюшка – тот самый, невысокий, с большим умным лбом и внимательными глазами. Маша сразу прониклась к нему симпатией, ей хотелось поклониться, как делали рядом стоящие старушки, но она смутилась и просто стояла, взволнованная, как перед первым свиданием. Появились два монаха. При виде чёрных ряс сердце заколотилось – но того, кого она так жаждала увидеть, среди них не было.

Батюшка начал читать молитвы, то переходя на речитатив, то растягивая фразы, из которых Маша могла понять только десятую часть. Какой-то проникновенный, красивый голос, от которого кожа сама покрывалась мурашками, вторил батюшке. Кто пел, Маша не видела. Она неумело крестилась и повторяла поклоны за местными женщинами, подчиняясь странной мистерии однообразных движений. Мир преображался, и она, будто в омут, ныряла в тёмные, неизвестные ей воды, чувствуя, что, наверное, в них утонет.

Служба окончилась. Маша вышла из церкви тихая, словно заколдованная, и долго смотрела на горы, вдруг показавшиеся ей совершенно другими, не замечая пристального, жгучего взгляда, жадно следящего за нею с бокового входа храма.

Глава 10

Хлеб да вода – мужская еда

На исповеди Алёша покаялся в недавней невоздержанности, выслушал рассказ отца Георгия об Иове, который поклялся не смотреть на женщин, дабы сохранить в чистоте путь свой, и, получив отпущение греха, успокоился. Впрочем, ненадолго – до следующего дня, когда он снова ненароком увидел отливающие медью рыжие волосы – казалось, такие могут быть только у вечно танцующих принцесс в диснеевских мультфильмах. Девушка с друзьями вывернула со стороны «Медвежьего камня», видимо возвращаясь из похода. Не останавливаясь, она собрала локоны в хвост и натянула кепку. Черноволосый парень рядом с ней что-то рассказывал, жестикулируя и гримасничая, а она смеялась так заразительно, что хотелось улыбнуться и прислушаться к чужим шуткам. «Ерунда всё это», – сказал себе Алёша, но к сердцу откуда-то из глубины поднялось волнение. Сворачивать в сторону было поздно и глупо. Он уставился под ноги и пошёл прямо.

Смех прервался. Внезапно. Как недоигранная фортепианная трель. Быстро шагая, Алёша услышал голос парня: «Ты чего?» и её тихое, но все равно звонкое, колокольчиковое: «Всё нормально. Что там дальше?» И Алёшино сердце снова предательски ёкнуло.

Туристы остались за спиной, можно было вздохнуть спокойно, но отчаянное желание обернуться, чтобы посмотреть на нее ещё раз, засвербело во всём теле. Алёша нахмурился и не обернулся, вскипая раздражением на самого себя. Во всём должен быть смысл. В желании видеть испорченную девчонку смысла не было.

* * *

С большим холщовым мешком на плече Алёша зашёл в светлую, недавно совсем поставленную братьями трапезную, – отдать собранный на пригорке шиповник. Отец Никодим назначил ему новое послушание – не сложное, но трудоёмкое – насобирать для скитской братии трав и ягод на зиму: чаи заваривать, лечить, кого понадобится. Благо природа щедра была на богатства, рассыпала алые ягоды шиповника и боярышника на склонах, усеивала полезными травами горные полянки. Фундук, яблони, груши – чем не сокровища? Уже и сочный, кисло-сладкий кизил созревал в лесу на горе – вот-вот урожай собирать надо будет. А какое из него варенье делал брат Филипп! Пальчики оближешь!

Сейчас он, румяный, полноватый, с проседью в каштановой бороде, закатав рукава, с удовольствием месил тесто. Пухлое, ароматное, податливое, оно казалось живым.

Брат Филипп, по правде говоря, был поваром от Бога. Ранее, в мирской жизни, ещё когда служил коком на круизном лайнере, пристрастился Филипп к героину. Бросить не сумел, пока к Богу не обратился. Лишь молитва да братья помогли. А жену потерял, детей чужой человек усыновил, да и вообще жизнь покатилась в самые тартарары. Уже трезвым пытался Филипп к мирским делам вернуться, но не выдержал – ушёл обратно в монастырь. Он потом рассказывал Алёше: «Знаешь, зайду в метро, как в подземелье, там люди какие-то пластиковые, не настоящие. А в монастыре душа радуется, светится будто. Богу служу, братьям, и в этом моё предназначение. Уже пятнадцать лет почти…»

Из Тихорецкого монастыря брат Филипп перешёл вслед за отцом Георгием сюда – дальний скит поднимать, да так и остался. Сначала совсем было тяжко – они поселились возле разрушенной церкви, потерявшей в веках имя, в сараюшках в заброшенном хуторе станицы Залесской – ни печи, ни кровати: только лес вокруг. Это теперь скитское хозяйство чуть ли не больше станичного будет: огороды раскинулись – взглядом не охватишь, коровы молока столько дают, что и скитским хватает, и в главный монастырь отправляют. Покинутый когда-то храм зажил новой жизнью, побеленный, восстановленный с большой любовью и тщанием. Скит разросся скоро, словно Божьей рукой ведомый.

Несмотря на то что вроде бы и не положено было скитским предаваться гурманству, нет-нет, да брат Филипп принимался кудесничать по-своему. На Святую Пасху пёк пахнущие мускатом и кардамоном куличи по старинным, невесть откуда разведанным рецептам. В Рождество из простой снеди творил разные деликатесы. Каждый день, приговаривая: «Хлеб – дар божий, отец-кормилец», доставал брат Филипп из русской печи воздушные, с аппетитной хрустящей корочкой караваи.

Алёша громко поздоровался:

– Доброго дня, брат Филипп. Я шиповник принёс. Куда его?

– Сейчас, мой хороший, сейчас, – улыбнулся тот. Окунул кисти в таз с водой и обтёр их вафельным полотенцем.

Монах достал большую деревянную раму, на которой была натянута мелкая сетка, и вышел на улицу, поманив за собой послушника. Там Филипп приладил раму на крючки, торчащие из стены, и указал:

– Вот сюда рассыпай, под солнцем быстро просохнет.

– Угу, – кивнул Алёша и занялся делом. По вискам парня струились капельки пота.

– Бог в помощь, – сказал брат Филипп. – Квасу хочешь?

– Да.

Через минуту Филипп протянул Алёше большую кружку с ярким подсолнухом на боку:

– Угощайся.

– Спасибо.

Алёша быстро осушил кружку и вернулся к работе. Брат Филипп любовно смотрел на послушника, думая, что и его сыну сейчас почти столько же. Как обычно, Алёша снова измазал в чем-то подрясник – наверняка на траве сидел. У ног его крутился пёс Тимка, только Алёша ничего, кроме шиповника, не видел и с застывшим выражением лица высыпал красные ягоды из мешка, разравнивая их затем рукой на сетке.

– Дружочек, – сказал Филипп, – все ли с тобой ладно?

– Да, брат Филипп, – буркнул Алёша.

– Что-то на тебе лица нет. Ты не болен? Может, сказать отцу Георгию?

– Нет! – Алёша резко обернулся. – Не надо…

– Друг мой, – не унимался брат Филипп, – ты как закончишь, зайди ко мне на кухню, потолкуем. Не убегай только.

– Ладно, – бросил послушник, продолжая своё дело.

* * *

Когда Алёша вновь зашёл в трапезную, она уже наполнилась кисловато-тёплым ароматом чуть схваченного жаром теста.

– Управился? Присаживайся.

– Мне в сад надо. Сливы собирать.

– Сейчас пойдёшь, – ласково сказал брат Филипп. – Садись, я тебя чаем угощу.

Послушник сел на край длинной скамьи. Монах подал чаю и неровный ломоть белого хлеба. И себе налил в большую коричневую кружку.

– Скажи, брат Филипп, ты счастлив? – вдруг спросил Алёша.

– Конечно, – кивнул Филипп.

– А почему?

– Ну как же, – развёл руками улыбающийся монах, – я делаю то, что мне по душе. Я ничего ни от кого не требую и не жду, Господь и так мне всё даёт. А я ему благодарен. За жизнь благодарен, за тело моё, – брат Филипп пошевелил носками ног в грубых ботинках и покрутил кистями рук, – вишь, какое хорошее, что я с ним ни делал, а оно всё работает! Чудны дела твои, Господи! Глянь, в какой я теперь кухне тружусь. И за неё благодарен. Слышишь, как птички поют на деревьях? Меня радуют. И за них я благодарен Господу. А благодарность – та же любовь. Господь любит меня, а я его.

Алёша вздохнул и отставил кружку:

– Это хорошо.

Брат Филипп посмотрел на него обеспокоенно и добавил:

– Что-то на тебе лица нет, – заметил брат Филипп. Его взгляд вдруг коснулся сбитых костяшек на руке. – Ты не подрался часом ни с кем?

Алёша возмущённо вскинул глаза:

– Нет! – И опять замолчал.

– Алёша, что б ни случилось, ты за веру держись, за молитву. Вот представь: шторм, моряки должны хвататься за поручни, чтоб по палубе пройти. А молитва и вера может удержать крепче любого поручня, только не отпускай. Тут только первые десять лет тяжело.

– Знаю, – снова вздохнул послушник.

– Ну ладно, не хочешь, не говори, – сказал монах. – А если передумаешь, я тебя выслушаю всегда. А лучше к наставнику своему, отцу Георгию, пойди, исповедуйся. Не стоит тяжкие думы в себе держать.

– Спасибо, брат Филипп, – пробормотал Алёша, вставая со скамейки. – Пойду я.

– Иди, иди.

Алёша быстрым шагом направился к саду, подхватив пластмассовое ведро. Уже в саду, собирая тёмно-синие, подернутые сероватым налетом сливы, он подумал: «Всё проходит. И это пройдёт».

Но рыжеволосая девушка, как на грех, попадалась ему на глаза снова. И каждый раз в первый миг встречи с коротким вздохом на Алёшу обрушивалось странное чувство. Радость? Почему? Радоваться было решительно нечему. Алёша раздражался и мучился от непонимания: откуда такая одержимость ею? Разве он не видел других женщин, девушек, девчонок: местных или приезжих, красивых или обыкновенных. Но почему, почему возникает это желание видеть именно её, слышать звонкий, немного детский голос с мягким «л», похожим на «в». Она так и говорила неправильно, забавно: «пваншет» и улыбалась. Постоянно улыбалась: то развязно, то смущённо, то мило, то насмешливо.

Всё в ней было искушением, особенно мирские песни в забытом планшете, они безжалостно растолкали задремавшую память о том, чем Алёша дорожил ранее в трудном, неприветливом мире. Всколыхнулась в душе страстная жажда ритмов, аккордов, тоска по богатству мелодий и голосов. И в голове сама собой рождалась музыка, а с нею волнение и необъяснимая неудовлетворённость…

* * *

Во время вечерней службы Алёша, как обычно, пел на хорах и снова увидел её – только другую совсем, скромную, притихшую, в полупрозрачной светлой косынке, узелком завязанной под нежным подбородком, в длинном, до пят, платье. Она стояла по центру, зачарованно глядя на отца Георгия, крестилась как-то размашисто, неумело, но старательно, кланялась до земли. Её юное, не тронутое косметикой лицо освещал свет, падающий из оконцев, и каким-то чудом блудница преобразилась в ангела. Сердце Алёши забилось сильно, нарушая все обеты. На секунду ему показалось, что красивее он никогда ничего и никого не видел.

Когда служба окончилась, Алёша украдкой выглянул из боковой дверцы, страстно желая видеть её ещё. Он представить себе не мог, как живёт это существо из параллельного мира, что движет ею. Удивление и недоумение растворяли все недобрые мысли о рыжеволосой девушке, и неведомое чувство поглотило его с головой.

Глава 11

Кошелёк

– Ты здесь, Алёша? – Голос отца Георгия вырвал послушника из раздумий.

– А? – спохватился тот, поворачиваясь к наставнику.

Священник улыбнулся, глядя на солнце, расплескавшее по небу красно-жёлтые краски:

– От такого заката и правда глаз не оторвать…

– Да, батюшка, – кивнул Алёша. Не заметил бы игумен, что вовсе не на закат он засмотрелся, а на удаляющуюся вверх по улице фигуру девушки.

– Я, собственно, чего хотел, – сказал священник. – Там калитка покосилась и ограда возле неё, словно какой-то шалопай на кривой козе въехал. Ты бы приладил.

– Хорошо.

– Ящик с инструментами под скамьей в ризнице.

– Найду.

– Вот и ладно. Мы с братьями в скит пойдём, а ты задержись. Думаю, много времени не займёт.

– Да, батюшка. Благословите.

Скоро сумерки мягко опустились на Залесскую, подсинив белые стены храма, окрасив в густые сизоватые тона все, что радовало днём ярким колером. Станица потемнела, будто художник плеснул в каждую краску на палитре берлинской лазури, перемешав, перепутав детали картины. Алёша работал не спеша. Он прислушивался к тому, как мычат загнанные в хлева коровы, как заливается где-то мелкая, должно быть, но голосистая собака. Из какого-то двора доносилась музыка. Заядлое тымц-тымц – совсем не то, что он слушал из динамиков крошечного компьютера. Снова вспомнился «пваншет», и Алёша чуть заметно улыбнулся.

Закончив выправлять калитку, он подхватил ящик с инструментами и вошёл в церковь. На включенный электрический свет потянулась внутрь суетливая мошкара. Алёша отмахнулся от неё и прикрыл дверь. Он поставил тяжёлый ящик обратно под покрытую лаком деревянную скамейку и поискал глазами ключ.

Странный звук привлёк его внимание. Шаги? Кого это принесло на ночь глядя? Алёша выглянул из ризницы и застыл – в дверях храма стояла она – та самая. Рыжая девушка остановилась в нерешительности, явно робея и чувствуя себя не в своей тарелке. Она была ничуть не похожа на ту едва одетую насмешницу, какой он увидел её впервые. В искреннем смущении она казалась совсем девочкой. Изумительно красивой, милой, как героиня русской сказки, в длинном сарафане с красными и черными узорами, вьющимися по белой ткани. Тонкий платок, небрежно наброшенный на голову, съехал, и под светом ламп её волосы показались ещё более насыщенными, почти красными. Они чуть распушились и, как легкий нимб, обвивали макушку, окружали красноватым облачком длинную расплетающуюся косу. «Пришёл красный одуванчик…» – подумал Алёша. Ему захотелось улыбнуться, но он себе не позволил.

Девушка смущённо потупилась:

– Извините, я заметила свет. Думала, здесь кто-то другой…

– Только я.

Она вздохнула и произнесла:

– Мне жутко неловко, но я знаю, кто заборчик сломал. Когда мы шли днём мимо… В общем, как бы, это был один из нас…

Алёша неожиданно для себя хмыкнул:

– Колодец. Обрыв… А теперь вы решили испытать на прочность ещё и наш забор?

Девушка удивлённо взглянула на него:

– Нет, это не я…

– И то слава богу!

Она прикусила губу и вытащила из-за спины кошелёк.

– Но я бы хотела возместить ущерб… Потому что это неправильно…

Алёша оторопело смотрел, как она достает ровные, будто только что отпечатанные купюры из красного кошелька. Увидев его взгляд, девушка смутилась ещё больше:

– Этого мало, да?

Еле сдерживая улыбку, Алёша строго проговорил:

– Деньги вас не спасут. Не всё покупается. Придётся отработать…

Она совсем растерялась:

– Я не умею… чинить…

– Тогда на картошку, – совершенно серьёзно сказал Алёша.

– На картошку?.. – широко раскрылись её глаза.

Глядя, как невероятно очаровательное и совершенно огорошенное существо хлопает ресницами, а потом вдруг наполняется решимостью, Алёша не смог удержаться от смеха. Хохоча, он кивнул на купюры в её пальцах:

– Ничего не надо. Спрячьте деньги. Я уже починил. Спите спокойно.

– У меня, похоже, дурная привычка – всё делать не к месту. – Её голос стал ниже, и трогательная детскость в лице сменилась холодностью. – Не надо так не надо… Извините, что побеспокоила.

Она резко развернулась, взметнув косой и подолом сарафана, и сделала шаг к выходу. Обиделась? Алёша перестал смеяться. За долю секунды он испытал изумление, непонимание, раздражение. Осталось лишь необъяснимое желание задержать её. Как угодно. Хоть сплясать.

– Я видел вас на службе, – сказал он. – Вы в первый раз?

Она обернулась, будто знала, что он захочет её остановить.

– Да.

– И каковы впечатления?

– Красиво. Необычно. – Она подошла ближе, обвела глазами расписной купол, побеленные стены: – А поют где-то там?

– Да. Там есть клирос.

– Почему-то не видно ни динамиков, ни микрофонов…

– С такой акустикой они не нужны, – ответил Алёша, стараясь не рассмеяться снова и отмечая про себя: «Может, ещё и светомузыку сюда?.. Оказывается, глупости могут быть забавными. И совсем не бесят…»

А девушка продолжила увлечённо:

– Надо же! Мне всё на службе понравилось. Особенно как кто-то пел. Не знаю, как это правильно называется… – псалмы?

– Каноны и тропари.

– Красиво было. Очень. – Девушка улыбнулась. – Похоже, у вас тут есть настоящий оперный певец. Я заслушалась.

Алёша склонил голову и тихо сказал:

– Спасибо.

– Это были вы?! Правда?! – Её голос прозвучал восхищённо и неожиданно громко, отдаваясь эхом под сводами храма.

Восклицание смутило, резануло слух Алёши. Не до́лжно было беседовать здесь – ему, послушнику, с девушкой – в сенях храма, будто в каком-то клубе. Он внимательно посмотрел на неё – нет, непрошеная гостья над ним не подшучивала. Похоже, ей действительно понравилось. Алёша подтвердил коротко:

– Я.

– Потрясающе! У вас талант.

Теперь она делает ему комплименты? С чего бы? Похоже на глупую игру… «И Грэмми присваивается… послушнику Алексею Колосову! Ага, сейчас». Неловкость заставила Алёшу быстро найти ключ. Выставив его, как хоругвь, Алёша сообщил:

– Мне нужно запереть храм.

– Да, конечно. – Она помялась немного и произнесла: – Я хотела сказать… Извините, не знаю вашего имени…

– Алексей, – вставил он чуть хрипло.

– Очень приятно, – обрадовалась девушка, – а я Мария, Маша.

Алёша только кивнул в ответ.

– За калитку мне правда неудобно… Мои балбесы чересчур разбаловались, прямо детский сад – штаны на лямках.

– Бывает.

Алёша пропустил её вперед, а затем несколько раз провернул большим железным ключом в замочной скважине. Серая кошка потрусила по безлюдной улице, над которой сгустилась бархатная синева ночи. В небе, сапфировом с востока, плавно переходящем в маренго с зеленоватыми переливами на западе, уже горела первая звезда. Жёлтые пятнышки окон местами неуверенно подсвечивали сквозь ветви садов по обе стороны улицы.

– Я пойду, – улыбнулась Маша. – Спокойной ночи!

– Всего хорошего, – с вежливой прохладой в голосе ответил он, не торопясь спускаться со ступенек лестницы. Маша легко сбежала вниз, выскользнула за калитку и скрылась в темноте. Алёша почувствовал досаду: зачем она так быстро ушла? Хотелось догнать её сейчас же. Но это было глупо. Он провёл пальцем у ворота: подрясник внезапно показался тесным. Шумно выдохнув, Алёша пошёл к калитке, защёлкнул замок и вдруг наступил на что-то. В луче фонарика ярким пятном появился красный, распластанный в дорожной пыли женский кошелёк. Изящный, новенький, с золотистыми пряжками. Алёша поднял его и, отряхнув от пыли, ласково подумал: «Маша-Маша… Растеряша». В груди снова расплылось тёплое, нежное чувство. Алёша радостно стиснул лакированный кошелёк и, не размышляя больше, побежал вверх по улице.

– Мария! Маша! – выкрикнул он. – Постойте!

Он скоро нагнал её. Фонарик, как прожектор, издалека высветил стройную фигурку. Маша обернулась и прикрыла рукой глаза от белого пучка света. Алёша подбежал к ней и протянул кошелёк:

– Вы потеряли.

– Спасибо. – Она одарила его сияющей улыбкой.

– Я провожу вас, – по-родительски строго произнёс Алёша, – а то вы ещё что-нибудь умудритесь потерять или сломать.

Маша рассмеялась:

– Не откажусь. Но я не всегда такая неловкая… Правда-правда!

Её голос и смех, колокольчиковый, искристый, как утренняя игра солнечных зайчиков на воде, нравились Алёше. У третьих ворот от развилки, увенчанных художественной ковкой, Маша остановилась:

– Мы пришли. Ещё раз спасибо!

– Будьте внимательнее, – назидательно сказал он.

Уже взявшись за ручку калитки, Маша задержалась и вдруг сообщила с надеждой в голосе:

– А нас попросили в клубе выступить завтра вечером… на открытой сцене. В девять…

– Бог в помощь, – сказал Алексей, отчаянно скрывая волнение. – Мне надо идти.

– До свидания!

Маша скрылась за калиткой. А он прошёл десять метров в сторону скита. И вернулся. Неведомо зачем. Из-за ворот слышался смех – её смех, звонкий, переливчатый. Алёша долго стоял с замирающим сердцем, подслушивая чужое веселье. В смехе Маши не было едкой насмешки, сарказма или деланого кокетства, только будничная радость человека, которого ничто не гнетёт. Со двора доносилась шутливая перепалка весёлой компании. И, несмотря на затаённую злость на недавних насмешников, послушник позавидовал им. Ему захотелось так же, как они, беззаботно смеяться над глупостями и болтать о пустяках, быть просто олухом двадцати лет без тяжёлого прошлого за спиной, быть кем угодно – только не собой! Чувство одиночества, что казалось спасительным, душило теперь, не жалея. Алёша поторопился обратно к скиту.

* * *

В трапезной заканчивали ужин братия и трудники, дружно стуча ложками по тарелкам. Алёша сел за стол и осенил себя крестным знамением. Брат Филипп побаловал сегодня итальянским ризотто на кубанский манер, свежей выпечкой и ароматным компотом из слив. Высокий и тощий, как жердь, брат Серафим пожаловался, что переел, тошнит его и клонит в сон, на что Филипп задорно спросил: «Братушка, уж не беременный ли ты? Сходил бы к доктору». Под общий хохот православных Серафим замолчал.

Рассеянный и задумчивый, Алёша едва притронулся к еде, будто не проголодался за день. Братья говорили о чём-то рядом, но суть их беседы ускользала от Алёши – его мысли, наполненные сладко-мучительным привкусом безотчётной тревоги, витали далеко.

Подошёл отец Георгий.

– Алёша, голубчик. Как там калитка? – спросил он.

– Вкусно, я просто не голоден… – невпопад ответил Алёша.

– Прости, что?!

Алёша встряхнул головой и подскочил:

– Помилуйте, батюшка, что вы спрашивали?

– Калитку починил? – повторил вопрос игумен.

– Да-да, конечно. – Алёша протянул священнику ключ от храма: – Я всё запер.

– Хорошо, – похлопал его по плечу игумен и ещё раз внимательно посмотрел на послушника: – После трапезы зайди ко мне. Побеседуем.

Спустя десять минут Алёша негромко постучал в деревянную дверь и дёрнул за ручку, оставив на ней мокрый след от ладони.

– Можно, батюшка?

– Заходи. – Отец Георгий оторвался от бумаг на столе и снял очки: – Присаживайся.

Алёша сел на им же когда-то сколоченный стул, предчувствуя неприятности по серьёзному виду наставника.

– Что с тобой происходит, Алёша? – спросил тот. – Ты как будто не в себе.

– Всё хорошо, батюшка, – ответил Алёша и опустил голову. Его щёки горели. Он набрал воздуха и, взяв себя в руки, повторил: – Всё хорошо.

– Смотри, братец. Не до́лжно от наставника ничего скрывать. – Отец Георгий провёл рукой по бороде: – Что ж, настало время для этого разговора. Думаю я, что тебе надо вернуться в мир. Окунуться во взрослую мирскую жизнь, может быть, завести семью, найти работу по душе. Подумай об этом.

– Хорошо, батюшка, – нахмурившись, ответил Алёша, – подумаю.

– Видишь ли, понять, что тебе истинно нужно, нельзя, если не с чем сравнивать. Тебе несладко пришлось в детстве, знаю. Но тогда ты был ребёнком… Сейчас ты уже не растерянный мальчик. Окреп, возмужал, многое умеешь делать. А главное, у тебя есть основа – ты знаешь, что Господь всегда с тобой. В чистоте и молитве человек может не только в монастыре жить.

– Вы хотите, чтобы я ушёл? – испытующе посмотрел на игумена Алёша.

– Я блага для тебя хочу, – поправил наставник. – Стать монахом – это не то, чтобы вступить в какую-нибудь партию и выйти из неё через год. Это навсегда. А я вижу: не по тебе эта дорога. По крайней мере сейчас. И не в возрасте дело. Вон Серафиму девятнадцать, а видно, что сердцем радуется. Как рыба в воде здесь. Он иного не ищет и вряд ли искать будет.

– А я чем вам не угоден, батюшка? – поджал губы Алёша.

– Ох, братец, всем ты мне угоден, – вздохнул отец Георгий. – Век бы не отпускал. Да только не скроешь, что через силу, а не с радостью ты несёшь крест свой. Мечешься. Маешься. И не один я это замечаю. Вчера о том же беседовали мы со старцем Афанасием… Ему, сам знаешь, бо́льшее ведомо.

– Знаю.

– Так что подумай о моих словах. Хорошо подумай. Если захочешь, будешь навещать нас. Советом, всем другим, чем сможем, поможем. Посчитаешь, что совсем тебе не место в миру, вернёшься. Помолись о Божьем наставлении на сон грядущий.

– Хорошо, батюшка, – тихо сказал Алексей. – Я могу идти?

Отец Георгий улыбнулся по-доброму:

– Погоди. Во вторник поедешь с отцом Никодимом в город, поможешь с покупками. В подряснике тебе неудобно будет, возьми у Никодима мирскую рубаху, брюки. У него есть что-то в подсобке. Да попроси сейчас, пока он на месте ввечеру. Завтра его не сыщешь.

– Но мы ж, наверное, к обедне не вернёмся, как же молитвенное правило?

– Ничего. У тебя послушание – отцу Никодиму помогать. Это важнее.

– Спасибо, батюшка. Благословите, – склонил голову Алёша и поцеловал благословляющую его руку.

Глава 12

Танец со звездой

Утренний воздух касался прохладными губами порозовевших щёк и озябших пальцев. Поджав ноги и завернувшись в кашемировый палантин, Маша сидела за столом беседки и выводила фантазийными буквами на салфетке: «Алёша, Алёшенька, Алекс». «Хорошее имя – может быть совсем разным, как и его хозяин!» – подумала она. Мечтательно вздыхая и рассматривая выведенные на рыхлой бумаге завитушки, Маша не заметила, как сзади тихонько подкрался Юра и заглянул ей через плечо.

– Что ещё за Алекс? – недовольно бросил он.

Маша быстро закрыла ладонью салфетку и фыркнула:

– Тебя не касается! Терпеть не могу, когда подглядывают!

Юра нахмурился:

– Да-да, сорри, забыл – тебя прёт, только когда из зарослей психи всякие пялятся…

– Я уже говорила: хватит прикалываться по его поводу, – процедила Маша.

– Так вот кто у нас Алекс! – вскинул брови Юра. – А ты уже имечко узнала. Оперативненько! – Юра ткнул пальцем в салфетку: – Только неполный комплект получается: ты забыла дописать: брат Олексий – монах-придурок.

– Сам придурок! Задолбал уже! Иди, куда шёл! – вспылила Маша и, сжала салфетку в руке.

– Ути… какие мы нервные, – безрадостно усмехнулся Юрка.

На крики показались сонные ребята:

– Вы чего разорались с утра пораньше? Что тут такое? Потише нельзя? Кто куда идёт?

– Уже никто и никуда, – буркнул Юра и с показным равнодушием вернулся в домик.

Когда все собрались за завтраком, между Юрой и Машей повисла неприятная пауза.

Никита показался, как всегда, к столу, но, учуяв запах ссоры, быстро ретировался подобру-поздорову, стянув лишь пару булочек и бутерброд с сыром. Катя, Вика и Антон болтали о пустяках, а Юра просто молчал и насупленно дул щёки. Прошёл час, другой. Никто не начинал репетировать номера к вечернему концерту. И хотя Маша продолжала сердиться, ей было как-то не по себе от хмурого лица друга и долгого отсутствия шуток.

Юра прошёл в душ, снова не взглянув на Машу. Он звякнул щеколдой изнутри. Маша приблизилась к деревянной постройке и крикнула сквозь щель в стене:

– Слышь, приколист! На обиженных воду возят!

Он не откликнулся. Из-за стены слышался только плеск воды. Маша не отстала:

– А я скажу Лидии Семёновне, чтоб она от водопровода отказалась. Зачем деньги платить, когда такой надутый гусь даром пропадает…

Маша прислушалась – плескаться Юра перестал, но в ответ – ни слова. Она насупилась:

– Ну и ну тебя!

В этот момент дверца распахнулась, и Юрка со всей высоты своего роста опрокинул на Машу полный таз с холодной водой:

– Кто тут водоноса заказывал? – ехидно захихикал он, явно наслаждаясь Машиным визгом.

– Ах, ты ж! – всплеснула руками она и принялась колотить его по спине. Он выставил вперёд зелёный пластиковый таз, защищаясь им будто щитом, и притворно ойкал, когда ловкий Машин кулачок попадал по голому торсу. Шум дружеской потасовки отвлёк Антона, Вику и Катю от просмотра очередного хоррора. Антон подключился, ни секунды не колеблясь. Он открыл вентиль шланга и принялся поливать всех подряд.

Вику и Катю тоже уговаривать не надо было – они выскочили из-под беседки, и в ход пошли шланги, тазы, лейки. Вскоре устланный тротуарной плиткой двор Семёновны покрылся лужами, а водное побоище превратило танцоров в участников конкурса мокрых маек. Все хохотали до упаду. Маша радовалась: лёд раскололся, наступили паводки.

Придерживая занавеску в кухне хозяйского дома, муж Семёновны, раззявив рот, поедал глазами трёх красоток, облепленных мокрой одеждой. Его главной печалью в тот момент было отсутствие батареек в видеокамере.

Вдруг в калитку постучали. Из-за железной двери выглянула белобрысая девчонка. Её вздёрнутый носик с любопытством потянулся к артистам, мокрым, как куры в дождь. Девчонка замерла, расцветая улыбкой при виде Маши:

– Здрасте снова.

– Привет, забегай, – приветливо махнула ей Маша. – Ты что хотела?

– Завклуба, Святозар, попросил уточнить, вы не передумали выступать? – шмыгнула носом девчонка, глядя во все глаза на Антона, будто это был первый темнокожий человек, которого она видела живьём.

Катя подмигнула посланнице и весело пробасила:

– Не передумали. Мы за любой кипишь, кроме голодовки.

– Только под нашу музыку, – строго вставил Антон, – я под всякие «тыч-тыч» танцевать не намерен.

Маша сложила руки перед ним:

– О, Солнцеподобный! Король сцены и падишах танцев! Да будет вам известно, что флешка с композициями уже в радиорубке.

– Тогда ладно, – осклабился Антон.

Катя спросила у девчонки:

– Пообедаешь с нами?

– Не-а, – гостья снова шмыгнула носом, – мне к Святозару надо. Он один не справится!

– А-а, ну конечно, – улыбнулась Катя, – беги!

Когда белобрысое чудо удалилось, Маша спросила:

– Что танцуем?

– Да что хошь, – ответил Юрка, – только без поддержек – я на отдыхе, а вы вон как разъелись на хозяйских ватрушках.

– Ой-ёй-ёй, – хохотнула Маша, – бедня-я-яжечка! Работать мальчика заставили… У самого вон пузо уже!

– Где?! – испугался он.

Все прыснули, и Юрка тоже, тщетно пытаясь изобразить обиженную мину.

Обсудив спонтанную программу из пяти номеров, ребята решили выступать просто: в голубых джинсах, белых футболках и босиком – универсальная одежда на все случаи жизни. Благо проверенная заранее сцена, сколоченная к празднику, это позволяла.

Не признаваясь никому, Маша волновалась, как перед первым кастингом, уговаривая себя, что Алёша не придёт – ни за что не придёт. Если монахам мирскую музыку слушать нельзя, что говорить о танцах? Но как бы невзначай Маша предлагала номера поскромнее – без эротических страстей, и заявила, что станцует напоследок сольную композицию – «Влюблённую». Её она недавно придумала сама на элегантно-нежную, полную философского смысла песню Джорджа Майкла «Like Jesus to a Child». Уверенная, что Алёша прекрасно понимает английский, Маша смутно надеялась удивить его выбором музыки и утончённостью танца. И тут же говорила себе: какая разница, он не придёт! А сердце всё-таки ждало…

* * *

Вместе с тёмным одеянием ночи на станицу снова опустилась прохлада. Перед открытой клубной сценой толпилась молодёжь, одетая по последней станичной моде. Жители постарше тоже пришли поглазеть на праздник. Поодаль бабы, щёлкая семечки, балакали о том о сём, приправляя беседу досужими сплетнями. Туристы и местные, девчонки, хлопчики и даже малышня, снующая под ногами, пребывали в сладостном чувстве ожидания. Кто-то обсуждал, что, мол, хлипкую иллюминацию повесил Святозар над сценой – того и гляди грохнется. Кто-то хвастал перед соседями: «А мой-то, мой целый месяц в клубе репетировал, все ноги истёр! Куда уж лучше кому!», а электрик, чувствуя недостаток хмелька для энтузиазма, бурчал: «Как пить дать свет отключат. Как пить дать!»

Костя, владелец центрального магазинчика, обязал работать за выносным столом продавщицу, тетю Зину. И она, обливаясь потом, несмотря на вечернюю свежесть, еле успевала выдавать шоколадки, батончики, жвачки и всякую всячину в обмен на монетки и купюры. Костя довольно поглядывал на цветущий бизнес, чувствуя себя не хуже, чем единственный продавец пива и хот-догов перед бразильским футбольным стадионом. Никита с подхипованной девчонкой, увешанной амулетами, тусовался возле москвичей, важный, словно толмач турецкого султана.

Маша подивилась количеству желающих посмотреть на их творчество. Начался концерт, и ребята зажгли на сцене так, как не выступали в лучших концертных залах страны, танцуя с удовольствием, и с ещё большим удовольствием срывая гром аплодисментов. Пару номеров пришлось повторить под громкое скандирование: «Ещё! Ещё!» и зычное, подгулявшее «Ура-а-а!» со стороны заброшенного вагона.

Наконец зазвучала лиричная песня Джорджа Майкла – последняя в списке. Маша вышла на сцену, сменив перед выходом майку на развевающийся белый хитон. Она снова обвела взглядом лица, едва различимые в темноте. Не увидев Алёшу, Маша всё же танцевала для него, кружилась в танце, стараясь вложить в движения то светлое, что было сейчас в душе. Податливое, гибкое тело чувствовало звуки, словно было их частью, струной гитары, клавишей фортепиано. Сливаясь с музыкой, Маша то подлетала в балетном прыжке, то кружилась в невообразимых па. Распущенные огненные волосы продолжали каждое движение игрой пружинящих локонов. Руки порхали, как крылья бабочки, извивались в восточном орнаменте, отсчитывали такт и снова взлетали. Это было красиво. Это было естественно. До приятной дрожи, до мурашек по спине.

Мелодия замолкла, и Маша склонилась в глубоком поклоне перед публикой. Под шумный восторг зрителей Маша скрылась в условном закулисье. «Ну, ты, мать, дала! – шепнул восхищённо Юрка. – Энергетика супер!» Подбежал низкорослый организатор, Святозар, и рассыпался мелким бисером комплиментов, не зная, целовать ли танцовщице руки или сжать в объятиях из чувства признательности. Он ещё бормотал, что будут конкурсы, а кто выиграет, сможет станцевать с многоуважаемыми артистами, если те, конечно, не против, хотя в афишах они уже про это написали…

Маше не терпелось поскорее вырваться из толпы. Дежурно улыбаясь, она кивала и пятилась, пока не нырнула в темноту за клубом. Маша обошла огромные ели, они касались большими лапами земли, будто бояре рукавами до полу, и шептали что-то ветру. Тот задул сильнее, вынудив «бояр» склонить перед небом остроконечные шапки. Маша зябко обхватила себя руками.

– Я не думал, что это так, – вдруг послышался голос, и Маша вздрогнула от неожиданности. Из тени вышел Алексей: в обычной рубашке, брюках. Без скуфьи на голове его облик утратил религиозную неприступность – копна светлых волос, которую, он, очевидно, пытался расчесать, оставалась художественно-непослушной.

– Как «так»? – спросила Маша, робея.

– Красиво. Ваш танец…

– Я рада, что вам понравилось, – расцвела она.

– Понравилось – слишком примитивное определение, – заметил Алёша, – хотя вполне можно и им ограничиться…

– Вас отпустили с работы? – осторожно спросила Маша.

– Солнце зашло, негров с плантаций отпустили… – с лёгкой иронией ответил Алёша и добавил: – Просто воскресенье. И нам тоже положен отдых.

По другую сторону е́лей послышались голоса Юры и Антона. Маша, удивляясь собственной смелости, схватила Алексея за руку и потянула к реке:

– Уйдём.

– Неплохо бы, – вдруг широко улыбнулся он, – а то ваши друзья опять с радостью предложат свои услуги. Обойдусь и без них.

Маша изумлённо оглянулась на своего спутника:

– Вы узнали их голоса?

– У меня хорошая память на звуки. У кого-то на лица, а у меня на звуки. Однажды услышав голос, я буду помнить его всегда.

Проскользнув по узкой улочке к реке, они замедлили шаг и вскоре оказались на усыпанном галькой и булыжником берегу. Маша отпустила ладонь Алексея. Рядом виднелось чёрное пятно костра – ещё недавно она с друзьями бесилась тут как сумасшедшая, не задумываясь о том, что кто-то назвал бы её поведение непристойным. К счастью, этого не видел Алексей.

Он остановился, задумчиво разглядывая реку:

– Вы интересную песню выбрали для выступления…

– Вам тоже нравится Джордж Майкл?

– Она в некотором роде стала для меня знаменательной, – тихо сказал он и замолчал.

Маша заговорила сама:

– Я никогда не думала, что послушник скита в таком удалении от цивилизации может знать английский.

Он усмехнулся:

– Но я же не из лесу в скит попал.

– А я этого не знаю. Может быть, вас и правда нашли в лесу, как Маугли, а может, вы – потомственный олигарх, – кокетливо улыбнулась Маша. – О вас я знаю очень мало: что вы умеете чинить калитки, запоминаете звуки, любите музыку и запрещаете себе её слушать…

– Не совсем, я пою на клиросе. – Он стал серьёзным.

У Маши разгорелись глаза:

– А вы учились петь в музыкальной школе? Училище?

– Нет. Самоучка.

– У вас – талант.

– У нас с вами выходит, как в той басне, – хмыкнул он, – я хвалю вас, вы – меня. Давайте на этом остановимся, не то кому-то из нас придётся прокуковать, а кому-то закукарекать…

– Хорошо, – согласилась Маша.

Ей казалось, что этой встречи под звёздами быть просто не может, и она спит, счастливая, чувствуя, что вот-вот проснётся. Не веря в реальность происходящего, она осмелела:

– Тогда спойте что-нибудь!

– Спеть? – удивился он.

– Ага. То, что любите больше всего: оперу, каноны ваши или рок? Что хотите!

Он смутился и закусил губу:

– Для всех я пою только на службах.

– А для себя?

– Ну…

– А для меня? – Маша присела на сухое дерево, желая не стеснять Алёшу.

Он помялся немного, но потом решился:

– Тогда вот это. Акустика гор, эхо, шум реки будут кстати, вместо аккомпанемента.

Маша подтянула к себе колени, с интересом наблюдая, как он собирается с духом. И вот, запрокинув голову к небу и прикрыв глаза, Алёша проникновенно запел: There’s no time for us, there’s no place for us…

Маша узнала песню Queen. Глаз невозможно было оторвать от его фигуры. Алёша преобразился, то аккуратно, то щедро даря ноты пространству, будто перед ним были не речушка и лес, а грандиозный, многотысячный стадион, а Маша – зритель VIP-трибуны перед сценой. «Who wants to live forever?» – лился его голос в ночь, окружая Машу музыкальной магией вибрато и мелизмов. Она была абсолютно счастлива. Алексей закончил петь. Выдержав паузу, он открыл глаза и смутился:

– Как-то так.

Благодаря этому спонтанному, пронизанному искренностью пению, барьер между ними растаял и стёк крупными каплями, как сюрреалистические часы на картине Дали. Маша приблизилась к Алёше.

– Вы правы, «понравилось» – слишком примитивное слово. Это потрясающе! Я просто как одна сплошная мурашка. Вам нужно петь на большой сцене, на стадионе. Не зарывайте свой талант! Это преступление!

Откуда-то издалека, из центра станицы донеслись звуки медленной песни. Маша взглянула в глаза Алёше:

– А знаете, сегодня объявили конкурс – победитель выступлений танцует со звездой. – Она осторожно, едва касаясь, положила руки ему на плечи и шепнула: – Я думаю, что вы – победитель. Но я совсем не звезда, просто неплохо танцую. Зато над нами одни звёзды… гляди…

Он послушно взглянул вверх, а потом посмотрел на её лицо очарованно, будто она возникла перед ним только что – по волшебству. Его влажные горячие пальцы робко коснулись девичьих кистей, словно он хотел снять их с плеч, но не сумел.

Заслышав приближающиеся к реке голоса, Маша решила не терять времени. Она подтянулась на носочках и нежно коснулась губами его тёплых, трепещущих губ, лишь на секунду почувствовав сладость. Его глаза затуманились, но она отпрянула, откладывая на потом блаженство настоящего поцелуя.

– Маша… Вы… – выдохнул Алёша.

– Тебе надо идти, – вдруг сказала она.

– Да-да, – взволнованно пробормотал он.

– Иди же, – твёрже сказала Маша. – Ребята уже близко. Иди.

Он растерянно взглянул на неё, а потом нехотя направился к скиту по самой кромке реки, перепрыгивая через камни, незамеченный теми, кто с радостными возгласами и шумом приближался к берегу.

* * *

Чувствуя себя счастливым дураком, Алёша не шёл, он бежал к скиту, не понимая, радоваться ему или, напротив, запереть за семью замками сердце, прыгающее сотней довольных лягушат в груди. Что стоит Маше растоптать его своей маленькой ножкой?..

Глава 13

Клипмейкеры

По колдобинам дороги, ведущей от перевала, осторожно пробирались два серебристых фургона Hymer. Солнце блестело на огромных лобовых стёклах и почти зеркальных, отполированных боках автокемперов. Погружённая в романтические мысли, Маша возвращалась с ранней прогулки к дому Семёновны. Эти длинные странные «дома на колёсах» смотрелись совершенно неуместно на улице меж хибарок, будто самолёт, приземлившийся по нелепой оплошности пилота вместо взлётной полосы в Шереметьево на трассу Москва – Воронеж, причём ближе к Воронежу.

Но автомобили направлялись прямо к Маше и вскоре притормозили возле голубых металлических ворот. Залесские мальчишки сбежались сразу же, словно у них существовал какой-то особый способ извещения о прибытии неопознанных объектов.

Пассажирская дверь первого автокемпера отворилась, и на землю спрыгнул худой невысокий мужчина в соломенной шляпе с полями, заломленными на ковбойский манер. Чёрная футболка с надписью «Я здесь Босс» и тёртые дизайнерские джинсы сидели на нём мешковато. Маша сразу узнала вытянутое лицо, поросшее щетиной, с торчащим из-под солнцезащитных очков мясистым носом. Это был режиссёр Юнус Расулмухамедов, великий и непревзойдённый мастер клипов для столичной попсы и не только.

Вслед за режиссёром вся съёмочная группа, уставшая от ухабистой дороги, вывалилась из кемперов. Разминая ноги, люди поглядывали на станичный пейзаж, кто с равнодушием, кто с любопытством. «Какие вчерашние, домашние лица», – вдруг вспомнилась Маше фраза из «Обыкновенного чуда». Но тут из толпы показалась улыбающаяся во весь рот рыжебородая физиономия Лёни Вильберга. Он весело заорал:

– Маруся! Ба! Кого я вижу? Душа моя!

– Привет, – улыбнулась ему Маша и покорно сдалась в экспрессивные дружеские объятия.

– Тебя тут не засватали ещё? – подмигнул Лёня.

– Не-а.

– Мария, тебя не узнать! – подошёл режиссёр. – Ты какая-то другая.

– Доброе утро, – сдержанно улыбнулась Маша.

– Кому и доброе, – буркнул режиссёр. – Но точно не для Леонида, я его задушу собственными руками – припёр нас в такую глухомань!

– Да ладно, Юнус! Сам же видел всё на записи. Как будем на месте, ты мне ещё приплатишь за красоту и дешевизну. Если б на Корсику отправились, пришлось бы в десять раз больше выложить.

Режиссёр скептически взглянул на оператора:

– За мою задницу, пострадавшую на этих кочках, приплачивать будешь ты. Это точно. Впрочем, нечего лясы точить. Мария, запрыгивай в мой кемпер.

– Сейчас, я переоденусь и ребят предупрежу, – замешкалась Маша.

– Переодеваться не надо, костюмер с собой взяла всё, – сказал режиссёр. – Давай, одна нога здесь, другая там.

Вернувшись с походной сумкой на плече, Маша пристроилась возле Лёни.

– Вы чего на день раньше заявились? – шёпотом спросила она.

– Юнус так решил, чтоб наверняка успеть. Марку в среду край надо в Нью-Йорк вылетать. Уж не знаю, что там за спешка такая…

– А сам Марк где?

– Их величество прилетит на вертолёте с минуты на минуту, – хмыкнул Лёня и добавил: – На самом деле у него вчера концерт был в Краснодаре, и какая-то местная шишка пообещала доставить «лучезарного» на вертолёте, дабы оне не отбили себе на перевале причинные места. Больно уж на эти места заглядывалась дочка тамошнего главы.

– Звезда-а, – с придыханием произнесла Маша.

– А то, – поднял глаза к небу Лёня, и ребята расхохотались.

* * *

Через четверть часа толпа клипмейкеров высыпала на просторную зелёную лужайку, раскинувшуюся у подножия скалы. С каменной стены с брызгами и лёгким шумом струилась вода, убегая затем из окружённой пышной растительностью заводи дальше к долине. Утреннее солнце искрилось золотом на серо-голубых волнах, играло на листьях деревьев, превращая в бриллианты крупные капли на траве. Неподалёку виднелась живописная полуразрушенная лачужка, её стены были сложены из неровных речных камней, остатки кровли прятались под раскидистой яблоней. Лёня радостно, как молодой орангутанг, размахивал волосатыми руками перед лицом режиссёра:

– Гляди, Юнус! Водопадик, а? Прелесть, скажи? А вон лесочек? Райские кущи! А сама полянка – травинка к травинке! А ты Корсику хотел… Ну, скажи, скажи!

– М-да… – подтвердил режиссёр, важно оглядывая окрестности, – ничего так. Вполне.

И тут лирическую идиллию пейзажа нарушил приземистый крепыш неопределённого возраста в длинной рубахе и широких штанах. Невозмутимый, как Будда, он гнал стадо коз прямо на съёмочную группу.

– Это ещё что? – указал пальцем режиссёр.

Лёня на секунду замер, а потом с округлёнными от возмущения глазами побежал к пастуху, неистово жестикулируя и вопя:

– Куда?! Куда? Сюда нельзя, здесь съёмки. Нельзя! Давай отсюда!

Мужичок остановился. Ему, похоже, было всё равно, но для проформы он возразил:

– Та я из скита… коз пасти.

– Паси их, дорогой, где угодно, только не здесь! У нас арендовано, – заявил Лёня, уткнув руки в боки.

– Та я ничо. Низя и низя. – Пастух пожал плечами и попробовал направить стадо с лужайки.

Но в этот момент с неба послышался громкий шум. Козы пустились врассыпную. Люди задрали головы. Маленький, похожий на глазастую стрекозу вертолёт выискивал место для посадки. Наконец, пилот пристроил машину на отдалённом пятачке. Вращающиеся всё медленнее лопасти стали различимы и скоро остановились совсем. Дверца распахнулась, и народу явился Марк Далан, статный черногривый мачо – звезда и любимец женщин. Он спрыгнул на траву и грациозно приблизился к режиссёру, сверкая белозубой улыбкой:

– Приве-ет, Юнус! Оригинальности тебе не занимать! Будем снимать клип про меня и коз?

Лёня прыснул, но сразу же замолчал, прикрыв губы рукой, а режиссёр, не теряя достоинства, сказал:

– И тебе привет, дорогой! А это мысль… хотя козочка у нас совсем другая. – Он поманил Машу к себе и добавил, обращаясь к певцу: – Мария. Помнишь её на кастинге?

Марк Далан с интересом взглянул на девушку:

– Как не помнить? – И подмигнул ей: – Привет. Будешь моей большой экранной любовью?

– В рамках сценария, – ответила Маша.

* * *

Справившись наконец с козами, съёмочная бригада взялась за работу. Двое помощников режиссёра в чёрных шортах и шведках, одинаковые, как «двое из ларца», принялись колдовать над дверцей пустого сарайчика. До Машиных ушей донеслись звуки дрели, но их почти сразу заглушила музыка – песня Марка Далана, на которую и должен был сниматься клип. «Только одну ночь, до утра ты моя…» – пел приятный голос из огромных динамиков, создавая соответствующую атмосферу на поляне. Маша невольно заметила, что Далану до Алексея далеко. И надо же – тот поёт в крошечной церкви, а этот мегапопулярен. Парадокс.

В одном из автокемперов Маша сидела в кресле перед большим, встроенным в стену зеркалом, отдав лицо во власть гримера Эллы – полной женщины лет пятидесяти. Краем глаза Маша видела, как за окном кемпера Марк и Юнус обсуждают что-то, напевают, отсчитывая пальцами такт мелодии. Потом увлечённо повествуя, как всё будет происходить, режиссёр указывал то на водопад, то на зелёные заросли, то на хибарку. Марк постоянно кивал, слегка покачиваясь под ритм собственной песни.

– Ну, вот и всё, – сказала Элла.

Маша встала и взглянула на себя в зеркало. Сарафан был вызывающе откровенным. Прихваченная атласной лентой прямо под грудью тонкая алая материя разлеталась книзу сборками коротенькой юбки. «На ткани тоже сэкономили», – подумала Маша. По обнажённым рукам и плечам струились локоны рыжих волос, ниспадая до бедер. Умелой рукой гримёр подчеркнула черты её лица, зная, что такой, на первый взгляд, яркий макияж в итоге на записи будет смотреться совершенно естественным. Костюмер прикладывала к груди Маши то одно украшение, то другое и наконец остановилась на напоминающей золотой амулет тяжёлой подвеске с литыми переплетениями и вкраплениями гранатов:

– Эротично смотрится на смуглой коже, да?

– Таис Афинская и Суламифь в одном флаконе, – отозвалась Элла, оценивающе рассматривая Машу.

Марк заглянул в кемпер:

– Девушки, когда за меня возьмётесь?

– Заходите, пожалуйста, мы уже закончили, – любезно ответила ему Элла и показала рукой на Машу: – Ну как, хороша?

Марк оценивающе посмотрел на партнёршу, и его глаза заблестели:

– Богиня!

– Спасибо, – скромно улыбнулась Маша и пошла к выходу.

Проходя, Марк коснулся её руки и с хитрым прищуром добавил:

– Кажется, эти съёмки будут для меня особенно приятными.

И Маше захотелось, чтобы всё сразу закончилось. Не потому, что он был ей противен – душа запротестовала, будто делала она что-то не так и не то.

Но контракт есть контракт. Здесь она не только танцовщица, но ещё и актриса, которая должна играть любовь. Кому какое дело до её желаний, вон сколько народу собралось и сколько уже денег потрачено.

Маша продолжала убеждать себя, пока Юнус, провожая её к кустам самшита, подробно разъяснял, что ей надо делать:

– Песню слышала, да? Здесь ты – соблазнительница, – говорил он. – Марк должен тебя захотеть. Но для тебя эти отношения – только игра, и ты знаешь, что завтра утром вы расстанетесь. Тебе не важно, что он чувствует. Пусть страдает, ты с ним играешь. Поняла?

Маша кивнула, с тоской глядя на водопад:

– А обязательно мне там купаться? Вода же холодная…

– Обязательно. Потом согреем.

Из кемпера вышел певец в узких светлых джинсах и такой же рубашке, расстёгнутой почти до пупа – так что были видны тёмные волосы на накачанной, выпирающей груди. На голове Марку изобразили тщательно продуманный, лирический беспорядок. Маша, глядя на него, с нарастающим унынием подумала: «Экий брутальный самец. Вику бы на моё место. Эх, раньше надо было предложить…»

– Освещение нужное пошло! Марк! Мария! Все по местам. Ловим момент! – внезапно закричал режиссёр, хлопая в ладоши.

Лёня Вильберг с огромной камерой на плече подбежал к Маше и встал на колено в паре метров от неё. Все замерли на секунду, Юнус посмотрел в монитор и скомандовал:

– Поехали! Мотор!

Маша взяла себя в руки и медленной походкой пошла из кустов навстречу оператору.

– Так-так, умничка, смотри в камеру, – бормотал Юнус.

Маша кокетливо улыбнулась зенице объектива и играючи поправила волосы.

– Стоп, – крикнул режиссёр, – молодец! Так, да. Только давай грациознее, как пума перед прыжком. Ты его соблазняешь…

Выкрики «Мотор» и «Стоп. Снято» чередовались, как в калейдоскопе. Сцены снимались одна за другой. Режиссёр торопился, поглядывая то на солнце, то в мониторы: «Свет… Хорошо пока». Его ковбойская шляпа съехала на затылок, а на щетине под носом проступили капли пота.

Вскоре после небольшого перерыва в центре лужайки «вырос» большой квадратный навес, похожий на белый парус, пойманный в металлические силки. «Двое из ларца», как прозвала про себя Маша помощников, придерживали стойки тента с двух сторон.

– Так, ребята. Ложимся, – приказал режиссёр, и Маша обрадовалась возможности полежать немного, уже устала от непрерывно повторяющихся движений танца в доброй сотне кадров на самой жаре.

Марк, видимо, тоже с готовностью улёгся на траву и предложил:

– Юнус, а может, вы поснимаете, как мы тут спим, а? Сил нет…

– Ещё немножко потерпи, сейчас эту сценку закончим и перерыв, – уговаривал его режиссёр.

– Гитлер, – буркнул певец, и они с Машей засмеялись.

Маша добавила:

– А мне бы в душ…

– В следующей сцене как раз будешь купаться в водопаде, – совсем не так ласково, как звезде, ответил режиссёр и юркнул под чёрный плотный тент. Там уже прятался от палящего солнца Лёня с помощником. Из-под наклонного щита сидящей на траве Маше был виден только огромный объектив камеры да чёрные кофры, по бокам обклеенные цветными ярлычками. Судя по положению объектива, можно было догадаться, что Лёня целится камерой на Марка и Машу, лежа, как снайпер.

Юнус принялся конструировать их позы, проверяя, как они смотрятся на мониторе, а затем распоряжаясь:

– Марк, облокотись левой рукой о землю. Ага, так.

– Мне неудобно! – закапризничал певец.

– Ну, дорогой, так красивенько… Потом сам благодарить будешь. Ладно, повернись немного. Да, тормози. Вот так чудненько. Маша! Ложись на Марка. Ну что ты разлеглась на нём, как на матрасе?! Давай-ка изогнись посексуальнее. Ты же танцовщица, а не мешок с песком! С живота на бёдра его, на бёдра сползи. Вот. Теперь умница… Лежим, потом целуемся. Все всё помнят? И-и… поехали. Мотор!

По команде Маша в который раз загадочно посмотрела на Марка с полуулыбкой и томной поволокой в глазах. Марк стал водить пальцами по её плечам и спине, затем притянул партнёршу к себе и поцеловал. Прикрыв глаза, Маша ощутила его влажные, тёплые губы и язык. Казалось, Марк увлёкся и целовал её совсем не ради картинки перед камерой. Страсть была не наигранной, а настоящей. Маша подалась назад, но он не отпустил. Тяжёлые руки ласкали плечи и волосы, беззастенчиво бродили по телу, проникали под платье. Её мутило от этих прикосновений, и внутри всё сжималось, но она продолжала подыгрывать ему, с нетерпением ожидая, когда всё это закончится, повторяя про себя: «Это работа. Это работа. Это работа. Сама подписалась. Дура…»

– Стоп. Снято, – заорал наконец Юнус, но Марк оторвался не сразу.

Маша отстранилась, чувствуя, что её сейчас стошнит, а певец шепнул:

– Какая сладкая.

Она резко поднялась с травы:

– Всё в рамках сценария, не забыл?

– А ты занятная, – заметил Марк.

Маша лишь пожала плечами и напоказ вытерла губы тыльной стороной ладони.

– Молодцы, ребята! Сыграли просто супер! – довольно анонсировал режиссёр и добавил к большому облегчению Маши: – Дублировать не будем.

Но Марк подошел к монитору и, особо не рассматривая запись, спокойно заявил:

– Я ужасно получился. Давай ещё разок.

Глава 14

Страсти по митрополиту

Понедельник у отца Георгия выдался беспокойным. После утреннего правила, не успел он вернуться к себе, позвонил сам митрополит Екатеринодарский Тихон, сообщив, что сегодня во второй половине дня намеревается посетить Святодухов скит, посмотреть, как живут насельники, благословить дела их и прочее, и прочее.

Отец Георгий положил трубку и перекрестился с озадаченным видом. В такую даль ни епископ, ни другие высокие чины не заезжали, а значит, новости будут либо очень плохими, либо очень хорошими. Один Господь ведает, чего ожидать.

– С Божьей помощью примем митрополита, – сказал утешительно брат Филипп. – Что переживать? У нас всё ладно.

– Надеюсь. Хотя здесь что-то не… – задумчиво заговорил отец Георгий, но не успел закончить мысль, как окрестности сотрясла громкая музыка. «Только одну ночь, до утра ты моя. Только одну ночь…», – раздавались издалека слова.

– Иисусе Христе, что это? – пробормотал батюшка.

– Туристы, наверное, – предположил Филипп.

– Как-то не бывало ещё столь громко и столь близко, – заметил настоятель. – Обычно даже у неверующих такта хватает.

Небыстрая, но ритмичная песня проиграла несколько раз так, что скитская братия успела запомнить припев и нехитрые куплеты. Хотел уже отец Георгий послать кого-нибудь из братьев посмотреть, кто нарушает покой насельников, как музыка внезапно оборвалась. Вздохнув с облегчением, настоятель велел братьям Серафиму и Иову оставить послушания, дабы заняться уборкой двора перед церковью и трапезной. Созвав собрание, батюшка распорядился, чтобы послушники и иноки к обеду до блеска вычистили свои каливы и близлежащую территорию.

Брат Филипп тихонько спросил его:

– Отец Георгий, вроде у нас и так чисто, не перегибаешь ли ты палку?

– Поверь мне, Филипп, начальствующие лица любят, когда их встречают, как подобает: будь то хоть генерал в армии, хоть епископ в епархии, – заметил игумен, вспомнив свою бытность майором внутренних войск.

– Уж не забыл ли ты, батюшка, зачем от мира ушёл? – с лёгкой укоризной в голосе произнёс брат Филипп. – Вряд ли ты выслуживаться собирался…

– Не забыл и не собираюсь, – отрезал отец Георгий, – но коли меня проверять едут, во вверенном мне месте всё должно быть идеально.

– Раз так, Бог в помощь! – вздохнул брат Филипп.

Отец Георгий ринулся вон из трапезной, а окрестности вновь сотрясла та же песня. «Этого только не хватало!» – всплеснул руками батюшка и, поразмыслив немного, решил лично отправиться к водопаду, посмотреть, что же такое там творится. Он шёл по дороге, сетуя про себя: «Так хорошо мы жили, Господи! Тихо, славно. Ужель я провинился в чем-то? Или ты испытания мне решил послать? Как на грех, митрополит к нам едет, а тут это… Помилуй мя, Господи, помилуй. Вспоможи мне разобраться со всем: не ради личного блага, а ради братьев моих, ради скита нашего. Ох, помоги, Господи!»

Прямо перед поворотом к скале отец Георгий заметил Алёшу. Тот спускался по тропинке с гор – в каждой руке по ведру, доверху наполненному продолговатыми, кроваво-красными ягодами кизила. Из кармана подрясника свисал конец серой верёвки.

– Алёша! Пойдём со мной, – решил вдруг настоятель. Он понял, что не знает, сколько человек и какого сорта встретятся ему возле водопада, и, наверное, лучше, если он будет не один.

– Конечно, батюшка.

– Вёдра оставь. На обратном пути подберём.

Погружённый в раздумья, отец Георгий не заметил, как изменилось сегодня лицо Алёши. Обычно сумрачное, оно посветлело, и даже морщинка меж бровями разгладилась, взгляд послушника стал по-мальчишески мечтательным, витающим в небесах.

Со вчерашнего вечера Алёша не переставал думать о Маше, о её словах, её таланте, то с жаром благодаря Господа, то моля о прощении за свои порывы. Но какое счастье было петь так громко, открыто! Пусть «запрещённую» песню, но любимую. И горы эхом вторили каждому звуку, как будто понимали его самого, его суть, как лучший бэк-вокал на свете. Впервые Алёша почувствовал себя такого, какого, пожалуй, и не знал ещё. Рад был бы узнать, хотя, может, и не готов.

И всё потому что она, Маша, захотела этого… Улыбкой сняла все запреты. Что за сила в женщине делать так? Сладкое до блаженства прикосновение губ, Машино тепло, нежность. Её деликатность. Невозможно, нереально. И всё-таки это было! Алёша вдруг признался себе – он любит её! Без всяких сомнений!

Он уже засыпал, когда подсознание подарило ему восхитительное воспоминание из детства: ему года три, в большой комнате в темноте стоит ёлка, пахнет хвоей и мандаринами, дверь детской открыта, и Алёша видит блестящие бока новогодних игрушек, что даже ночью ловят свет и превращаются в волшебных светлячков. И вдруг перед ним возникает лицо мамы, на много лет вытертое из памяти. Мама была с ним нежной, ласковой… Как Маша. Или Маша, как мама. Алёше почудилось, что мама, сотканная из радужных нитей, поцеловала его в лоб и погладила по голове. Он крепко уснул, обнимая подушку, успокоенный и просветлённый, в предвкушении чего-то нового, обязательно хорошего.

Во сне Алёша летал высоко над синими горами, над лесом, над пихтами, распахнув руки, словно птица. А когда встал, как обычно, в пять утра, от переполняющей сердце радости показалось, что не проснулся он только что, а родился заново – так хорошо, так ладно было на душе, так необъяснимо счастливо.

В лесу, когда Алёша собирал ягоды в кизильнике, подвесив ведро, как лукошко, на верёвку, чтоб руки освободить, на ум пришла незатейливая песенка из «Бременских музыкантов». Оглянувшись, нет ли кого рядом, он стал петь её громко, с большим удовольствием, а потом ещё одну и ещё… вспомнился старый добрый Бон Джови, Кипелов и даже Виктор Цой. Работа спорилась – два полных ведра набрал доверху как никогда быстро. Отвязывая по привычке верёвку с ручки ведра, Алёша понял: он скажет батюшке, что хочет жить самостоятельно. Он готов. Он решился.

* * *

Настоятель и послушник обогнули скалу, за которой по правую сторону простирались скитские огороды, а по левую – поляна с водопадом.

Перед глазами отца Георгия и Алёши развернулась совершенно неожиданная картина. На небольшом пятачке за лужайкой стоял белый вертолёт с синими и красными полосами на бортах. Чуть поодаль, возле двух серебристых фургонов сидело несколько человек в шезлонгах, а на переднем плане под белым наклонным навесом, стойки которого держали парни в чёрных летних костюмах, лежали на траве мужчина и женщина. Мужчина одной рукой прижимал к себе её голову, запустив пальцы в блестящие терракотовым шёлком волосы, другой – безобразно лапал грудь, живот, бёдра, задирал короткий красный подол и тискал ягодицы. Она не отвечала ему страстью, вяло подчинялась, распутно позволяя делать с её телом всё, что тому вздумается. За непристойностями следила камера, выглядывающая из-под тёмного щита. Чей-то гортанный голос выкрикнул из укрытия:

– Стоп. Снято! Ну, что, Маркуша, двух дублей тебе хватит?

Мужчина подскочил с травы и довольно хмыкнул:

– Вполне. Объявляю перерыв!

Девушка устало поднялась с травы, одёргивая задравшееся платье, и обернулась. Ошарашенный Алёша впился взглядом в Машино лицо. Она покраснела, хотела что-то сказать и не смогла. Убежала.

Короткий вдох: «Этого не может быть!», и в глазах потемнело. Из холода Алёшу бросило в жар, затем обратно в холод. В висках застучало, кулаки сжались так, что короткие, обкусанные ногти впились в ладони, а на коже выступили крупные синеватые вены. Ему захотелось дико, по-звериному завыть, но Алёша молчал, словно чья-то когтистая, безжалостная лапа сдавила нутро. В голове завертелась безумная какофония мыслей и звуков.

«Дурацкие сны! Мечты кретина! Зачем она притворялась?! Чтобы влезть в душу и плюнуть в неё? Ты ждал большой и чистой любви? Идиота кусок. А отец-то прав: бабы подлые, грязные. Все… все такие. – Изнутри по стенкам черепа злость била тяжёлым колоколом. Как эхо разлеталась в голове едкая насмешка над самим собой: Ха! Маша как мама? Вот уж точно! И та шлюха, и эта! Вот так просто. А ты доверился… Да каким же надо быть недоумком?! Ведь всё в ней – ложь!»

Ложью в тот момент Алёше показалось и пение, а музыка – лишь поводом подсадить его на крючок – как рыбу, чтоб дёргался над рекой, драл губу и не мог снова нырнуть в свою воду.

До Алёши донёсся диалог обладателя гортанного голоса и настоятеля. Казалось, он летит откуда-то из колодца, из глубокого мрачного колодца.

– Я – настоятель скита Святого Духа. С кем я могу поговорить? Кто тут главный?

– А в чём дело? Я – режиссёр.

– Я требую, чтобы вы покинули это место. В непосредственной близости к мужскому скиту не подобает снимать такие вещи!

– Не знаю, как вас там, – нагло ответил гортанный, – я не вижу рядом никакого скита. Вы тут вдвоём, что ли, поклоны бьёте?

Беспардонность гортанного раздражала Алёшу, подпитывала злость, кулаки чесались. Но фигура игумена рядом, как мощная дамба, не позволяла ему выплеснуть наружу бушующий ураганами в душе гнев.

Отец Георгий только указал на огороды:

– Это скитские земли, и прямо за поворотом находятся наши здания. – В голосе настоятеля слышался металл. – Я всё-таки полагаю, что вы культурный человек, и взываю к вашему чувству такта. Ситуация щекотливая. Вы должны найти другое место для съёмок.

Тут встрял длинный нескладный человек в тёмно-синей шведке и брюках:

– Да нет, батюшка. Я этот водопад всё лето искал…

– Во-первых, я вам ничего не должен, – перебил гортанный, – во-вторых, ничего мы искать не будем. Придётся потерпеть. Как там: Бог терпел и вам велел.

– Недолго, батюшка, – умиротворяющее вставил длинный. – Сегодня до вечера и завтра. И уедем.

– Это невозможно, – ответил игумен. – Лес большой, живописных мест много, не будем пререкаться. Уходите.

– Вы меня не понимаете, уважаемый, – спокойно ответил ему гортанный. – Мы этот участок арендовали, деньги перечислили местной администрации. Договор имеется. Так что я в курсе: прав на эту землю у вас нет. И никакой суд вы не выиграете.

– Есть Высший, Божий суд.

– Мне с этим проще, батюшка, я – атеист, – хмыкнул режиссёр. – Так что всего хорошего!

Если бы отец Георгий не развернулся и не окликнул Алёшу, тот бы бросился с кулаками на мерзкую рожу – сил сдерживаться больше не было. Но, будто почувствовав, игумен дёрнул его за рукав и повторил:

– Алексей! Мы уходим!

Не говоря ни слова, настоятель и послушник прошли метров сто, поднимая ботинками дорожную пыль, а потом прорвало самого игумена. Позабыв о христианской терпимости, он принялся сокрушаться, размахивая руками:

– Ох, Алёша, Алёша! Ничего святого у них нет! Видел, ироды какие? Поперёк всего деньги стоят. Курдюков, председатель, тоже молодец! Я давно прошу его этот участок скиту продать. И архиерей обещал средства выделить. Но председатель решил по-другому деньги зарабатывать: арендой… Каково, а? Разврат развели, вертеп. Ни стыда, ни совести!

Алёша даже не кивал, всё глубже погружаясь в свои мысли. Отец Георгий продолжал роптать:

– Ты подумай, Алёша! Ладно, эти мужики прожжённые, но девушка там, а? Девочка же совсем. А одета как? Голая считай разлеглась перед камерами, бельё нижнее напоказ. И чем занимается! Срам! Будто матери у неё нет. Я не знаю. Или чему её мать учила, что она вот так абы с кем блудить. И опять же ради чего? Ради денег. Верно говорил, истинно верно Иоанн Златоуст, что от «мирских песен бывает много вреда, развращения и других зол… Где поются срамные песни, туда стекаются демоны…» И души всех людей этих явно демонам подчиняются. Боже мой! И сегодня приедет митрополит. В первый раз! Да он разгонит наш скит с такими-то соседями. Как пить дать, разгонит… А этих не остановить. Хоть бы Господь покарал их, что ли. Вот кто геенны огненной достоин… Огнём очистились бы… прости, что скажу…

Алёша встал как вкопанный.

– Ты чего, Алексей? – спросил отец Георгий.

– Вёдра забыл. Вернусь, – непослушным языком солгал Алёша.

– Иди, иди, – вздохнул настоятель и, сгорбившись, поплёлся к скиту.

Алёша повернул обратно, а в ушах звучали обрывки фраз наставника: «Голая разлеглась перед камерами… её мать учила… блудить ради денег», – и регулярные, чтоб не забылись, слова отца: «Мать – шлюха… шлюха… шлюха…» В голове всё гудело и плавилось.

Глава 15

«…и пал Вавилон»[6]

В сценарии слово «поцелуй» казалось забавным, а на деле Машу выворачивало от настойчивых приставаний Марка. В душе было невозможно скверно. Волшебство вчерашней ночи оказалось втоптанным ею самой в омерзительную грязь. Вместо тонкого, нежного юноши её губы теперь лобызал развратный ловелас. Впрочем, она сама позволила – хотела же врезать пощёчину, но сдержалась. Почему? Она не ответила бы. За отвратительной сценой начался настоящий кошмар – когда Маша встала с мятой травы, в паре метров увидела белое, как полотно, лицо Алёши. Застыв, он смотрел на неё с таким ужасом, как если бы она превратилась в рогатого дьявола с копытами и хвостом.

Маша не выдержала, убежала к кемперу. Что она могла сказать? Как оправдаться? Маша спряталась за фургоном, проклиная день, когда прельстившись деньгами и «началом карьеры кинозвезды», согласилась сюда приехать.

До её ушей донёсся разговор батюшки и Юнуса. Режиссёр вёл себя возмутительно, Лёня ещё зачем-то вклинился… Несолоно хлебавши, священник и Алёша покинули съёмочную площадку, а Маша отошла к водопаду. Плеснула водой в горящее от стыда лицо, да только стук в висках и мутный жар было не унять.

«Через пять минут продолжим!» – крикнул режиссёр, отрывая её от тяжких мыслей. «Так больше продолжаться не может!» – решила Маша. Она приблизилась к развалившимся в матерчатых креслах Юнусу и Марку.

– Эй, – окликнула их она. – Вы слышали, что сказал священник. Может, вам всё равно, а мне нет. Я не буду сниматься здесь.

Режиссёр с удивлением вскинул брови, но тут же ответил жёстко:

– Мария, не зарывайся! Ты сбрендила или перегрелась? Где скажу, там и будешь работать.

– Здесь не-бу-ду, – упрямо повторила Маша. – Вам пейзажей мало? Ищите другое место.

– Не тебе решать, где и что мне снимать.

– Где угодно, но только не возле скита.

– Ты думаешь, что одну смазливую мордашку нельзя заменить другой? – От возмущения режиссёр даже привстал.

– Значит, меняйте.

– Тогда, дорогая, заплатишь неустойку.

Маша стояла на своём:

– Я всё сказала.

Краем глаза она увидела Юркин силуэт возле Лёниного, но ей было не до них. Маша развернулась и быстро пошла в сторону леса. Марк откинулся в соседнем кресле и процедил сквозь зубы режиссёру:

– Ну? Ты хочешь, чтобы мы всё снимали заново?

– И что?! Ты мне предлагаешь побегать за этой шалавой? – вскипел Юнус. – Да эта девка готова ноги раздвигать перед кем угодно и где угодно, как все они…

– Как видишь, эта не готова.

– Цену себе набивает.

– Не думаю. Пока поп сюда не припёрся, всё шло как по маслу. Может, она верующая?

Режиссёр гомерически расхохотался:

– Верующая?! Тогда я – папа римский.

– Короче, не важно, – тоном, не терпящим возражений, заявил певец. – Я хочу её. Возвращай.

* * *

Маша долго шла по тропинке, свернула в чащу, пока наконец не остановилась, никем не видимая. Провалиться бы под землю, исчезнуть, забыться. У водопада, где снимался клип, загромыхала музыка. Маша приникла лбом к тёплой коре дерева. Век бы не слышать этот противный голос и дешёвую мелодию!

Но побыть одной Маше не удалось – из-за высоких кустов фундука выступил Алексей. По-бычьи налитой взгляд не предвещал ничего хорошего. Не зная, как вести себя, она неловко сказала:

– Здравствуй.

Послушник промолчал. Одёрнув коротенький сарафан, будто стремясь пониже натянуть красный подол, Маша снова заговорила:

– Вот. Мой отдых закончился, теперь клип снимаем…

– Я видел, что вы творите, – грубо перебил он, – разврат. Вертеп устроили!

– Да какой вертеп… просто съёмки, – промямлила она, не решаясь посмотреть ему в глаза.

– А ты просто шлюха? – зло спросил он.

«Как?.. Я же… Я не…» – У Маши в голове помутилось от возмущения. Да, ей было стыдно, стыдно как никогда в жизни. Но казалось: стоит признаться, насколько мерзко самой от всего происходящего, и она добровольно станет в один ряд с пропитыми проститутками, предлагающими себя на трассах, с развратными девицами с порносайтов… Хотя Алексей уже приравнял её к ним. И, отчаянно защищаясь, Маша выпалила с негодованием:

– А ты вообще кто, чтобы это говорить?! Напялил на себя рясу, а сам за мной по пятам… Тоже под юбку хочешь забраться?!

– Дура ты.

– Не тебе меня учить! Пошёл вон!

Он посмотрел на неё исподлобья, но не пошевелился. Маша развернулась и шагнула к съёмочной площадке. Алёша схватил её за руку, словно клещами стиснув запястье:

– И чем ты там займёшься? Сексом? Перед камерами? С конём этим напомаженным?

Маша покраснела, но назло процедила:

– Что по контракту надо, то и буду. Не твоё дело!

Алексей одним движением вернул её к себе:

– Моё. Одумайся. Или я за тебя подумаю.

– Отпусти! – Она замахнулась на него свободной рукой. Алексей поймал и её. Маша попыталась вырваться, отпрянула и почувствовала за плечами шершавый ствол. Страх, вина, стыд, возмущение – всё перемешалось в голове, и, потеряв над собой контроль, Маша заорала истерично:

– А ты мне не указ! Ты вообще никто! Я буду делать то, что захочу – а хоть бы и трахаться перед камерами. Может, мне это нравится?! Уж точно лучше, чем с маньяком в рясе! Любителем подглядывать! Ты против? А мне пофиг! Вон со скалы разбегись и прыгай! Говорил же Никита: в ските вашем все либо психи, либо лицемеры! Сами неизвестно чем в своих кельях занимаетесь, голу…

Пощёчина, да такая, что аж потемнело в глазах, перебила Машины слова. Она поперхнулась воздухом. От жгучей боли в скуле Маша пришла в себя и поняла, что перешла все границы. Но было поздно. Заскрежетав зубами, Алексей навалился на неё всем телом и в считаные секунды неясно откуда взявшейся бечёвкой связал кисти за тонким стволом. На лбу Маши проступили ледяные капли пота: какая же она идиотка! А вдруг он правда маньяк? Помоги, Господи…

– Прости, прости, я не хотела… – пробормотала она. – Развяжи меня… Пожалуйста…

Он не отвечал. Он был страшен. Жёсткая кора сильнее впивалась в кожу.

– Отпусти-и-и, – зарыдала Маша. – Мне больно… Отпусти!

– Огнём очистишься. Огнём… Огнём… – мычал Алексей со стеклянными глазами.

– Огнём. – Он подобрал с земли сухой хворост. – Огнём. – Бросил ветки к её ногам. В его пальцах мелькнула красная зажигалка.

– Алёша-а-а! Не надо!! – в страхе завопила Маша, вдруг понимая, что он собирается сделать. – Алёша! Пожалуйста! Не зажигай!

– Огнём. – Он шагнул к мёртвому валежнику, споткнулся о торчащий из земли корень и со всего маху полетел кувырком вниз в овраг. Безрезультатно пытаясь высвободиться, Маша громко выла:

– Прости-и-и!

Растянувшись на камнях, Алексей замер на секунду. Потом медленно сел, встряхнул головой. Он поднёс к глазам зажатую в кулаке зажигалку и, пожав плечами, отбросил в сторону. Та упала на пожелтевшие листья черемши, спугнув ящериц. Алексей провёл рукой по лицу, начал подниматься, повернулся и окаменел при виде Маши – словно это не он только что связал её. По его виску стекала тонкая струйка крови. Маша проговорила навзрыд:

– Я не буду больше… Я в церковь пойду. Я покаюсь! Прости меня! Развяжи, пожалуйста!

– Что с-с-л-лучилось? – выдавил из себя Алёша и покрылся пунцовыми пятнами.

– Прости меня. Отпусти… – выла Маша.

– Я?..

Растерянный и оторопевший, Алёша приблизился к ней неверным шагом. Заглянул за дерево. Охнул чуть слышно. Маша почувствовала, как его холодные непослушные пальцы пытаются развязать самим же туго затянутые узлы. Наконец верёвка упала оземь. Судорожно всхлипывая, Маша отошла от дерева. Она молчала, в страхе спровоцировать послушника снова, но Алексей стоял, вперившись в багряные царапины и следы от верёвок на Машиной коже, и, казалось, не понимал, как и кто сделал это с ней. И вдруг он отшатнулся и, закрыв лицо руками, хрипло произнёс:

– Уходи. Уходи же! Скорее.

Маша сорвалась с места и бросилась по тропинке в лес.

Глава 16

Отщепенец

Алёша опустился без сил на высохшую траву. Что он натворил? Как он мог? Как такое возможно?! Надо в полицию… или в скит. Нет, в полицию. Сдаваться. Он опёрся о дерево и с трудом встал, как тяжело больной. Изверг.

Алёша побрёл в горячке, пробиваясь сквозь кустарник, не замечая царапающих веток, давя грубыми подошвами цветы и муравейники. В Алёшиной голове гудело, глаза то видели чётко, то вовсе отказывались смотреть: всё вокруг становилось мутным, расплывалось. Путь прервал высокий обрыв. Алёша замер, не понимая, куда идти дальше.

Перед глазами стояли ссадины, алые царапины на Машиных руках – их сделал он, не кто-то, не его отец, а он сам. Это он – зверь. Он сумасшедший. Садист.

Алёша вспомнил зарёванное, по-детски искажённое плачем лицо Маши, ужас в глазах перед ним, перед его разнузданной властью. Внутри Алёши всё заклокотало, закипело. Он вдруг понял, что если б не пришёл в себя, огонь коснулся бы её нежной, тонкой кожи, прожёг бы безжалостно, жадно, обнажая до мяса, заставляя кричать, корчиться от боли, умирать в жестоких муках. Алёша представил всё это так живо, что начал задыхаться. Он почти это сделал! Ему нет прощения! Кем бы она ни была…

Алёша закачался, как пьяный, перед глазами всё поплыло ещё сильнее. Вдруг какая-то тёмная фигура с посохом, то ли реальная, то ли плод воспалённого воображения, появилась рядом.

– …я – убийца, – еле выговорил Алексей. Ужас от содеянного требовал покаяния, и Алёша стал на колени перед обрывом, шепча, будто на исповеди: – Я грешен. Она обманула… Маша… Она же убила меня… во мне…, а я её.

Сквозь туман в сознание Алексея проник низкий голос, говоривший с отвращением:

– Ты просто маньяк, отброс человеческий.

– Я не могу больше, не хочу… – бормотал Алёша, доверяясь тёмной фигуре – голос её был знакомым, значит, его надо слушать. А кто это? Он не понимал.

Голос заметил недобро:

– Да, отморозок, девушек обижать нехорошо. У них есть друзья… Поднимись.

Алёша встал с колен, балансируя на краю пропасти, над обломками скал, над лесом и рекой, распростёртыми, размазанными кем-то Высшим меж серо-зелёных холмов. Из-под ступней посыпалась каменная крошка, цокая по скалистым стенам.

Кто-то с мстительной усмешкой сказал:

– Давай, гад. Шагай вперёд. И всё. Сам мучиться не будешь, не изнасилуешь и не убьёшь больше никого.

Фигура отошла в сторону, будто предлагая Алёше место для разбега перед прыжком, а затем добавила, словно оправдываясь:

– Понимаешь, зло надо выдирать… С корнем. Даже если оно – ты сам. Прыгай.

– Не-ет. – Алёша, как пьяный, попытался удержаться, но сзади в его спину уткнулся посох. Лёгкий тычок, и послушник с криком сорвался с щербатого края пропасти.

* * *

Воздушный поток перевернул его, словно пластиковый манекен, головой вниз. С нарастающим ускорением Алёша пронёсся мимо серо-жёлтых каменных стен.

Треск. И в одно мгновение ткань подрясника обтянула торс Алёши, и высокий воротник врезался жёстким краем в кадык, будто кто-то схватил за шиворот. Ветер перестал хлестать щёки. От встряски зрение снова стало чётким. Желтоватые кроны дубов, зелёное пятно пихтарника и белёсая с блёстками лента речки всколыхнулись, будто стекла в калейдоскопе, застыли на секунду, а потом, как на качелях, заколебались вправо – влево. Подвешенного вверх ногами Алёшу раскачивало над землёй, которая стала ближе на несколько десятков метров. Он изогнулся с трудом, но увидеть, что задержало падение, не смог. Он почти коснулся руками выступающего уступа скалы, но ухватиться не удалось. Послышался треск сухого дерева, Алёшу качнуло сильнее.

«О! Господи! Ты? – сглотнул послушник, чувствуя, как с давящей силой приливает к голове кровь. – Я всех предал… Я Тебя предал… И Ты повесил меня, как Иуду на дереве… Прости меня, Господи! Помилуй».

Дерево затрещало ещё сильнее и, наконец, хрустнуло. Длинный сук будто рычагом отбросил Алёшу к громадным пихтам. Он зажмурился. Порыв ветра вновь ударил в лицо. Тело, потяжелевшее от скорости, обрушилось на пружинящие колючие ветви. Задерживаясь на миллисекунды, а затем нещадно ломая их, оно скатывалось вниз.

Когда разодранный до крови жадными лапами пихт Алёша упал в кучу нанесённых откуда-то жухлых листьев и источавшей сырой смрад мёртвой хвои, он был ещё в сознании. От мощного удара сотряслись все органы; ноги, спину, руки пронзила жуткая боль. Она вырвалась наружу леденящим воплем, а затем растеклась по изломанным костям и разорванным тканям. Лёжа в неестественной позе, Алёша хватал воздух ртом, как рыба, выброшенная стихией на сушу. Недвижимый и израненный, он смотрел сквозь ресницы на бесконечные стволы деревьев, устремляющиеся к навсегда потерянным небесам. Постепенно всё превратилось в тёмно-зелёное, мутное пятно и погасло.

Глава 17

Промедление смерти подобно

Вдоволь поплутав по лесу, Маша выбежала наконец на развилку горной дороги и остановилась. Бешено стучал пульс в ушах. Маша тяжело дышала и растерянно озиралась по сторонам. Впереди совсем близко виднелась побеленная хата в кустах чахлой сирени. На холмистом участке всё поросло сорняками, чуть поодаль за кособоким сараем начиналась улица. Под дружный лай заходящихся за заборами шавок Маша помчалась по станице, выискивая глазами знакомый дом с голубой калиткой.

Растрёпанная, исцарапанная, в измятом, грязном сарафане она ворвалась в благостное спокойствие двора и, не глядя на друзей, бросилась в домик.

– Маша! Марусь! – окликнули её ребята, но она не отозвалась.

Когда они ввалились в комнату, Маша судорожно запихивала вещи в сумку.

– Маша, – осторожно позвала Катя.

Увидев недоумевающие взгляды друзей, Маша застыла на секунду, и внутри будто щёлкнул триггер, включая замороженные чувства. Она опустилась на пол и разрыдалась. Захлёбываясь в безутешном плаче, она раскачивалась из стороны в сторону, как безумная. Антон принялся трясти её за плечи, пытаясь прекратить истерику. Но Маша не унималась. Ребятам было не понять, что её привычный мир, как витраж из цветных стёклышек, только что разлетелся на куски. Она не знала, как жить дальше. Маша попыталась вдохнуть, но поперхнулась, будто сомневалась, сможет ли, сумеет снова дышать – воздух застрял в горле. В лицо брызнула холодная вода. Маша закашлялась и выдохнула наконец. Она затихла, сглатывая слёзы, – рядом стояла Вика с полупустой бутылкой в руках. Маша чуть слышно пробормотала:

– Он хотел убить меня…

– Убить?! Кто?! – закричали хором друзья.

– Монах… Алёша. – Она вытянула вперёд руки, на которых остались красные полосы от верёвки и ссадины: – Вот.

– Паскуда какая, – выругался Антон. – Где он? Где это было?

– Там. В лесу.

– Он сделал с тобой что-то? – напряжённо спросила Катя.

– Он… он… схватил меня… привязал к дереву. Нет, сначала мы поругались… Сказал, что я шлюха… потом ветки начал собирать, чтобы сжечь… Я поняла… он хочет меня… на костёр… – всхлипывая, рассказывала ошарашенным друзьям Маша. – А потом вдруг пришёл в себя… отвязал… прогнал…

– Он тебя не?.. – допытывалась Вика.

Маша только отрицательно покачала головой, подметая рыжими космами пол. Никто не заметил, как появился Юра. Он кинулся к подруге:

– Маша! Девочка моя! Ну и видон! Что случилось?

– На неё монах напал, – сообщила Вика. – Прикинь?

– Ёпта! Вот знал я, что добром дело не кончится! – в сердцах бросил Юра. – Маньяк чёртов! Убью гада!

– А съёмки как же? – поинтересовалась Вика.

– Не знаю, не хочу, – пробормотала Маша и снова жалобно заплакала. – Мне страшно… Я хочу домой… Давайте поедем домой.

Катя погладила её по голове и прижала к себе:

– Поедем, поедем, моя хорошая, только успокойся. Мы с тобой. Никто тебя больше не обидит. – И, не сдержавшись, выругалась: – Вот же отморозок!

– Урод конченый, – зло добавил Юра. – Так оставлять нельзя. Я за полицией. Думаю, и в этой дыре она есть. Пусть ловят подонка.

– Может, не надо полицию, Юр? – подняла глаза Маша.

– Не бойся, он тебя больше не тронет! Ты с нами, – гладила её по плечу Катя.

– Надо, пусть власти с ним разбираются! – выкрикнул Юра.

– Я такого ему наговорила… Я ужасная… – сказала Маша, но он раздражённо воскликнул:

– Ох и идиотка же ты, Мария! Хотя… это шок, наверное. Кать, у хозяйки чего-нибудь успокоительного попроси.

– Хорошо.

– А я к режиссёру пойду, расскажу, что произошло, – вызвалась Вика.

– Да, правильно, – кивнул Юра, – они, наверное, её уже по всему лесу ищут. Антон, и ты с Викой иди. Кто знает, как этого маньяка переклинило. Может, на всех кидаться будет…

Антон набросил на плечи рюкзак, а Вика посмотрелась в зеркальце и поправила волосы. Маша закрыла глаза и опять начала плакать, причитая:

– Зачем, зачем я приехала сюда?!

– Боже мой, успокойся, – ответила Катя. – Клип снимать приехала. Работа такая, у всех своя работа. Всё хорошо, всё хорошо. Тш-ш-ш. Никто тебя не обидит больше. Только не плачь!

– Отойдёт, не бойся, – уверил Юра, – не оставляй её. Антон! Вика! Мы теряем время!

Девушки остались одни, и Катя, прислонив рыжую голову к своей груди, тихонько покачивала Машу, как ребёнка. Наконец всхлипывания прекратились.

– Я же в него влюбилась… – прошептала Маша потерянно, – я же не хотела… всё этот Марк…

– Бедняжка моя, – утешала её Катя. – Пройдёт. Всё пройдёт. Вот уедем домой, и забудешь. Через месяц будет всё, как сон.

– Не забуду. Я его поцеловала вчера. Алёшу. Это было так… хорошо… А потом он увидел, что я с Марком… А он, сволочь, языком свои мерзким… руки стал распускать… Надо было ему по роже, а я… а я дур-ааа, – завыла Маша.

Катя озадаченно посмотрела на подругу:

– Погоди, Марк тут при чём? Монах приревновал, что ли?

– Не знаю. Я такого ему наговорила… Такого… и он…

– Да что бы ты ни сказала! – взвилась Катя. – Нельзя ж так – к дереву и на костёр. Тоже мне, христианин. Маньяк он.

Маша не слушала подругу, лишь приговаривала:

– Боже, так страшно, так страшно, когда человек сходит с ума. Знаешь, он посмотрел на меня, как на последнюю тварь. Стыдно! И он… вот… – бессвязно бормотала Маша. – Катя, я очень плохая, да?!

– Что за глупости! Перестань! Подумаешь, съёмки и съёмки. Все актрисы на экране целуются! И не только. Так что же? Всех после этого на костёр? Да этот Алексей ненормальный просто. Вообще неизвестно, чего он от людей в скиту прятался. Может, и раньше чего творил. Такие они вечно – тихие-тихие, а потом… Хватит о нём думать, слышишь? Прекрати! Давай я лучше тебе чайку принесу.

Маша не ответила, уставившись в пустоту. Она не могла об Алёше не думать: пойти в скит, сказать настоятелю? И что будет? Его накажут? Как: запрут в келье, в подвале каком-нибудь? А если Юра найдёт полицейских, Алёшу посадят в тюрьму? Или в психушку? Господи, как это жутко! У Маши всё оборвалось: она не хочет для него ни того, ни другого. Не надо! Алёша ведь пришёл в себя. Но по спине пробежал холодок: вдруг это ненадолго, вдруг послушник снова станет её преследовать? Маша вздрогнула. Её охватила паника.

Нет, с Алексеем пусть сами разбираются. Отсюда надо бежать. Подальше. Срочно. Не оставаться одной ни на секунду, только с людьми, быть с людьми – там, где их много. На съёмках народ есть. Или сразу домой?

Маша потянулась к сумке. Пытаясь унять дрожь в теле, опять принялась складывать вещи. Под руки попался белый хитон, и Маша вспомнила, как танцевала, мечтая об Алёше, как он божественно пел, насколько одухотворённым было его лицо и нежными прикосновения. Вчера. Разве это было вчера? Тут же перед глазами предстала уродливая маска безумия, стеклянные глаза, его грубость и жёсткость. Это были два разных человека, как в страшном сне – какой из них был настоящим?

Мучительное чувство закрутило внутренности, сомнения выплеснулись наружу. Маша схватилась за голову: он ненормален или это она довела его до такого? А если виновата она?! Тогда впору самой сдаваться в полицию… или куда там ещё…

* * *

Вернулась Катя. Суетясь, как наседка, она накапала капель, начала отпаивать подругу и тараторить всякую ерунду о Семёновне, о том, как они гуляли сегодня. Маша была ей благодарна, но легче не становилось. А вообще станет ли? Когда? Глотнув крепкого сладкого чаю из синей чашки, Маша устало сказала:

– Пойду в скит, а потом вернусь к моим киношникам. А то и в самом деле заставят платить неустойку. Мне больше терять нечего, кроме проклятых денег…

– Ну, слава богу! Наконец говоришь разумные вещи, – заметила Катя. – Вот только в скит не надо. Нечего там делать…

– Ты не понимаешь, – покачала головой Маша, – мне сейчас хоть в скит, хоть в петлю – без разницы…

– Пойдём вместе, – сказала Катя.

Маша стянула сарафан и посмотрела на расцарапанные ветками и сухостоем ноги, а потом на свой наряд с вырванным на боку клоком:

– Им теперь только полы мыть…

– Не беспокойся, – заверила её Катя, – у костюмера наверняка что-то припасено.

Когда девушки вышли на улицу, голова Маши ещё гудела, но то ли от валерианы и пустырника, то ли из-за изнеможения после слёз внутри наступило мутное спокойствие с горьким послевкусием.

Приближаясь к церкви, Катя и Маша заметили полукругом собравшийся народ: бабулек в платочках, притихшую ребятню, перешёптывающуюся группу туристов, нахмуренных станичников и несколько солидных персон в рясах у роскошного внедорожника. В центре возвышалась серая кабина мини-грузовика. Возле неё переминался озадаченный Юра. Завидев девушек, он махнул им рукой, но как-то неопределённо, будто сам не знал, подозвать их, или напротив, показать, чтоб проходили мимо.

Пока Катя и Маша пробирались к Юре, до их слуха донёсся женский шёпот:

– Представляешь? Тута митрополит вроде храм смотреть приехал, из машины вылез, а Гришка как кинется к отцу Георгию: «Батюшка, у меня монах ваш мёртвый!»

– Ай-яй-яй. А кто ж это?

– Та не знаю. Ходил парнишка…

В просвете между чужими фигурами Маша рассмотрела низкую, заменяющую кузов платформу, окружённую небольшими бортами – там, на брезенте с тёмными потёками распласталось мужское тело, искорёженное, будто ненастоящее, в чёрных, рваных лохмотьях, обнажавших местами белую кожу и бурые, запёкшиеся кровью раны. Маша рванулась вперёд и окаменела при виде светлых слипшихся волос и исполосованного царапинами лица Алексея.

«Не может быть!» – Она уцепилась рукой за пыльный борт платформы, пытаясь рассмотреть, дышит ли Алёша. Тонкие ноздри, казалось, не шевелились. К горлу подкатил комок, и сердце Маши мучительно заныло. В голове всплыли её собственные слова: «Ты против? Разбегайся и прыгай со скалы…» Так что же он?.. Неужели?.. Зачем?..

Над Алексеем склонился фельдшер.

– Жив пока, но отходит, – мрачно сказал он.

Лицо отца Георгия стало таким же меловым, как у лежащего без сознания парня. Он водил над ним ладонями, будто бы хотел прикоснуться, но боялся. Дальше стояли, по-видимому, трое представителей более высоких церковных чинов – важные старцы с окладистыми бородами и крестами на увесистых цепях, да ещё какой-то клирик пониже рангом. Они смотрели с недоумённым сочувствием на умирающего послушника, а рядом суетился мужичок, тараторя:

– …смотрю – в чёрном кто-то на самом краю. Да как сиганёт со всей дури! Повис ещё потом на скале, на коряге, потом хрясь, и снова полетел. Прям в пихтарник. Я пока туда пробрался, пока нашёл, потом вон кореша, Санька, вызванивал – одному ж не дотащить до машины.

– Я чё подумал, что он мёртвый, – оправдывался Григорий перед игуменом, – я когда пришёл, он ещё громко так дышал, с хрипом, а потом стих сразу. Ну, думаю, всё – помер. Там жеж пропасть метров сто будет.

Маша сжала в пальцах пакет с рваным платьем, чувствуя, что под ней сейчас разверзнется земля. «Он не должен умереть… не должен. Это из-за меня всё», – застонала её душа. Нездешние священники закачали головами, запричитали: «Господи! Самоубийство, грех-то какой…»

Маша прислушалась снова к фельдшеру.

– Ну, что, батюшка? – спросил он. – Врать не буду: парню мало осталось. Пульс уже почти не прослушивается… В больницу нашу повезём? Или к вам – отпевать?

Невзирая на высокое начальство, игумен гаркнул по-военному:

– Отставить! Везём в город. Хирург нужен и реанимация.

– Да не довезём же, – возразил фельдшер, – позвоночник сломан. Его и переносить-то особо нельзя: а через перевал, по камням, два часа? Что думаете?

Не помня себя, Маша бросилась к отцу Георгию и схватила его за руки:

– Батюшка, батюшка, простите, я знаю! На вертолёте, на вертолёте Алёшу можно прям в Краснодар – так быстрее, так больше шансов.

– А где ж вертолёт взять? – Отец Георгий оторопело посмотрел на Машу.

Маша затрясла крепкую руку батюшки:

– На съёмках. У нас. Ну, поедемте скорее!

Поражённый батюшка вдруг узнал в Маше девушку, что видел на непотребных съёмках, и не смог сдержать гримасу гадливости. Маша поняла и рассердилась:

– Ну, я это, я, и что? Тут минуты считать надо, а не размышлять, грешно от меня помощь принимать или нет!

– Думай, что говоришь и с кем! – одёрнул её клирик.

Священники сурово закивали. Десятки любопытствующих взглядов уставились на Машу. Катя тронула её за плечо, пытаясь увести: «Не лезь, пусть сами разберутся…» Но Маша громко – так, чтоб всем было слышно, заявила:

– Если он покончил с собой, то это моя вина. И пусть меня судят. Мне пофиг. Хоть живьём закопайте! Но пока вы тут раздумываете, он умрёт. И тогда виноватыми будете вы! Все! – Она развернулась к толпе.

Народ зашумел, зашептались священники. А Маша подошла к Григорию:

– Твой грузовик?

– Мой, – пробормотал тот.

– Ключи! – скомандовала она.

Григорий подчинился. Батюшка двинулся к Маше:

– Ты права, всё потом. А вертолёт нам дадут, ты уверена?

– Уверена.

Игумен поклонился старшему из священников, сказал ему что-то. Тот благословил его, осенив крестом, и наставник Алексея сел в кузов, бережно придерживая тело послушника, пачкаясь в его крови.

Маша мигом запрыгнула в кабину грузовичка и повернула ключ. Юра метнулся за ней на пассажирское сиденье:

– Ты сдурела совсем?! Зачем тебе это?!

– Затем, – буркнула Маша и надавила на газ. Издав колёсами характерный визг, автомобиль тронулся с места, быстро удаляясь от поражённых людей и высокой комиссии. Маша выкрикнула в окно обалдевшему мужичку:

– Грузовик верну!

Тот кинулся было за ними, но маленькая старушка с клюкой остановила его, ухватив за рукав: «Пущай едет, Гриша. Никуда твоя машина не денется. Так надо».

Глава 18

Во спасение

Автомобиль выехал на кривую улицу, оставив позади облако серой пыли и гудящий народ. Юра повернулся к Маше:

– Марк тебе вертолёт не даст, дурочка!

Маша резанула по нему взглядом:

– Даст! Не мешай!

– Тебе что ли понравилось, как тебя маньяк убивал?! – зарычал Юра.

– Не убил же! Зато я спасу. Вот такая будет ирония… – сквозь зубы процедила Маша, внимательно глядя на извилистую дорогу.

– Офигела ты совсем! Наговорила на себя… А он ведь откинется с минуты на минуту…

– Жив пока Алексей, значит, и спасти можно! – твёрдо сказала Маша и добавила: – Выживет хорошо, а не выживет – он и здесь не выживет.

– Ну зачем он тебе?! – заорал на неё Юра.

– Не знаю, – ответила Маша, выворачивая на дорогу, ведущую к водопаду.

Юра продолжал чертыхаться, а Маша молчала, сосредоточенно управляя грузовиком, стараясь аккуратно объезжать кочки, чтобы не трясло раненого Алексея. И вдруг сказала:

– Довыделывалась, дура…

Юра недовольно проворчал:

– Что дура, то верно. Только пацан вообще-то ненормальный был…

– Есть он, пока ещё есть, – поправила Маша.

Мини-грузовик влетел на поляну перед водопадом и затормозил возле вертолёта, вышвырнув из-под колёс комки сухого дёрна. Спрыгнув на землю, Маша бросилась к Алексею.

– Жив? – спросила она батюшку.

– Жив.

– Сейчас полетим, – уверенно сказала Маша. – Только вы, батюшка, помолчите, Христа ради.

Игумен кивнул. Маша провела рукой по лбу, стараясь сосредоточиться. Священник и Юра недоумённо смотрели, как в считаные секунды она преобразилась: «надела» обворожительную улыбку, выпрямила спину и быстрой походкой направилась к группе мужчин, обернувшихся на шум. «Актрису включила», – заметил Юра, подмигнув священнику.

Кто-то крикнул:

– Глядите! Да это Маша!

Она всем улыбалась как ни в чём не бывало.

– О боже! Мария! Нам тут твои друзья рассказали, что случилось. Это шок! – встретил её объятиями режиссёр, словно забыл об их недавней размолвке. Он осмотрел её с ног до головы и признал: – А ты ничего держишься, молодец!

– Я уже в порядке, не волнуйтесь, – почти спокойно сказала Маша. Она приблизилась к Марку и дотронулась до его плеча: – Прости, я погорячилась. Буду делать всё, что скажешь.

– Вот это другой разговор, – осклабился Марк. – Но, признаюсь, ты не прекращаешь меня удивлять. – Он склонился и прошептал, касаясь губами мочки уха: – Неужели тебе нужен маньяк, чтобы понять, кого ценить стоит?

Маша с загадочной полуулыбкой произнесла:

– Да, я бываю неожиданной. И прямо сейчас мне нужен твой вертолёт. С возвратом.

Марк оторопело уставился на танцовщицу, но она, ничуть не шутя, добавила:

– Ты получишь всё – в рамках сценария и гораздо больше, только дай команду твоему пилоту срочно вылететь в Краснодар. Нужно спасти человека. Он умирает.

– Что за ерунда?!

Маша схватила певца за руку и потащила за собой. Теряя наигранное самообладание, взволнованно и страстно, она объясняла:

– Парень сорвался со скалы. Говорят, сломан позвоночник. Через перевал везти нельзя – долго, и там сплошные камни. Времени – на секунды.

Остановившись возле недвижимого тела юноши, Маша нетерпеливо тряхнула Марка за локоть:

– Вот. Его ты можешь спасти! И тебе это ничего не будет стоить. Получишь только бонусы.

Отец Георгий и Юрка молча наблюдали за разыгрываемой Машей сценой.

– Нет, ну, конечно, – уступил лобовой атаке певец, морщась от лицезрения неприятной картины, – можно отвезти… почему нет?

– Спасибо! Ты лучший! – Маша громко чмокнула его в щёку и кинулась к пилоту: – Открывайте дверь! Заводите мотор! – Она обернулась к Юре: – Дай телефон!

Раздражённый Юра протянул плоский мобильник:

– Бери! Но как бы потом жалеть не пришлось.

Не слушая его, Маша молниеносно набрала номер и закричала в трубку:

– Папа! Папочка! Это Маша. Нужна твоя помощь! Я в горах. Да, там же. Времени совсем нет, позже всё объясню. Наш Дмитрий Иваныч в краснодарской больнице работает? Он же начальник, да? Тут парень разбился, упал со скалы. Умирает. Да, из наших. Есть вертолёт, но нужна будет срочная реанимация. Сможешь организовать реанимобиль в Краснодарском аэропорту?

Маша обратилась к усатому пилоту, который, как и все остальные, подошёл посмотреть, что здесь происходит:

– Сколько до Краснодара лететь?

– Минут двадцать.

Маша снова стала возбуждённо рассказывать отцу:

– Будем там через полчаса. Может быть, успеем спасти. Пожалуйста, папа! И ещё у него с собой нет документов. Потом привезём. Я? Да, поеду с ним.

Режиссёр подскочил и замахал на неё руками:

– Куда ты поедешь? У нас времени в обрез. Марк завтра улетает в Штаты, а снимать целую тонну!

Певец тоже опомнился и заявил безапелляционно:

– Да, вертолёт я даю, только ты остаёшься. Прости, крошка, но работа есть работа. Иначе никто не полетит. Ты не врач, и тебе там нечего делать. Вон батюшке как раз дело, пусть едет.

– Я лечу, конечно, – сказал игумен.

Маша снова схватила его под локоть, как старого знакомого, и пробормотала:

– Если я не могу лететь… Папа обещал организовать реанимацию к аэропорту. Раз папа сказал, так и будет! Александров. Запомните: Сергей Вадимович Александров. Главврач – Дмитрий Иваныч. Порошенко его фамилия.

– Спасибо, – кивнул игумен, – не будем терять время.

Пилот уже был в кабине. Священник, закатав рукава, хмуро скомандовал:

– Парни, хватаемся за брезент с четырёх концов. Аккуратно только. Раз, два. Взяли. Грузим.

С мощным грохотом и вихрем, снёсшим с голов шляпы и бейсболки, растрепавшим причёски и вздыбившим волосы, вертолёт поднялся над поляной. Сделав небольшой круг, он стал быстро набирать высоту.

Юра небрежно заявил:

– Ну-с, акцию по спасению маньяка можно считать завершённой.

– Сколько можно прикалываться! – возмутилась Маша. – Вали-ка ты лучше домой.

Юрка язвительно парировал:

– А ты иди, отрабатывай бонусы. Надеюсь, понравится!

– Что тебе от меня надо?! – вспылила Маша.

– Ничего. – Юра развернулся на сто восемьдесят градусов, засунул руки в карманы и вразвалочку пошёл прочь. Маша с досадой посмотрела вслед его тёмной фигуре, а потом перевела снова взволнованный взгляд на набирающий высоту вертолёт.

– Слушай, а кто у тебя отец? – полюбопытствовал Марк.

– Лётчик, – ответила Маша. – Командир корабля.

Вскоре вертолёт в небе превратился в невидимую почти точку.

Маша с облегчением вздохнула, понимая, что больше от неё ничего не зависит. Она повернулась к съёмочной группе и на удивление спокойно произнесла:

– Ну что, ребята, снимаем водопад? Водки только дайте.

Глава 19

Не искусства ради…

Водки не нашлось, но пока Машу штукатурили, наклеивали на царапины маскирующую плёнку телесного цвета, реставрировали, словно статую, пострадавшую от рук вандалов, она с отрешённым взглядом отхлебывала коньяк прямо из горлышка, закусывая расплавленной от жары шоколадкой и тонко нарезанными дольками лимона, которые заботливо притащил Лёня. Он не присел, как обычно, поговорить с Машей, а, сославшись на работу, поспешно скрылся.

Как ни странно, от коньяка Маша не пьянела. Иногда она вглядывалась в экран айфона, проверяя, не отключился ли, и следила за цифрами на электронном табло, отражающими тягостно плетущиеся минуты. Полчаса прошло. Наверное, вертолёт, уже в Краснодаре.

Элла принялась нашёптывать «по секрету» о том, как Вика заявила, что Маша сниматься не будет, и предложила свои услуги:

– Нет, ты подумай! А ещё подругой назвалась, – округлив глаза, сообщала Элла. – Как она тут с Марком заигрывала! Мулата, что с ней был, аж перекосило. Утверждала, что ты ведёшь себя как невменяемая. Ага, прямо так и говорила… Типа танцует с тобой в одной труппе. Конечно. Да только фактура совсем не та! Посмотри на тебя и на неё – блондинка облезлая, и туда же… Марк не будь дурак, сказал, что тебя подождут.

– Жаль, – бросила Маша.

Гримёрша обиженно замолчала. Ей пришлось как следует постараться, чтобы с помощью разных хитростей скрыть последствия Машиных приключений. Впрочем, недаром Эллу считали одной из лучших.

Не заставив долго ждать, Машу вернули на пьедестал, точнее на съёмочную площадку, почти такой же роскошной, как и в начале съёмок. Разве только потухший блеск в глазах восстановить гримеру было не под силу.

Запасливая Анечка, костюмер, знала не понаслышке: во время работы «на натуре» случиться может всё, что угодно. Она и вправду прихватила на съёмки несколько одинаковых сарафанов, памятуя о необходимости героини по сценарию купаться в водопаде, валяться на сеновале и прогуливаться по кустам.

Режиссёр, довольно потирая руки, взялся за дело. Положив неподалёку на камни айфон, Маша ступила в заводь перед водопадом. С маской таинственности, перемежающейся кокетливыми улыбками, в основном выходившими очень натужно, Маша плескалась в освежающих струях, вновь играя коварную соблазнительницу.

– Мария! Ну, картонная совсем получилась. Давай, девочка, давай, включайся, – кричал режиссёр.

И Маша снова и снова входила в холодную воду, прислонялась ладонями к скале, отполированной срывающимися сверху потоками, оборачивалась к объективу и танцевала один и тот же танец в прилипающем к телу мокром сарафане. К ней множество раз подходил Марк, касался пальцами спины и приникал в поцелуе, изображая перед камерой покорённого любовника.

Думая об одном, Маша, как заведённая кукла, исполняла всё, что говорили. Происходящее вокруг, казалось, не имело к ней никакого отношения: лица, брызги, камни, объектив кружились, как в тумане.

– Снято! Отдыхаем пять минут, – наконец заорал Юнус.

На Машу накинули большое махровое полотенце. Несмотря на жару, от долгого купания в ледяной воде у неё зуб на зуб не попадал. Маша подняла айфон. Два часа пролетело. А она даже не знает, жив ли Алёша… Лучше не думать об этом. Иначе она сойдёт с ума.

– Товарищи! Минуту внимания! – послышался громкий мужской голос.

Все обернулись. Плотный краснолицый полицейский в форме переминался посреди поляны. Похоже, никем не замеченный, он уже какое-то время наблюдал за процессом съёмок.

– На вас поступила жалоба, – сказал он. – Кто тут главный?

– Ну, я, – раздражённо гаркнул режиссёр, – опять кому-то шумно?

– Да нет. Угнали автомобиль, – заявил полицейский, – у жителя станицы Залесской, Григория Мироненко.

Маша подошла к полицейскому, завёрнутая в одно только полотенце:

– Я. Это была я. Пока ваш Мироненко соображал, что делать, человек умирал. Мы оказали помощь – отправили в Краснодарский госпиталь. Можете проверить. А вон стоит грузовик, целый и невредимый. Мне писать заявление на этого Мироненко – есть такая статья «О неоказании помощи»? Или вы меня арестуете? – Маша вытянула вперёд руки, будто для наручников. – Мне плевать.

Не успел полицейский ответить на тираду, к ним подошёл Марк, и, увидев знаменитость, местный Коломбо расцвёл:

– Ой, да вы же Марк Далан! Правда? Бабы болтали в станице, что вы приедете, а я не верил. Ой-ёй-ёй. Моя дочка от вас без ума! А не дадите автограф?

– Без проблем, – широко улыбнулась звезда.

– А сфотографироваться с вами можно? На мой мобильник, а?

– Конечно. Юнус, помоги нам.

Улыбаясь, Марк застыл рядом с прильнувшим к нему полицейским. Вдоволь напозировав с растекающимся от счастья станичником, Марк взял его под локоть и вкрадчиво сказал:

– А насчёт машины я вам так скажу: надо было парня спасать. Срочно. Просто ужас, на что он был похож – кровь, кости наружу. Ну, вы понимаете. Я не мог не поучаствовать – мальчика так жалко, – свой вертолёт отдал, чтоб доставить его в больницу. А кто там что заявляет, я не знаю. Вы, наверное, на моём месте так же поступили бы, да?

– Я? Наверное, – пробормотал полицейский.

– Вы же не арестовываете тех, кто людей из огня вытаскивает?

– Не-ет.

– Вот и чудно. Так что грузовичок забирайте и передайте от нас большую благодарность товарищу Мироненко, – объяснял Марк мирно кивающему полицейскому. – А наша Маша устала просто. Вы бы знали, как она танцует! Гениальная девочка!

– Да-да, я видел, – подтвердил полицейский и козырнул: – За неимением состава преступления… Учитывая факты… Разрешите откланяться.

– Заходите ещё, будем рады, – ласково простился с ним певец.

* * *

На горы опустилась глубокая тень сумерек. В перерывах Маша сидела, уткнувшись в автокемпер невидящим взглядом. Душа замерла – Маша не испытывала ровным счетом ничего. Когда было сказано, она стянула сарафан и легла рядом с Марком на взбитое сено в каменной хибарке. Под косыми желтоватыми лучами осветительных приборов в воздухе парили невесомые пылинки, которые старательно выдувал ближе к объективу кто-то из «двоих из ларца». Стоящая в каменной нише причудливая керосиновая лампа бесшумно разгорелась, создавая аллегорию страсти.

Выгибая спину в поддельном экстазе и запрокидывая голову, Маша имитировала секс с Марком, не чувствуя даже его прикосновений, будто все рецепторы по щелчку пальцев перестали работать.

Юнус устал требовать от неё эмоций, и, махнув рукой, сместил фокус объектива на певца, снимая лишь терракотовые волосы, разлетающиеся на сухой траве, запутавшиеся в них цветы и волнующие движения женского тела. Ближе к полуночи режиссёр, уже еле ворочая языком, буркнул в последний раз: «Снято! До завтра» и ушёл из каморки. Осветители выключили лампы и, хлопнув дверцей, пошли расслабляться. Споря о чём-то с помощником, мрачный Лёня, будто намеренно игнорируя Машу, тоже исчез в темноте, согнувшись под тяжестью камеры «Тоськи».

– Жива? – спросил Марк, когда они остались одни.

– Жива, – безучастно ответила она.

– Ну, иди, отдыхай, – сказал певец, – завтра утром одна сцена, и твои мучения окончились.

– Правда?

– Да, остальное уже будет о том, как я страдаю без тебя.

Маша усмехнулась, нащупывая в сене свой сарафан:

– Сильно не страдай.

– Поплачу немного и спою ещё куплет о твоей коварности, – хмыкнул в темноте Марк. – Ну, ладно. Иди скорей, пока в кемпере места не разобрали.

Благодарная, Маша уже выходила из хибарки, когда Марк спросил:

– А тот парень тебе кто?

– Никто. Совсем никто, – вздохнула Маша.

– Ну-ну…

Глава 20

Где вы были?

Проснувшееся солнце осветлило горы, пронизывая редкими лучами плотную пелену тумана. Прохладное утро только оставило испарину на траве и листьях, а съёмочная группа уже была в сборе. Позёвывая и зябко ёжась, «двое из ларца» направили прожекторы на влажно-глянцевые кусты самшита, за которыми тянулись ввысь поросшие мягким мхом стволы тисов. Подарив грустную улыбку объективу, Маша не спеша удалилась в кущи, похожие при таком освещении на декорации к эльфийской сказке.

Последнюю сцену с участием Маши отсняли за пару дублей, и режиссёр отпустил её восвояси. Марк чмокнул партнёршу в щёку, бросив на прощанье: «Звони, если что», и с сумкой на плече она вышла на тропинку, бегущую в прозрачно-серую воздушную кисею тумана. Птичий щебет лился из леса, но с каждым шагом он становился тише, пропадая в невесомом, молочном облаке, уснувшем прямо на лесной зелени и рыжей грунтовке.

Маша обернулась на водопад, на тёмные фигуры клипмейкеров, то исчезающие за белёсой дымкой, то выступающие из неё снова, и побрела прочь. После бессонной ночи, вчерашних потрясений и долгих съёмок Маше уже не верилось, что всё наладится, хотелось только лечь и забыться без снов.

Впереди показался кто-то в чёрном – почудилось, что из тумана вот-вот вынырнет Алёша. Маша вздрогнула. Вспомнилась его сдержанная улыбка, утончённое лицо. Всё могло быть иначе… Могло. Но скорее всего его уже нет в живых…

Ужас костлявыми пальцами сжал Машино сердце, и утро показалось нестерпимо холодным, несмотря на внезапно ворвавшиеся в бело-дымное марево солнечные лучи. Навстречу вышел незнакомый инок, сумрачный и сердитый.

– Извините, как мне узнать, настоятель вернулся? – хриплым голосом спросила Маша, позабыв о приветствии.

Монах посмотрел куда-то сквозь девушку и пробормотал:

– У нас теперь новый настоятель. Вы о нём спрашиваете или об отце Георгии?

– Как это новый? – изумилась Маша.

– Назначили, – ответил инок. – Вчера митрополит за этим приезжал. Теперь отец Никодим настоятель.

– А батюшка, отец Георгий где? – неловко спросила Маша.

– В Краснодаре остался, по делам.

– Вы извините, что я к вам пристаю вот так с расспросами, но, скажите, про послушника – того, что разбился вчера, вы что-нибудь знаете?

– Нет.

– Извините.

Потупившись, Маша развернулась и пошла в обратном направлении – к станице. Скорее в Краснодар! Нет ничего хуже неизвестности!

* * *

Во дворе за столом Юра и Катя допивали утренний чай.

– Маняш! Ну, ты как? – кинулась к подруге Катя.

– Никак, – вяло ответила Маша.

– Съёмки закончились? – сухо спросил Юра.

– Да.

Катя засуетилась:

– Маняш, садись, позавтракай. Ты синяя вся какая-то. Надо сил набраться…

– Не хочу, – безучастно сказала Маша. Она присела на лавку и уставилась в одну точку.

– Может, поспишь?

– Нет, в Краснодар надо, в больницу.

Юра обернулся и посмотрел на Машу серьёзно:

– А вот с этим придётся подождать. – Он протянул повестку в полицию.

– Это ерунда, это из-за грузовика… – махнула рукой Маша, – Марк меня уже отмазал.

Юра покачал головой:

– Нет, красавица, грузовик тут ни при чём. Ты вчера языком натрепала всякого, вот святые отцы и написали заявление – обвиняют тебя в доведении человека до самоубийства, а это, знаешь ли, уголовно наказуемо.

Маша подняла на Юру безразличные глаза:

– Ты, как всегда, был прав – я дура. Кстати, кому интересно, Марк от бонусов отказался – секасу не захотел. – Маша облизала сухие губы: – Водички попью и пойду сдаваться.

– Вместе пойдём, – сказала Катя. – У тебя вчера был аффект.

Маша усмехнулась:

– Не-е, аффект был не у меня…

Выпив залпом полный стакан, предложенный Катей, она ушла в домик. Через минуту Маша появилась на пороге, натягивая на ходу тёплую куртку:

– Я пошла.

Юра уже стоял у ворот. Он по-отцовски сжал её ладонь:

– Одна не пойдёшь.

И тут Маша вспомнила:

– А где Вика и Антон?

– Уехали вчера. Вика психанула, что её Марк вместо тебя не взял. Звезда, блин… Ну а Антон, сама знаешь, хвостом за своей королевой потащился, – объяснила Катя. – Вчера был урожайный день на драмы – полнолуние.

* * *

Местное отделение полиции мало чем не отличалось от рядом стоящих хат. У синего, крашеного деревянного крыльца куры мелко переступали жёлтыми лапками по влажной траве, под окном на солнышке дремал облезлый пес.

Трое друзей вошли через распахнутую дверь в сырой коридор. В кабинете Маша увидела знакомого полицейского за столом. Услышав шум, он поднял голову и кивнул:

– Заходите.

Маша присела на старый стул и протянула повестку:

– Вот. Я – Мария Александрова. Арестовывайте.

Катя зашикала на неё, а Юра закатил глаза к потолку. Сам полицейский изобразил на лице странную гримасу и проговорил:

– Хочу вам сказать, что замечательно вы танцуете! Прям-таки фигурно! Я и на празднике вас видел, и на съёмках…

– Это тут при чём? – перебила Маша.

– При том, что танцуйте дальше. Не было самоубийства, – загадочно посмотрел на неё полицейский.

– А что было? – встряла Катя.

– Помогли парню упасть, скажем так. Вчера уже поздно вечером ко мне трое свидетелей приходили – туристы и местный один, с Лагонак возвращались, так они всё видели, издалека правда – с другой стороны ущелья. Монашек был не один. Рядом ещё какой-то высокий тип в тёмной одежде и тёмной бейсболке ошивался. Где-то на голову выше пострадавшего. Он-то и столкнул парня… И, заметьте, – прищурился полицейский, глядя на Юру, – по-хитрому столкнул – палкой в спину. Вот снизу и не видно было Гришке.

Поражённая новостью, Маша вдруг почувствовала слабость и дурноту: она поверила в самоубийство и казнила себя за это, но чтобы Алёшу убили? Почему? За что?

Маша спросила, заикаясь и дрожа, чувствуя, что её вот-вот вырвет:

– А вы не знаете, когда Алёшу хоронить будут?

– Да зачем хоронить?! – удивился служитель закона. – Живой он ещё. В коме. Так что дело перешло из одной статьи в другую – будем разбираться в умышленном нанесении тяжких телесных повреждений, ну, а если помрёт, тогда уж возбудим дело об убийстве. А к вам у меня только один вопрос: вы, как я понял, состояли с Алексеем Колосовым в некоторого рода отношениях… Гм, хоть им вроде такого и не положено, – заметил полицейский, – а потому, может, предполагаете, кто мог желать ему смерти?

Маша облизнула снова высохшие губы:

– Никаких отношений не было…

– А зачем же вы утверждали, что парня до самоубийства довели? Интересно, чем? О Святом Писании поспорили?

– Товарищ полицейский, – вмешалась Катя, – да она вчера не в себе была просто: спасти хотела любой ценой. Вот и наплела священникам.

– Ну, раз любой ценой, – развёл руками полицейский, – значит, отношения всё-таки были.

Маша опустила голову и тихо призналась:

– Мы несколько раз разговаривали, а позавчера я его поцеловала…

– И…

– И всё.

– Платоническая любовь? – ухмыльнулся полицейский.

– Не знаю, – почти неслышно ответила Маша.

Юра встрял возмущённо:

– Вы разве не видите, она еле живая? Всю ночь съёмки, и к тому же стресс такой?

Полицейский с интересом взглянул на Юру:

– А, кстати, молодой человек, во что вы вчера были одеты? Не в чёрное? Рост у вас весьма подходящий.

Юра вспылил:

– Зачем мне это?!

– Вот и скажите: зачем? Как вы относились к пострадавшему?

– Да как к нему относиться? Монах ненормальный.

– Почему ненормальный? – полюбопытствовал полицейский.

– А разве нормальный парень в таком возрасте пойдёт в монастырь?

– Почему бы и нет… – склонил голову служитель закона. – А как вы сами к тут присутствующей Марии Александровой относитесь? Уж не ревнуете ли? Девушка красивая…

– Мы просто дружим много лет, – сказала Маша. Юра только кивнул, подтверждая. Она продолжила: – В одной труппе танцуем, и до этого были знакомы… тоже по танцам…

– И между вами прям-таки ничего и не было? Никогда?

– Нет.

Полицейский посмотрел на притихшую в уголке Катю:

– А вы как думаете?

– Да-да, конечно. Друзья они. Мы все.

– У меня к вам тогда ещё есть вопрос. Раз уж ваша подруга такая неразговорчивая… Есть у нее тут ещё поклонники? Я уж точно знаю: где бабы красивые, там беда. У нас вон и недели не прошло, как драка на почве ревности была. А пять лет назад и убийство. По пьянке всё, конечно…

Но Маша ответила сама:

– Знаете, поклонники у меня есть везде. Видимо карма такая: как куда ни заявлюсь – сразу поклонники, хоть сортируй и в штабеля укладывай. И любимый вами Марк Далан тоже хотел «приобщиться»… Заработался на съёмочной площадке, так заработался, аж оторваться не мог! Можете его расспросить. – Маша нервно одёрнула куртку и поднялась: – В Залесской почти все монахи – не знаю, сколько их тут – ходят в чёрном. Наверняка и среди них есть высокие и далеко не святые.

– Хорошо, – отметил что-то на бумаге полицейский. – Но у меня есть ещё один вопрос – к вам, молодой человек. Где вы были вчера около часу дня, когда всё и случилось.

– Мы были вместе, – ответила Катя, – у Лидии Семёновны. Только Маша работала на съёмках.

– А ваши друзья, кстати, где? Вас, кажется, пятеро было?

– Они вчера вечером уехали. Но мы все: я, Вика, Антон и Катя были вместе. Лидия Семёновна нам обед подавала, тоже подтвердит. И Никиту Багульникова можете спросить. Он нас видел вместе в обеденное время, – сказал Юра.

– Ладненько, тогда подпишите здесь, – ткнул ручкой в протокол полицейский. – Проверьте, фамилии правильно написаны?

Все подписали, а Маша обеспокоенно уточнила:

– Нам надо уезжать сегодня. Мы можем?

– Почему нет? – кивнул полицейский. – Телефончики оставьте и адреса. И друзей ваших уехавших. Вот тут запишите, пожалуйста.

Ребята с облегчением вышли из отделения полиции и отправились собираться. Вскоре они расселись по местам в «Ниве Шевроле» Семёновны мужа, рассчитавшись с лихвой за отдых и удобства. Автомобиль тронулся, и Маша вдруг вспомнила, что перед тем, как встретить Алёшу в лесу, она видела на съёмочной площадке Юру. Он был в тёмно-синей футболке и в таких же тренировочных брюках. Да-да, он болтал с озабоченным чем-то Лёней. Кстати, и тот был во всем тёмном. Как сговорились. Маша напрягла память и поняла, что оба её друга были в бейсболках, причём оба высокие, на голову выше Алексея. И Юра, и Лёня видели, как она ушла в лес, поскандалив с Юнусом.

«О боже!» – похолодела Маша. Они ведь могли стать свидетелями её сцены с Алёшей. Но неужели кто-то из её друзей был способен на то, чтоб убить человека? Столкнув в пропасть какой-то палкой… И неужели тот, кто делал это, поступил так ради неё?

Глава 21

Другой взгляд на реальность

После перевала, усыпанного камнями, трасса Апшеронск – Краснодар, асфальтовой тесьмой обегающая леса, казалась идеально гладкой, и Маша, забившись в угол на заднем сиденье, всё-таки уснула. Её разбудил зычный голос Семёновны мужа:

– Так вас в аэропорт или на вокзал везти?

– А мы уже в Краснодаре? – встрепенулась Маша, выбираясь из-под куртки.

За окном громоздились в пробке машины, автобусы, грузовики, гудящие, пыльные, раскаленные южным солнцем. По обе стороны дороги выстроились автосервисы и автомобильные магазины, пестрящие вывесками: Nissan, Honda, Toyota, Mitsubishi. Подальше белели новостройки.

– Почти приехали, – ответил водитель.

– Знаете, где областная больница? – спросил Юра. – Нам туда надо. А потом уже в аэропорт. Мы доплатим, если подождёте.

– Как скажете, – прокряхтел Семёновны муж, протискивая «Ниву» в более свободный второй ряд.

Маша с благодарностью посмотрела на Юру: как она могла подумать о нём плохо? Не может он быть убийцей – ну, поприкалывается злобно, подерётся, но чтобы убить? Невозможно.

Она громко вздохнула. Рядом сидевшая Катя нежно взяла её за руку:

– Ну, что, Котёнок, отдохнула чуток?

– Ага, – выдавила из себя улыбку Маша. Её взгляд переметнулся от Кати к Юре, разместившемуся на переднем кресле. Да ведь они почти одного роста – Юра выше, но не намного! Маша повернулась к Кате: та ласково улыбалась, и Маша опять отказалась от беспочвенных подозрений – да мало ли высоких людей?! Катя и Юра – её самые верные друзья! И поездка доказала это!

А вот Вика – та ещё стерва. Жаль, по описаниям не подходит, и убивать Алёшу ей не с руки. Антон и росту не такого уж большого, да и добряк по натуре, увяз только по уши в любви к «королеве» Виктории.

Мысли Маши коснулись Лёни. Со съёмками он, конечно, «удружил». Деньги хорошие, а всё остальное… Какая там карьера кинозвезды в подобном клипе – скорее роль симпатичной подстилки! Машу снова передёрнуло.

Она подумала, что так толком с Лёней и не пообщалась за время съёмок. Он был постоянно занят: носился с камерой то за актёрами, то за натурными сценами. Юнус всё время его озадачивал бабочками, цветочками, брызгами водопада и прочим, даже когда остальные отдыхали. Тяжёлая у него работа, снова вздохнула Маша и невесело усмехнулась: «И захочешь кого убить, некогда будет…»

Маша в уме перебирала всех, кто был на площадке: Марк, он весь день провёл на виду в своем голубеньком костюмчике, «двое из ларца», Юнус, помощники… Никому из них не было дела ни до Маши, которую они видели впервые, ни тем более до неизвестного им послушника. При мысли об Алёше в душе снова всё сжалось: скорей бы узнать, как он! Хотя вряд ли стоит ждать хороших новостей…

* * *

Наконец автомобиль притормозил возле неприветливого серого здания, обнесённого по периметру кованым забором. Катя предпочла подождать в машине, а Юра вызвался сопровождающим. Выяснив, куда идти, Маша понеслась в сторону нейрохирургии так, что Юра не мог за ней угнаться, но перед дверью в отделение она остановилась. Её била крупная дрожь, совладать с которой она никак не могла. Юра приобнял её:

– Ну, ты чего?! Эй. Перестань. Не стоит себя винить, дурочка! Успокойся! Сказал же полицейский – ты ни при чём…

Маша лишь кивнула и, переведя дух, потянула за массивную металлическую ручку.

– Куда? – преградила путь перекособоченная пожилая санитарка с лицом цербера.

– Скажите, послушник Алексей Колосов в какой палате? – робко спросила Маша.

– Это какой? С батюшкой который, что ли?

– Да-да.

– К нему нельзя. Он в коме, – отрезала санитарка.

– Почему нельзя? – переспросила Маша.

– В реанимационные палаты пускают только близких родственников и то ненадолго, – безапелляционно выдала санитарка, уперев руки в боки. – Вы – близкая родственница?

Юра подхватил Машу под локоть:

– Ну, нельзя так нельзя. Пойдём.

Маша выдернула руку и резким движением достала из сумочки кошелёк. Она протянула санитарке две тысячные купюры и сказала, подчёркивая каждое слово:

– Я – очень близкая родственница.

В коридоре было пустынно, и санитарка не стала спорить с предъявленным аргументом, составлявшим почти половину её месячного заработка. Впрочем, она не преминула заметить:

– Проходить можно только в халате и в бахилах. Бахилы у нас по пять рублей.

Маша сунула кривой санитарке ещё десятку и наспех натянула дежурный халат.

– А молодой человек? – спросила привратница уже совсем любезно.

– Он не идёт, – бросила Маша и обернулась к Юре: – Прости, я должна сама…

Тот пожал плечами и развернулся к выходу.

Шурша синим полиэтиленом бахил, надетых поверх кроссовок, Маша пошла по коридору вслед за припадающей на одну ногу санитаркой. Та, словно оправдываясь за взятые деньги, по дороге рассказывала посетительнице, что молодые здесь работать не хотят, оттого ей, хромой и немощной, приходится в две смены выходить, а платят так, что аж самой стыдно бывает…

Реанимационные палаты были выделены в отдельный стеклянный бокс. Санитарка распахнула перед посетительницей дверь и вполголоса сказала, указывая в глубь узкого помещения:

– Совсем молоденький… Жалко. Ну, побудьте. Не трогайте ничего.

Дверь закрылась. Маша осталась одна перед высокой реанимационной кроватью, на которой лежал Алексей. Только это был совсем не он – не тот красивый, то мрачный, то презрительный, то сдержанно улыбающийся или восхищенный юноша. С содроганием Маша смотрела на недвижимое тело, почти полностью скрытое под гипсом и повязками, опутанное трубками, ведущими ко множеству аппаратов. Пергаментное лицо Алёши, несмотря на наложенные местами швы и выцветшие следы йода, напоминало изображения святых мучеников на потемневших от времени деревянных иконах. Сухие полуоткрытые губы были покрыты запёкшимися кровью трещинками.

Судорожно сглотнув, Маша подошла поближе. Она достала из сумочки влажную салфетку и трясущейся рукой отёрла его лоб, поправила простыню. Испуганная, подавленная, она не знала, что делать.

Её глаза коснулись кончиков Алёшиных пальцев, виднеющихся из-под жёсткого панциря гипса на правой руке. Она опустилась на колени и со страхом дотронулась до них, чувствуя еле уловимое, но всё же живое тепло.

– Прости меня, Алёша, – проговорила она скорее для себя, чем для него, ибо ощущение непоправимой ошибки многотонной глыбой наваливалось на неё и становилось невыносимым.

Слова облегчения не принесли. И, раздавленная созерцанием умирающего парня, Маша продолжала сидеть на полу, поджав ноги, осторожно поглаживая натруженные, мозолистые фаланги пальцев Алёши с короткими совсем ногтями, боясь неосторожным движением сделать ему больно, хоть он, очевидно, ничего и не чувствовал.

Вдруг дверь распахнулась, и на пороге показался отец Георгий.

– Ты что здесь делаешь?! – громко возмутился он.

Маша поднялась навстречу, хотела ответить, но лишь заплакала, закрыв руками лицо.

Священник недобро сказал:

– Раньше надо было плакать. И думать.

Маша вытерла слёзы и попробовала оправдаться:

– Вы уже слышали, что он не пытался с собой покончить? Есть свидетели, что Алёшу столкнули…

– Не важно, – священник был неумолим, – уверен, что в любом случае не обошлось без страстей, с тобой связанных. Я знаю таких, как ты, – молодых и наглых. Думаешь, всё дозволено, и Закон Божий не про тебя писан? Посмотри на результат, – кивнул отец Георгий на тело Алексея. – Довольна?

– Но я не… – начала было Маша.

– За вертолёт – спасибо. А говорить нам с тобой не о чем, – отрезал священник и добавил: – Живи как знаешь, делай, что заблагорассудится. Бог тебе судья. Но здесь тебе не место! Уходи!

Маша выползла из палаты, как побитая собака, и вдруг сорвалась – побежала со всех ног. Юра поймал её на выходе из отделения:

– Тпру, стой! – рявкнул он, стиснув её предплечья. – Эй, Маруся! От кого ты так убегаешь?

Она тяжело дышала, словно пробежала не двадцать метров коридора, а целый марафон, но всё-таки ответила:

– От себя…

Юра кивнул:

– А теперь остановись. Посмотрела? Живой?

– Не совсем…

– Но не мёртвый. Я тут попа этого видел. Это он небось тебе гадостей наговорил?

– Он правильно сказал, – горько признала Маша.

– О-о! А вот это уже надо лечить, – покачал головой Юра. – Вернёмся в Москву. У меня есть знакомый психолог – потрясный дядька. А может, и так обойдёмся. Да, Марусь?

– Боюсь, такое не лечится…

– Да брось, лечится всё: даже сифилис и менингит! – хмыкнул Юрка.

Маша попыталась его затормозить.

– Ну, что ещё? – буркнул он.

– Мне бы с лечащим врачом поговорить – я ж не знаю ничего о состоянии Алёши, видела только – лежит, как мёртвый…

– Я уже поговорил.

– И что? Есть хоть какие-нибудь шансы?

– Мизерные. Твой любимый маньяк переломал почти все кости и позвоночник в двух местах. Док сказал, что собирали его по кусочкам, как могли, – операция семь часов шла. А насчёт того, выкарабкается или нет, ничего сказать не может. Но даже если и выживет, инвалидом будет наверняка. Овощем.

– Но какие-то лекарства, может, нужны… – пролепетала потрясённая Маша.

– Если даже нейрохирург говорит, что в таком случае главное – молиться, – заметил Юра, – то самое серьёзное лекарство сейчас сидит при нём. А ты не мешай.

– А если купить что-то надо будет? – волновалась Маша.

– Во, блин, мать Тереза! – вспылил Юра. – Он кто?! Монах…

– Послушник, – поправила Маша.

– Один фиг. За всё платит епархия, РПЦ то бишь. Они своих не бросают. Я спрашивал, – пояснил Юрка. – Или ты думаешь, у тебя денег больше?

– Нет.

Под уговоры и виртуозное заговаривание зубов Юра наконец смог вывести Машу за пределы больницы. С шумом распахнув заднюю дверцу, он передал в Катины руки плохо соображающую Машу.

Семёновны муж встряхнул головой, видимо задремавши в ожидании, и громко чихнул. Юра сел вперёд и быстро скомандовал:

– В аэропорт.

Глава 22

Дома

Двухчасовой полёт и почти столько же времени на такси прошли для Маши будто в забытьи. Катя и Юрка тормошили её, спрашивали что-то, она отвечала и снова уходила в себя, уставившись на облака, мыльной пеной взбитые под авиалайнером, а потом на привычный московский пейзаж с берёзами, торговыми центрами и пёстрыми билбордами вдоль дороги, запруженной транспортом ещё до въезда в город.

Наконец такси остановилось перед Машиным подъездом. Она включилась. Старательно улыбаясь, она чмокнула друзей на прощание и отказалась от помощи, уверяя, что всё в порядке, ей только выспаться надо. И это было правдой, Маша просто не договаривала о том, что мечтает не проснуться…

Выронив сумку в прихожей и скинув кроссовки, она вошла в светлую просторную студию, одну стену которой под самый потолок покрывали зеркала. Маша увидела своё отражение – привидение с ярко-рыжими волосами – нелепыми, будто нацепленный наспех парик, – альтер эго из параллельной реальности. Маша отвернулась – смотреть на себя было неприятно. Она опустилась на диван. Всё. Не надо больше идти, бежать, ехать, держаться из последних сил. Она была дома. Одна, наконец. Сама с собой.

Ветер теребил пастельно-зелёные занавески, надувая в комнату холодный воздух, но Маша не закрыла пластиковую раму окна. Она легла на диван, не раздеваясь. Под тяжёлой головой напитанная прохладой декоративная, с греческим золотым орнаментом подушка постепенно согревалась. Забравшись под шерстяной плед, Маша свернулась калачиком и уснула.

Её мучили обрывки мыслей в кошмарных метаморфозах снов. То Марк заходился в гомерическом хохоте, срывая с неё одежду на площади перед ревущей толпой, то Юнус бегал вокруг мёртвого Алёши, приговаривая: «Так красивенько… так красивенько», то Лёня с Юрой тащили за руки бездыханного послушника к пропасти, то группа монахов и священников гнались за Машей с палками, крича: «Изыди, сатана!» Маша глотала солёные слёзы во сне и наяву, мечась от одной страшной сцены к другой. И вдруг провалилась в темноту. Только маленькая точка светилась в беспроглядной темени. Маша пошла на неё и оказалась возле большого дома. Пытаясь найти вход, она касалась пальцами холодного, щербатого камня стен, местами поросшего чем-то мягким и склизким. В доме не было ни окон, ни дверей. Узкая щель привиделась между двумя камнями. Мерцающий, неуверенный свет выбирался наружу. Маша прильнула к щели глазами: там на полу посреди каменного мешка сидел Алёша. Он был гол и растерян. Маша крикнула в щёлку: «Алексей! Алёша!», но голос её растворился во мраке и в каменный мешок не попал.

«Он не выберется сам! – подумала она. – Погоди! Погоди!» – бормотала Маша и, что было сил, принялась ковырять, царапать, долбить щель, пытаясь сделать её больше, и… проснулась.

За окном серел рассвет. Тело крутило, будто от гриппа, а в сердце царил сумрак. И всё же на смену оцепенению, безысходности, жалости к себе и разъедающему чувству вины пришла решимость. У неё нет права быть слабой. За всё надо отвечать. Он не выберется один. Не выберется…

Маша взглянула на часы: звонить слишком рано. Чтобы разбавить гнетущую тишину, Маша включила телевизор. Огромная плазма на стене забормотала новости, Маша ткнула на кнопку пульта, на экране появился логотип «КлипТВ», и негромкая клубная музыка наполнила квартиру.

Маша быстро, по-солдатски, приняла душ, а потом достала из кладовой огромный чемодан и начала складывать туда удобную обувь, бельё, одежду, выбирая только удобное, широкое и асексуальное. Незнакомому наблюдателю показалось бы, что она собирается на дачу или в деревню. Маша подошла к полке с дисками, когда светлокудрая ведущая, кокетничая с экрана, принялась рассказывать всему свету новости шоу-бизнеса: что-то о Киркорове, о Максе Барском и ещё о ком-то… Однако, когда слуха Маши коснулась фраза: «Практически из первых рук мы узнали, что съёмки Марка Далана, которые только закончились в одном из красивейших мест Краснодарского края, стали сценой грандиозного скандала…», она застыла перед экраном, глядя, как по нему скользят видеоотрывки, на которых Марк с проникновенным видом поёт: «Только до утра, до утра ты моя…», фотография её самой в откровенной позе с майского концерта «Годдесс» в Москве, снова Марк…

Тем временем смазливая ведущая, гримасничая, продолжала:

– Приглашённая для съёмок танцовщица из группы «Годдесс», Мария Александрова сумела не только покорить звезду, но и мимоходом разбить сердце послушнику из соседнего скита. История не обошлась без трагедии: несчастный парень сбросился со скалы. Впрочем, его удалось спасти – Марк Далан проявил себя как настоящий рыцарь, – отдал вертолёт для срочной госпитализации. Премьера клипа состоится в конце сентября, так что ждём с нетерпением».

Ведущая затараторила снова, а Маша не могла поверить услышанному. Кто мог? Кто осмелился?! Ещё секунда, и Маша запустила бы в телевизор диском, что был у неё в руках, но сдержалась. Она бухнулась в кресло и судорожно принялась перебирать в голове имена тех, кто так или иначе знал эту историю. В принципе, это мог быть кто угодно: та же Элла, болтливая донельзя, или кто-то из тех, кто с ней был. Вика? Вполне вероятно. Что ж, сегодня на собрании и выясним.

Маша вышла на площадку. Нетерпеливо постучала в Лёнину дверь. В глубине комнаты послышался шум, и через минуту мятое лицо выглянуло из-за двери.

– А, это ты! – Лёня появился целиком в дверном проёме, в широких трусах и майке. – Ты чего так рано?

– Лёнь, – с нервным натиском спросила Маша, – скажи мне правду: это ты столкнул Алёшу или не ты?

– Какого Алёшу? Куда столкнул? – Сонный Лёня вытаращил на соседку глаза. – Тебе что-то приснилось?!

– Нет, – буркнула Маша.

Лёня скривился, будто пьяный:

– Слышь, я сейчас ничего не соображаю. Только ночью приехал. Давай потом потолкуем, а?

– Ладно.

Маша вернулась к себе и продолжила сборы. Она тщательно отобрала диски с хорошей музыкой, первыми положив в кейс «Линкин Парк», Джорджа Майкла и «Квин». С нетерпением посмотрела на часы: стрелки подкрались к восьми. Рано. Маша прошлась по квартире несколько раз, налила себе кофе и, растягивая время, пила его, казалось, вечность.

Маша спустилась на улицу. Пасмурный день уже вступил в свои права – люди торопились к метро. Несмотря на утро, прямо на пешеходной дорожке под навесом ограждения стройки расположились бабульки со всякой всячиной: у кого грибы, пахнущие лесом, у кого банки с вареньем или солёными огурчиками. Торгуют, пока не появился полицейский. Всё как всегда. Многие павильоны по обе стороны торговой аллеи уже были открыты: справа яркие кляксы цветов в высоких пластиковых вазонах, одежда детская, одежда взрослая, сувениры и открытки, слева сладости, на которые Маша приучила себя не смотреть, хлеб, сыры и колбасы.

Маша свернула от метро в переулок – там, притаившись за ивами, тихо стояла старая церквушка. Маша накинула платок на голову и вошла вовнутрь. Старушка в беретике молилась у иконы с неизвестным старцем. В уголке слева сидела женщина в белой косынке. На прилавке перед ней пуками лежали свечи разного размера, иконки на стендах, крестики.

– За здравие какую свечу ставить надо? – спросила Маша.

– Какую хотите: вот маленькие – по десть рублей, эти – по пятнадцать…

Маша ткнула пальцем в самую длинную:

– Эту, пожалуйста. И крестик ещё. И молитву мне нужно какую-нибудь за здравие.

– Так это в молитвослове.

Сделав покупки, Маша неуверенно прошла в центр храма. С икон смотрели строгие лица, и Маша не решалась подойти ни к одному из них. А потому она встала у самого алтаря, с трепетом зажгла свечу и зашептала, чуть шевеля губами, глядя на дрожащий огонёк:

– Господи! Пошли здоровья Алёше, Алексею Колосову. Помоги ему, Господи! Облегчи страдания! Спаси его, сотвори чудо! Пожалуйста, Господи! Ты же всё можешь! – Маша перекрестилась и замолчала, а потом подняла глаза к образу Богоматери и попросила: – Помоги мне, Матерь Божия, быть сильной и не отступиться. Научи меня, как не навредить!

Маша снова перекрестилась и неслышно вышла из одинокой церквушки.

* * *

Когда Маша переступила порог дома, на столике трезвонил мобильный.

– Привет! – Это была Катя. – Ты как?

– Спасибо, Катюш. Я в порядке, – спокойно ответила Маша. – Ты сама нормально?

– Ага, – чувствовалось, что Катя улыбается, – я просто напомнить хотела, что Анка сегодня сбор объявила – в одиннадцать. Если ты не в силах, я чего-нибудь придумаю. Не репетиция всё-таки…

– Я приду. Слушай, ты говорила, что тебя хозяйка достала… Ты ещё ищешь квартиру?

– Да, – вздохнула Катя, – только пока никак не найду нормальный вариант: то далеко, то дорого.

– Как смотришь насчёт того, чтоб у меня пожить?

– Ой, а это удобно? У тебя ж вроде однушка…

– Удобно, – сказала Маша. – Можешь перебираться сегодня вечером.

– Правда? Не шутишь?

– Нет.

– Спасибо! А то меня эта тётка со свету сживает, – радовалась Катя. – Ну а про денежку мы договоримся.

– Потом, – ответила Маша и положила трубку.

Часы показывали 9.00 – лимит вежливости истёк, и Маша, собравшись с духом, набрала номер:

– Алло, Дмитрий Иванович? Здравствуйте, это Маша Александрова. Вам удобно говорить?

– Да-да, я слушаю, – быстро проговорил папин друг. – Ты про мальчика этого хочешь узнать? Так я уже спрашивал. Всё так же. В коме.

– Не совсем, Дмитрий Иваныч, – сглотнула Маша. – Я прошу вас дать мне работу.

– Какую работу? – не понял тот.

– Помогите мне, пожалуйста, устроиться санитаркой в нейрохирургию. Я могу работать бесплатно, как доброволец, – медленно, но уверенно проговорила Маша. – Только не думайте, что это минутный взбрык взбалмошной девчонки. Дело в том, Дмитрий Иваныч, что я совершила ошибку. Серьёзную. Я думала много и поняла, что должна помогать кому-то, чтоб исправить… И не благотворительными концертами, танцами или ещё чем-то, а вот таким обычным, физическим трудом. – Изумлённый Дмитрий Иваныч не перебивал, и Маша продолжила: – Я, конечно, могу устроиться в больницу здесь, в Москве, но не буду скрывать – хотелось бы приносить пользу тому пострадавшему парню, Алексею, тоже. Просто так я ухаживать за ним не могу – я посторонний человек. На что-либо претендовать не имею права… но, скажу вам честно, мне он не безразличен.

– Машенька! Ошибки молодости – у кого не бывает?! – принялся увещевать её Дмитрий Иваныч. – Всем мы косячим, и не только в молодости. Но ты перегибаешь палку – сама подумай: санитарки же не только чистоту в отделениях наводят, они утки выносят с дерьмом и рвотой, лежачих моют – всех подряд, и, если умирает кто-то – тоже, тяжести таскают, туалеты драят. И ночные смены бывают, и дневные. Это же каторга! К нам устраиваются только от безысходности. А ты – девочка тонкая, красивая, у тебя талантище какой!

– Дмитрий Иваныч, спасибо вам! Безысходность – это как раз про меня… Я всё равно буду заниматься, чем решила. Просто хотелось бы хоть крупицей моих усилий помочь Алексею. А от моего таланта мне тошно – я сейчас и «танец маленьких утят» не станцую. Не могу просто. Не хочу.

– А родители что говорят?

– Они не знают.

– Ну, а как же я могу? – возразил Дмитрий Иваныч. – Не забывай, я – друг твоего отца прежде всего.

– Хорошо, я позвоню им, объясню. Но вы же знаете, я совершеннолетняя, живу сама уже сколько лет и работаю. Я – взрослый человек.

– Взрослый-то, может, и взрослый, – крякнул врач, – но ты не отдаёшь отчёта. Для тебя это будет слишком трудно.

– Я и не хочу, чтоб было легко. А пахать, как каторжная, я и так привыкла. Хоть днём, хоть ночью. Я – выносливая, вы даже не догадываетесь, насколько. Дайте мне шанс стать лучше. Прошу вас!

Дмитрий Иваныч молчал, раздумывая над неожиданной просьбой, но потом ответил:

– Ладно, видимо, так судьба решила. У нас в нейрохирургии как раз двух человек не хватает. Только не жалуйся, раз уж берёшься.

– Спасибо огромное, – просияла Маша, – не буду. Трудовую брать?

– Ты хочешь прям вот так, серьёзно?

– А чем я лучше других?

– Раз так, тогда, конечно: паспорт, трудовую, сан-книжку, полис, ИНН и пенсионное. Когда тебя ждать?

– Завтра утром.

– Хорошо, но если передумаешь, я пойму, – заметил Дмитрий Иваныч, – и даже буду рад.

– Спасибо! Не передумаю.

Довольная, как если б её приняли в гастрольную труппу Большого театра, Маша достала из комода бандану и запихнула её в карман плаща.

Глава 23

Оплата по счетам

Настроение Маши упало мгновенно – у киоска с журналами и бульварными газетёнками. На обложке журнала, обычно мусолящего новостишки и слухи из жизни звёзд, Маша увидела снова Далана во всей красе, а рядом себя и Алёшу. Она уставилась на фотографию, не веря своим глазам – Алексей в подряснике. Ещё здоровый, красивый. Он отрешённо смотрел в сторону. Между фотографиями художник провёл стрелки, изображая любовный треугольник, подписанный жирными белыми буквами – «Скандальный клип Марка Далана могут запретить!»

Маша выхватила журнал из рук киоскерши, сунув ей сотку. Сидя в метро, Маша читала мелкую статейку приблизительно такого же содержания, какое было в новостях на «Клип-ТВ». Она пыталась вспомнить, кто и когда фотографировал Алёшу, и на ум опять пришла Вика – она снимала всё без разбора и как-то навела объектив на послушника, долго потом подсмеиваясь над Машинным смущением.

Маша выругалась. Она накручивала себя и кипела от негодования, пока торопливо пересекала Павелецкую набережную и вошла в зелёное здание, массивными колоннами у парадного напоминающее монументальную архитектуру дворцов культуры сталинских времен. Над входом красовался огромный чёрный баннер с золотыми буквами «Годдесс». В зале с белыми колоннами, упирающимися в балюстраду с балясинами, похожими на гипсовые кегли, уже собралась почти вся труппа.

– Всем привет! – сказала Маша и, выхватив взглядом из толпы Вику, направилась к ней. Та фальшиво улыбнулась и отступила назад – Машин вид не обещал ничего приятного. Маша сунула ей под нос журнал:

– Твоя работа?!

Вика замялась, оглянулась и, заметив за спиной Антона, проговорила язвительно:

– Хоть бы и моя! И что?!

– А вот что! – сказала Маша и со всего размаху влепила пощёчину. Виктория завизжала на весь зал. Секунду спустя она вцепилась в Машины волосы. Поднялся гвалт, Юра и Антон с двух сторон принялись растаскивать разъярённых фурий.

– Стоп! Что ещё за цирк?! – рявкнула внезапно появившаяся Анка, одним криком прекратив рукопашную. – Обе ко мне в кабинет! Живо!

Анкой называли танцоры за глаза своего директора – Анну Бутову – успешную бизнес-леди, дерзнувшую создать империю танца, сеть школ, всемирно узнаваемое имя, и зарабатывать деньги тем, что любила больше всего. Высокая, крепко сбитая, с особой, царственной осанкой, она каждым плавным движением выдавала своё сценическое прошлое. Всегда в просторном балахоне и брюках, она излучала силу и властность. В коллективе её любили, уважали и боялись.

Отдышавшись по дороге, Маша вошла в кабинет вслед за Анкой, сдувая с лица волосы и пытаясь убрать выбившиеся пряди. Хватаясь за Антона, Вика хныкала и тащилась сзади. В директорской стать возле Маши она не решилась.

– В чём дело, девушки? – сурово вопросила Анка.

– Анн Валерьевна, да она совсем с ума сошла! Зазвездилась после клипа… – заныла Вика.

– Кто начал потасовку? – Анка, как строгий воспитатель, переводила глазами от одной танцовщицы к другой.

– Я, – мрачно ответила Маша. – Приношу свои извинения. Только Вам. А не этой…

– Почему?

– За продажу слухов.

– И скажи ещё, что это неправда, – выпятила губу Вика.

– Так это твоих ручонок дело? – посмотрела Анка на Вику и подняла со стола такой же журнал, какой лежал у Маши в сумке. От тяжёлого взгляда Вика сжалась:

– У меня знакомый спросил, я и…

– И ты не подумала, что название «Годдесс» упоминается в нелицеприятном свете, склоняется так и эдак. И это идёт во вред нашей репутации… Знаешь, дорогая, Мария пусть творит что хочет, и про неё пишут пусть всё, что угодно, но здесь везде, понимаешь, везде указано, что она – одна из ведущих танцовщиц нашей труппы.

– Но я… – замялась Вика.

– Но ты, надеюсь, получила достаточную сумму за сплетни, потому что зарплаты тебе не видать. Ты уволена.

– Анн Валерьевна! Я же не хотела! – взмолилась Вика. – Простите, пожалуйста!

– Ирина отдаст трудовую. Собрание тебя больше не касается. Предателей не держу.

Уговоры Антона на Анку не подействовали, его вместе с опальной Викторией она выдворила за дверь и осталась наедине с Машей.

– Что ты там натворила, звезда? – усмехнувшись, спросила Анка и откинулась на кресло.

– Мне бы не хотелось рассказывать.

Анка вздохнула:

– Мальчишка симпатичный, – показала она пальцем на Алексея. – Что, правда разбился?

– Да. В коме, – выдавила из себя Маша и решилась: – Анна Валерьевна, я ухожу из труппы.

Изумлённая Анка подалась вперёд:

– Ты в своём уме?! Кто тебя отпустит?! Я тебя собралась в первый состав переводить…

– Спасибо, это очень лестно. Десять дней назад я бы прыгала до потолка от радости, но сейчас не могу.

– Кто тебя переманил? Сколько пообещали? Ты знаешь, я ценными кадрами не разбрасываюсь.

– Никто, Анна Валерьевна, – ссутулилась Маша. – Я просто не могу танцевать. Вообще. Я даже не могу представить, КАК я буду теперь танцевать. Я дышу-то с трудом.

Анка призадумалась, облокотившись на руку:

– Мда… Круто тебя зацепило. Ещё непонятно, кто кому сердце разбил, – ты этому мальчику, или он – тебе.

– Я не в коме, – поджала губы Маша. – И я хочу забрать трудовую книжку.

Анка саркастически усмехнулась:

– Так ты всё-таки устраиваешься куда-то?

– Да, санитаркой в госпиталь.

Анка поразилась ещё больше и только покачала головой:

– Маша-Маша, ты столько времени боролась за место на сцене и теперь отказываешься от всего так легко? Ты же боец! Кто знает, сможешь ли потом вернуться? У танцовщицы век короток. Взяла бы ты, детка, отпуск. Я вижу, случай исключительный. Я ж не монстр, понимаю. Сама влюблялась, и больно было. Но всё проходит. Не руби мосты.

– Анна Валерьевна, – взмолилась Маша, – если я оставлю всё как есть, я сойду с ума. Поверьте. Отпустите меня, пожалуйста!

Анка с сожалением посмотрела на Машу:

– Ладно, детка, иди. Но помни, пока ты будешь в физической форме, я возьму тебя обратно. Не растрать только того, что у тебя тут. – Анка широким театральным жестом провела вокруг груди. – И не теряйся совсем.

– Спасибо, – благодарно выдохнула Маша.

* * *

За дверьми торчали взволнованные Катя и Юра:

– Ну что? Что там?

– Я ухожу, ребята. Тоже.

Юра дёрнулся к Анкиному кабинету:

– Я поговорю с ней! Да мы всей труппой петицию напишем…

– Не надо, Юрыч, – удержала его Маша за рукав. – Я сама. Давайте для вашего спокойствия скажем, что я ухожу в долгий отпуск и могу вернуться. На самом деле. Анка разрешила.

– И куда ты теперь? – недоумевал Юра.

– Мне просто надо время. Подумать. Побыть одной. Юрочка, я за многое тебе благодарна. Ты – настоящий друг.

Юра смутился:

– Ещё и медаль вручи.

Маша обняла его за шею и поцеловала:

– Вручила бы. Куплю в следующий раз. Мы какое-то время не увидимся. Ты только веди себя хорошо, о’кей?

– Ладно, Маруся, разрешаю покутить без нас недельку, только возвращайся.

Маша улыбнулась:

– Вернусь. Ты, Катюш, – обернулась она к подруге, – приезжай сразу после собрания ко мне. По квартире всё в силе.

Расцеловав друзей, Маша прошла к Ирине, ведающей документами в «Годдесс». С расчётом в руках Маша выскользнула через чёрный ход, не в силах объясняться ещё с кем-то. Ветер пахнул в лицо холодом, а Маша не сжалась под ним, наоборот, расправила плечи, открылась порывам воздуха, впитывая их в самое сердце.

Пока она шла к метро, пару раз молодые люди пытались завязать с ней знакомство, а Маше хотелось одного – стать незаметной, слиться с асфальтом и стереть всеми возможными средствами приклеенный к ней ярлык «роковой красавицы». Она ненавидела свою красоту. Маша завернула в первый попавшийся салон, села в кресло перед зеркалом и на вопрос, чего бы она хотела, сказала твердо:

– Стрижку. Полностью. Налысо.

Парикмахерша всплеснула руками и, призвав на помощь коллег, начала отговаривать от безрассудства. Но Машу было не переубедить. Это была сознательная жертва. «Отрастут волосы, и Алёша выздоровеет», – уверила она себя. Парикмахер лишала её шевелюры, стеная и охая, будто отрезала себе ногу тупыми ножницами. Когда Маша с удовлетворением посмотрела на гладко выбритый череп, в зал заглянула женщина и удивилась:

– Ой, девушка! Надо же! Вот не думала, что лысина может красить! Но у вас такое лицо выразительное!

Маша нахмурилась и подняла глаза на парикмахершу:

– И брови сбрейте.

Часть вторая

Глава 1

Санитарка

С цветами и тортом Катя вошла в нейрохирургическое отделение краснодарской больницы. У дверей тотчас материализовалась строгая сторожевая тётенька в белом халате:

– Вам кого? – с вызовом спросила она.

– Я Машу Александрову ищу. Она сегодня работает?

– Ах, Машу? – изменилась в лице тётка. – Сейчас позову. Присядьте.

Катя опустилась на край грузного потрёпанного дивана, отложив в сторону мокрый зонт, и освободилась, наконец, от коробки торта из «Итальянского квартала» и букета голландских роз, обвязанных игривой ленточкой.

За окном в сизой мгле лил дождь. Ветер шумел и, подвывая, бился по стёклам. В холле было тепло, пахло лекарствами, желтоватый свет разливался по серой плитке, скамейкам и диванам. В дальнем углу топорщился лес пустых капельниц.

Перед телевизором, транслирующим футбольный матч, сидели больные: кто на стульях, кто на креслах – мужчины разного возраста, почти все в спортивных костюмах.

При виде костылей, тростей в руках или пристроенных возле пациентов Катю покоробило, как случается иногда со здоровым человеком, боящимся увечий. Морозный холодок пробежал по спине, и она незаметно сплюнула через плечо три раза – отвести от себя лихо.

Парень с искажённой гримасой передвигался по коридору, опираясь на металлические ходунки. Это ему давалось непросто. Катино внимание привлёк старичок – на вид не моложе мастера Йоды – такой же сморщенный, маленький. Он бороздил коридор туда-сюда, шаркая тапочками. Вдруг Катя заметила: лицо сурового Йоды озарилось улыбкой – старичок включился, как лампочка. Помолодев, словно по волшебству, и сверкнув рядом золотых зубов, он поймал цепкой рукой девушку в светло-зелёном медицинском костюме.

Катя узнала Машу. На её голове уже отросли короткие волосы, да и сбритые подчистую брови опять появились над глазами. Машина выходка два месяца назад шокировала подругу до невозможности. Кате до сих пор было не по себе. Но, как говорится, «подлецу всё к лицу», а потому Маша без роскошной шевелюры, без намёка на косметику и украшения, в спецодежде санитарки всё же была красивой. Дедуля, схватившись за Машин локоть, говорил с ней восхищённо, как юнец, а она улыбалась и кивала.

Катя подумала, что в лице подруги появилось что-то новое: словно она сошла со средневекового полотна, непостижимая, как Мона Лиза или рафаэлевская Мадонна. Зная «другую» Машу, Катя угадала в облике подруги тоску, тщательно завуалированную вежливой, располагающей улыбкой, лишённой, впрочем, какой бы то ни было весёлости. У Кати заскребло на душе. Не место тут Маше, тем более рядом с тем, кто её так обидел. Катя поднялась с дивана навстречу подруге, полная решимости увезти её отсюда, уговорить…

Маша освободилась от старичка, сказала что-то негромко и ласково в ответ на реплику парня на ходунках. Тот расцвёл, забыв о боли в ногах. Наконец Маша вышла в холл и увидела подругу.

– Катка! – кинулась она в раскрытые объятия. – Боже! Катка!

– Привет, Маруся! – прижалась к ней щекой Катя. – Как же я соскучилась!

Наобнимавшись, девушки сели рядом. Катя спохватилась:

– Цветы и торт – тебе!

– Ой, спасибо, – разрумянилась Маша. – Катка, моя Катка! Ты знаешь, чем порадовать. Как всегда.

– Это не только от меня, – смутилась Катя. – От всех ребят. Мы выступаем сегодня во Дворце спорта. Может, придёшь? Все о тебе спрашивают. Зовут. Повидаться хотят.

Маша покачала головой:

– Нет, не получится. У меня смена. Ребятам и Анке привет! И огромное спасибо передай! Правда, жуть как приятно, что помнят!

– Но у тебя ж должны быть свободные часы, – предположила Катя. – Может, отпросишься или вырвешься на чуток? А то мы завтра рано утром уже отчаливаем…

– Катюш, а тут кто работать будет? – вздохнула Маша. – Прости, любимая. Давай хоть сейчас поболтаем. Как же я рада тебя видеть! Ты такая красивая! Причёска новая суперская.

Катя вздохнула:

– Спасибо. Расскажи, Машунь, как ты тут? А то уехала и пропала совсем. Я звонила-звонила. Наугад пришла. У тебя с телефоном что-то? Или ты совсем решила себя от всех отрезать? Типа в монастырь ушла?

– Прости, Катюш, – виновато произнесла Маша. – В монастырь? Да какой там монастырь! Только работа и всё, но так легче. Я старую симку не использую, созваниваюсь только с родителями. Они уже не возмущаются… Почти. А сначала папа собирался меня под белы рученьки в психушку. Такой был скандалище! И мама приезжала, плакала, отговаривала. И сейчас всё время затевает ту же песню: Маша, подумай о себе, подумай о нас! А что о них думать? У них всё хорошо. Да и у меня нормально. Освоилась.

Катя решилась-таки спросить:

– А он как? Ты поняла, о ком я.

Со спокойной горечью человека, волей-неволей привыкшего к ежедневному горю, Маша произнесла:

– Алёша жив. Недавно вышел из комы. Кости срослись, раны затянулись. Но полностью парализован. Не понимает ничего. Совсем. Врачи говорят, что так может и остаться… Только, Кать, я за два месяца разного насмотрелась: бывает, ребята вроде безнадёжные, а поправляются. Хотя… на прошлой неделе троих похоронили. Зато недавно Женька Махов выписался из пятой. Год здесь был. Тоже кома, паралич. И выкарабкался. – Маша сглотнула: – А Лёшик, знаешь, смотрит своими огромными глазищами – похудел ужасно – глаза ещё больше кажутся – и не узнаёт: ни меня, ни отца Георгия, ни монахов… Он просто лежит, смотрит. И всё.

– То есть мало шансов… А батюшка с тобой как? Он вообще приходит?

– Конечно, приходит. – Маша усмехнулась: – Он меня сначала не узнал. А потом присмотрелся и оторопел. Глазам не поверил. Но орать не стал и гнать, как в прошлый раз. Да и куда гнать? Я в отделении официально работаю. В две смены, часто вообще домой не ухожу. Мы с батюшкой разговорились понемножку. – Маша вздохнула: – Представляешь, оказывается, у него сын погиб. На мотоцикле разбился. В девятнадцать лет, почти как Лёшику. Тогда отец Георгий в монастырь ушёл. Вообще он хороший дядька. Со своими тараканами в голове, но ничего, нормальный. Алёшку любит сильно. Как родного. Вот мы вместе тут с Лёшиком и возимся: купаем, поднимаем, переворачиваем, чтоб пролежней не было. Я так переживала, когда ИВЛ ставили…

– Чего?! – не поняла Катя.

– Искусственную вентиляцию легких. Ну, когда в коме ещё Лёшик был. Он же поёт, а тут могли связки задеть. Ох, и наплясалась я перед врачами! Вроде постарались. Но не знаю, что в итоге. Не говорит ведь пока. – Машин взгляд потускнел: – Если вообще заговорит…

– Может, и хорошо, если не заговорит, – мрачно заметила Катя. – Он тогда тебе такого наговорил… Я до сих пор не могу понять, как после всего того ты решила ради него собой жертвовать, работать в этой ужасной больнице и вообще делать всё, что ты делаешь! Он же преступник. Маньяк! Жаль, смертную казнь отменили, но хорошо, что он сам…

– Не надо, Кать, – взмолилась Маша.

– Мне просто за тебя обидно! И страшно. А если он придёт в себя и за старое – мстить или ещё чего? Психи, они не лечатся…

– Кать! Я прошу тебя! Прекрати! Сейчас же!

– Ладно, прости. Я просто… не могу, – Катя покачала головой, – и по тебе скучаю. Сильно.

– Я тоже.

Катя достала из сумочки кошелёк:

– Марусь, по твоей квартире: я за коммунальные плачу, но ты знаешь, я считаю, этого мало. Я тебе буду и за аренду платить. А то ты как сорвалась тогда, пропала, ни о чём толком не договорились. Вот тут денежка.

– Да брось!

– Нет, ну чего брось?! Ты же в Краснодаре сама наверняка квартиру снимаешь! Не бесплатно! Я вообще не понимаю, на что ты живёшь? Родители присылают?

Маша криво улыбнулась:

– Не-а, в основном на Далановы деньги. За клип. Прикинь, ещё остались…

– Ничего себе! – удивилась Катя.

– Гонорарчик века, – хмыкнула Маша и добавила: – Я просто ничего почти не покупаю: по мелочи только. По магазинам шляться некогда. Хотя вот кеды купила и толстовку… Зарплата у меня великая – девять тысяч – это за две смены. Одним словом, справляюсь.

– Слушай, ты тут свою повинность выполняешь, потому что тебе совесть велит, а меня заставляешь мучиться от угрызений. Так нечестно! – возмутилась Катя. – Короче, бери деньги – тут за полгода, а не возьмёшь, я тебе просто их на карточку сброшу. Номер разузнаю, уж не волнуйся.

Маша пожала плечами:

– Ладно, Катка, раз настаиваешь…

– Настаиваю! Ты, кстати, где живёшь?

– Да тут, напротив, в пятиэтажке. Снимаю однушку. Ничего так, пойдёт для сельской местности.

Катя удручённо посмотрела на подругу:

– Марусь, может, всё-таки ты уже отработала своё, а? В больницу устроила – не то умер бы уже, вон откачали, полечили, как получилось. Но ты ж не будешь всю жизнь купать, переворачивать и о пролежнях думать?

Машино лицо стало суровым:

– А что ты предлагаешь? Бросить?

– Ну, он же не один. С батюшкой. Тот, сама говоришь, его любит…

– Я тоже люблю, – буркнула Маша.

– Маш! Ведь он на тебя нападал, помнишь?! И говорил, чтоб ты ушла!

– То был аффект. Если б не я, он жил бы спокойно в своём ските. И такого ужаса бы с ним не случилось.

– Но ты же танцовщица от Бога! – воскликнула Катя. – Талант зарывать – большой грех!

– Ты не понимаешь. – Маша посмотрела куда-то в сторону. – И Юрка не понимает – уже два раза приезжал забирать; считает, у меня просто эмо-закидон. И хорошо, что не понимаете. Не дай бог кому-то такое чувствовать, что я…

Катя замолчала. Из правого крыла коридора послышался чей-то хриплый крик:

– Маша! Маша! У нас тут беда! В четвёртой палате… Маша!

Маша поднялась:

– Опять небось Егорыч до туалета не доковылял. Ладно, Катюш, мне пора! Спасибо, что зашла!

И, чмокнув подругу в щёку, Маша побежала в глубь коридора – спасать Егорыча или кого-то там ещё. Катя с грустью посмотрела ей вслед, понимая, что переубедить не удастся.

* * *

Маша далеко не всем поделилась с подругой. Не сказала, что пока Алёша был в коме, по случайности или по чьему-то злому умыслу два раза отключались аппараты жизнеобеспечения. Но повезло – один раз дежурная, другой – сама Маша оказалась рядом. Не рассказала она о том, что её подозрения относительно Юриной причастности к падению Алексея росли с каждым днём. Не рассказала, что несколько раз наведывался сюда следователь. Он выудил от членов съёмочной группы информацию о нападении, но Маша сказала, что ничего особенного не произошло – обычная ссора, и подписала бумагу о том, что к Алексею Колосову претензий не имеет. Не призналась Маша Кате, как на коленях молила отца Георгия не забирать Алёшу в монастырскую больницу после соборования, когда тот вышел из комы, и только каким-то чудом убедила батюшку, что здесь у Алёши больше шансов восстановиться. Не сказала Маша, что Алёшин врач, Артур Гагикович, уже достал её недвусмысленными предложениями.

Глава 2

Кто я?

Каждый день Алёша просыпался, но глаза не открывал. Не хотелось. Ничего не хотелось. Он как-то попробовал пошевелить рукой, не вышло. Рука не слушалась, а, может, её и не было вовсе. Он не чувствовал ног, тела, ничего. В темноте закрытых глаз было тихо, покойно. Вдалеке что-то негромко, однообразно шумело. Скоро Алёша догадался – это машины за окном, много машин, которые едут и едут куда-то. А ему никуда не надо ехать. Хорошо.

Иногда слуха касалось лёгкое шуршание бумаги. Звонкий девичий голос начинал почти нараспев говорить – к примеру, вот такое:

– Лёшик, послушай, как красиво:

Мы – источник веселья и скорби рудник.

Мы – вместилище скверны и чистый родник.

Человек, словно в зеркале мир – многолик.

Он – ничтожен и он же – безмерно велик.

– Верно сказано, правда? Это Омар Хайям, мне очень нравится. И ещё:

Ты – рудник, коль на поиск рубина идёшь,

Ты – любим, коль надеждой свиданья живёшь.

Вникни в суть этих слов – и нехитрых, и мудрых:

Всё, что ищешь, в себе непременно найдёшь…

С кем разговаривала девушка, было непонятно, но Алёше голос нравился: лёгкий, музыкальный. И кажется, слышал его где-то. Так продолжалось неопределённое время: отдалённый гул автомобилей, шорох страниц, мелодичные, умиротворяющие строки, а потом долгие промежутки затишья и туманная полудрёма. Бывало, слышались и другие голоса: сухой, уверенный, вроде бы доктора, а ещё бархатистый мужской. Этот тоже читал, но скучно, монотонно. Молитвы, наверное. И разговаривал по-отечески с каким-то Алексеем, рассказывал про скит и горы, про митрополита и далёкую, чужую жизнь. Порой что-то навевало знакомые ощущения, как сюжет старой книги, прочитанной давным-давно. А потом улетало снова. Далеко. В туман.

День ото дня до Алёши доносился шум отворяемой двери, шаги, то мягкие и неровные, будто кто-то прихрамывал в тапочках, то быстрые, то летящие, то тяжёлые. И Алёша понимал, что рядом ходят разные люди.

С голосом девушки, что читала стихи и книги, приходило иногда непонятное смятение. А она была той ещё болтушкой: рассказывала всякую ерунду, часто было даже не ясно, о чём, но как-то задорно, весело и хотелось слушать. Она умела раскрасить, придать новые нотки его настроению, заставляла волноваться и тихо радоваться чему-то, и тогда из глубины него самого, из сокровенных пещер вырывались наверх облачка эмоций.

Алёша так и прозвал девушку «Болтушка». Он уже привык, что после чтения и баек Болтушка объявляла «музыкальную паузу», которая длилась долго и была особенно приятной. Песни и композиции ласкали слух, Алёша даже иногда внутренним голосом повторял их. И тогда ему становилось хорошо. Иногда Болтушка не угадывала, и музыка Алёше не нравилась. Но он всё равно слушал: «просматривал», как картинки, ушами ноты, гармонии, аккорды. Было занятно. Каждый раз, просыпаясь, Алёша играл в «угадайку»: поставит ли Болтушка что-то новое или включит старое, и очень радовался, когда отгадывал верно.

Иногда с ним что-то делали, он не понимал что – в его мире оставались только звуки – ни прикосновений, ни боли, ни удовольствия. И это Алёшу не тревожило – его ум и уши жили сами по себе, в какой-то тёплой, тёмной массе.

Однажды Болтушка не стала ничего рассказывать. Он слышал: она где-то рядом – встаёт и ходит, издаёт странные судорожные звуки, от которых внутри становилось муторно, неприятно. И вдруг Алёша услышал её очень близко: дыхание, всхлипывания – и он понял – Болтушка плачет, заливается слезами, приближается так, что вот-вот проникнет в него самого – туда, где он прятался от всех. Сквозь рыдания он различил шепот: «Алёшенька, Лёшик! Ну что же ты?! А если аппараты отключат? Или опять замкнёт жизнеобеспечение? Что я делать буду? Лёшик, пожалуйста, возвращайся! Пожалуйста! Я же люблю тебя!»

И ему нестерпимо захотелось открыть глаза. Медленно к центру начали сдвигаться грузные, чужие глазные яблоки. Изо всех сил Алёша заставлял вялые, ленивые веки распахнуться, борясь со слипшимися ресницами. Внезапно в привычную темноту врезался свет, яркий, острый. В глазах защипало, и Алёша часто заморгал. Постепенно сквозь мутные пятна вырисовались бежевые стены, белый потолок, капельница и нежное лицо совсем близко. Болтушка вытирала тыльной стороной ладони глаза и вдруг встретилась с ним взглядом.

– Ой! – вскрикнула она. – Лёшенька! Очнулся! Надо доктора! Сейчас я Артур Гагиковича позову. Алёшенька! Счастье!

Она скрылась из виду. Алёша медленно повёл полуоткрытыми глазами и увидел пластиковые трубки, пара которых шла ему прямо в нос. И тут Алёша осознал, что совершенно не понимает, где находится, кто он, и что вообще происходит. Но размышлять об этом не хотелось, на него накатила усталость. Он заснул, не дождавшись возвращения Болтушки.

Долго проспать не удалось. Сердитый голос того самого, уверенного, заворчал:

– Тебе показалось. Изменений нет.

Алёша уже без прежних сложностей открыл глаза и увидел чернявую носатую физиономию над собой.

– Смотрите! Как же показалось?! – воскликнула Болтушка, дёргая носатого за рукав белого халата.

– Ба! Дорогая, да ты права! – возбуждённо сказал носатый и наклонился ниже. Он принялся производить манипуляции с Алёшиным телом.

Самому Алёше было всё равно, кто и что делает с его бесчувственным продолжением. Разве только Болтушка вызывала любопытство. Она светилась от счастья.

Надо же! Он открыл глаза, и это кому-то нужно! – удивился Алёша, думая, что в одном из своих снов он уже видел её, только немного другую. А что в ней было иначе, он не помнил.

На следующий день вокруг Алёшиной кровати собрались люди в чёрных балахонах, высоких шапках, с окладистыми бородами. Они долго-долго пели и бубнили, мазали Алёшин лоб чем-то масляным, крестили. Ещё через день перевезли его в просторную палату, где, судя по голосам и по тому, что удалось заметить краем глаза, лежало ещё двое пациентов.

Болтушка прибегала, врываясь, как свежий ветерок, в помещение с громким приветствием и звонкими шутками. Она, наверное, работала тут, потому что носила голубую униформу – такую же, как у других. В палате Болтушка разговаривала не только с ним, и Алёша даже иногда волновался, что она совсем перестанет рассказывать ему новую чепуху и ставить музыку.

Болтушка была очень занята. Она носилась по палате с тряпкой и шваброй. И похоже, не только по этой. Выносила утки, помогала переворачивать Михалыча на соседней кровати, пенсионера, упавшего с крыши сарая. Михалыч кряхтел и ойкал, с крестьянским простодушием вворачивая иногда крепкое словцо. К нему приходила похожая на него жена, такая же серая и ворчливая. С кучей пакетов и баночек.

Потом Болтушка умывала, перешучиваясь, смуглого, широкоплечего Глеба. Из их разговоров Алёша понял, что усатый фермер вылетел на мотоцикле на красный свет. У него что-то хрустнуло в шее, да к тому же раздробилось бедро. Однако Глеб не унывал, то и дело хватал Болтушку за руки. Она краснела. Алёша следил ревниво.

Болтушка каждый день приходила к Алёше, даже когда не работала. Даже измотанная, с тёмными кругами под глазами после дежурства. Она садилась рядом, и ему было хорошо, как дома, как с мамой. Во время обходов он видел её лицо за спинами врачей, а если не видел – знал, она рядом. Слушает.

Во время одного из таких обходов носатый доктор, Артур Гагикович, сказал жёстко, глядя Алёше в глаза:

– Ну, брат, тут одними лекарствами не спасёшься. Надо жить хотеть. А ты чего? Ты жить хочешь вообще? Или овощем остаться?

Возмущённый Алёша смотрел на него во все глаза, и только. А попозже вечером он услышал, как Михалыч с Глебом негромко переговариваются:

– Жалко девчонку. Она ж тут из-за него…

– А этот, похоже, вообще ничего не соображает.

– Ну да, сказал же Артур Гагикович, овощ. Он уже вот так месяца три после комы – ни тпру, ни ну…

– Да. Но с девкой ему повезло! Кто б со мной так носился! Как мать с дитём, – узнал Алёша кубанский говор Глеба.

– А ты отбей. Терпение, оно, знаешь, штука не железная, особенно в её возрасте, – прошептал Михалыч.

– И отобью.

Алёшу покоробило: он – не овощ, он – человек. Он… он… и вдруг понял, что и правда не живёт, просто плывёт по течению, как во сне, между берегов с названиями «хорошо» и «тихо», и даже не думает, кто он. А почему? Наверное, потому, что боится ответа.

В ту ночь Алёша долго лежал в темноте без сна. На соседней кровати сопел Михалыч, Глеб храпел художественно, выдавая невообразимые звуки: то бульканье, то свист, то рычание старого мопеда. Но потом переставал, и в палате воцарялась тишина. А за окном что-то шумело, гудело, раздавались сирены, бил дождь по стёклам, заливалась чья-то машина сигнализацией. Жизнь летела где-то там, мимо этих пластиковых окон, мимо больницы и этой палаты. Мимо. И Алексей почувствовал зависть, нестерпимую зависть к тем, кто рождает там, вдалеке, эти звуки.

«Я хочу жить…» – еле слышно, коряво выдавил из себя Алексей, прислушиваясь к тому, что неумело выдают пересохшие губы. Он бормотал эту фразу себе под нос, как молитву, изо всех сил пытаясь выровнять кривые звуки. Воздух путался в лёгких, выходил с кашлем, сипением. Связки, усохшие, скрипучие, не слушались, но Алёша всё равно шелестел, хрипел, выкашливал из себя: «Я хочу жить…»

Глава 3

Прозрение

Ранним декабрьским утром Маша пришла на смену, и прямо на входе ей заулыбалась Фёдоровна:

– А твой-то заговорил! И рукой шевелил сегодня…

Маша, как была, бросилась в пятую палату. Рядом с Алёшей стояла медсестра, сосредоточенно вкалывая ему что-то:

– Вот так, сейчас пройдёт, потерпи, голубчик.

– Х-харашо, – услышала Маша тихий голос. Она подошла к кровати:

– Привет!

Он поднял на неё глаза и скривил губы в подобии улыбки.

– П-привет, – с трудом произнёс он.

– Сам не спит и нам не даёт, – пожаловался Михалыч.

Маша всматривалась в Алёшу, пытаясь понять, вернулась ли к нему память, узнаёт ли он её – не сиделку и санитарку, а ту – другую Машу. Радовалась и одновременно боялась: а что, если правда вспомнит всё… Но нет, она была для него новым человеком, к которому недавно стал привыкать. Алёша казался ребенком, больным и беззащитным, готовым довериться кому угодно в незнакомой ситуации. Ничего похожего на прежнего Алёшу в его глазах не было. Может, это и хорошо…

Медсестра, складывая шприц в металлический поддон, сказала Маше:

– Представляешь, тело оживает, и боли вместе с ним. Уже третий раз колю. Так что, если снова закричит, зови. С пяти утра веселимся.

– Конечно, спасибо, – обернулась Маша и коснулась Алёшиной кисти: – Ты как?

– Х-холодная, – снова попробовал улыбнуться Алёша.

– Утро свежее, ещё не согрелась, – объяснила Маша и убрала руку: – Не буду тебя морозить.

Он едва мотнул головой, скривился, потом опять улыбнулся:

– М-морозь, т-так не больно.

Маша присела на стул возле него, глядя взволнованно и нежно:

– Давай ещё где-нибудь поморожу? Где болит?

– Л-лоб.

Маша положила ему на голову прохладную ладонь, и Алёша закрыл глаза. Напряжённое лицо расслабилось. Кто-то закричал из коридора:

– Маша! Александрова! В ординаторскую!

Но она не шелохнулась и держала ладонь на покрытом испариной лбу, пока Алёша не задышал спокойно – заснул. В дверном проёме показалась старшая медсестра:

– Александрова! Ну, долго тебя звать?!

Она поспешно поднялась и шепнула:

– Иду.

В ординаторской всего-то разбили вазу. Маша быстро вытерла воду, собрала подвявшие хризантемы в мешок для мусора и только потом пошла переодеваться. Как обычно, она бегала весь день, как солёный заяц, то в один конец отделения, то в другой, но улучала минутку взглянуть на Алёшу. Тот всё спал, усыплённый анальгетиками, растратив немногие свои силы ночью – на частичное пробуждение от более глубокого сна.

В свободную минуту Маша позвонила отцу Георгию – сообщить радостную новость. Он обещал приехать, как только сможет. Отец Георгий теперь служил при Екатеринодарской Епархии, и у него тоже было хлопот немало.

После обеда, перекусив на бегу, Маша снова пришла в ординаторскую – сестра-хозяйка велела помыть окно. Там был Артур Гагикович, один. Маша извинилась и сказала, что придёт позже, но он, нервно постукивая пальцами по бокалу с янтарной жидкостью, ответил, что она ему не помешает.

Маша поставила ведро на подоконник и потянулась к запылённой раме, как вдруг почувствовала большую, горячую ладонь на своём животе. Она скользнула ниже, прижала её бедра к твёрдому телу подошедшего сзади врача. Не контролируя себя, Маша развернулась и попыталась ударить хирурга по лицу. Тот поймал её руку в резиновой перчатке:

– Дерёшься?! – На Машу пахнуло спиртным.

– Что вы себе позволяете?! – Она порывалась уйти.

– Чувствуешь, как у меня руки дрожат? – Он обхватил её локти, прижимаясь сильнее. – Я нейрохирург. А если твоего Алексея оперировать придётся – как я с дрожащими руками? Успокой меня, Маша!

– Отпустите! – Она отвернулась, пытаясь выкрутиться.

– Ты же и не такое выделывала. Да, Маша? – шептал он ей на ухо. – Я клип видел. Ты хороша, чертовка! А какую недотрогу здесь строила! Но твой новый неформальный имидж тоже ничего – возбуждает.

– Как вы смеете?! – крикнула Маша. – Я Дмитрию Иванычу пожалуюсь!

Артур Гагикович ослабил хватку, и Маша отскочила. Он нехорошо улыбнулся, потирая пальцы:

– Жалуйся. Он сам уже не знает, как от ненормальной дочки друга отделаться. Так я, пожалуй, сделаю ему одолжение: попрошу священника забрать Колосова в монастырскую больницу.

– Не надо, – растерялась Маша.

– Тогда не строй из себя недотрогу, иди сюда.

Маша не пошевелилась, но на лице её читалось смятение. Крупный высокий врач подошёл ближе:

– Давай, Маша, поиграем. Иди сюда. – Он снова её прижал, и Маша почувствовала жаркое алкогольное дыхание. Руки хирурга шарили по спине, пробирались ниже.

– Не надо, – тихо повторила Маша.

– Брось, тебе же нравится унижаться. – Он коснулся противными влажными губами её шеи. – Это все видят.

Но Маша с силой оттолкнула Артура Гагиковича – так, что он отлетел, ударившись об угол стола, и сказала с пренебрежением:

– Думайте что хотите! Но ещё раз приблизитесь ко мне, и я отобью вам яйца! Идите за свой стол. Мне надо мыть окно!

Разъярённый хирург рявкнул на неё:

– Вон отсюда, дура! Другой кто-нибудь помоет!

Маша вылетела из ординаторской. Ей показалось, что все на неё смотрят. Быстрым шагом добралась до подсобки. Там между канистр с хлоркой, вёдер и швабр можно перевести дух. Маша села на корточки, прислонившись спиной к полке. Слёз не было, только кипящее возмущение, смешанное с недоумением: все видят, что она унижается? Думают, что ей нравится? Это правда? Но она не любит унижаться! И что теперь сделает Артур Гагикович? На самом деле будет мстить?

Маша взяла в руки щётку, лежащую на полу. Рассматривала её, будто видела впервые, и спрашивала себя: как она дошла до такой жизни? Дочь лётчика, командира авиалайнера, та, кого любит сцена, у кого всегда были толпы поклонников? А теперь к ней пристаёт похотливый врач средней руки, шантажируя и оскорбляя. И её место здесь – Маша усмехнулась с горечью – среди щёток и швабр… Безумие какое-то! Она поднялась, опираясь о холодную крашеную стену. Глаза привыкли к полутьме. Маша не торопилась возвращаться к работе.

А с чего все началось? С того, что позарилась не на своё. С жадности и гордыни. Лёня… Кстати, где он, «преданный друг»? Ни слуху о нём, ни духу. Разрекламировал себя как лучшего оператора видеоклипов, говоря, что с его лёгкой руки девушки становятся звёздами… Но, боже, она ведь и так была звездой! Пусть восходящей. Зачем ей кино? Разве она мечтала о нём с детства так, как мечтала о танцах? Разве она говорила хоть когда-нибудь, что хочет быть актрисой? Маша вспомнила себя в три года, лепечущую взрослым, что будет балериной.

Её одноклассницы, подруги – все метались: в какой университет отправиться или лучше сразу замуж; шли туда, куда говорили родители. И только она, Маша, всегда точно знала, чего хочет. И вдруг её потянуло на лёгкую славу, захотелось, чтобы все оборачивались вслед и шептали: это она, она… Маша снова усмехнулась: ну что ж, все и оборачиваются, только крутят пальцем у виска или пытаются залезть в трусы – как там, в известном теперь клипе.

Маша вспомнила об Алёше, сердце потеплело и сжалось. А ведь её отношение к нему – тоже жадность и наглая самоуверенность: мол, ей, раскрасавице, любой мужчина должен поклониться. Монахам нельзя? Только не с ней! Вот и решила прибрать симпатичного парня к рукам. Зачем? Разве, привлекая его, она хотела связать с ним жизнь? Нет, это была просто игра. И она проиграла…

Хлопнула дверь, кто-то подошёл к полкам. В полутьме Маша разглядела медсестру Таню. Ей было лет двадцать пять и не в пример нынешней Маше, Таня ходила в коротком вызывающем халатике, обвешенная золотом, с накладным маникюром и художественной росписью по лицу. Она по два раза на дню и чаще поправляла макияж. Не видя стоящей у боковой стены Маши, Таня потянулась к полке. Маша подала голос:

– Что-то ищешь?

– Чёрт, – выругалась Таня, – так же уписаться можно от страха! Ты чего тут притаилась?

– Да так, нашла место для медитаций, – ответила Маша.

Таня достала склянку с полки:

– А у меня тут ценный запас. – И поболтала жидкостью у Маши перед носом.

– Что это?

– Спирт. Чистый медицинский спирт. Хлебнуть хочешь?

– Не-ет, – отрицательно покачала головой Маша, – я тут вроде только отрезвела… после всего.

Таня внимательно посмотрела на Машу:

– Артурчик приставал?

– И это тоже…

– А ты?

– Послала его куда подальше.

– Ну и зря, – пожала плечами Таня, – он просто такой – стресс снимает: спиртным и сексом. Ты ж прикинь, Артурчик не железный – сегодня дядьку с того света вытащил. А ты его подальше…

– Извини, Тань, я не устраивалась сюда в качестве психологической разгрузки, а ты?

– А что я? Артурчик – душка и умничка. Подарки делает, вообще не жадный. Да и что там думать-то – пять минут делов?

Маша поразилась:

– Ты с ним спишь?

– Слушай, ты чего – с дуба рухнула? – не поняла Таня. – Тут все со всеми спят. Не заметила до сих пор?! Хотя куда тебе! Ты ж у нас вроде… не от мира сего.

– В смысле? Вы считаете меня ненормальной? – с вызовом спросила Маша.

– Не, ты не обижайся. Ты – хорошая. Вон больные тебя обожают. Отделение, как при тебе, никогда ещё так не блестело… Но, слушай, а как мы должны думать, если ты из Москвы, из группы «Годдесс» – ага, мы всё знаем, – вон в клипах снималась с Даланом… и вдруг становишься санитаркой. Одним словом, уборщицей. Да ты ж пришла к нам лысой и без бровей! Слава богу, отросло хоть что-то, – болтала Таня.

– Так вы считаете меня ненормальной? – повторила вопрос Маша.

– Да ладно, не парься, – улыбнулась Таня, – с тараканами или без, ты всё равно хорошая. Артурчика только не обижай! Он твоего Алексея по кусочкам семь часов собирал. Все ж помнят – парень был просто в хлам. Отблагодарила бы!

Маша поджала губы:

– И отблагодарю. Только не так. Спасибо, что раскрыла мне глаза.

– Да не за что! Там тебя, кстати, старшая искала.

– Пойду тогда. – Маша вышла из подсобки, щурясь.

Вдали, возле ординаторской Артур Гагикович, засунув руки в карманы, беседовал с каким-то представительным пожилым мужчиной. Маша подумала: «На депутата похож» и отправилась дальше мыть и драить. Она заглянула в пятую палату: возле Алёши сидел отец Георгий. Алёша смотрел на него так же, как и на Машу, не узнавая, с детской, святой доверчивостью. Маша вздохнула: нет, бросать она его не будет, не сможет… Не хочет. Но почему бы не перевести Алёшу в Москву? В институт Бурденко, например? И как ей это раньше не приходило в голову? Надо поговорить с батюшкой.

Глава 4

Благодарность бывает разной

На следующее утро можно было отоспаться – выходить на смену только к пяти вечера, но Маша встала пораньше и первым делом позвонила в отделение:

– Лариса Фёдоровна, а спросите Артур Гагиковича, он до которого времени будет сегодня на месте? Только не говорите, кто спрашивает, ладно?

Выяснив, что будет хирург аж до шести, Маша включила планшет и нашла нужный сайт. Сделав все необходимое, она довольно хихикнула и пошла одеваться. Перед длинным зеркалом в коридоре Маша задержалась дольше обычного, вглядываясь в отражение. Неудивительно, что её не узнает Алёша, она сама-то себя узнает с трудом. В джинсах, спортивной куртке и кроссовках, с коротенькой стрижкой она была похожа на худого мальчишку-подростка. Похоже, Артур Гагикович своими приставаниями отдал дань её прошлому амплуа или ему нравятся мальчики, – ухмыльнулась Маша.

Она натянула шапочку и вышла на улицу. Ей нравилось бродить по Краснодару, ничуть не похожему на Москву, в основном, малоэтажному в центре, с уютными, засаженными деревьями улицами и односторонним движением. Засунув руки в карманы, Маша вдыхала холодный, не морозный воздух. На улицах уже продавали ели и сосны к празднику, а на газонах ещё зеленела травка – юг. Витрины магазинов сверкали гирляндами, украшениями, кричали о распродажах.

Маша шагала по улочкам и переулкам, разглядывая город, людей. Когда она вышла на широкий проспект, в глаза бросился забор, обклеенный афишами. Маша всмотрелась с интересом: София Ротару – у неё она была на подтанцовке; Валерия – и у неё тоже; Киркоров – а с ним они перешучивались перед концертом в Кремле, Макс Кромвель – вот с ним ещё не встречалась. О! Далан! – хмыкнула Маша и взглянула на даты – уехал полтора месяца назад. В самом конце ветерок трепал остатки постера, Маша прочла: «Танцевальный баттл в Краснодаре – финал». 26 ноября – тоже уже прошёл. При словах «танцевальный баттл» побежали по спине мурашки: Боже, и здесь люди танцуют! И Маше вдруг захотелось, так захотелось сделать хоть какое-нибудь па, отдаться ритму, почувствовать гибкость собственного тела. Она с волнением обернулась вокруг. Вдали возвышалось оправленное колоннами белое здание, похожее на Дворец культуры. Маша направилась к нему. Не ошиблась – Дом молодёжи и творчества. Она с волнением взбежала по ступенькам к колоннаде, просочилась за тяжёлые деревянные двери с массивными ручками и оказалась внутри. Маша вдохнула запах паркета с таким же наслаждением, с каким моряк после долгой побывки на берегу ощущает на лице капли солёного моря.

За стойкой неспешно ковырялась в бумагах чинная старушка, склонив над столом голову со старательно уложенной причёской.

– Извините, – отвлекла её Маша. – У вас есть какие-нибудь танцевальные курсы, занятия?

Старушка сморщила лицо под очками, усиленно соображая, и закивала:

– Да. Много. Расписание смотрите. – Она показала на разлинованный график занятий под стеклом. – Там всякие есть: восточные, современные, бальные. Выбирайте.

Маша пробежала глазами по красным маркированным строкам, сверилась с часами – один вот-вот начнётся. Хип-хоп? Без разницы. Она с нетерпением поднялась в зал на второй этаж. Огляделась. Те же белые балясины на балкончике наверху, три подпирающие тучные меловые колонны, зеркало во всю стену, светлый, подвытертый паркет – почти всё, как дома, как в «Годдесс». Маша затрепетала от радости при виде ноутбука и больших, бывалых динамиков. В зале толпились человек пятнадцать разновозрастных ребят и девчонок в футболках и полуспущенных спортивных штанах. Танцоры. Маше хотелось кинуться им на шею, как родным. Высокий парень лет восемнадцати важно спросил:

– Кого ищешь?

– Позаниматься хотела, – улыбнулась Маша.

– Мы уже не берём. У нас набор в сентябре. – Он поправил бандану на шее. Остальные молчали. Сразу понятно: он – местный гуру.

– Я не новичок, в принципе, но перерыв был. Мне б хоть раз потанцевать, вспомнить.

– Умеешь что-нибудь?

– Умею, – просто ответила Маша.

– Ну, покажи, может, возьмём, – снисходительно ответил парень. – Что тебе поставить?

– Что угодно, – пожала плечами Маша и стянула тёплую куртку и свитер.

Из динамиков понеслись ударные и хлопки. Маша приготовилась. Ага, Дженет Джексон. Привет, родная. Раз, два. Поймала ломаный ритм. Тело включилось. Маша будто слышала, как Анка ведёт: пошли руки, плечи, голова. Наклон, упала на колено, прокатилась по полу, поднялась с волной. Шаг. Ещё. А теперь прыжок. Поворот. Точка. Батман. Прыжок. Снова на пол. Выгнулась… Нижний брейк. Точка. Маше хотелось, чтобы музыка не заканчивалась. Но она всё-таки оборвалась. Парень с банданой и остальные обалдело смотрели на неё:

– Опа, – наконец произнёс «гуру». – Ты где училась?

Маша поднялась с пола, чувствуя себя снова живой, словно рыба, выпущенная обратно в воду:

– Да так, в «Годдессе».

– В нашем, краснодарском, что ли?

– Не-а, в московском. – Маша вытирала платком испачканные о паркет руки.

– Ё-моё, – протянул парень. – А на фиг тебе учиться?

– Да я просто танцевать хочу, – сияла Маша. – Соскучилась.

Парень помолчал минутку и спросил:

– Слышь, а может, ты нам мастер-класс дашь?

– Я? – удивилась Маша. – Я ж не в форме.

– Фига се… – возмутился парень. – А чё ты тада в форме творишь?

Следующие два с половиной часа были для Маши бесконечно радостными: танец, ритмы, музыка. Её тело двигалось и жило, радовалось и пело, будто все эти месяцы она сама, как Алёша, лежала прикованная к кровати. Маша с удовольствием бы протанцевала до утра, но пришлось уйти. Весёлая, она не шла, а летела, остановившись только возле «Новогоднего базара», чтобы купить крошечную пушистую ёлочку и украшения – в палату Алёше. Пусть ему тоже будет хоть чуточку приятно!

Она пришла раньше своей смены, как и собиралась. Стянув пропахшую потом футболку, обмылась в прохладном душе и облачилась в привычную униформу. Под общие улыбки и восклицания Маша пронесла по коридору ёлку и водрузила её на свободную тумбочку – так, чтоб Алёше было видно. Он пока дремал. Тихонько переговариваясь с Глебом и Михалычем, Маша нарядила зелёное деревце синими и красными шарами. Ёлочка распушилась, распахлась, попав с холода в тепло. Глеб угостил Машу мандарином. В воздухе парили ароматы праздника: хвои и мандаринов. Маша заметила, как Алёша зашевелился, начал просыпаться. Счастливая как никогда, она подошла к нему, поцеловала в лоб и погладила светлые волосы:

– Привет, соня.

Сонный Алёша, ничего не понимая, смотрел на неё, на ёлку, и вдруг в его взгляде что-то изменилось. Он дёрнулся, зажмурил глаза, застонал чуть слышно, сцепив зубы. Маша встревожилась:

– Больно? Надо укол?

– Н-нет, н-нормально, – шепнул он, потом посмотрел как-то странно и пробормотал: – Я п-посплю ещё.

– Спи-спи, – умиротворяюще сказала Маша и чмокнула его в щёку. – А я побегу.

* * *

Около шести часов, когда почти вся дневная смена разошлась, за окнами потемнело, из коридора донеслись удивлённые возгласы. Маша поторопилась туда. Перед ординаторской двое здоровых, накачанных рабочих в синих униформах собирались пропихнуть в дверь огромную коробку в половину их роста. Наконец кто-то догадался и распахнул вторую створку. С хитрой улыбкой на лице Маша прислушалась. Из кабинета донёсся голос:

– Вы же Артур Гагикович?

– Ну, я? Это что?

– Вам подарок.

– От кого?!

– Скоро узнаете.

Весь медицинский люд и ходячие пациенты столпились перед ординаторской, пытаясь разглядеть, что там происходит. Рабочие аккуратно сняли верхушку коробки, под которой оказался бело-розовый торт. Издалека казалось, что верх настоящий, а низ уж больно блестит – будто из ткани. Что происходило дальше, зевакам увидеть не удалось: рабочие старательно прикрыли двери, да и старшая медсестра, уже уходящая домой, разогнала любопытных. Но кто-то под разными предлогами остался – в больнице мало событий, и всё происходящее вызывает интерес.

Один рабочий сразу покинул ординаторскую, а второй задержался на секунду, но как только зазвучала расслабляющая музыка, тоже вышел. Прислонившись спиной к дверям, оба здоровяка стояли со скучающим видом, не обращая внимания на больных и медсестер, у которых любопытство сворачивало шеи и вытягивало носы. И только Маша более-менее представляла себе, что происходит внутри ординаторской: как, распахнув рот, сидит Артур Гагикович, а из торта плавно и эротично выбирается девушка. В рыжем парике с длинными локонами, одета весьма условно, зато на ногах высоченные шпильки и платформа. А потом…

Хирург не выбегал с криками ужаса и не кричал о помощи, да и самая дорогая в городе девушка по вызову долго не покидала ординаторскую. Значит, приват-танец пошёл на пользу, – хмыкнула про себя Маша.

Когда спустя достаточное время из ординаторской появилась рыжая дива, накинувшая на голое тело махровый халат, её сопровождающие вытащили основу торта, бережно сложили в коробку. Затем троица с видом честных тружеников, вышла за пределы отделения.

Маша выждала немного и зашла в ординаторскую с большим пакетом в руках. Артур Гагикович сидел ублажённый и ошалевший. Маша подмигнула:

– Ну, как? Понравилось?

Артур Гагикович уставился на неё, а Маша протянула ему фирменный пакет с массивной бутылкой:

– Вы успокоились? Руки не дрожат? Вам же надо снимать стресс. Утром было две операции, конец недели. Мне Таня всё объяснила: нужен секс и алкоголь. С сексом не знаю, как вышло, но я заказывала лучшую девочку по вызову, а вот алкоголь точно хороший – «Реми Мартен».

– Ты?! – хлопал глазами Артур Гагикович.

– Вы Алёшу оперировали. Я не могу быть неблагодарной, – расцвела невинной улыбкой Маша. – Спасибо вам большое!

Глава 5

Цена творчества

Летели дни, приближая Новый год. Глеба готовили к выписке, и Михалыч уже стал осторожно делать первые шаги, корябая линолеум ходунками.

Матрас на Алёшиной кровати поднимали, обкладывали подушками, и он видел палату уже не только из горизонтального положения. Алёша всё больше двигался, пытался сесть сам. Его перевели с искусственного питания на обычное. Он научился снова брать в руки ложку и даже попробовал написать что-то на бумаге. Всё это было хорошо. Но, увы, боли не уходили, и Алёша почти не улыбался, а когда пробовал растянуть губы в улыбку, выходило так натужно, что больше напоминало гримасу. Изменился его взгляд, особенно когда в комнате находилась Маша: с одной стороны он явно радовался, с другой – казалось, невыразимо страдает. Маша переживала, списывала это на боли, но всё-таки спросила, не напоминает ли она ему кого-то. Алёша лишь отрицательно покачал головой и отвёл глаза в сторону.

Машу пока никто не выгонял, хотя Артур Гагикович провожал её странными взглядами, словно пытаясь раскусить, не задумала ли она чего-нибудь ещё. Зато медсёстры прониклись к ней уважением и стали звать на вечерние посиделки с угощениями от благодарных больных. Маша не злоупотребляла ни медицинским спиртом, ни шоколадными конфетами из блестящих коробок, но чувствовала себя принятой в круг «своих», и это было приятно. Медсёстры расспрашивали её о звёздах, концертах, и Маша под чай травила байки о селебрити и частных вечеринках, а также о том, что остаётся за экранами телевизоров. Рассказывая, она сама удивлялась, как многое у неё уже было.

За пределами госпиталя у Маши тоже появилась жизнь: она не только продолжала ходить к хип-хопперам в Дом молодёжи, но с лёгкой руки «гуру» группы попала в местную танцевальную «тусу» – брейкеры, хип-хоперы, стрит-дэнсеры и прочие представители молодёжных течений устраивали мини-баттлы, собирались в ночных клубах и отрывались по полной. Пацаны выражали «респект» московской гостье, не гнувшей пальцы из-за звёздного прошлого, перенимали у неё движения и даже учились новым безумным фишкам.

Конечно, из-за ночных смен Маша часто пропускала танцевальные сходки, но всё равно её дни приобрели иные оттенки: теперь к серо-пасмурным, тоскливым будням добавились яркие краски бандан, фуфаек, кроссовок, разноцветных пятен светомузыки и ультрафио-лета по вечерам. И возможно, от того, что жила на износ: выматываясь на сменах, танцуя и тренируясь вне их, отдавая мало времени сну и еде, Маша не замечала многого, что могла бы заметить. И другое, напряжённое выражение лица Алёши, и, к примеру, то, что пожилой представительный господин с лицом депутата уже несколько раз с Артуром Гагиковичем важно проходил по отделению и заглядывал в пятую палату. Он не заходил вовнутрь, но явно смотрел на кровать, где лежал Алёша. Таисия Петровна, жена Михалыча, поведала Маше, что приходил какой-то начальник. Краем уха Таисия Петровна подслушала разговоры о документах и фамилию Колосов. Но из медперсонала Маше никто ничего не говорил, и она почему-то не стала беспокоиться, надеясь на Дмитрия Иваныча и отца Георгия. За долгие месяцы постоянного стресса она уже к нему привыкла, и чувство осторожности притупилось.

Двадцать четвёртого декабря ребята собрались отмечать католическое Рождество. Им было всё равно, что отмечать, – главное, был повод устроить драйвовую вечеринку в клубе. Машу не только пригласили, но попросили выступить. Ей ужасно хотелось этого – сделать не просто выступление, а маленький номер в танце, как раньше, вот только времени подготовить что-то категорически не хватало. Маша пару дней мучилась, разрываясь между больницей с тряпками и утками, со стонами и гримасами, от которых она так устала, и возможностью творчества – светлого, праздничного, желанного. И наконец, решилась – отпросилась на двое суток у старшей медсестры.

Утром она зашла к Алёше, увериться, что он в порядке, что ему не хуже. Она с виноватой улыбкой попросила его не волноваться, сказав, что придёт только послезавтра, но дежурная медсестра Таня и другая санитарка Люся будут рядом и помогут ему в любом случае. Алёша пожал плечами и кивнул, словно давая добро. Маша ушла репетировать в Дом молодёжи, подспудно чувствуя себя предательницей и уговаривая, что всё это пустяки – ничего не случится.

* * *

Наступил вечер двадцать четвёртого. Мимо огней подсветки и красочных постеров, извещавших о самой крутой из хип-хоп вечеринок года, Маша прошла в клуб. Зал был затемнён, и народ собрался, разряженный по-разному: были и пацаны в ярких футболках и кепках, и разодетые в маленькие блестящие платья девчонки на высоких каблуках, и те, кто подчёркнуто приходил в спортивных костюмах на любую тусу. В общем, всё было, как всегда. Почётное место за пультом занял диджей Рив. Эр-Джен со своим коллективом начал разогревать толпу актуальным рэпом на злободневную тему. Диджей Рив, как сказали Маше, был представителем старой школы, а потому запускал в эфир не только классику уличного стафа, но и отличный живой скрэйчинг. У бара толпились желающие разогреться чем-нибудь погорячее.

Прошёл час, прежде чем развлекающий публику хардкорными шуточками ведущий Эм-Си-Макс объявил её выход. Народ приветственно загудел, когда Маша в красном костюме вышла на середину небольшой сцены. Огни погасли, и в наступившей темноте сначала тихо, а потом громче зазвучала ритмичная песня Бейонсе. Зажглись лампы перед сценой, и Маша начала преставление, глядя на море лиц и растворяясь в нём. Её тело в красном извивалось, ломалось под ритмами, горело в сексуальной энергии, изображая распутное кокетство, безудержное веселье. А потом, взлетев в высоком прыжке, Маша упала на доски сцены. Все, ахнув, подались вперёд, решив, что она разбилась. Но она не упала по-настоящему. Пару секунд Маша выдержала паузу, застыв на дощатом полу, не шевелясь, но потом забилась в театральной агонии, выгнулась, сдирая с себя огненную одежду. И, словно по щелчку пальцев, музыка сменилась на другую – мелодичную. Медленно, будто просыпаясь ото сна, Маша поднялась на ноги, оставшись во всём белом. Она рассматривала свои руки, тело, с изумлением, словно узнавала себя другую. Дёрганые, развязные движения первой части танца сменились на плавные, летящие. И Маша чувствовала, что тело летит само, а движения рождаются в груди – ноги и руки улавливают их сами. Спонтанно. Естественно. Без усилий.

В этом выступлении почти ничего не было от хип-хопа, но когда Маша, будто застыв в полёте, прекратила танцевать, публика разразилась аплодисментами и улюлюканьем. Под крики «Вау!», «Браво!», как губка, впитывая в себя человеческое восхищение и опьянённая им, Маша ушла со сцены. Совершенно удовлетворённая, счастливая, она переоделась обратно в джинсы и толстовку в некоем подобии гримёрки.

Маша вернулась в зал, и тут ей показалось, что у входа она видит Алёшу. Но перед ней протиснулся к бару толстый парнишка, и секунду спустя на ступенях фигуры со светлой копной волос больше не было. Маша встревожилась и пошла ко входу. Пока она пробиралась сквозь толпу, ей пару раз виделось лицо Алёши в профиль – будто он разворачивается и уходит. Понимая, что этого не может быть, Маша всё равно бросилась к парню. Через секунду она развернула за плечи того, кто между вспышками огней показался ей Алёшей. Светловолосый незнакомец улыбнулся ей и подмигнул. Вблизи он совсем не был похож на Алексея.

Маша вышла на крыльцо клуба и вдохнула свежего воздуха. «Нет, так нельзя, – подумала она. – Надо спать хоть иногда, а то уже галлюцинации начинаются». Но почему-то сердце не успокаивалось, колотилось в груди, сжималось, и голову наводняли беспокойные мысли: она сегодня не заходила в госпиталь, а вдруг что-то случилось – случилось, пока она развлекается. Вечеринка уже была не в радость, эйфорию от оваций и выступления сдули колкие порывы декабрьского ветра.

Маша забрала куртку из гардеробной и побежала по ночным улицам в больницу. Ну и пусть сейчас около двенадцати – она там работает, впустят. Через двадцать минут она позвонила в отделение.

– Ты что так поздно? Не твоя ж смена? – удивилась дежурная на пороге.

Но Маша, ничего не говоря и не спрашивая, бросилась к пятой палате. Дверь была открыта, как обычно. Машин взгляд метнулся к кровати перед окном – пуста. Алексея не было. Дежурная только успела её догнать, запыхавшись.

– Где… Алёша?.. – срывающимся голосом спросила Маша.

– Так я ж тебе хотела сказать, да не угналась, – его отец забрал. Сегодня вечером.

– Какой отец? Батюшка? – не понимала Маша.

– Да нет. Его отец. Родной, – ответила дежурная. – Куда-то в другой город.

Маша прислонилась к косяку. А дежурная достала из кармана бумажку:

– Вот, он тебе записку оставил.

Маша развернула смятый листок, выдранный из блокнота, и прочла написанный коряво, словно левой рукой первоклассника, текст:

«Маша. Я всё вспомнил. Прости меня. Прощай. Алексей».

Несколько секунд Маша осознавала прочитанное, не в состоянии поверить, но когда поняла, что это всё – конец, в глазах потемнело, по ногам разлилась слабость, и Маша рухнула без сознания.

Глава 6

Семья

Нанятый отцом современный автомобиль реанимации вёз по трассе мягко, увозя Алексея в нелюбимый родной город, подальше от Краснодара, от отца Георгия, от Болтушки. Алексею вкололи транквилизатор, и, несмотря на внутреннее сопротивление, он заснул почти сразу после того, как оказался в реанимобиле. Открыл глаза, когда автомобиль затормозил и отец командным голосом принялся отдавать распоряжения.

Дома, как и прежде, было богато, холодно и неуютно. Стены, отделанные тёмным деревом, кожаная мебель. Коричнево-бело-чёрная гамма. У Алёши даже зубы свело при виде всего этого. Не обращая внимания на нехорошее выражение на лице сына, отец проследил, чтобы того, как ценный груз, только что не в коробке, а на носилках, определили в комнату на втором этаже.

Когда медсотрудники и разный люд удалились, разложив Алёшины вещи и разместив его самого на специально купленной больничной кровати, отец и сын остались вдвоём. Алёша, превозмогая боль, приподнялся на локтях и с ненавистью взглянул на отца:

– З-зачем ты забрал меня? Н-не х-хватало игрушки для битья?

– Ты мой сын.

– Да ладно?

– Анализ ДНК подтвердил. Иначе мне бы не доверили опекунство. Ты – безработный инвалид, и за тебя решать должны родители.

Алёша криво усмехнулся:

– З-зачем столько хлопот? Когда у тебя был сын на двух ногах и просто не знал, как тебе угодить, ты его стыдился, потому что н-на тебя не похож. Д-да-да, уродец. В мать. Почки отбивал, рёбра ломал, помнишь? А теперь тебе в-вдруг понадобился калека? В к-качестве перманентной груши? Клёво, даже привязывать не надо!

– Что ты говоришь?!

– Что д-думаю.

– Я не буду тебя бить.

– Д-да ты с-сказочник!

– Алексей, – побагровел родитель, – ты хоть какое-то уважение к отцу имей.

– Не заслужил, – зло процедил Алёша и отвернулся.

Тот молчал, пунцовый, не готовый к вольностям сына, еле сдерживался, сжимая кулаки. Алёша выдержал паузу и добавил:

– Я всё равно встану. И пойду. И учти: поднимешь руку, я тебя убью. Найду чем. Даже если не сразу.

– Да как ты?!.

– Я смею. Я всё смею. Хочешь сделать мне больно? Стараться не надо – я всё время чувствую боль. Во всём теле. Постоянно. Рад?

– Алексей…

– А теперь оставь меня одного. Я буду заново привыкать к своей тюрьме.

– Это твой дом. А впрочем, говори что хочешь, – махнул рукой отец и вышел из комнаты. Через минуту он вернулся и положил рядом с Алексеем мобильный телефон.

– Если что нужно, нажми кнопку один. Сможешь?

– Смогу.

– Я рядом, – буркнул отец, но ответа не услышал. Михаил Иванович ушёл, прикрыв за собой дверь.

Впервые в жизни Алексей его не боялся. Совсем. Несмотря на безысходность нынешнего положения, отчаяние ушло. Полный озлобленной, бунтарской решимости, Алёша осматривал свою новую комнату на втором этаже. Конечно, чтоб не убежал – лестницу ему пока не одолеть. Да что говорить о лестнице, если каждое движение требовало нечеловеческих усилий и отдавалось то резаной, то колющей болью, дрожью в дряблых мышцах и испариной на лбу.

Отец постарался: перенёс сюда всё, что было в старой комнате сына, обстановка осталась почти такой же, как раньше, вот только добавилась большая плазма на стене, кровать для лежачих больных и явно дорогая инвалидная кресло-коляска. «Раскошелился», – поджал губы Алёша. Он скользнул взглядом по углам и увидел свои старые гантели. Они лежали слишком далеко – почти в трёх метрах, но Алёша упрямо сощурился – он доберётся. Со временем. Он не имеет права быть слабым. Ни здесь, ни где-либо ещё. Раз он выжил по Божьей воле, теперь другим распоряжаться своей жизнью не позволит. Разве только Господу. Иначе есть ли вообще смысл жить?

Алёша посмотрел на пузырьки с болеутоляющими – второй выход есть всегда – в изобилии, но он попробует бороться. И вдруг вспомнилось само собой:

«Да воскреснет Бог, и расточатся врази его, и да бежат от лица его ненавидящие Его. Яко исчезает дым, да исчезнут; яко тает воск от лица огня, тако да погибнут беси от лица любящих Бога и знаменующихся крестным знамением, и в веселии глаголющих: радуйся…»

Алексей взглянул на мобильный телефон, но не стал звонить отцу Георгию. Зачем? Плакать, как мальчишка: заберите меня отсюда? Глупо. Жалко. Тот давно хотел отпустить его в мир. И он ушёл: не так, так эдак. Задержал вот только батюшку заботами в больнице. Кстати, скорее всего это он вызвал отца. После того как Алёша признался, что натворил. Больше некому.

* * *

Вспомнив всё, что произошло раньше с Болтушкой, с Машей, Алёша не знал, как вести себя с ней. В голове не укладывалось: он напал на неё, а она за ним ухаживает, почему? Почему она всё время в больнице? Неужели бросила сцену, свою жизнь? Из-за него? Или просто вмешалось что-то? Спросить не решался – воспоминания об их последней встрече заталкивали все вопросы вглубь, в глотку. Алёшу корёжило от боли в костях и от чувства вины, крутило от обиды и сумрака непонимания, от страха однажды снова поддаться безумию. И он молчал.

Однажды на ум пришёл Иисус, которому Мария Магдалина вытирала ноги волосами. Но он же Иуда скорее. И Маша остригла волосы свои рыжие, когда-то сводящие его с ума, стала на себя не похожей, другой совсем, бледной тенью. Алёша не мог даже признаться, что вспомнил её имя. Ему было больно, стыдно, неудобно. А она продолжала заботиться о других и о нём. Алёша теперь сгорал от стыда, когда она привычным жестом отбрасывала одеяло, чтобы поменять утку или помыть его. Он ухищрялся, терпел, притворялся спящим – лишь бы она не делала этого. Сходил с ума, прикованный, беспомощный. Может, оттого скорее научился шевелить руками, как бы они ни болели, делать большее – на удивление врачам. И порой хотелось наорать на Машу, прогнать прочь, чтобы не видела его никчёмным, голым, изуродованным. Мучился к тому же, думая, что она выполняет повинность, унижает себя и страдает от этого. Алексею это претило. Но она так искренне радовалась его маленьким успехам, так старалась, кохала его и лелеяла, как самого родного, что Алёша и прогнать её не мог.

Теперь дома он прокручивал всё в голове и думал: наверное, вовремя отец забрал его. Значит, так Господь решил. И отца Георгия освободил, и Машу. И больше нет этих ежедневных мук встречи с ней.

Алёша вспоминал молитвы, и когда не было сил что-то делать, читал их наизусть, закрыв глаза. С болью боролся так же, оставляя лекарства на крайний случай. Тело его было слабым, но Алёша не сдавался – терзал себя упражнениями, доводил до изнеможения. Он делал их по наитию, и от некоторых становилось плохо – сводило мышцы, и потом Алёша лежал ничком часами. Не в силах пошевелиться.

Отец редко наведывался. Ежедневно навещал Алёшу на дому врач, холёный, наигранно-весёлый Аркадий Петрович. Медсестра делала уколы и капельницы. От сиделки Алексей наотрез, с диким скандалом, отказался, страшась подспудно, что Маша и сюда приедет, как на каторгу, а потому на удивление быстро освоил кресло-коляску. Он пытался всё что мог, сделать сам. Благо отец и туалет, и душ, прилегающие к комнате, оборудовал специально под него. В комнате убирались женщины из агентства, еду приносила то кухарка, тетя Люда, то водитель отца, угрюмый, похожий на бандита Николай. Регулярно он сносил в автомобиль на руках хилое тело Алексея и возил на массаж и физиопроцедуры.

Алёша восстанавливался до отчаяния медленно. Бывало, взгляд натыкался на пузырёк с лекарствами, который стоило просто целиком высыпать в рот и запить водой. Но Алёша держался, помнил: самоубийство – один из самых тяжких грехов. Иногда наступали дни, когда казалось: всё впустую, и только ощущение тюрьмы и присутствие ненавистного отца рядом опять подстёгивали, заставляли делать усилия и цепляться за жизнь. Он будет ходить. Он уйдёт отсюда. На своих ногах.

* * *

Грустно и непразднично прошёл тот Новый год. И весь год протянулся так же – в процедурах, одиночестве и борьбе с отчаянием.

Ноябрь с первых чисел замучил город серым холодом. Алёша стоял у окна, опираясь на костыли. Неторопливыми пушистыми стежками ложился на слякотную землю снег. Алёша попытался хоть секунду продержаться без костылей. Не получилось. Ещё раз. Нет. Алёша снова лёг подмышками на подпорки: передохнуть пару минут и повторять-повторять, пока не получится.

Дверь в комнату открылась и, шаркая, вошёл отец. У него в руках был поднос с едой.

– Здравствуй. Стоишь уже? – сказал Михаил Иванович и приблизился к письменному столу.

Поднос звякнул о полированную столешницу. Отец тяжело опустился в кресло, словно его самого не держали ноги. Алёша посмотрел с удивлением: тот выглядел совсем стариком, разбитым, подавленным.

– Ты заболел? – спросил Алёша.

– Сын, – тускло произнес отец, – ты бы лег. Отдохнул.

– Я тренируюсь, – упрямо ответил Алёша, но добавил: – Ты лучше бы сам поспал. Серый, как стена. У тебя с сердцем всё нормально?

– Не очень, – неожиданно пожаловался отец. Он опустил тяжёлую голову на руки: – Ты всё-таки приляг или хотя бы встань поустойчивее.

– Что-то случилось? – встревожился Алёша.

Отец выдохнул со стоном:

– Мать нашли.

– Как?! Нашу? Мою? Где она?!

– В морге.

Алёша сглотнул. Чувствуя, что удержаться на ногах ему всё труднее, он оперся рукой о подоконник:

– Когда она умерла?

– Давно, Алёша, давно… – Отец боялся взглянуть сыну в лицо. – Вот как пропала. Потому и пропала. Она нас не бросила, Алёша. Её убили.

– Ка-ак?! – В голове Алёши будто что-то разорвалось: в самые перепонки затрезвонили колокола на разные голоса, взвыл ветер, барабаны забили невпопад, завыли сумасшедшие скрипки. Алёша впился глазами в отца: – Рассказывай.

– Помнишь… хотя ты не помнишь, наверное, осенью, в сентябре она исчезла. Почти пятнадцать лет назад. Видела соседка, Лидка Кириенко, как Наташа садилась в красную семёрку с мужиком каким-то молодым, смазливым. Так вот. Мы поссорились с ней накануне – Наташе вечерами звонил кто-то, а я взревновал, как идиот. Разругались. Крепко. Утром я ушёл на работу. Злой. А она пропала. Понимаешь? Деньги исчезли. Всё, что мы откладывали. Я и решил, что она меня бросила. Нас бросила. – Отец захрипел, закашлялся сухо.

Алёша сделал два шага на костылях – подвинул к нему пластиковую бутылку с водой.

– Спасибо, – кивнул отец.

– Дальше что?

– На днях меня в полицию вызвали. Я ж ещё тогда заявление, что пропала, подавал. Всё впустую. А недавно люди какие-то дачу купили возле Щепкино. Решили котлован вырыть – снести домик. А там не участок дачный оказался, а кладбище: десять женских тел нашли. Скелеты в основном. Не опознать. – Отец сунул руку под пиджак и повторил, бледнея: – Не опознать. Вот только у одной волосы светлые, как твои.

– Так, может, это не она? – с надеждой и непониманием спросил Алёша.

– Она. Делали ДНК-тест. Я просто не говорил. Наташа это. При ней пакетик нашли в кармане истлевшей одежды: там фотография твоя, подписанная, и бумажка. Её рукой были написаны телефон, имя этого подонка… и слово «дача» с ценой. Выгодной по тем временам. Очень выгодной. Понимаешь, мы ж на дачу деньги откладывали. И район тот обсуждали. Там роща, озеро… Я мечтал, да времени не было. По командировкам мотался, по собраниям… Представляешь, она, наверное, сама, дурёха, решила дачу купить. – Отец закрыл лицо руками и сквозь силу проговорил: – Череп проломлен в двух местах. Убили Наташу.

Алёша стоял ни жив ни мёртв, глядя на отца округлившимися глазами:

– А убийцу нашли? – наконец вымолвил он.

– Умер он. Следователь сказал – от рака. Вот наследники дачу и продали. Стояла заброшенная лет пять, пока они не объявились…

Как же так?! В душе Алёши поднялись тайфуны, холодные, колкие, пронизанные чувством вины за пожизненную почти обиду на мать, наполненные безудержным гневом на отца, приучившего к мысли, что мать – шлюха. В голове мутной пеной всплывали жестокие слова, которые он мысленно посылал ей все эти годы. А она лежала, лежала с размозжённым черепом. Тихая, невинно убиенная. Алексей ухватился за костыли. Он стоял крепко, даже не качался, как обычно, – злость и вина вбили ноги в пол колом.

– Значит, мы уже ничего не можем сделать? – с вызовом произнёс Алёша.

– Похоронить только, – выдавил из себя сгорбленный отец и поднял наконец глаза на сына: – Прости меня.

И Алёша увидел их напряжённую красноту, режущую боль, которую отец не позволял себе выпустить наружу со слезами. Вдруг сын почувствовал, что тот живёт с этой болью все пятнадцать лет, что она терзает его душу постоянно, превращаясь в гнев и делая из него монстра, потому что выносить её невозможно. И Алёша вспомнил Машу – то, что он сделал с ней, и то, что чуть не сделал…

Ненависть схлынула, оставив место общей с отцом боли. Он шагнул к нему ближе и почти спокойно сказал:

– Я такой же ненормальный псих, как и ты, папа. Даже хуже.

Отец, не понимая, растерянно посмотрел на Алёшу, а тот протянул ему тарелку:

– Не держи в себе. Давай разобьём здесь всё.

– Но…

– Давай. В стену. Не жалко.

Сначала неуверенно, потом сухо, гневно, и, наконец, яростно, с упоением и страстью отец и сын били посуду, всё, что попалось под руку или под костыль: об пол, об стену, сметали, крушили. Они вымещали всё, что скопилось в душе – два разновозрастных подростка, бунтующие против несправедливости, а главное – против самих себя. Они остановились не скоро, но одновременно, в разрушенной ими, безобразно раскромсанной комнате.

Михаил Иванович посмотрел в глаза Алексею с благодарностью, успокаиваясь, и стиснул его худое тело в крепких своих, железных ручищах так, что тот выронил костыли, повиснув на нём:

– Сын.

С изумлением Алёша внезапно услышал в его хриплом голосе неумелую, корявую, но любовь. И его руки осторожно, на ощупь, как у выздоравливающего аутиста, коснулись спины отца, отвечая родительским объятиям.

Разгромленную комнату они оставили. Отец перенёс Алексея вниз – в свой кабинет:

– Тут пока побудешь, – сказал он. – Придумаем тебе что-нибудь другое.

– Слушай, я не хочу больничной кровати, – признался страшно уставший, но успокоенный Алёша. – Мне нужны тренажеры. Я лучше буду спать на матах, на полу.

Михаил Иванович глянул на сына с уважением:

– Значит, сделаем тебе спортзал.

* * *

Наташу Колосову похоронили через два дня – в тихую, снежную пятницу. По настоянию Алёши её отпели в церкви, и до начала церемонии он сам долго, уткнувшись в костыли, читал над ней молитвы. На кладбище возле дорогого, красиво отделанного гроба, усыпанного алыми розами, они были вдвоём: отец и сын – две одинокие фигуры в чёрных пальто.

Не разговаривая друг с другом, они вернулись домой на чёрном «Лексусе», без слов и слёз выпили за упокой души. В чёрно-белой гостиной на камине появилась большая старая фотография в тёмной рамке – нежной молодой женщины с голубыми глазами.

Нельзя сказать, чтобы отец и сын воспылали друг к другу любовью. Но груз ненависти, сковывающий Алёшу всю жизнь, постепенно рассыпа́лся. Изредка, по вечерам они даже беседовали. Алексей спрашивал, а отец отвечал – рассказывал о детстве: о матери-одиночке, что никак не могла выйти замуж с пацаном на руках, потом об отчиме, который велел Мише Колосову самому подносить ремень, если провинился, а ежели нет, бил до крови. Узнал Алёша о прадеде-казачуре, который клял советскую власть и пилил мать Миши за принесённого «в подоле» сынка – позор для семьи, узнал про трёх дядьев, шумно гулявших и не особо обращавших внимание на Мишку.

Оказалось, дед Колосов настоял, чтобы фамилия родовая осталась за внуком, не позволил отчиму дать чужую. Когда Мишка жил у деда, тот учил его жизни, бывало и нагайкой. Дома, у матери, тоже было несладко.

В шестнадцать лет Михаил поступил в училище и уехал из станицы. Делал всё, чтоб не жить, как дед, как мать с отчимом и дядья, быстро пошёл в рост по комсомольской линии, ведь смышлёный был и упрямый. Женился в первый раз – неудачно, застал жену с коллегой. Долго был один, отходил от обиды, пока Наташу не встретил. Она была моложе его на пятнадцать лет, но, казалось, полюбила. Даже непонятно за что. Тогда СССР развалился, но Михаил Иванович и при новых порядках устроился хорошо, цепко, даже лучше, чем раньше, – своего не упускал, богател, когда другие нищали. А потом Наташа исчезла…

Отец, ужас всего детства, предстал перед сыном другим человеком: таким же истерзанным воспитанием, как и он сам – тот, выстояв, замуровал сердце накрепко – в броню. Алёша слушал его и вспоминал, что говорил брат Филипп: «Те люди, кого полюбить трудно, обычно нуждаются в этом больше других». Только всё же Алёша не понимал, как полюбить отца. И возможно ли?

А Михаил Иванович постарел на глазах, обмяк – от того ли, что грызли его ошибки прошлых лет, от того ли, что жизнь сыграла с ним злую шутку: считал себя вечно правым, а тут и сын-волчонок оказался родным, и жена – не шлюхой. Но в семье Колосовых наступило негласное перемирие.

Глава 7

Холод

Машу привели в чувство. Сердобольная дежурная, не особо спрашивая, вколола успокоительное, и, провалившись в пустую дыру без снов, Маша заснула. Ранним утром с чёрными кругами под глазами она нетвёрдой походкой вышла из сестринской и тут же наткнулась на Артура Гагиковича. Диким взглядом полоснула по нему:

– Как вы могли?!

Врач одёрнул халат и на повышенном тоне ответил:

– Что мог?! Колосова выписать?! Опекун так решил. Родной отец, кстати. Сама видела комиссию ВТЭК, знаешь, что дали Алексею первую группу. Это ж для установления опекунства было, по требованию суда.

– Я не знала, – растерялась Маша, – не знала, что… суда.

– Так вот, дорогая, мне выдали судебное решение, опекун написал расписку. Всё как положено. Что я, пациента силой, по-твоему, должен был удерживать? – Артур Гагикович уткнул руки в боки.

– Нет, – поникла Маша и едва слышно произнесла: – Я даже приблизительно не знаю, где Алёша теперь может быть…

Артур Гагикович посмотрел на её горестно склонённую макушку и вдруг сжалился:

– Отца зовут Михаил Иванович. Фамилия такая же – Колосов. Прописка в паспорте – Ростов-на-Дону. Может, что-то ещё священник твой знает – они тут бурно беседовали вчера. Спроси.

– Спасибо, – прошептала Маша и всхлипнула.

– Ну, не реви, – похлопал её по плечу хирург. – Оно к лучшему. Я смотрю, там папаша при больших деньгах. В Израиль или ещё куда повезёт лечиться. Знаешь, не стоит калеку на плечи себе взваливать. И так одна тень от тебя осталась…

* * *

Словно ступив ногой в сумрачный мир и присутствуя в этом лишь частично, Маша ехала на троллейбусе в епархию, потом несомая ветром, как призрак, шла от остановки к солидному кирпичному зданию. Зайти внутрь она не решилась, вызвала отца Георгия по телефону. Когда игумен показался, по его пасмурному виду Маша поняла, что хороших новостей ждать не стоит.

– Давай пройдёмся, – сказал батюшка, поднимая воротник пальто.

Маша побрела за ним и спросила:

– Вы знали, что Алёшу заберут?

– Нет.

Они сделали пару шагов, молча, но Маша не выдержала, расплакалась:

– Батюшка, он вспомнил. Он не простил меня…

Отец Георгий остановился:

– Дурёха, он не тебя, он себя не простил! Я всё знаю – он рассказал вчера утром. Про костёр. Про всё… Как обухом. Чего ж ты молчала?

– А что тут рассказывать? – растирала по щекам слёзы Маша.

Отец Георгий посмотрел на неё странно:

– Другие меньшее простить не могут, а ты – такое. Да ещё и спасать бросилась.

– А разве в христианстве не тому же учат?

– Ну да, ну да, – кивнул батюшка.

Маша с надеждой посмотрела на отца Георгия:

– А вы знаете, где его отец живёт?

Священник помрачнел, как туча:

– Не знаю, и тебе знать не надо. Алексей уехал. Точка. Живи дальше.

Маша вцепилась белыми пальцами в рукав пальто батюшки:

– Но вы-то будете его навещать… Можно я буду звонить вам, спрашивать, как он?!

– Мне туда путь заказан.

В ответ на вопрошающий взгляд отец Георгий продолжил:

– Нехорошая история вышла. Старший Колосов пригрозил, что если не оставлю его сына в покое, заведёт против меня уголовное дело…

– Не понимаю, – пробормотала Маша.

– Я Алексея в скит принял вопреки уставу – тому чуть больше шестнадцати было. Он из дома ушёл – с отцом поскандалил, подрался, уехал в другой город. Устроиться не смог, жил на вокзале. Тогда я его и встретил, избитого, голодного. Пожалел. А оказывается, родитель подал в полицию, в розыск. Я не имел права принимать несовершеннолетнего… Наговаривают теперь, что ещё и силой в ските удерживал…

– О господи! Вас поэтому из скита забрали? – догадалась Маша.

– Поэтому, – буркнул отец Георгий, – и из-за скандалов ваших. Самая ничтожная газетёнка и то не поленилась написать про певца этого, тебя и Алексея. И не забрали меня, а разжаловали. Думаешь, что я тут делаю? На побегушках – пока идёт разбирательство. Хорошо, если сана не лишат, хотя всё к тому… Мне только уголовного дела не хватает для полноты картины! И в тюрьму сесть.

– Извините, – тихо сказала Маша.

– Я сердит на Алексея, очень сердит. Прости, Господи… К нему, как к сыну. Что только ни делал, чтоб на путь праведный направить. Столько сил вложил. Ты б видела, каким я его в скит привёз! – сетовал отец Георгий. – А он на такое злодеяние решился… Уму непостижимо! – Священник взглянул на Машу напряжённо: – И ты не лезь, слышишь?! Не ищи. Помни, дело о падении Алексея не закрыли ещё. С его отцом станется – спустит на тебя всех собак… Хватит с тебя уже! Настрадалась. Пускай сами со своими бесами разбираются.

– А что мне теперь делать? – растерянно спросила Маша, втягивая озябшие кисти в рукава куртки.

– Домой возвращайся. Благослови тебя Господь, – перекрестил её отец Георгий и поцеловал в лоб.

* * *

Маша не пошла ни в госпиталь, ни домой, она бродила по декабрьскому городу с глазами, полными слёз, безутешная, она не просто потеряла любимого – она чувствовала себя, как мать, у которой отняли дитя. Ведь Алёша заново родился на её глазах: заговорил, начал двигаться, улыбаться. Она жила его здоровьем, его радостями, страдала его болями. Она отстаивала Алёшу у смерти, которая целый месяц стояла за спиной, пока он был в коме. Каждый день молила о чуде, верила – и Бог отвечал ей, щедро даруя чудеса. Ведь чем, как не чудом было то, что Алёша вообще выжил, упав с такой высоты? Но он не восстановился полностью, не встал на ноги, ещё был по-детски беззащитен. И Машу мучила неудовлетворённость, недосказанность, какую испытывает беременная женщина, не доносившая ребёнка, вопросами «а что теперь?» и «что, если бы?».

«Господи, Господи, – бормотала Маша, шагая по улицам замёрзшего Краснодара, – не оставь Алёшу. Не наказывай его. Будь с ним!» Она сжимала пальцы перед собой, не обращая внимания на косые взгляды прохожих.

Но в следующую минуту обида и боль кромсали сердце: казалось, Алёша бросил её, просто бросил, оставил, как ненужную больше вещь. Разве так можно?! Неужели она не достойна даже слова, сказанного вслух? Мысли о том, что он всё-таки не простил, терзали Машу, закручивались в голове, как жухлые, бесприютные листья в подворотне, что мечутся туда-сюда, царапая землю. Он ведь вспомнил и не сказал ничего. Покаялся батюшке, а ей – ни слова. Наверное, смотрел и брезговал. И сам вызвал отца, чтобы только уехать. От неё подальше.

Машу швыряло от одного чувства к другому, и она отмерила уставшими ногами не один километр, пока не ощутила, что не может больше, что вот-вот упадёт. Маша вспомнила о мобильном телефоне. Она набрала номер и полуживым голосом попросила:

– Пап, забери меня отсюда.

– Мы с мамой уже едем из аэропорта в твою квартиру, – послышался деловитый голос папы. – Дмитрий Иваныч мне звонил. Я всё знаю. Ты дома?

– Я? – Маша обернулась и поняла, что заблудилась – она была в совершенно незнакомой части города. – Нет.

– Садись на такси, – велел папа, – встретимся у тебя.

– Хорошо.

* * *

Спустя полчаса она упала в объятия родителей, ужаснувшихся от состояния дочери. Мама собрала вещи и рассчиталась с квартирной хозяйкой, а Маша с отцом отправились в госпиталь. Там её уже ждал расчёт, прощальные поцелуи медсестёр, пара красивых коробок конфет и добрые пожелания пациентов. Маша не смогла зайти в пятую палату, чувствуя, что там снова расплачется. Они с папой заглянули к Дмитрию Иванычу, и Маша слушала их разговор вполуха, кивая невпопад.

Через шесть часов грузный «Боинг» приземлился в Шереметьево. Москва с трапа самолёта окатила морозом и колючим снегом в лицо. Рядом с надёжным, как скала, папой и ласковой мамой Маша почувствовала себя маленькой девочкой, которую незаслуженно обидели. Кто-то плохой. Ей не хотелось ничего – только оказаться в тепле и заснуть.

К вечеру в родительской квартире Машу сразила высокая температура, и она покорно сдалась простуде, суетливым заботам мамы и бабушки. Выжатая физически и эмоционально, Маша не желала никого видеть и ничего знать о том, что происходит за пределами её детской спальни и пухового одеяла. А ещё больше она хотела не проснуться, не думать снова, не мучиться от того, что неизменно приходило, стоило ей открыть глаза. Маше хотелось, чтобы болезнь сделала то, чего не сделал костёр, – выжгла её изнутри, не оставив ничего, и потому что бы ни делали мама и бабушка, врачи из «Скорой», температура под сорок возвращалась, и сбить её было практически невозможно.

Но ничто не может длиться вечно: ни болезнь, ни агония. Молодость здорового организма взяла своё. Несмотря на сумрак души, Маша стала поправляться.

В конце января она позвонила Анке:

– Я готова вернуться, если можно…

Через два часа она сидела в кабинете директора труппы так же, как полгода назад. Анка посмотрела на Машу критически:

– Тебя совсем не кормят, что ли?

Маша криво улыбнулась:

– Проблемы были с аппетитом.

– Ну, детка, в таком виде я тебя, конечно, ни на какую сцену не выпущу. У нас танцевальное шоу, а не показательные выступления Бухенвальда. – Анка покачала головой и усмехнулась: – Даже не верю, что я это говорю… Обычно наоборот всех на рис с овощами сажаю… А тебе скажу: ешь как следует. Это ж кошмар – синяя, как цыплёнок в гипермаркете.

– Хорошо, – кивнула Маша. – Буду есть.

– Надеюсь, твой талант вместе с подкожным жирком не испарился, – добавила Анка. – На репетицию приходи завтра, к восьми. Гонять буду больше, чем других. И не жалуйся. Не втянешься, не сможешь – распрощаемся.

– Я смогу, – сверкнула глазами Маша.

Глава 8

Контрасты

Летели недели, месяцы, но не проходило и дня, чтобы Алексей не думал о Маше, о том, что случилось, что было потом. Произошедшее с матерью заставило его взглянуть на всё под другим углом, попытаться найти объяснение поведению Маши в Залесской и честно признать, как хорошо ему было с Машей-Болтушкой. В тусклых больничных стенах она заполняла пространство искрящимся, добрым светом, как рыжее весеннее солнышко. Она делилась с Алёшей своей жизнью, которая будто при переливании крови по каплям всё больше насыщала его, лечила, возвращала к живым. А Маша таяла, бледнела и изнывала от усталости, но, несмотря на это, сияла, неизвестно откуда черпая силы, чтобы улыбаться завтра снова.

Алёша невероятно, с давящим чувством в груди скучал по Маше. То, что её больше не было рядом, казалось таким нелогичным, неправильным, что даже тело крутило, как от фантомных болей. Но как он мог мечтать о ней? Психопат, почти убийца. И вина изгрызала его изнутри, нашёптывая, что счастья он – сын своего отца – не достоин. Да, теперь он был именно в том месте, где должен был быть, – жалкий калека, которому довелось погреться в тепле чужой заботы, безбилетник, вовремя ссаженный кондуктором. Ежевечерне Алексей читал молитвы о прощении грехов, хоть в прощение это и не верил.

Постепенно его занятия обрели другой оттенок – он всё больше тренировался не из ненависти к отцу, как было совсем недавно, а из благодарности – чувствуя себя обязанным Маше, далёкой, утраченной, отчаянно желая, чтобы её бессонные ночи, силы, вложенные в него, не пропали даром. И дело пошло лучше. К тому же отец, как обещал, переоборудовал столовую в спортивный зал, поставив в углу обычную кровать.

По просьбе сына Михаил Иванович нанял другого доктора, восстанавливающего при помощи суставной гимнастики, дыхательных практик и прочего. Врач, Константин Павлович, Костя был достаточно молод, подтянут и оптимистичен. С приходом Кости Алёшины старания наконец стали приносить пользу.

Он и теперь не давал себе продыху. Иногда, казалось, стоит сделать ещё одно движение, и швы треснут, собранное из кусков тело вновь разлетится. Алёше хотелось упасть на пол и не шевелиться, но он вставал снова – упрямый Ванька-встанька.

* * *

В начале апреля с подлокотными костылями в обеих руках Алёша вышел в сад. Солнце уже клонилось к вечеру, кружили пчёлы над разбуянившимися бело-розовым цветом абрикосами, жёлтыми фонтанами цветов рассыпался перед домом какой-то куст.

Стоя на крыльце, Алёша с удовольствием вдыхал медовый аромат цветения, и вдруг осенило: что его держит здесь? За высоким каменным забором течёт жизнь, а он превратился в извечного заключённого своих мыслей, верований, страхов, болезней. И на инвалидной коляске человек может продолжать общаться! Есть же параолимпийцы, к примеру.

А он слишком искренне поверил в свою тюрьму и воздвиг неприступные стены. Травмы их только укрепили. Куда до его личных стен этому серому забору и кованой калитке?!

Алёша проковылял на улицу. Калитка скрипнула за спиной и захлопнулась с лёгким скрежетом. Мимо проходили люди, обычные люди – мужчина лет пятидесяти и женщина ему под стать, но подслушанный их бытовой разговор, чужие, такие простые лица вызвали у Алёши горячий интерес. Медленно и осторожно он побрёл за ними по улочке, скоро отстал, но остановился лишь на шумном перекрёстке.

Блестящие металлом на солнце автомобили неслись куда-то – в иной мир. Алёша поднял руку. Притормозило зелёное такси. Седой водитель глянул сочувственно на костыли.

– В центр, – сказал Алёша, кое-как разместившись на переднем кресле. – Садовая/Будёновский.

Радио в такси что-то бренчало, и Алексей вспомнил: а ведь он ни разу, ни разу после того, как уехал от Болтушки, не слышал музыки! И в памяти зазвучал звонкий голос Маши: «О вас я знаю очень мало: что вы запоминаете звуки, любите музыку и запрещаете себе её слушать…» Мысль окатила его, как холодным душем: что ж такое? Он бесконечно отказывается от всего, что любит: от музыки, от пения, от Маши… Почему?! Ответа не было.

На Садовой таксист высадил Алёшу перед подземным переходом. Алексей с ужасом посмотрел на убегающие вниз ступеньки: хочешь идти дальше – преодолей! Много ступенек. Ну и пусть. И ладно. Алёша ступил на первую, вторую… Колени затряслись. Алёша перевёл дух.

– Вам помочь? – участливо спросили какие-то студентки.

– Нет, спасибо, – отрезал Алёша. Он не калека, он мужчина. Справится.

Кусая губы, но не выдавая, как сложно ему даются шаги, Алёша спустился вниз. Народ мельтешил перед глазами. Голова кружилась. Нескончаемый ряд ларьков, продающих всякую всячину, пестрел витринами. Вперёд!

Алёша прошёл по каменному тоннелю и выбрался наконец на другую сторону проспекта. Выжав из мышц всё возможное, Алёша последним рывком добрался до лавки перед входом в парк Горького. Ура! Маленькая победа! Снова вспомнилась Маша: «Вы – победитель». «Да, Маша, – мысленно ответил он ей, – и я ещё спою». Интересно, не разучился ли? Алёша сел и отложил в сторону трости, чтоб не упали. Он прикрыл глаза, позволив себе расслабиться.

Вскоре рядом послышался женский смех. Одна девушка хихикала:

– Чё теряешься?

– Отстань! – шикнула другая.

– Ну, давай, чё ты, Машка? Такой красавчик пропадает…

Алексей вздрогнул и открыл глаза. Возле лавки стояли на высоченных каблуках три девушки, ярко накрашенные, в юбках, едва прикрывающих ягодицы. Одна из девиц приблизилась к нему.

– Эй, привет! – улыбнулась она. Если бы не красочное безумие над глазами, подведёнными толстыми чёрными стрелками, её можно было бы назвать симпатичной.

– Привет, – ответил Алексей, ничем не обнаруживая смущение. Девушка выглядела, как проститутка, да если б она ею и не была, Алёша оказался совершенно не готов заводить знакомства.

– Я приземлюсь? – подмигнула она.

– Пожалуйста.

– Меня зовут Маша, – напирала девица. – А тебя как?

– Алексей, – ответил он, поражаясь шуткам судьбы.

– Класс! Лёшка – моё любое имя, – рассмеялась она. – Что тут сидишь, скучаешь? Пойдём с нами с клуб?

– Я не танцую. – Алёша показал костыли.

– Пи-ипе-е-ец, – всплеснула руками черноволосая Маша. – А чё случилось-то?

– Со скалы упал.

– Пипец, – повторила она и простодушно ткнула пальцем в костыли: – А ты теперь навсегда так или временно?

– Не знаю.

Боевой настрой девицы утих, она помялась:

– Ну, это… Мы тогда пойдём. Увидимся ещё. Не скучай. Па-ака.

Простота хуже воровства. Алёша остался сидеть, запутавшись в чувствах: унизительного ощущения собственной инвалидности и удивления от того, что кажется девушкам привлекательным. Пусть даже таким простушкам. Из раздумий его вырвал звонок отца:

– Ты куда исчез?

– Гуляю. Возле парка Горького.

На том конце послышался облегчённый вздох:

– Сам доберёшься или машину прислать, когда нагуляешься?

– Да я, в принципе, уже. Пришли Николая, пожалуйста. Я перед входом в парк.

* * *

Дома Алёша забрёл в гостиную и, не включая свет, сел на диван. По щелчку пульта загорелся экран домашнего кинотеатра. Алёша нашёл музыкальные каналы. Клипы пошли один за другим. Девушки, едва одетые, а то и голые совсем, менялись от клипа к клипу. По-настоящему хорошей музыки было мало. Но за пару часов просмотра примелькались и обнажённые тела, и вызывающие телодвижения, красивые и раскрашенные, вульгарные лица. М-да, мир был совсем не таким, к какому он привык, живя в скиту. Вчерашнему послушнику он напоминал Содом и Гоморру. Но вспомнив, в каком виде ходят обычные девушки по улицам, вспомнив, что и сам «хорош», Алёша не судил больше. Мир такой, какой есть. Ни плох, ни хорош. У каждого есть выбор: как жить и что делать. Судить можешь только самого себя.

Из динамиков донеслись знакомые аккорды, и на экране во всю стену Алёша увидел пейзажи возле Залесской. До боли родные.

И вдруг появилась Маша. Она вышла из зарослей, глядя прямо на него. Манящая, великолепная, пожалуй, самая красивая молодая женщина из всех, кого он когда-либо видел. Алёша замер, сжав во влажных ладонях пульт.

Действо продолжалось. Черноволосый парень, лицо которого показалось Алексею смутно знакомым, пел и вился вокруг Маши, обнимал её, ласкал. Кульминацией их отношений в клипе стала горячая сцена в сарайчике. При виде обнажённого тела Маши в чужих волосатых руках ревность вновь помутила Алёшин разум, застучала гулким стуком в висках. Алёша встряхнул головой и влепил себе пощёчину: хватит уже, наревновался.

В конце по сюжету певец оставался один – Маша его бросила, и тот в страданиях пускал слёзы на камеру, жалобно подвывая куплет. Алёша злорадно ухмыльнулся и выключил телевизор, оставшись в полной темноте. Мысли и эмоции захлестнули его. На глазах выступила слеза скупая, но настоящая. Внезапно он понял одно – он отдал бы всё на свете, лишь бы оказаться на месте этого Далана или как там его.

Он держал в руках жар-птицу, которая пожертвовала всем своим ярким оперением ради него и была с ним, превратившись из роковой красавицы в добрую, милую Болтушку. Простая девчонка Маша возле парка испугалась одного намёка на инвалидность, а талантливая танцовщица Маша, звезда, возилась с его разбитым телом, обмывала, кормила с ложечки, выносила утки, простив невозможное. И он потерял её.

Алексей вытер глаза. Сам виноват. Идиот.

Глава 9

Сколько тут метров?

Работа любит тех, кто любит работать. Она вовлекает, отвлекает, запорашивает боль в сердце усталостью, переводит её в мышцы. Кого-то даже лечит. Быть трудоголиком и без того было главным условием жизни в «Годдесс», к которому полагалось ещё приложить талант и харизму. Без искры в глазах – никуда. Так говорила Анка.

Маша не только быстро втянулась в репетиции, но стала самой одержимой из полутора сотен человек труппы: приходила первой, уходила последней. Лишь бы валиться дома с ног и засыпать сразу, без мыслей и без снов. Пригодились «уличные» фишки, почерпнутые в Краснодаре, – Анка одобрила выдумки стрит-дэнсеров и взяла на заметку. Ребята в коллективе приняли её по-разному: кто-то радостно кинулся обниматься, кто-то явно желал покрутить у виска. Антон был из последних, не простив Маше того, что его «королева», Вика, вылетела из труппы.

Катя была всё такой же ласковой. А Юрка, довольный Машиным возвращением, развлекал её шутками и приколами. Он то танцевал со шваброй под общий хохот, напялив круглые очочки под Гарри Поттера, то влезал в пиджак в женской гримерке, висящий на вешалке и пугал девчонок, а потом крутился в нём, как на качелях, с довольной ухмылкой во все тридцать два зуба. Увидев такие хохмы, Анка, недолго думая, решила включить их в промежутки между номерами в новой программе. «Юмор всегда кстати», – сказала она.

В конце апреля после разминки Анка объявила:

– Сегодня вечером Юра, Катя, Антон, Лиза, Вася и Маша, Александрова, я имею в виду, работают на корпоративе пивной компании. Ресторан «Калинка» – тот, что на крыше торгового центра «Локк Плаза». Сцена небольшая, поэтому готовьте сокращённый вариант «Джексона» и «Милитари». Мы будем в смешанной программе, так что освободитесь быстро. Вопросы есть? Нет? Тогда марш репетировать в малый зал с Серёжей.

Следуя за ребятами на второй этаж, Маша не волновалась, но чувствовала: жизнь налаживается, и была благодарна, что для её возвращения на сцену Анка не выбрала что-нибудь чувственное. А синхронность и выверенный ритм, что нужны были для обоих танцев, у Маши получались сейчас лучше всего.

* * *

Они приехали в «Локк Плаза» заранее – прогнать номера на незнакомой сцене хотя бы по разу. Ребята зашли в лифт со стеклянными стенами, Юра нажал кнопку последнего, двадцать первого, этажа, и скоростная кабина тронулась. На секунду у Маши заложило уши и ёкнуло сердце – за стеклянной стенкой лифта в считаные мгновения убежали из-под ног Садовое кольцо и Новый Арбат, а забитые пробками дороги и дома, подсвеченные рекламой, превратились в игрушечные. Ребята взмыли над городом, как на фантастическом аттракционе. Перспектива столицы перед глазами расширилась и удлинилась. Наконец лифт остановился, плавно раскрывая перед гостями зеркальные двери.

Огромный зал ресторана ещё пустовал, только официанты носились с подносами между белыми креслами, сервируя столы к предстоящему банкету. За стеклянными стенами по периметру светилась огнями Москва. Маша подошла к окну и обернулась к ребятам:

– Двадцать первый этаж… Как вы думаете, метров сто здесь будет?

– Вполне, – согласилась Катя. Сморщив странную гримасу, она быстро отвернулась.

– Наверняка, – кивнул Юра и потянул за рукав Машу: – У нас не так много времени. Тут скоро толпа соберётся.

Очарованная высотой Маша пошла за ним, думая о своём.

Хорошо, что они поторопились. Пивники и правда появились через какой-то час. Их шумные разговоры, объявления лучших менеджеров и обрывки прочего корпоративного трёпа доносились в небольшую комнату, где ожидали выступления танцоры, попивая чай и соки. Когда, нарядившись в военизированные костюмы для «Милитари», они пошли по коридору к залу, Маша то и дело замечала в служебных лабиринтах лица знаменитостей.

– Пивники разгулялись на большие бабки, – хмыкнул Юрка. – Что ж растрясём пузатеньких.

Впереди показался зал, освещённый мерцающими под потолком белыми люстрами.

Ведущий объявил раскатисто:

– А теперь, только для вас – умопомрачительные танцы от «Годдесс»!

– Ну, покажем доблестным пивоварам, что делают те, кто не пьёт пиво, – ухмыльнулся Вася, отбросив назад длинные светлые волосы. – Поехали!

Танцоры по одному начали маршевым шагом выходить на сцену, изображая солдат. Судя по костюмам, скорее солдат армии любви.

За окнами разлилась густая синь. Перед Машиными глазами в пучках светомузыки замельтешили освещённые белым светом и оттого неестественные лица, лепестки люстр, белые кресла, столы. Натренированное тело само выполняло заученные движения: наклонялось, выгибалось, растягивалось в шпагате, а в голове наступило блаженное, пьяное безмыслие, наверное, такое, какого стремятся добиться люди, топящие боль в алкоголе.

Приличные пивовары похлопали дружно, без улюлюканий, и танцоры уступили место на сцене известному комику, быстро побежав переодеваться.

Ко второму выходу пивовары уже не были настолько приличными, поднабравшись спиртного нектара. Под номер «Джексон» пара менеджеров выше среднего звена, разгорячённые водкой и энергетикой танцоров, идущей со сцены, скинули пиджаки и, выхватив из-за стола дам в вечерних платьях, принялись подтанцовывать кто во что горазд.

Аплодисменты были тоже куда более громкими, с криками «Бравооо!» и женским визгом в углу зала. Сделав на радость веселящимся пивоварам несколько дополнительных пируэтов, танцоры «Годдесс» ушли в гримёрку.

Маша едва успела натянуть джинсы, как в дверь постучали. Показалась голова администратора:

– Ребята, можно?

– Заходи, наливай, – пригласил Юрка, натягивая свитер на мускулистый торс.

– Молодцы! Отработали свои деньги на все сто! – Администратор растянул губы в сладенькой улыбке и обратился к Маше: – Девушка, там топ-менеджер клиента, американец, очень хотел с вами поближе познакомиться. Вы не присоединитесь к его столу?

– Конечно, конечно, – ехидно улыбнулась Маша, – вы только уточните, он любит сверху, снизу или садо-мазо? Мне плётку с собой брать?

У администратора вытянулось лицо. Юрка взял его под локоть и повёл к выходу:

– Шутит она, шутит. Вы скажите вашему випу, что мы уже уехали. А мы и так уходим. Через служебный вход. Где он, кстати?

Ребята быстро вышли в стеклянную дверь на окружающую этаж внешнюю веранду. В лицо пахнуло холодным воздухом. Катя, Лиза, Вася и Антон шли впереди, их фигуры отражались в тёмном зеркальном стекле, и казалось, что они ступают по фиолетовому небу на фоне разноцветных огней далёких высотных зданий. Маша замедлила шаг и, подойдя к перилам, перегнулась через них.

Юра остановился:

– Не отставай. Нашла время видами любоваться.

– Иди, – равнодушно ответила Маша.

Внезапно она подтянулась на руках и села на серебристую трубу перил. В одно мгновение Маша перекинула ноги и оказалась на той стороне, удерживаясь только на вытянутых руках и на каблуках.

– С ума сошла?! – вскрикнул Юра, с ужасом глядя, как она балансирует на металлическом карнизе.

Юра кинулся к ней:

– Давай обратно. Я помогу!

Маша обернулась на него и как ни в чём не бывало сказала:

– Я смотрю, ты любишь решать мои проблемы. А в Залесской не ты ли разобрался с Алексеем?

Юра гневно взглянул Маше в глаза:

– Не я. Но разобрался бы. Жалко, кто-то за меня постарался.

– …то есть ты бы запросто столкнул человека в пропасть? – сощурилась Маша.

– Нет, – зло бросил Юра, – просто набил бы ему морду как следует и сдал в полицию за покушение.

– А может, ты врёшь? – Маша продолжала раскачиваться над бездной. – Как соврал у следователя – я ведь видела тебя на съёмочной площадке, ты вовсе не обедал с ребятами.

Юра напрягся, а Маша саркастически усмехнулась:

– А меня столкнёшь? Тут как раз метров сто? Правда, пихт нету, выйдет чудная лепёшка. Никому за мной ухаживать не придётся. Разве что с асфальта отскрести.

– Перестань!

– Нет, ты ж решаешь мои проблемы, реши и эту. Знаешь, жить невмоготу. Так хреново.

Юра вцепился в Машины предплечья.

– Не говори ерунды!

– Так ты не ответил: почему соврал следователю?

– Просто соврал, – рявкнул Юра. – Чтоб вопросов меньше было. Я разговаривал с оператором твоим, Лёней. Тот сказал, что будет кастинг на клип с Pet Shop Boys в Питере. Разве я мог такое пропустить?!

Маша склонила голову:

– Не верю.

– Ну и дура! Можешь у гримёрши той, Эллы, и у костюмера спросить. Они весь наш разговор слышали. Мы ушли аж за вертолёт. И тётки там тусовались. Курить пошли подальше. Далан же ярый противник курильщиков. Я даже не знал, что ты свалила куда-то. Слышал, что орала, но мало ли что ты там орёшь? Тебе не впервой. А домой вернулся, слышу: рёв стоит на всю станицу. Тогда и узнал.

– Ну и как, договорился насчёт клипа? – съязвила Маша, как будто не стояла на краю крыши двадцать первого этажа здания.

– Договорился, – буркнул Юра. – И снялся уже. Пока ты там в мать Терезу играла. Думаешь, как мне на «Додж» хватило?

Маша вдруг поверила. Повернулась к нему и задрожала. Юра мгновенно, не церемонясь, вытащил её обратно, перетянув через перила. От рывка он упал сам, а Маша повалилась на него.

– Эй, вы спятили? Сексом на холоде решили заняться? – услышали они голос Васи.

Видимо, заметив, что их нет, ребята вернулись и сейчас стояли у выхода на служебную лестницу с недоумевающими лицами.

– Типа того, – крякнул Юрка, – экстримчику захотелось.

– Два придурка, – недобро бросил Антон.

Маша поднялась, отряхивая одежду:

– Извини.

Юра тоже встал и посмотрел на неё негодующе:

– А нормально спросить не? Никак? Обязательно надо театр устраивать?

Маша опустила голову:

– Извини. Мне правда иногда хочется разбить себе голову вдребезги, чтобы не думать больше.

Юра притянул её к себе и обнял:

– Дурочка! Какая же ты дурочка! Всё будет хорошо!

Маша уткнулась ему носом в плечо и заплакала. Юра крикнул ребятам:

– Вы идите, мы сейчас догоним.

А Маша, всхлипывая, думала: «А кто же тогда? Кто?! Неужели Катя?!» С другого угла к ним уже бежали охранники, и Юра потянул Машу к лестнице:

– По дороге наревёшься…

Глава 10

Дружеские чаепития

Жизнь Маши понеслась, закружилась в цветном вихре репетиций и выступлений, не оставляя времени на личное, на что-то, не подчинённое законам «Годдесс». Маша была этому рада. В мае она перебралась из родительской квартиры в свою. Дома слишком трудно было оставаться жёсткой, не размякать. Там сами стены расслабляли, а на мамином плече так и хотелось поплакать: от боли в мышцах, от стёртых ног, от ран в душе. Теперь Маша делила бело-зелёную студию с Катей. Подруга была удивительно деликатной: не заговаривала ни о чём, что могло бы ранить Машу, разбередить ненужные воспоминания. В редкие свободные вечера они смотрели американские сериалы в Интернете и хрустели запретными, но такими вкусными чипсами. Луковыми со сметаной.

Вскоре после того, как Маша вернулась к себе, к ним заявился с визитом Лёня.

– Привет, – поцеловал он Катю в щёку и застыл у порога при виде Маши: – Ну, здравствуй, блудная и шальная дочь.

– И тебе привет! – откликнулась Маша, не вставая с кресла. – Заходи, что ли?

Лёня натянуто улыбнулся и вошёл в комнату.

– Давненько не виделись, – чмокнул он её. – Тебе идёт новая причёска.

Катя засуетилась:

– Я сейчас чайку поставлю. Или лучше кофе, Лёнь?

– Да без разницы, Котён, – сказал он. И к своему величайшему изумлению Маша заметила, как они коснулись друг друга ладонями, думая, что ей не видно.

Пока Катя суетилась на кухне, Маша, подставив под подбородок руку и свесив ноги с другого подлокотника, рассматривала Лёню. Он изменился. Вечно взъерошенный рыжий бородач стал каким-то приглаженным.

– Ну, как ты вообще? – спросил он.

– Да, как видишь, ничего, – ответила Маша. – А ты?

– И я. – Он был на редкость неразговорчивым.

– Клип наш вроде получился, несмотря ни на что, – прищурилась Маша. – Только думаю, что меня больше приглашать не станут.

– Не знаю, наоборот, Юнус недавно о тебе вспоминал, – чуть улыбнулся Лёня.

Маша резко повернулась и села по-турецки, выпрямив спину:

– К чёрту Юнуса! Один вопрос не даёт мне покоя. Про наши съёмки. Что на площадке делал Юра, и когда он ушёл?

Лёня выпятил вперёд нижнюю губу, потёр лоб, как бы вспоминая, и щёлкнув пальцами, произнёс:

– Ба! Так мы ж о кастинге разговаривали. Он пришёл. Я не знаю, чего он пришёл… Может, поглядеть, как у тебя дела. А я хвать его, вижу – нужный типаж. И мы свалили от чужих ушей подальше, за вертолёт, а потом за холм.

– Чего такого секретного? – недоверчиво спросила Маша.

– Да видишь ли, у меня выпала возможность в Питере подхалявить по-крупному. И не с кем-то, а с Pet Shop Boys! Прикинь, а?! Но без Юнуса. А он, зараза, ревнивый, как чёрт. Вот я и проворачивал дельце без его ведома. Потому как, если потом узнает, ещё ладно, а если «до», тут жди неприятностей – горячая южная кровь! Он сначала меня под колёса поезда скинет, а потом разбираться будет.

– Понятно, а Юра что должен был исполнять?

– Там клип: балерины и парни с улицы. Пацаны сначала подглядывают, а потом начинают с балеринами танцевать. Юра очень подходил: лицо простецкое, эдакий парень с нашего двора, но фигура супер и танцует как надо.

– Так и что, вы договорились? – уточнила Маша.

– Ну да, – кивнул Лёня. – В декабре были съёмки. Погода там была жуть! Чуть нос не отморозил… и руки.

– А когда вы расстались с Юрой в Залесской?

– Да как договорились обо всём, так и расстались. Он пошёл в станицу, а я обратно на площадку. С Элкой и Анечкой. Они рядом тусили. Подальше от шума.

– Какого шума?

– Ну, вы там что-то орали друг на друга, – припоминал Лёня. – Потом Марк на Юнуса. Потом Юнус на помощников. Дурдом был, а не съёмки…

Маша задумчиво смотрела на Лёню – тот сидел, расслабленно развалившись на диване, и не выказывал никаких особенных эмоций. Вроде бы не врёт. И рассказ с Юркиным совпадает. Жалко, что она не экстрасенс.

– Слушай, – подалась вперёд Маша, – а ты помнишь, кого не было на площадке, когда ты вернулся?

Лёня почесал бороду и усмехнулся:

– А ты никак вообразила себя мисс Марпл?

– Без шуток, Лёня, мне это важно, – серьёзно парировала Маша.

– Да я не помню, – искренне взглянул на неё оператор, – я ж не записывал.

– Напряги мозг. Ты не такой тупой, каким хочешь казаться.

Лёня закатил глаза к потолку и поджал губы. Вдруг он шлёпнул себя по лбу и ткнул в сторону Маши пальцем.

– Надо ж, правда, вспомнил! Не было помощников обоих и Юнуса.

– Спасибо. – Маша поднялась с кресла и поправила халат. Она подошла к окну. Постояла минуту и вернулась обратно, говоря: – Помоги мне встретиться с этими товарищами.

– Глупости, – расхохотался Лёня. – Во-первых, их уже двадцать пять раз обо всём следователь в той деревне спрашивал. Во-вторых, они постоянно в разъездах. В-третьих, не возись с этим делом. На кой тебе оно? – И намного серьёзнее Лёня добавил: – А в-четвёртых, я думаю, монах тот, что свалился, сам прыгнул. Я же слышал, народ болтал, что у парня крыша поехала. Да ты сама знаешь лучше всех…

– Свидетели видели.

– Да что они видели?! Следак деревенский нам тоже рассказал. Туристы эти чёрт знает откуда смотрели. Чуть ли не за километр! Может, они за вторую фигуру дерево какое-нибудь приняли? Тем более монах спрыгнул, и второй фигуры как не бывало. Они ж особо ни в чём не были уверены…

– Разве?

– Конечно! А ты сейчас полезешь с расспросами… У тебя и так уже репутация «Не влезай, убьёт!». Думаешь, чего тебя ни на один корпоратив не зовут? Хочешь, чтобы все окончательно убедились, что ты не дружишь с головой? А так всё сгладится, забудется со временем.

Маша не ответила. На неё накатила удушливая волна – если всё-таки Алёша прыгнул сам… Значит, она виновата ещё больше. А она виновата. Оскорбления, вылетевшие изо рта в долю секунды, будут преследовать её всю жизнь, тянуть к земле тяжёлым грузом презрения к самой себе. Как глупо искать преступника – достаточно посмотреть в зеркало. Маша встряхнула головой, пытаясь сбросить с себя состояние оцепенения.

В комнату вернулась с подносом Катя. Она принялась выставлять на журнальный столик чашки и всякую всячину, что наскребла на кухне: орешки, остатки ветчины, сыр, печенье, чипсы.

– Лёнчик, чем богаты, – улыбнулась она и села рядом с ним. Как-то очень близко.

Лёня потянулся за ветчиной и кофе, довольно бормоча:

– Да-а, щами и пельменями домашними у вас не разжиться… Что делать с вами, с танцовщицами?

Маша посмотрела на него, добродушно ворчащего, на Катю, которая пригрелась возле него, как подснежник на солнце, и поинтересовалась:

– А что между вами происходит?

Катя отодвинулась от Лёни на пару сантиметров и невинно захлопала глазами:

– Ничего, совершенно ничего.

Лёня вторым голосом тоже забубнил якобы удивлённо:

– А что может быть?

Маша ухмыльнулась кисло:

– Ладно, тайные агенты, секретничайте. Интересно, кто первым расколется?

* * *

Уже ночью, когда погасили свет, Катя шёпотом спросила у Маши:

– Не спишь?

– Нет.

Катя пробралась к Маше на диван и немного виновато, словно нашкодившая девчонка, заглянула подруге в глаза. На её лицо падал из окна лунный свет. Катя поправила чёлку:

– Машунь, я не думала, что ты так быстро догадаешься… Признаюсь: мы с Лёней вместе. Я, наверное, даже скоро к нему перееду. Мы говорили об этом на днях.

Маша облокотилась о подушку и улыбнулась:

– Правда?! Классно! А зачем вы цирк устраивали?

– Чтоб тебя не расстраивать, – потупилась Катя.

– Глупенькая! Чего б я расстроилась? – удивилась Маша.

Катя провела рукой по уже отросшим шелковистым кудрям на голове подруги и виновато сказала:

– Мне просто так хочется, чтобы у тебя тоже всё было хорошо! Не только у меня… я бы для тебя все, что угодно сделала!

– Ты об этом… – вздохнула Маша. – Не переживай за меня. Что есть, то есть.

Катя помолчала секунду и вдруг спросила:

– А тебе Юрка совсем-совсем не нравится?

– Юрка? А он при чём?

Катя поджала губы:

– Неужели ничего не видишь? Он по тебе сохнет. Когда ты вернулась в Москву, у него глаза снова гореть начали. Из кожи вон ради тебя лезет все время! Ты и правда не замечаешь?

– Ну, Кать, Юра – он же друг. Просто хороший друг.

– Конечно! – иронично усмехнулась Катя.

– Пойми, Катюш, – грустно сказала Маша, – мне сейчас не до отношений. Да, я думаю про Алёшу. До сих пор… Я не смогу вот так просто взять и забыть. Это слишком тяжело. Слишком много там всего перемешалось. Давай не будем обо мне! Лучше расскажи, как у вас с Лёней? Мне хочется порадоваться, а не впадать в депрессию снова.

– Ладно, – шепнула Катя и стала рассказывать, как дружеские чаепития перешли во что-то большее. Как раз, когда Лёня приехал из Питера. Под Новый год.

Глава 11

Акации

Прошёл год.

Однажды Анка остановила Машу у входа в зал и как бы между делом сказала:

– Через две недели отправляешься на гастроли. Воронеж, Ростов-на-Дону, Краснодар, Ставрополь, Астрахань, Элиста, Волгоград.

– Туда же едет основной состав… – не поверила своим ушам Маша.

После случая в «Локк-Плазе» она уже смирилась с тем, что её участь – выступать только в массовках и подтанцовке на сборных концертах в Москве.

– Да. Пора и тебе покататься. Помнишь наш разговор перед твоим грандиозным финтом ушами?

– Ага, – кивнула Маша, краснея.

– Тогда иди, готовься.

* * *

В начале июня комфортабельный автобус, арендованный для тридцати пяти человек, увёз из столицы основной состав «Годдесс» с турменеджером и персоналом. Первый концерт тура в светлом, провинциальном для москвичей Воронеже прошёл «на ура». Собрав овации и охапки цветов, танцоры погрузились в автобус, и он покатил по ночной трассе дальше – к Ростову-на-Дону.

Ребята спали в салоне, устав после выступлений, а Маша расслабиться не могла. В её голове крутилось длинное название города, в котором теперь жил Алёша. И все невысказанные слова, запертые глубоко внутри чувства: любви, обиды, вины, тревоги, потери вновь закружились в душе.

Перед Машиным отъездом Катя сказала: «Не дури: в Ростове полтора миллиона человек. Шанс, что ты встретишь его за одни сутки, равен нулю». Она была права. Но при виде громадных каменных букв «Ростов-на-Дону» на въезде в город Машу затрясло, и она стала вглядываться в незнакомые улицы, в дома за окном автобуса, будто Алёша мог ждать её в одном из них.

Высокие акации, усыпанные белыми цветами, обрамляли глубокую синеву неба над проспектами, подсвеченными фонарями и вывесками. По улицам, у парка, у гостиницы бродили поддавшиеся очарованию томной ночи парочки. Сквозь приоткрытую форточку прорывался сладковатый запах от молочных соцветий, усиливая мысль, что всё неправильно, всё не так, как должно быть. И оттого тоска становилась невыносимой.

* * *

Наступивший день принес жару, пустые разговоры с ребятами, репетицию на истёртой сцене стандартного Дворца спорта, глупое блуждание по улицам в поисках знакомого лица. Вечером, накладывая грим, Маша злилась на себя – Катя была права, в Ростове очень много людей. Как можно было выискивать глазами Алексея среди прохожих, если он наверняка не ходит?! Кстати, он сам бросил её однажды. Уехал. И пусть это его город. Что с того?! Хватит!

Концерт, как обычно, начался с десятиминутным опозданием – ждали, пока рассядутся зрители. Изученная назубок программа полетела быстро в отличие от ушедшего в никуда бесконечного дня. Суета за сценой, выверенные движения на ней, бьющий в глаза красными, синими, жёлтыми пятнами свет прожекторов, громыхание динамиков, от которых вибрировал пол и громче ухало сердце, аплодисменты, обязательная улыбка, пот градом, – всё повторялось по кругу – сумасшедшее действо, не оставившее мыслей. Маша только успевала менять костюмы: балетную пачку, прозрачный балахон, леопардовое боди, чулки в сетку и высокие сапоги, зелёное сари, условное чёрное платье, широкие брюки и обтягивающий топ.

И наконец, последний выход. Ведущий пафосным голосом начал объявлять имена танцоров. Услышав «Мария Александрова», Маша выбежала на поклон и утонула в овациях. Собирая букеты у сцены, рассматривая лица в зале, она в последний раз позволила надежде пробиться наружу. Тщетно.

* * *

Выходящим со служебного входа танцорам турменеджер Жанна в который раз трубно повторяла:

– Выезжаем в девять утра. Чтоб я не бегала, не искала вас по гостинице. Последний раз говорю – ровно в девять утра!

Нагруженная букетами Маша вышла на лестницу. Уже начинало темнеть. Глаза скользнули по цепи охранников, которых осаждала толпа, и вдруг остановились на отдельно стоящей фигуре. Маша замерла. Парень со светлой копной волос, одетый в серые классические брюки и в белую рубашку с длинным, несмотря на жару, рукавом, пытался обойти охранника, но тот не пускал. «Не может быть!» Конечно, она обозналась – как тогда, в клубе. Но в руках парня, не сводящего с неё глаз, Маша увидела трость, и сердце заколотилось, вырываясь из груди. Сунув цветы Жанне, Маша сбежала с лестницы и бросилась к охраннику, оттесняющему Алексея.

– Пустите! – скомандовала она.

Охранник посторонился, и Маша оказалась лицом к лицу с Алёшей. Те же точёные, безукоризненные черты, шрам на левой брови, чисто выбритые щёки. Алексей выглядел взрослее, чем запомнился Маше. Он стал намного шире в плечах и даже выше. Будто не полтора года прошли, а три года… – четыре.

Их глаза встретились, и пространство вокруг Дворца спорта мгновенно затихло, переместившись в иную реальность: толпа, автобус, ребята из труппы. Сквозь стеклянную тишину до Маши долетел голос Алексея:

– Здравствуй, Маша.

Не помня себя, она размахнулась, и её ладонь в гневной, звонкой пощёчине налетела на его скулу. Он зажмурился, но не дрогнул, снова открыл глаза:

– Прости меня!

А Маша опустила руки. Расплакалась. Отбросив трость, Алёша прижал Машу к себе. И она почувствовала его силу, его тепло, его запах. Алёша снова повторил:

– Прости!

Маша отдалилась, рассматривая его снизу вверх, ещё не веря, что это он. Похожий, как брат-близнец, но будто бы не Алёша…

– Ты стоишь, – прошептала она. – Ты ходишь…

– Да.

Со вспышками фотокамер к ним снова ворвался шум улицы, толпы, Алёша и Маша увидели людей вокруг, охранников, танцоров, с любопытством выглядывающих из автобуса, мобильные телефоны, сверкающие крошечными зеницами. Спрыгнул с подножки автобуса Юра и направился к ним.

– Пойдём отсюда, – потянула Маша Алексея, как когда-то. Подобрав трость, он поспешил за ней. И только когда они очутились на безлюдной узкой улочке с ветхими домами, Алёша попросил:

– Пожалуйста, не так быстро.

Маша остановилась и снова всмотрелась в него, словно боялась, что он ненастоящий. Но это Алёша был сейчас перед ней. Красивый. Взволнованный. Живой. Капельки пота выступили над его верхней губой, на лбу.

– Да, извини, – сказала она и выпустила из ладони его влажные пальцы. – Я сошла с ума: так бежать. Больно?

– Нет, – качнул он головой, – нормально. Просто не успеваю за тобой.

Они стояли у обшарпанной подворотни. Над головами цвели нескромные белые акации, окружая сладким ароматом. Сквозь ветви проникали жёлтые лучи фонаря. В густой зелени палисадника игрались котята: рыжий и белый. Задумчиво глядя на них, Маша произнесла:

– Интересно, кто из них кого убьёт?

Алёша опешил, но вдруг страстно взмолился:

– Маша, скажи, что мне сделать?! Я не могу без тебя! Глупо говорить, что я изменился, что я только и думал обо всём. О своём безумии. О ревности. О тебе. Я не хотел снова причинять боль… только избавить от такого отщепенца, как я… Просто не смог… не увидеть тебя снова… Хотя бы раз. Я эгоист… Прости! Если хочешь, я сразу уйду… Исчезну. Скажи, что мне сделать?!

– Останься, – тихо сказала Маша.

С шумом упала трость, взметнув вверх серые облачка пыли. Бледный, с пылающим отблеском боли в глазах, Алёша медленно и тяжело, как грешник перед иконой, опустился на колени перед Машей. У неё защемило в сердце. Алёша набрал в грудь воздуха и произнёс:

– Я очень виноват перед тобой – за то, что сделал, за то, что потом сбежал. Как последний трус. Не хватило смелости даже сказать «спасибо»…

– Не нужно… Так…

– Нужно. И именно так. Я должен сказать. Ты меня спасла. После всего… А я… Мне стыдно. Прости, если это вообще возможно. – Алёша посмотрел куда-то в сторону. По его скулам заходили желваки, и Маша невольно вздрогнула, вспомнив Алёшино безумие. Но сейчас он был иным – сокрушённым, кающимся, истерзанным собственными мыслями. И похоже, ни на секунду не верил в то, что она подарит ему освобождение от тяжести взваленных на плечи грехов. Хотя отчаянно нуждался в нём. Как и она сама.

Маша переступила с ноги на ногу:

– Это ты меня прости. Я не хотела делать тебе больно. Тогда… В Залесской. Но сделала… и очень… Я…

– Ты актриса…

– Нет. Это не важно. Ты тоже прости меня, пожалуйста, – тихо, почти шёпотом сказала Маша. Помолчав, она добавила: – И не обижай больше.

Алёша понурил голову, скрывая за пшеничными вихрами гримасу досады и гнева на самого себя, и бросил:

– Жаль, не могу всё исправить.

– Попробуй.

Он вскинул на неё глаза:

– Как?!

– Поцелуй меня, – попросила Маша.

Неуклюже, забыв о трости, Алёша поднялся. Сухие губы коснулись Машиных губ. Робко, боясь обидеть. Он сразу же отстранился, но его лицо, слишком красивое, слишком правильное, было совсем рядом. Маша чувствовала его частое дыхание, видела глаза, и, как загипнотизированная, сама потянулась к Алёшиным губам. Осторожные руки легли на её талию, делясь прохладой сквозь тонкую ткань летнего платья. Голова закружилась, и мир вместе с ней – Маша закрыла глаза, теряя мысли, как в танце…

Когда они оторвались друг от друга, ультрамариновая ночь, погасив старый фонарь, спрятала влюблённых в густой тени деревьев, раздразнила акации, чтобы те пахли ещё сильнее. И этот сладкий, пьянящий запах окружал их, как шёлковые простыни.

– Машенька, – выдохнул он.

– У нас всё будет хорошо, – пообещала она, убеждая в этом себя и Алёшу, понимая, что не хочет, не может его отпустить.

Алёша молчал, глядя влюблёнными глазами. Он верил. Он во что бы то ни стало хотел ей верить. Маша залюбовалась им открыто. Алёша благоговейно поцеловал её кисть, да так и оставил её в своей потеплевшей, крепкой ладони. Присвоил безраздельно. Маша отдала бы не только руку – всю себя, стремясь пропитаться им, дышать им, стать частью его тела. Но сдерживая порывы, она не смела, не имела права говорить об этом. И потому голова кружилась ещё сильнее.

– У тебя красивый город. Столько акаций, – улыбнулась Маша.

Алёша кивнул. Они пошли по едва освещённой улочке, перекидываясь фразами, будто обычная пара на первом свидании. Вырванные из рутинной жизни слова и неспешные шаги оставляли позади прошлое, болезненное, мучительное, не нужное больше им обоим. Июньская ночь старалась излечить их, растворяя всё лишнее в благоухании жасмина, чайных роз, вездесущих акаций, и на душе становилось несказанно хорошо. Подсвечиваемые редкими фонарями кусты и деревья в бархатно-синем мареве напоминали сказочных существ. Живые ветви и листья чуткими пальцами перебирал ветерок и, заигрываясь, пробегал то по рыжим, то по золотистым волосам на головах. Из открытых окон слышались бытовые разговоры, обрывчатые диалоги фильмов, звон сковородок на чьей-то кухне – даже эти простые звуки были сейчас чудесными, уютными. Умилял старушечий голос, подзывающий неизвестного Барсика, а мужички с пивом на лавке у подъезда обветшалого дома выглядели забавными добряками.

Из очередного настежь распахнутого окна потянулся запах жареной картошки, и Алёша опомнился:

– Ты голодна?

– Нет. Да. Не знаю, – рассмеялась Маша.

Алёша предложил:

– Здесь неподалёку есть ресторанчик, мы можем зайти. Или…

Маша попросила:

– Мне бы очень хотелось увидеть, как ты живёшь. Хоть одним глазком.

– Поедем ко мне! – обрадовался Алёша.

– А как же родители?

– Дома никого нет: отец в командировке, а мама… мамы нет, она умерла.

– Прости, – растерялась Маша и сжала его пальцы. – Мне очень жаль.

Алёша погрустнел:

– Это было давно.

Скоро замерцал огнями большой проспект. Алёша остановил такси. На заднем сиденье они сидели близко, чувствуя тепло тел. Маша не видела ни водителя, ни улиц, по которым сквозь ночь нёсся автомобиль, её вселенная сузилась до Алёшиных волос, до его широких плеч и ямки на шее, оставшейся после трахеостомы, до выпирающих из белой рубашки сильных грудных мышц. Пусть всё будет так, как он захочет. Пусть…

Такси остановилось у тёмного, похожего на замок, дома. Окружающий его неприступный каменный забор тянулся вдоль половины улицы.

– Что это? – поразилась Маша, входя за кованую калитку.

– Я живу здесь. – Алёша поманил гостью за собой.

Она вошла в холл, отделанный панелями из чёрного дерева, контрастирующими с белой, мерцающей под светом огромной люстры венецианской штукатуркой. Начищенный палисандровый паркет под ногами, как зеркало, отражал свет ламп. Маша вспомнила слова Артура Гагиковича «…папаша при больших деньгах». Он был прав. Маша остановилась в нерешительности. Алёша протянул руку:

– Пойдём.

– Так ты и правда… олигарх?

– Ты об этом? Это все не моё, – равнодушно отмахнулся Алёша.

– А чьё?

– Отца. Пойдём.

Он показывал дом, ничуть не бахвалясь роскошью, будто это была обычная квартира в панельной многоэтажке: «Это холл. Тут кабинет отца. Там бильярдная. Дальше по коридору – гостиная».

Чувствуя холодок по спине, Маша неуверенно проследовала за парнем, о котором, как вдруг поняла, не знает вообще ничего. Но, заворожённая, отдаёт себя его власти – возможно, чтобы упасть в бездну… или сгореть?

– А это моя комната, – распахнул дверь Алёша.

Они очутились в странном помещении, непохожем на весь дом. Мебели здесь было немного: кровать, офисный стул, письменный стол, заваленный книгами и дисками, ноутбук. Всё остальное пространство, как в спортзале, занимали всевозможные тренажёры. На дорогих панелях из красного дерева неуместными пятнами выделялись постеры: горы, храм, щенок, рок-группы… На одном из плакатов Маша узнала себя – увеличенное фото из злосчастного клипа. По сердцу царапнули неприятные воспоминания. Она нахмурилась. Алёша присел на кровать и потянулся к плакату:

– Если хочешь, я сниму.

Маша раздражённо пожала плечами. Извиняясь, Алёша пояснил:

– Знаешь, когда было плохо, я держался. С твоей помощью. Особенно потом, после больницы. Жаль, только теперь я понимаю: не важно как, не важно где и даже не важно, с кем. Важно – что это ты… Что ты есть.

– Ладно, – вздохнула она. – Пусть висит.

Её взгляд споткнулся о заброшенные в угол костыли и отвёрнутое к стене кресло-коляску. Алёша заметил:

– Всё это больше не нужно, никак не уберу в кладовую, – и вдруг вспомнил: – Э-э, я, кажется, потерял трость.

Маша села рядом и ласково коснулась его руки:

– Ты хорошо ходишь без неё… Я всегда знала, что ты справишься. Я верила. Ты – молодец.

Так и не научившись принимать похвалы, Алёша ответил смущённой мальчишеской улыбкой, но тут же подскочил с кровати:

– Э-э, какой же я эгоист! Надо тебя кормить! Хочешь, принесу сюда или пойдём на кухню – выберешь сама? В холодильнике целая куча еды.

– Ну, пойдём.

Поднимаясь, Маша зацепила уголок книги, торчащей с компьютерного стола. «Братья Карамазовы» с грохотом упали на пол. Алёша хмыкнул:

– Ты опять за своё?

Маша рассмеялась:

– Кто бы поверил, что этот неуклюжий слон ещё и танцует…

– Даже не знаю, – смеялся в ответ Алёша. В его глазах заплясали весёлые чёртики. Он взял её за обе руки: – Будем ходить так. Так надёжнее.

Он попятился в коридор, утягивая Машу за собой. Наконец Алёша остановился и щёлкнул выключателем на стене:

– Пришли.

Маша ахнула:

– Это… кухня?!

– Да.

Полированный тёмно-серый гарнитур в стиле ампир вряд ли предназначался для кастрюль с борщами и домашней стряпни. В ожидании гостей восемь строгих стульев застыли вокруг стола, грузно опирающегося на чёрные резные лапы. Окно в сад обрамляли складки тяжёлых штор, ниспадающих на мраморный пол, блестящий, как только что залитый на катке лёд, и, видимо, такой же скользкий. Маша внутренне возмутилась, думая о том, как должно быть трудно Алёше ходить с тростью по такому полу. О чём думает отец?!

– А вы сами здесь никогда не едите и не готовите? – с изумлением спросила она, тщетно пытаясь заметить хотя бы пятнышко.

– Едим. Просто горничная убирает. Отец дотошен – любит порядок, – словно извиняясь, ответил Алёша и распахнул дверь одного из шкафов, на поверку оказавшегося холодильником с содержимым, достойным маленького супермаркета.

– Горничная, – недоверчиво повторила Маша и сыронизировала: – А готовит кухарка.

– Угу, тетя Люда, – кивнул Алёша и галантно отодвинул стул, приглашая гостью сесть.

Маша оторопело слушала, как он предлагает ей одно блюдо, другое, третье, наблюдала, как Алёша выставляет на стол фрукты и угощения, ищет тарелки, куда всё разложить.

В неуютном доме было тихо, но Маша продолжала прислушиваться, ожидая, что вот-вот в дверном проёме появится охранник или на худой случай зловредная домоправительница в чёрном платье с накрахмаленными воротничками и отправит их в полицию за незаконное вторжение. Привычный образ послушника в стоптанных кроссовках никак не увязывался с холодными штрихами дворцового интерьера. Алёша и сам как будто ощущал себя здесь лишним. Чуждый, светлый, неправильный, – как белая ворона в клетке готического замка.

– Алёш, а пойдём лучше в твою комнату? – предложила Маша.

– Хорошо, – улыбнулся он и достал серебристый поднос.

Вернувшись в эклектичную, но единственную по-человечески тёплую комнату нежилого на вид особняка, Маша и Алёша заговорили громче, раскованнее. Он засуетился: смёл всё с компьютерного стола, настроил плейлист в ноутбуке, расставил блюда с подноса и, пока Маша устраивалась в удобном крутящемся кресле, успел вернуться с соком и бокалами в руках. Придвинув поближе скамью от тренажёра, он сел и мечтательно посмотрел на Машу.

При виде изящной ложки, утонувшей в запотевшей от холода вазочке с чёрной икрой, Маша не удержалась и хихикнула:

– А я почему-то рассчитывала на жареную картошку…

Алёша подхватился:

– Могу пожарить.

– Не надо. Я просто болтаю всякую ерунду – не могу прийти в себя: полюбила монаха-бессребреника, а он оказался Гарун-аль-Рашидом, – пошутила Маша и осеклась.

Алёша взглянул на неё широко распахнутыми глазами, его голос дрогнул:

– …полюбила?

Маша смутилась. Её плечо непроизвольно дёрнулось, она поправила бретельку платья, хотя та была на месте, взяла в руки алую клубничину, положила обратно и наконец ответила:

– Да.

Алёша, явно не зная, как себя вести дальше, прошептал:

– Спасибо. – И взял её за руку. От этого прикосновения по телу Маши пробежал электрический разряд – притягивающий, поражающий. Она обмякла, и центр Вселенной оказался там – между его и её пальцами, между двумя ладонями. Маша была обескуражена своим признанием не меньше, чем Алексей. Она то смотрела в его внезапно серьёзные глаза, то отводила взгляд, теперь чувствуя себя совершенно незащищённой. Больше того: она испугалась, что Алёша вот-вот скажет то, о чём пожалеет. И вновь вернётся сводящее душу одиночество со всенощной тоской. No ordinary love[7], – запела Шаде из серебристых динамиков, обволакивая пространство комнаты чарующим голосом. Привычно скрывая страх за светящейся улыбкой, Маша воскликнула:

– Обожаю эту песню! Потанцуем?

Казалось, Алёша был за это благодарен. С шумом отодвинув скамью, он подошёл к Маше:

– Я не умею.

– Это просто, – сказала она, тщательно маскируя весёлостью током пробивающее по нервам волнение. – За нас всё сделает музыка. Её просто надо слышать. Почувствовать ритм. Ну-ка, положи руки мне на талию.

Советы были бесполезны. Стоило Алёше коснуться стройного тела, едва скрытого тонким батистом, как он вспыхнул. Его тело задрожало, и Маша почувствовала влажные губы у мочки уха. Сорвавшись, он покрывал поцелуями её лицо, волосы, плечи, шею. Его руки бродили по её спине, не в состоянии остановиться.

– Машенька, Маша, – шептал он.

И она поддавалась объятиям, хмелела от близости его горячего, напряжённого тела. Под фортепианные аккорды Hurts они оказались на кровати. С пылкой нежностью Алёша изучал её руки, лицо, будто слепой, скользил пальцами по спине, плечам, пытаясь всё ощутить, всё запомнить, но большего себе не позволял. Маша касалась губами его лба, щёк, пшеничного завитка возле уха, и они вновь срывались на поцелуи, жадные, жаркие. Возбуждение сводило с ума, пульсировало в животе, стремясь вырваться наружу. По тяжёлому, частому дыханию Алёши, его горящим глазам было ясно: он тоже страстно хочет её, но почему-то не решается. И Маша поняла – для Алёши это впервые.

Полупьяная от его прикосновений и запаха, Маша поддалась порыву и соскользнула с кровати. «Будь что будет!» Обнажив душу, она и так уже принадлежит ему целиком. Хотя бы сегодня. На пол упало летнее платье, кружевное бельё.

Шумно сглотнув, Алёша замер, созерцая, как шедевр, её обнаженное тело.

– Ты такая красивая! – хрипло произнёс он внезапно пересохшими губами.

Маша стала к нему совсем близко.

– Можно? – спросил Алёша и после тихого «да» кончиками пальцев трепетно, как ученик скульптора перед творением мастера, провёл по груди, по изгибам бёдер, животу. Озадаченный, восхищённый, он снова застыл, боясь развеять мираж.

Сев рядом, Маша осторожно расстегнула Алёшину рубашку и нежно поцеловала его подбородок, шею, широкую грудь и живот, испещрённые шрамами. Алёша неловко улыбнулся, когда она коснулась ремня на поясе:

– Не надо. Я сам.

– Хорошо.

Совершенно нагие, они лежали на смятом покрывале, глядя друг другу в глаза и не скрывая ничего в искреннем, до прозрачности, молчании: ни волнения, ни страха того, что будет завтра, ни восхищения и головокружения от счастья. Мир за стенами не имел значения. Значимо было только то, что иссушающая тоска по любви отступила. Потому что любовь была здесь – напротив – такая же живая, светлая, неподдельная, как и в собственном сердце.

Маша тихо спросила:

– Ты считаешь меня распущенной?

– Нет. Я считаю тебя настоящей, – ответил Алёша. Он с нежностью провёл ладонью по её распушившимся рыжим кудрям и добавил: – Удивительный красный Одуванчик, который никогда ничего не боится… Я бы хотел научиться быть счастливым. Как ты.

– Это просто, – ответила Маша.

Жаждущие любви, взволнованные, дрожащие, их тела сначала робко, а потом смелее двигались навстречу друг другу. Снова и снова, сжигая в страсти барьеры, в стонах и криках, в пульсации энергии и нежности они создавали нечто новое – их общее, неразделимое целое. Никто не думал сейчас, что грешно, а что нет.

А в открытое окно лился всё тот же головокружительный запах акаций.

Глава 12

Любовник

Безлунная ночь разлилась над городом чернильной теменью. С улицы на белые простыни падал лишь рассеянный луч соседского фонаря. Алёша и Маша лежали счастливые, уставшие, разглядывая потолок сияющими глазами, будто на него сквозь крышу мог просочиться свет звёзд. На примятой подушке перепутались одинаково недлинные кудри: золотисто-медвяные с рыжими.

– Как хорошо! – выдохнула Маша.

– Хорошо, – вторил ей Алёша.

Три раза пробили часы, отдаваясь гулким звоном в незаставленном мебелью доме. Маша повернулась на бок и, приподнявшись на одном локте, задумчиво посмотрела на Алёшу:

– Удивительно… – наконец произнесла она.

– Что удивительно? – не понял он.

– Ты снова совсем другой, – ответила Маша и пальцем коснулась его лица: – А ведь я знаю каждую чёрточку: вот эту крошечную родинку на щеке, твой нос – мне так нравится твой нос! Твои брови, шрам слева. И тот шрамик на подбородке, прямо у ямочки. И твои губы.

– Приятно. – Алёша поцеловал её палец, добравшийся до губ.

– Ты такой разный. Сначала был страшно серьёзным, и я тебя чуточку боялась, потом оказалось, что ты умеешь улыбаться, потом… ох… ну, это мы пропустим, – перечисляла Маша, – а потом, в больнице, ты был как ребёнок… разве что с бородой. – Она вдруг хихикнула: – Один раз я её сбрила. Ой, как сердился отец Георгий. Ужас!

– Правда?

– Ага, – кивнула Маша и убрала упавший на глаза локон: – Мне просто страшно-страшно было интересно: какой ты без бороды?

– И какой? – повёл бровью Алёша, не переставая улыбаться.

– Хороший, – вздохнула Маша. – Красивый. И эти ямочки на щеках – они, знаешь, жутко сексуальные.

– Да уж, – саркастически буркнул Алёша. – Лучше не бывает. Перестань меня хвалить.

– А я хочу, – кокетливо склонила набок голову Маша. – И ещё я хочу есть!

– Слушаю и повинуюсь. – Он резко поднялся с кровати и вдруг замер, чуть покачнувшись.

– Ты в порядке? – спросила Маша.

Не оборачиваясь, Алёша сдавленно ответил:

– Да. – И, опершись о подоконник, сделал шаг к компьютерному столику, заставленному угощениями.

Маша тут же оказалась рядом, готовая подставить плечо. Но Алёша повернулся к ней с улыбкой.

– Чего изволите?

«Не болит. Показалось», – успокаиваясь, подумала Маша. Она попыталась пригладить его взъерошенные, как у домовёнка, вихры и потребовала:

– Еду́. Если меня не накормить, я съем всё, включая тебя. В три часа ночи танцовщицы бывают страшно прожорливыми!

– Угу, вот так и верь после этого вашим интервью, – комично сморщил нос Алёша. – Врушки вы.

– И что ты читал?

– Да всё, что в Сети есть про твой любимый «Годдесс».

– Вот как?! – округлила Маша глаза, а в голове закружилось: «И какие выводы сделал? Боже, там столько могли наплести! Наверняка прочёл и про фаната, что бегал за мной из города в город с теми долбаными букетами. А про подарки? Ой, и корпоративы… Что Анка могла рассказать? Надо глянуть».

– Ещё видео смотрел на «Ютубе», – сообщил Алёша. – Клипы, концерты. Только тебя там почему-то мало…

– Ага-а-а! Ты за мной следил! – ткнула Маша в его грудь пальцем.

– И что такого? – Он легонько подтолкнул её: – Ну-ка, марш в кровать. Сейчас будет подано.

Маша крутнулась на носочке и забралась обратно в постель. Он протянул простыню:

– Но если вы, девушка, не прикроетесь, поесть вам не удастся.

Она послушно обернулась в простыню, как в греческую тогу. Алёша с подносом сел напротив. Маша откусила ломтик сыра и заметила:

– Кстати, о концертах. Представляешь, завтра я буду в Краснодаре. Будто круг завершится… Причём это мой первый тур после того, как я вернулась на сцену. Как ни странно, меня перевели в основной состав.

– Разве странно? – пожал плечами Алёша. – Ты же танцуешь лучше всех. Лучше вашей примы. Я видел.

Маша расцвела благодарностью:

– Мне приятно, что так считаешь! Но, знаешь, это несправедливо: ты меня хвалишь, а мне тебя хвалить нельзя.

– Главное, мне можно, – хмыкнул он и впился белыми зубами в громадную красную клубнику.

Маша уже без шуток спросила:

– Алёш, как ты смог пойти так быстро? Я правда хочу знать. Доктора утверждали, что вообще не встанешь… Боже, чего они только не говорили!

– И ты всё равно оставалась со мной… – серьёзно посмотрел в её глаза Алёша и с почтением поцеловал изящную руку: – Спасибо!

– Как иначе? Скажи, тебя возили за границу, да? Какие-то современные методики?

– Нет, – покачал головой он. – Я просто решил, что пойду, и всё. Раз не умер. Для чего-то ж мне дал Господь второй шанс. Стал тренироваться. Если честно, отсюда сильно хотел уйти. Во что бы то ни стало. На своих двоих. Мы с отцом… не очень ладим. Точнее, слово «ладим» вообще не о нас.

– Всё так плохо? – обеспокоилась Маша.

– Давай не будем об этом. Жизнь меняется. Пока меняется к лучшему. Но я не хочу загадывать.

– А может быть, ты изменился? – спросила она. – Помнишь вторую заповедь: возлюби ближнего твоего, как самого себя? Наверное, ты учишься любить себя и не только…

– Ты знаешь заповеди?! – поразился он.

– Ага, – кивнула Маша, – изучила. Я и молитвы некоторые наизусть знаю: за здравие, Отче Наш… Мы же тебя с отцом Георгием вместе выхаживали…

Алёша погрустнел:

– Скучаю по нему.

– Думаю, он по тебе тоже.

– Вряд ли. После моего признания он видеть меня не хочет. Потому и отца в больницу вызвал.

– Это не он. Ты ничего не знаешь? – удивилась Маша.

– А что я должен знать?

– Мне отец Георгий рассказал. И кстати, да, он был очень сердит на тебя. Но кто любит, тот прощает. А он любит, поверь. Так вот, ты же был в розыске, когда ушёл из дома…

– В смысле? – перебил Алёша.

– Отец искал тебя, подал заявление в полицию. Когда твоё имя всплыло в связи с падением, в полиции просто пробили по базе, и обнаружилось, что ты числишься как пропавший без вести подросток.

Алёша запустил пятерню в волосы, у него вырвалось:

– Офигеть…

– У отца Георгия потом были проблемы в епархии из-за всей этой истории. Его даже хотели лишить сана.

– За что?! – вскочил Алёша.

Маша развела руками:

– Ваши православные дела я не очень понимаю. Извини, но мне большинство церковных правил кажутся каким-то пережитком. Мир давно изменился, а в церкви всё осталось, как сто лет назад. Я потому и вела себя так тогда – у кукурузного поля. Идиотская форма протеста против ярлыков.

Алёша будто не слышал её слов, он был поражён:

– Как можно наказывать человека за добро?!

– Видимо, и в религии есть несправедливость. Когда ты пропал, я уехала в Москву, и мы с отцом Георгием больше не созванивались. Но, думаю, он посердился бы и перестал, если бы не твой папа.

– Что ещё отец сотворил? – нахмурился Алёша.

– Пригрозил, что возбудит против батюшки уголовное дело, если тот попробует с тобой общаться. Мол, всё можно представить как похищение – он утверждал, что ты вряд ли добровольно ушёл в скит, потому что ты даже не крещёным был.

– Но меня же можно было спросить! Почему меня никто не спрашивал?!

– Думали, что ты ничего не помнишь. Ты так тщательно скрывал… слишком правдоподобно.

Алёша покраснел и замолчал. Маше стало не по себе – хотелось переменить тему, но она не решалась. Наконец Алёша буркнул:

– М-да… Впрочем, что ещё от моего отца ожидать? Он в этом весь.

– Похоже, тебе с ним трудно.

Алёша криво улыбнулся:

– С этим не поспоришь.

– Жалко, – вздохнула Маша.

– Да ладно, – махнул он рукой. – Проехали. Только теперь всю эту ерунду как-то надо исправить. Извиниться, по крайней мере. Я должен найти батюшку. Я слишком многим ему обязан. – Алёша помолчал немного и добавил: – На самом деле я даже рад, что всё не так, как я думал. Спасибо, что раскрыла мне глаза.

Отчаянно боясь ответа, Маша тихо спросила:

– Ты хочешь вернуться в скит? Быть монахом?

Алёша отрицательно мотнул головой:

– Нет. Я люблю отца Георгия, скучаю, но он был прав – я выбрал не свой путь: монахом быть не хочу.

У Маши отлегло на сердце. Она лукаво заметила:

– Не будь. Я тоже не хочу, чтобы ты был монахом.

Алёша отставил поднос на подоконник и потянулся к ней. Маша посмотрела в его глаза:

– А что ты хочешь?

– Жить. Двигаться. Быть с тобой.

– А петь? Ты можешь петь после трахеостомы?

– Пробую. С апреля начал заниматься. Сначала было похоже на несмазанную телегу, теперь вроде лучше. Зато уж точно заикаться перестал…

– Спой сейчас!

– Смеёшься?

– Тихонечко. Пожа-алуйста. – Маша молитвенно сложила перед собой руки, и простыня опять упала, обнажая тело.

Алёша закрыл лицо ладонями, продолжая подсматривать между пальцами:

– Нет, в таких условиях это совершенно невозможно.

– Ах так?! – возмутилась Маша и соскочила с кровати. – Тогда я ухожу!

– А кто тебя отпустит? – голосом мультяшного монстра произнес Алёша и вернул её на ложе.

Они расхохотались громко, чересчур громко для пустого дома. Со смехом и визгом Маша игриво отбивалась от него, и, наконец, снова сдалась на волю победителя. А потом они заснули, счастливые и беспечные, какими бывают люди только в двадцать лет.

* * *

Маша проснулась первой. За окном рассвело. С распирающей сердце, почти материнской нежностью она смотрела на спящего Алёшу, слушала его ровное дыхание. Он сдвинул брови, насупился, потом вздохнул и расслабленно улыбнулся. Сон прозрачной рукой стёр со лба тень пережитого. И теперь красивое лицо, обрамленное светлыми кудрями, с ямочками на разрумянившихся щеках принадлежало не страстному любовнику, не рано повзрослевшему юноше, а милому мальчишке лет шестнадцати. Маша еле сдержалась, чтобы не покрыть Алёшу поцелуями. Но будить его, так сладко спящего, было жалко. Алёша повернулся на другой бок, подмяв под себя простыню. Его спину, бёдра, плечи рассекали шрамы: розовато-белые, недавние, после операций и несколько старых, коричневых. Сколько боли он перенёс! Почему ему одному её досталось так много? Маша осторожно дотронулась кончиками пальцев до уродующих кожу тёмных рубцеватых полосок. Откуда они? Её сердце сжималось, но безграничное уважение, гордость за Алёшу перекрывали жалость в душе. Чего только не пророчили врачи: «шанс, что выживет – один к девяноста девяти», «останется овощем», «зачем тебе взваливать на себя калеку», но Алёша смог сделать себя, построить заново из немощного, искалеченного тела настоящую крепость из мышц. У него хватило духа выбрать жизнь, встать и пойти – не по воле магов и волшебников, а по собственной воле. Склонившись над Алёшей, Маша осторожно поцеловала его кудри и почти беззвучно шепнула: «Люблю тебя».

Она ступила на тёплый паркет и, подобрав с пола вещи, начала одеваться.

– Куда ты? – послышался сонный голос.

Маша обернулась:

– Мне пора.

В серых глазах мелькнул ужас, будто Алёша забыл о том, что она не навсегда здесь, в его комнате. С ним. Он подскочил и, схватив её сзади в охапку, уткнулся носом в рыжие локоны:

– Как же это?!

Маша прижала к щеке его ладонь:

– Я сама не хочу уходить. Но Алёшенька, я должна!

Он развернул её к себе и с тревогой посмотрел в глаза:

– Но мы увидимся снова? Скажи, что увидимся!

Маша поцеловала его в губы:

– Это зависит от тебя. – Она взглянула на часы на стене: – Я не могу опаздывать. Прости.

– Я вызову такси.

Алёша быстро натянул джинсы и футболку. К его негодованию, такси приехало через каких-то пять минут. Он даже не успел вскипятить чай. Алёша хотел поехать вместе с Машей, не понимая, как может снова быть один, но она остановила его:

– Не надо. Не провожай меня дальше. Иначе я не смогу уехать.

Он пылко приник к Машиным губам, и она почувствовала, как дрожат ласкающие её руки. Маша отстранилась и села в такси, сказав на прощание:

– Сделай так, чтобы мы увиделись. Я буду ждать!

Алёша только кивнул, растерянный. Автомобиль тронулся, увозя готовую разреветься Машу по улицам, окаймлённым с обеих сторон особняками и неприступными заборами, которые внезапно перебивались старыми кирпичными домиками в пышных садах. Маша подумала, что не рассказала Алексею и малой толики того, что хотела, не спросила главного, не узнала о нём всего, что чаяла узнать. Грудь сковала тоска. Прошло всего несколько минут, как он выпустил её из своих рук, но Маша уже успела соскучиться. Как прожить целый день без него? Маша сглотнула: и завтра, и послезавтра… Это невозможно!

Она попросила таксиста:

– Остановите, пожалуйста.

– Здесь? – удивился водитель. – Здесь нельзя. После перекрёстка остановлю.

И Маша вдруг поняла – не стоит. Как бы ни хотела… Надо взять себя в руки. Однажды она бросила всё ради Алёши, а он просто исчез. Вдруг снова будет так? Нет, пусть найдет её, пусть постарается. Маша пробормотала:

– Я передумала, езжайте прямо в гостиницу.

* * *

В гостиничном номере Маша в спешке побросала в чемодан вещи и забежала в автобус, когда он был уже полон. Коллеги подмигивали ей, кто-то хихикал насчёт «показательных выступлений для папарацци», кто-то просто косо смотрел. Юра зашёл в салон последним и, полоснув по Маше ненавидящим взглядом, стиснул зубы и сел подальше – назад. Ей было всё равно. Голова кружилась. Маше казалось, что она вся пропиталась запахом Алёши, и ей хотелось одного – чтобы запах любимого оставался с ней сегодня, завтра, всегда. Душа рвалась обратно – к Алёше, но Маша уезжала.

Глава 13

За ней

Такси скрылось из виду, и Алёша вернулся в дом. Обошёл комнаты, слушая только свои неровные шаги. Тишина давила. Скоро придёт горничная и снова будет натирать полы, чистить не успевшие запылиться вещи. Никому не нужные вещи. Алёша почувствовал раздражение и пустоту. С отъездом Маши нелюбимый дом стал ещё более холодным. Невыносимо холодным.

В сердце, только что безмерно счастливом, расползалась чёрная дыра. Как бесстыдно обманчивы были песни, вымаливающие крохи у счастья: только один день, только один час, только один поцелуй. Мерзкая ложь! Этого ничтожно мало!

Алёша затаил дыхание, поддавшись пугающей мысли: а что, если их любви, как в дурацком клипе Далана, отсчитана «только одна ночь, одна ночь, до утра»? А что, если Маша забудет его в своей яркой жизни? И вдруг Алёша похолодел: она не оставила ни адреса, ни телефона! А он и не спросил… Как можно быть таким кретином?!

Алёша заметался: куда бежать? В гостиницу? А что, если они уже уехали? Пусть. Краснодар рядом. В панике Алёша сгрёб в карманы джинсов паспорт, деньги, что у него были, и сломя голову бросился на вокзал.

Алёша ворвался в вагон, и пару минут спустя состав дёрнулся, загудели по рельсам колеса, мерно покачивая электропоезд. Алёша присел и перевел дух. За пыльным стеклом утреннее солнце разбрасывало золотые блики по зелёным водам Дона. «Как её глаза, – подумал Алёша, – зелёные с золотистым». А в голове громко и душераздирающе неслось:

My whole life waiting for the right time

To tell you how I feel

And though I try to tell you that I need you

Here I am without you…[8]

Алёша подумал, что спел бы ей сейчас эти слова – спел бы лучше, чем мог сказать.

* * *

Он ступил на перрон Краснодарского вокзала в половине двенадцатого, уже изучив в интернет-афише расписание тура «Годдесс» и выяснив, где находится концертный зал Кубанского казачьего хора. Алёша быстро добрался до большого здания в самом начале центральной улицы города – Красной. Гастрольного автобуса «Годдесс» не было видно. Маясь в ожидании, Алёша вышагивал по каменным плитам перед зданием безликой советской архитектуры, слонялся вокруг аккуратных ёлочек, сидел то на одной скамейке, то на другой. Часы уже показывали половину второго, когда, обругав себя, Алёша бросился к цветочному ларьку неподалёку.

С огромным букетом белых роз он сидел на парапете и чувствовал себя, по меньшей мере, глупо. Алёша то представлял, как будет их вручать, то думал, что сказать при этом. Все фразы казались пафосными и надуманными. Поймав взгляд проходящего мимо военного, Алёша поджал губы: «С этими цветами я выгляжу, наверное, как полный идиот», – но тут же себя одернул: – «Ничего. Потерплю. Какая была вчера охапка у Маши в руках! А я кретин. Просить прощения без цветов… Надо было догадаться!»

Воткнув наушники в уши, Алёша попытался привычно отгородиться от мира. Обычно это хорошо получалось, особенно, когда в плейлисте звучало что-то самое любимое. Но сейчас ни Nickelback, ни 30 Seconds to Mars, ни Poet of the Fall совершенно не успокаивали. Напротив, песни тревожили и без того заходящееся в волнении сердце. Алёша вздохнул и посмотрел на нежные бутоны, чуть розоватые в центре. «Интересно, они забирают букеты в автобус после концерта? А из гостиницы? Скорее всего нет. Не сушить же гербарий».

Небо хмурилось. Автобус не ехал. Алёша забеспокоился, не случилось ли чего в дороге, снова и снова хуля себя за то, что не взял Машин телефон. Уже знал бы! Желудок предательски скрутило от голода – конечно, с ночи ничего не ел! Но Алёша не сдвинулся с места.

С часами ожидания неуверенность расползалась по душе, как тени от деревьев по горячему асфальту. «А что дальше?» – думал Алёша. – «Что я могу ей предложить: разве что эти цветы, купленные за отцовские деньги… А я сам? Что я умею? Сажать картошку, строить, чинить все подряд, петь немного? Удовлетворит ли это её, талантливую, известную? Вряд ли…» Алёша заёрзал на тёплом бетоне, продолжая травить мыслями душу. Маша уже спускалась ради него до уровня санитарки, больше подобного он ей не позволит. Звёзды должны сверкать, а не падать. Лучше он расшибётся в лепёшку, чтобы стать её достойным. Вопрос только – как?!

Белый автобус плавно подъехал к ступеням центральной лестницы. Алёша встал и одёрнул футболку таким жестом, словно это был смокинг. Послышался командирский московский выговор – невысокая подтянутая женщина, зависнув на подножке, выкрикивала: «Ребята! Обедаем тут же. Через пятнадцать минут. В половине пятого осваиваем сцену. На разброд и шатания у вас от силы час. После концерта сразу в автобус. Ночуем в Ставрополе!»

Танцоры из автобуса выходили по одному. Наконец на ступеньках показалась Маша, задумчивая, чуть взъерошенная и оттого по-детски милая. Видимо, она спала, пока автобус тащился по загруженной трассе. При виде Алёши лицо её озарилось изумлённой улыбкой. В сердце его опять потеплело, и мысли улетучились сами собой. Он набрал воздуха и протянул охапку роз:

– Это тебе.

– Как ты?! Откуда?! – не верила Маша своим глазам.

– Я объехал пробки по железной дороге, – неуклюже пошутил он.

– Это как?

– На электричке. Там пробок нет.

Она ткнулась носом в благоухающие розы:

– Спасибо.

– Я не сделал две вещи, – сказал Алексей.

– Какие? – спросила Маша, опуская розы.

– Не взял твой телефон…

– Да, конечно, как я могла забыть?! – засуетилась она и протянула ему красивую, белую с золотом визитку: – Вот. А вторая какая?

Алёша спрятал карточку в карман и посмотрел Маше в глаза, пытаясь понять, что происходит за ними.

– Так что же? – улыбалась Маша.

Алексей с нежностью дотронулся до её предплечий и решился:

– Я люблю тебя.

Зелёные глаза Маши засияли, стали изумрудно-солнечными, но прежде чем она что-то сказала в ответ, послышался ехидный голос:

– Как трогательно! Сейчас расплачусь.

Маша и Алексей обернулись – рядом с язвительной ухмылкой стоял Юра.

* * *

– Ну что же ты, Маша, не отвечаешь? – продолжил он. – Скажи, ты предпочитаешь просто убогих или только тех, кто хотел тебя убить?

Алёша рванулся было к Юре, но на последних словах остановился. Маша гневно выкрикнула:

– Перестань!

– Что перестать? – зло парировал Юра. – Забыла, что он тебя считает шлюхой? Ещё скажи, что вчера совсем не боялась шататься ночью с этим, а? Не пробегала в голове мыслишка: а вдруг у него опять слетит крыша, вдруг прирежет или подпалит? Нет? Не пробегала?!

Алёша и Юра устремили вопрошающие взгляды к Маше.

– Нет, – ответила она. Слишком резко.

– Не ври! Я знаю, когда ты врёшь. Я ж с тобой ещё в десять лет польку танцевал. Вы там кувыркались, а я всю ночь думал: жива ещё подруга или уже шашлыки дымятся? Жива, оказывается. Просто тащится от благотворительного секса. Или вы там БДСМом занимались? – фыркнул Юра.

– Не твоё дело, – оборвал его Алёша. – И не разговаривай с ней так!

– А как? – сузил глаза Юра. – Думаешь, стоит к дереву привязать, чтоб доходчивей было? Кстати, инквизитор, ты не прихватил зажигалку сегодня?

– Замолчи! – крикнула Маша.

– Хорошо, замолчу, – ответил Юра и повернулся к Алексею: – Но если что, я сам, как маньяк, буду убивать тебя долго и мучительно. Я бы и сейчас тебе с радостью вмазал, – заявил Юра.

Алёшины кулаки сжались. Глядя с отвращением и еле сдерживаемым желанием стереть одним ударом наглую ухмылку с лица соперника, он подошёл к нему вплотную:

– Попробуй.

Юра замялся и отступил на шаг:

– Руки марать облом.

– Тогда иди отсюда, – пренебрежительно бросил Алёша.

Помолчав секунду, Юра сказал:

– Ладно, Маша, похоже, тебе свои мозги не вставишь. В отличие от этого лоха мне ещё выступать сегодня. – Он поднялся на пару ступеней и добавил: – Что ж, подруга, поздравляю: завела себе ещё одного психа-фаната. Будет теперь за тобой, как собачка, по городам гонять, цветочки дарить и хвостом вилять. Ну, ничего, надоест – обзаведёшься другим. Тебе не привыкать. Телефончик охраны только записывай в каждом городе. На всякий случай. А пока наслаждайтесь идиллией.

Забросив спортивную сумку на плечо, Юра взбежал по ступенькам.

Маша произнесла:

– Алёш, я…

– Не надо, – остановил он её, – не говори ничего. Я хочу защищать тебя от бед, а не быть одной из них. Ты увидишь, я буду тебя достоин.

– Не уходи, – вцепилась в его руку Маша. – Не слушай этого придурка! Вечно он болтает чепуху! Только не уходи так!

Она чуть не плакала. Алёша прижал Машу к себе, внезапно совсем маленькую, испуганную, с покрасневшим носом и пятнами на щеках.

– Машенька, тебе же надо отдохнуть перед концертом. Я видел, как ты выкладываешься. И ты почти не спала. У меня тоже есть дело – надо найти отца Георгия.

– Не уходи, – упрямо, как ребёнок, повторила она и подняла на него глаза: – Обещай: то, что наговорил этот придурок, на нас никак не повлияет. Обещай! Иначе я просто тебя не отпущу!

– Хорошо, обещаю, – произнес Алёша и потянулся к её губам.

Забыв обо всём на свете – о приличиях, об условностях, о проходящих мимо людях, выворачивающих головы, Маша и Алёша целовались исступленно, жадно, растворяя в головокружении секунды, минуты или часы, будто внезапно сошли с ума.

– Александрова! Сколько тебя ждать?! – послышался окрик из другой части вселенной.

Маша раскрыла глаза и обернулась, не в состоянии воспринять реальность сразу.

Из дверей здания концертного зала выглядывала низкорослая командирша. Она поймала Машин туманный взгляд и повторила:

– Александрова! Тебе нужно особое приглашение?!

Маша растерянно улыбнулась, не зная, что делать.

– Иди. Тебя зовут, – кивнул ей ободряюще Алёша. – Я люблю тебя.

– И я.

Он поцеловал её нежно и быстро, боясь вновь потерять счёт времени в блаженстве её губ.

– Я позвоню тебе! – пробормотал Алёша на прощание и пошёл прочь, не оглядываясь.

* * *

С трепетом и гулко бьющимся сердцем Маша смотрела ему вслед. Алёша явно старался идти прямо, но всё равно прихрамывал. Волнение в душе сменило горькое предчувствие – возможно, она видит его в последний раз… Маша содрогнулась от этой мысли и чуть было не бросилась за Алёшей. Но его фигура исчезла за поворотом.

– Александрова! – опять рыкнула Жанна. – Оштрафую – мало не покажется!

«Он позвонит. Он скоро позвонит», – тяжело вздохнула Маша и поднялась по ступеням в холл. У гримёрки она столкнулась с Юрой. Тот недобро зыркнул:

– Не все друзья оказываются друзьями, да, любительница острых ощущений?

– Ты ещё не всю желчь излил?! Поверь, я не хочу знать, сколько её в тебе! – воскликнула Маша и захлопнула перед ним дверь гримёрки.

Глава 14

Ложь

Алёша зашёл за угол и сразу замедлил шаг. В груди пульсировала радость. У него есть Маша. Он не один! Господи, как же хорошо, как круто жить! Просто дышать! Сумасшедше круто!

Мир стал ярче, шире, светлее. Алёша задрал голову – небо распахнулось над головой необъятным прозрачно-лазурным куполом. Оно было высоко, но до него хотелось допрыгнуть. Причём, казалось, смог бы, если б только ноги перестали шалить. А они, как назло, болели, и рука рефлекторно искала в воздухе фантомную трость. Это ничего, это ерунда. Эх!

Алёша взглянул на билборд с социальной рекламой, изображающий позолоченные маковки храма. Скорей бы, скорей найти отца Георгия! Извиниться и снова поговорить о жизни, как раньше, счастьем поделиться!

Подключившись к Интернету, Алёша выяснил адрес Екатеринодарской епархии. Если батюшки там нет, наверняка подскажут, где он. Алёша был готов поехать, куда угодно. Может, в Залесскую? При мыслях о ските по груди разлилось тепло, перед глазами встали лица братьев, горы, речка, сверкающая под солнцем, вертлявый пёс Тимка. Алёша радостно вздохнул: как он соскучился по всему этому! Родной дом, семья была там – не в Ростове. Собственно, что его держит? Денег на дорогу хватает. Вот зайдёт в епархию и поедет. В голове вырисовалась радужная картинка: он вместе с отцом Георгием идёт к трапезной, брат Филипп, как всегда, что-то стряпает, улыбаясь в бороду, солнце спускается к горам над рекой. Хорошо!

* * *

Добравшись до епархии, Алёша долго выспрашивал, где искать игумена Георгия, в миру Андрея Перовского, пока, наконец, тощий клирик не пригласил его в недавно отремонтированный, светлый кабинет.

– А зачем вы, собственно, его разыскиваете, брат мой? – спросил клирик, присаживаясь за письменный стол.

– Я хотел поговорить, – сказал Алёша. – Знаю, что прошлой зимой отец Георгий был здесь, в Краснодаре. Я – бывший послушник скита Святого Духа в станице Залесской.

– Как ваше имя? – поправил очки клирик.

– Алексей Колосов.

– Господь Вседержитель! – театрально всплеснул руками клирик. – На ловца и зверь бежит. Давно хотел с вами поговорить! Дело-то ваше так и осталось открытым. Ведь вы, кажется, теряли память.

Алёшин слух неприятно полоснул наигранный тон собеседника. У клирика голос был таким же, как у учителя математики в школе, что вечно лебезил, но при случае доставлял одни неприятности. Клирик проникновенно спросил:

– А сейчас, голубчик, с Божьей помощью вы восстановились? Всё помните?

– Всё. Что вы хотели узнать?

– Как же, как же! Вопросы есть, много вопросов. Святые угодники! Наконец точку поставим с Божьей помощью. И по вашему делу, и по делу игумена Георгия тоже. Впрочем, согласно решению архиерея о временном прещении[9] клирик Георгий больше не игумен, он переведён в монахи скита Святого Духа.

– Не может быть! – подскочил Алёша, будто на него вылили ведро холодной воды.

– Может, может, – любезнейше возразил клирик. Он живо поднялся из-за стола и достал со стеллажа одну из папок. Быстро полистав, клирик удовлетворенно ткнул в неё пальцем и продолжил: – Он же нарушил устав скита, приняв вас, Алексей, в возрасте шестнадцати лет. А вас полиция разыскивала. В уставе чёрным по белому говорилось: не принимать к послушанию мирян, имеющих проблемы с законом. Церковь хоть и отдельна от государства, но с законом должна быть в ладах. И уж точно не след заниматься укрывательством. Сами понимаете, брат мой. – Клирик елейно улыбнулся.

Алёша промолчал. «Похоже, всё плохо». Клирик тем не менее ласково продолжил:

– А вы, голубчик, не просто из дома сбежали, как выяснилось. Вы своему отцу увечья нанесли…

– Угу. Губу разбил депутатскую, неприкосновенную. Видимо, надо было сильнее и чем-то тяжёлым, – вставил Алёша, раздражаясь всё больше и больше.

– Что же вы так, молодой человек? – прищурился под очками клирик.

Алёша мрачно парировал:

– А вы знаете, сколько он меня бил? И как? И чем?

– Прискорбно, весьма прискорбно, – покачал головой клирик, не утруждаясь сочувствием. – Впрочем, мирские проблемы нас не касаются.

Алёша с неприязнью посмотрел на моложавое лицо с жидкой бородой. Искренности и веры в глазах ни на грош. Вспомнились два главных слова в ските: «Простите, благословите». Этот тип их слышал? Как он вообще оказался в епархии? После университета сразу в рясу, самому непонятно, с какой целью? Или по знакомству юристом пристроился? Ходит на работу, получает зарплату, а вечерком домой к борщу с котлетами и телевизору? Что бы там ни было, похоже, рёбра ему никто не ломал.

Клирик продолжил:

– А вот относительно вашего пребывания в ските мы хотели выяснить, насколько соответствуют истине показания, что брат Георгий удерживал вас в ските против воли, что выделял вас, создавал условия, не подобающие послушникам и трудникам.

– Бред полнейший, – пробормотал Алёша, не понимая, куда тот клонит.

– Вы прямо ответьте. Видите ли, он подозревается в том, что состоял с вами в содомской связи, хотя это пока не доказано.

У Алёши перехватило дух от негодования. К голове прилила кровь. В висках застучало, кулаки сжались:

– Да как вы?!. Это неправда! Мерзость какая!

– А вот клирик Никодим Караваев сообщает, что вам выделили отдельную каливу, когда вы ещё были трудником. Разве нет?

Длинный нос клирика, покрытый чёрными точками и капельками пота, остался целым только благодаря почти невозможному усилию Алёши над собой. Чувствуя себя участником игры в сумасшедшем доме, он выговорил, подчёркивая каждое слово:

– Дали каливу. Но сделал это отец Георгий потому, что я по своей глупости и невоздержанности постоянно дрался с другими трудниками. У нас всегда общежитие полное было. А калива одна свободная осталась, когда все братья уже расселились.

– А вы не против, если мы всё это запишем?

– Пишите, что нужно.

Глядя, с каким азартом схватился юрист в рясе за ручку, Алёша отчаянно боролся с искушением подкрепить слова делом, отправив в нокаут худосочного крючкотворца. Это было бы просто. И характер сразу налицо. Нет, пожалуй, не стоит. Так можно ещё больше навредить отцу Георгию.

Преодолевая лавой кипящее возмущение, Алёша медленно и чётко начал рассказывать свою историю лихо конспектирующему клирику:

– Когда мне было шестнадцать, как вы уже знаете, я ушёл из дома. Уехал в другой город. Отец Георгий встретил меня в Свято-Екатерининском храме – том, что недалеко от краснодарского вокзала. Я попить зашёл. Честно, если бы не батюшка, я и в тюрьму мог попасть или под поезд угодить. Скорее последнее. Перед этим меня избили патрульные так, что в скиту братья ещё долго гематомы с лица выводили и ушибы залечивали. Шрам видите? – показал Алёша на левую бровь. – С того дня подарок. Кровь тогда всё лицо залила. Вот таким и увидел меня отец Георгий. Говорится в Евангелии от Матвея: «Я алкал, и вы дали мне есть; я жаждал, и вы напоили меня; был странником, и вы приняли меня…» Батюшка сделал, как Господь заповедовал, для одного из меньших братьев своих – в данном случае для меня. Разве это не по-христиански? Он видел, что я пропаду, и потому в скит позвал.

– Что ж, вполне по-христиански, – согласился клирик. – Но зачем же сразу в скит? А домой вернуть – родителям?

– Я соврал, что сирота и что жилья у меня нет. Впрочем, тогда я в это верил – к отцу возвращаться не собирался. И не вернулся бы, если б он меня по суду не забрал полупарализованного из больницы.

Довольный клирик строчил, не поднимая головы.

– Если быть точным, я не говорил никому о том, что отец меня ищет, – продолжил Алёша, когда клирик перестал водить ручкой по бумаге. – Я и сам был не в курсе – думал, ему наплевать. Кстати, я полагаю, у вас нет прямого доступа к полицейским сводкам. А мой паспорт был в порядке. Соответственно, батюшка о моих проблемах с законом просто физически узнать не мог. Записали? Хорошо. Что ещё? Да! Я оставался в скиту по своей воле. Трудником, как мирские, что приезжали на неделю, на месяц. Я мог уйти в любой момент, но боялся.

– Чего боялся? – по-охотничьи схватился за слово клирик, навострив уши, как кот перед прыжком на воробья.

– Опять на улице оказаться. В канаве подзаборной. Не попадали? Нет? Неизгладимые впечатления.

– Ясно. Я бы не стал дерзить на вашем месте, молодой человек, – порекомендовал клирик.

– На моём месте, думаю, вы бы не оказались, – хмуро заметил Алёша. – Ладно, забыли. Послушником я стал только в девятнадцать. Уже совершеннолетний. Так что нарушения устава не было. Потом я хотел принять постриг по той же причине – чтобы не уезжать. Мне в скиту было хорошо. По-человечески. Потому что там люди нормальные. И жить там было просто: работай, молись и будь сам человеком.

– Хм, а как же служение Господу нашему Иисусу Христу? – ехидно осведомился клирик.

«Кто бы говорил?» – подумал Алёша, но вслух сказал:

– В этом и есть служение. И вера.

– Интересно…

– Я продолжу. Отец Георгий посчитал, что монаха из меня не выйдет. Он, напротив, говорил, что мне надо вернуться к мирской жизни: испытать веру и понять, чего я хочу на самом деле.

– А вы что же?

– Я решился уйти как раз перед тем, как упал со скалы. Можете считать, что я тогда уже не был послушником.

– И всё-таки были… – саркастически улыбнулся клирик. – Вы пытаетесь выгородить своего наставника, я понимаю.

– Нет, – резко ответил Алёша. – Я могу поклясться на Библии, именем Господа, чем угодно – всё так и было. Мне даже выдали мирскую одежду – брюки и рубашку, и немного денег на пробную поездку в город. Кстати, выдал именно Никодим, который тогда был отцом-экономом.

– Что ж, проверим, – причмокнул клирик. – А расскажите, брат мой, про скандал с танцовщицей и певцом. Насколько я понимаю, вы приняли в нём непосредственное участие.

– Да.

– Чудненько! Ну и?

Алёша начал говорить не сразу. Ни Маша, ни батюшка не должны были снова пострадать от его глупости. Он и так виноват перед ними. По самую макушку. Куда уж больше?!

Алёша ещё раз взглянул на азартно блестящие глаза клирика, застывшего в ожидании скабрезных подробностей. «Этому не докажешь, что есть любовь и страх потерять любимую. Что от ревности не соображаешь ничего. Что есть что-то больше устава. Этому ничего не докажешь».

Лгать было противно, но Алёша решился. Лишь бы не привлечь внимание фальшивого духовника к Маше. Ей не место на допросах. Ей даже помнить о том ужасном случае не надо. Прости, Господи!

Отстранённо и холодно, будто не о себе, Алёша принялся рассказывать, как увидел красивую туристку, как поддавался недозволительным послушнику греховным мыслям. День и ночь. И даже во время молитвы. А девушка не догадывалась ни о чём, да она и о его-то существовании не знала! Алёша сказал, что лишь раз покаялся об этом на исповеди, а потом молчал. «Знаете, я находил в этом определённое удовольствие – в том, что у меня была своя тайна», – врал он, вжившись в роль сумасшедшего вуайериста. И в душе Алёши пенным осадком поднималась тошнотворная муть. «Прости меня, Господи, но я должен».

Несмотря на восклицания «Ай-яй-яй. Как же вы так? Что же вы?», клирик смаковал ложь на бумаге, и ему, очевидно, это нравилось.

«Знакомо, гад?» – думал Алёша и продолжал вслух придумывать подробности слежки. Он почти бахвалился умением всё тщательно скрывать от наставника. Наконец Алёша дошёл до момента, когда участие девушки в съёмках клипа окончательно помутило ему разум. С коченеющей от мерзости душой Алёша закончил:

– Я её привязал к дереву. Собрался сжечь – из ревности. Потом отпустил. И ушёл в горы. Просто не знал, что делать, – был, как пьяный. Не могу вам точно сказать, сам я со скалы прыгнул или сорвался случайно. Помню, всякая ерунда виделась. Наверное, бесы, которым я поддался.

– И что вам привиделось? – с любопытством спросил клирик.

– Тёмная фигура. Мутная такая. У меня всё время потом перед глазами мутно было, как будто я слепнуть начал.

– А знаете, что свидетели нашлись? Говорят, рядом с вами кто-то был. Этот некто в тёмной одежде и столкнул вас с обрыва. Палкой, – прикусил кончик ручки клирик.

– Правда?! – не поверил Алёша, обескураженный сообщением. – Я думал, это было только в моём воспалённом мозгу…

– Увы. Кого-нибудь подозреваете?

– Не знаю. – Алёша был потрясён. – Я по-любому заслужил всё. Вы сами видите.

– С этим не мне разбираться, – развёл руками клирик. – А к вам следователь разве в госпиталь не приходил?

– Приходил два раза, но я тогда ничего не помнил, даже кто я такой.

– А потом?

– Потом отец забрал меня домой, в Ростов. Наверняка он постарался замять дело, чтобы фамилия «Колосов» в новостях не фигурировала. У него снова выборы намечались.

– Странно. Но, брат мой, если вы напали на ту девушку, то понимаете, что это подсудное дело, точнее уголовное?

– Понимаю, – сказал Алёша. – Я готов ответить.

Клирик посмотрел на него задумчиво и пробормотал:

– М-да, а дело выглядит совсем не так, как казалось. Если вы говорите правду, конечно. Девушка может подтвердить?

– Девушка может рассказать только, как какой-то дебил в рясе бросился на неё в лесу. Вряд ли это вам поможет, – усмехнулся Алексей и испытующе посмотрел на клирика. – Вы меня арестуете?

– Мы не полиция, – заметил тот, а затем внимательно, с сомнением принялся изучать Алёшу из-под очков: – А не наводите ли вы на себя напраслину, брат мой? Ведь если признают, что вы ещё были послушником, на вас могут наложить суровую епитимью или отлучить от церкви…

Алёша вздрогнул и побелел.

– Ибо говорится, – продолжил клирик, – «не сообщаться с тем, кто, называясь братом, остаётся блудником, или лихоимцем, или идолослужителем, или злоречивым, или пьяницею, или хищником; с таким даже и не есть вместе».

– Знаю. Послание Коринфянам, – поник Алёша, мысленно моля Бога о прощении. – Но так всё и было.

– Так, значит, так, – кивнул клирик. – Ну, ясненько теперь, ясненько. А ходатайство за отца Георгия подпишете, раз уж признались?

– Подпишу.

Клирик подсунул Алёше ручку и, глядя, как тот коряво выводит свою фамилию, сказал:

– Я бы попросил вас не уезжать из Краснодара. Я вызову на завтра из Залесской всех, кого нужно. Вам есть, где остановиться?

– Поищу что-нибудь, – угрюмо сказал Алёша.

– Не стоит. Вам дадут комнату, – сообщил клирик, будто хотел быть уверенным в том, что за ночь повинившийся молодой человек никуда не исчезнет.

Алёша вышел из светлого кабинета и, как заключённый за охранником, последовал за суровой женщиной в платке.

Роем пчёл в голове кружились мысли. Да, можно было радоваться – Машу сюда наверняка не вызовут; похоже, и отцу Георгию удастся вернуть доброе имя. Но придуманная ложь уселась на сердце Алёши тяжёлой, склизкой жабой, а от ощущения собственной гнусности хотелось одного – чтобы Господь поразил его молнией прямо здесь – в коридоре епархии.

Глава 15

Непрощённый

Закрыв за собой дверь в номер епархиальной гостиницы, Алёша осмотрелся: шкаф, стул и тумбочка, на которой одиноко стоял стеклянный кувшин со стаканом, покрытым белесыми пятнышками – ничего лишнего, скупая простота. Открытая форточка не спасала от жары. Всего в паре метров за окном громоздилась выщербленная временем кирпичная стена, заслоняя свет и ограничивая пространство, оттого унылая, тесная комната напоминала ловушку.

Святые с образов на стене с укором взирали на Алёшу. Казалось, они вот-вот закричат, сдвинув брови в гневе: «Лжец, лжец!»

Алёша перекрестился и встал на колени перед иконами, моля о прощении. Закончив молиться, он устало сел на кровать. От болезненного осознания того, что он богопротивен, что повсюду виноват, хотелось врезать самому себе, как следует. Будто во искупление грехов страшно разболелись спина и ноги. Алёша вытянулся на спартанской кровати. Легче не стало. Серая плесень гадливости и раздражения затянула собой радость, что всего пару часов назад искрилась в душе. Теперь от неё не осталось и следа.

Алёша посмотрел на часы в телефоне – Маша ещё выступает. Её колокольчиковый голос, одно лишь звонкое «Привет!» спасли бы его, вмиг вытянули из болота. Но нет, надо ждать. Алёша воткнул в уши наушники и прикрыл глаза. Под забойные рифы группы «Red» он незаметно уснул.

Когда Алёша подскочил, искусанный комарами, мокрый от пота, комнату уже наполнила беспросветная, душная темень. Плейлист в смартфоне подкрался к последнему треку, в ухо грустно пропел Джеймс Хэтфилд из «Металлики» «So, I dub thee unforgiven…»[10]

Одним движением Алёша сорвал наушники и поднёс к глазам мобильный. На сенсорном экране высветилось 23.35. Алёша с досадой ударил кулаком по кровати – мог увидеть Машу хотя бы перед отъездом, но проспал, как последний дурак.

А теперь, наверное, она в дороге или даже приехала в Ставрополь. Алёша быстро набрал номер с бело-золотой визитки. Пальцы от нетерпения выстукивали по матрасу. Когда же, когда за гудками прозвучит её «Алло»? Ну…

Вдруг ответил совершенно чужой женский голос с вульгарной хрипотцой:

– Я слушаю.

– Извините, ошибся, – пробормотал Алёша и бросил трубку. Он набрал номер снова, тщательно проверив каждую цифру. Та же молодая женщина снова сказала:

– Слушаю.

– Мне нужна Маша Александрова.

– А! Понятно, – как ни в чём не бывало ответила та. – Маша не может подойти. Вы тот самый Алексей?

– Да.

– Она просила передать, что сама перезвонит. Тут частная вечеринка после концерта. Все девчонки с випами заняты.

– С випами, – повторил Алёша, пытаясь сообразить, что бы это значило. – Ладно. Вы только сохраните номер, пожалуйста.

– Обязательно, – буркнула вульгарная девица и отключилась, оставив его недоумевать, почему танцоры не едут в Ставрополь и что происходит с неизвестными випами… Возможно, так и бывает на гастролях. Однако чувство тревоги отчего-то забило по нервам. Он ещё раз набрал Машин номер.

– Да! – хихикая, выкрикнула девица.

– А вы в Краснодаре ещё? Мне нужно знать.

– Ничего не слышно, – весело заявила она, и её голос утонул в хаосе поп-музыки и гогота. Раздались короткие гудки.

Всё это казалось странным. Поддаваясь вскипающему раздражению, Алёша позвонил снова – его сбросили. Маша нужна была ему сейчас, как воздух, но ей недосуг ответить. Почему? Какая может быть работа в двенадцать ночи? «Спокойно», – сказал себе Алёша, зажимая в кулак язвой раскрывающуюся ревность. Он судорожно соображал: «Если вечеринка после концерта, значит, они ещё не уехали. Возможно, это где-то рядом с концертным залом. Надо ехать туда! До завтра я совершенно свободен».

Он спешно спустился к выходу. За стойкой администратора было пусто.

Алёша ринулся к двери, но она не поддалась. Заперта?! Алёша дернул ручку что было сил, потом толкнул от себя. Ещё раз и ещё. Дверь ходила ходуном, но не открывалась. Что за правила тут такие? Для пущей верности Алёша заглянул за стойку, не заснул ли там кто – увы. Алёша постучал по ней кулаком – безрезультатно.

– Эй! – крикнул он. – Вымерли все, что ли?!

Произнесённые вслух слова утонули в толще обитых деревом стен и в ворсе ковровой дорожки. Алёша ринулся по коридору первого этажа в поиске кого-то, кто открыл бы входную дверь, но тщетно. Только седенький старец высунул голову из номера и пробормотал:

– Господь с вами, молодой человек! Ночь на дворе. Не шумите, Христа ради. Уж будьте так любезны.

Устыдившись, Алёша пробормотал извинения и вернулся в свою комнату. Время ещё никогда не тащилось так медленно. Час прошёл, ещё один. Маша не перезванивала. Нетерпеливый, Алёша забросал её эсэмэсками: «Люблю тебя! Где ты? Ответь. Что-то случилось?», стал набирать снова её нормер, слушая гудки до предела. Безрезультатно. Ожидание становилось невыносимым. В Алёшиной голове тикающей бомбой стали рождаться строчки:

Тоска.

Разрывается сердце,

В жаре

Не могу я согреться,

И ложь

По вселенной кругами,

И ночь,

Как стена, между нами…

Алёша зашагал от кровати к окну, от окна к двери и обратно. Плохи были или хороши придуманные стихи – не важно, они всплывали из темноты, били по вискам. А звуки собственных неровных шагов начали трансформироваться в ломаный ритм. Вымышленный ударник пробил по барабанам перекатывающейся, сумасшедшей дробью, вступил бас. Сначала тихо, потом громче завелась соло-гитара. Впервые партии инструментов отдельно и вместе зазвучали в Алёшиной голове. Песня рождалась сама собой. Мрачная, беспросветная. Её хотелось кричать, её надо было вопить – от фальцета до жесткого скриминга. Особенно во внезапно выстроившемся из эмоций припеве:

Мёртвые гудки режут душу в ответ.

Я в ловушку попал, и тебя рядом нет.

Я бы вскрыл себе грудь, чтобы сердце отдать.

Невозможно вздохнуть, остаётся лишь ждать.

Это мой приговор – слышать опять

Мёртвые гудки…

Мёртвые гудки…

Мёртвые гудки…

Алёша ходил взад-вперед по комнате, как медведь в клетке, и, покачиваясь под звучащий в голове ритм, тихо пел новую песню. Жаль, он не мог её записать.

Алёша уговаривал себя: Маша занята, она просто занята или спит и не слышит, отключив звук. Нельзя ревновать. Он дал Маше слово, что никогда больше не станет ревновать. Возможно, Господь так проверяет его на стойкость. Да, да – за всё надо платить, даже за ложь ради спасения. Надо пережить эту ночь и завтрашний день. Просто пережить. И всё будет хорошо! Маша обещала – значит, так и будет.

* * *

Настойчивый стук в дверь разбудил Алёшу. Та же суровая, как надзирательница, женщина в платке стояла на пороге.

– Доброе утро.

Она тут же скривилась при виде голого торса Алёши и сразу отвела глаза.

– Секретарь сказал, вы должны явиться в епархию в восемь. В тот же кабинет, где вы вчера были.

– Спасибо. – Алёша поторопился закрыть дверь.

На сенсорном экране телефона не было ни одного непринятого звонка, ни одного сообщения. Часы показывали семь. После второй почти бессонной ночи голова гудела. Алёша опустил её под холодную воду. Надо прийти в чувство. Наспех вытершись вафельным полотенцем, он натянул несвежую футболку и покинул опостылевшую комнату.

В холле скромная работница в мешковатом платье и в белом платочке, завязанном под красноватым подбородком, пригласила его в трапезную. Там сидел один лишь старичок в рясе – тот, которого побеспокоил вчера Алёша. Старичок ласково улыбнулся и поздоровался. Алёша ответил и снова извинился за вчерашнее. Тот добродушно махнул рукой. Утро заливало солнечным светом столы и тарелки, дотрагивалось пятнами солнечных зайчиков до чистых стаканов, доброе, как и сидящий напротив старичок. Помолившись, Алёша набросился на нехитрую еду, чувствуя зверский голод. День обещал быть долгим.

* * *

Подходя к зданию епархии, Алёша заметил жёлтый «УАЗ» с забрызганными рыжей грязью днищем и колёсами. Алёша бросился вовнутрь и увидел в конце коридора знакомую фигуру отца Георгия в окружении нескольких братьев, Алёша пошёл так быстро, насколько позволяли ноги.

– Доброго дня! – выкрикнул он.

Изумлённые бородатые лица обернулись на приветствие и замерли, не ожидая встретить здесь бывшего послушника, здорового на вид, на двух ногах, без бороды, в обычной белой футболке и джинсах.

– Доброго дня, – повторил Алёша.

– Здравствуй, голубчик! Алёша! – радостно воскликнул брат Филипп, всё такой же румяный и благодушный. – Повзрослел-то как!

И другие опомнились – поздоровались.

– Здравствуй, – последним отозвался отец Георгий. – Какими судьбами здесь?

– Я вас искал, – подошёл к нему Алёша. – Я хочу всё исправить. Мы можем поговорить?

– Позже, – сдержанно ответил бывший священник и добавил чуть мягче: – Я рад, что ты ходишь. Слава Господу!

– Слава Господу, – склонил голову Алёша, не смея ни на чём настаивать.

Они пошли дальше без слов, чинно, тихо. Следуя за плотной фигурой отца Георгия, Алёша молил Бога о помощи, молил вернуть доброе имя наставника, молил о том, чтобы уберечь от всего Машу. Только о себе он не замолвил ни слова.

* * *

Братьев и клириков опрашивали по одному. Алёша томился в коридоре. Снова заныли переломанные когда-то кости, но садиться рядом с отцом Никодимом Алёша не хотел, ощущая к тому далеко не христианскую неприязнь. Новый настоятель скита излучал надменную враждебность и посматривал на Алёшу, как на грязь дорожную. Брату Филиппу, искренне потянувшемуся к бывшему послушнику, разговориться не дали, шикнули. Алёша с горечью снова вспомнил послание Коринфянам: «не сообщаться с тем, кто, называясь братом, остаётся блудником, …или хищником…» И верно – с ним сообщаться не стоило. Тем более перед кабинетом, где заседали члены епархиального суда.

Наконец вызвали Алёшу. В небольшом помещении сидело пять человек: протоирей и священники:

– Алексей Колосов? – поднял голову чернобородый клирик во главе стола. Видимо, протоирей.

– Да.

– Почему в таком виде? – с неприязненным недоумением спросил пожилой священник у окна.

– Всё случилось внезапно. Я из другого города. Другой одежды при себе нет.

– Ясно, – продолжил протоирей. – По вашему ходатайству епархиальный суд решил пересмотреть дело Георгия Перовского о прещении. Истинно ли то, что вы были приняты игуменом Георгием в скит Святого Духа в возрасте шестнадцати лет?

– Я не был принят. Я состоял обычным трудником. В ходатайстве я описал обстоятельства, при которых из христианских побуждений отец Георгий предложил мне временно пожить в ските, – пояснил Алёша. И во всех подробностях, как умел, рассказал о своём бытии среди братьев.

Расспрашивали его и об отце Никодиме. Алёша ничего не утаил и не приукрасил. Однако следующий вопрос поверг его в негодование:

– Состояли ли вы с Георгием Перовским в содомской связи? – спросил протоирей.

– Нет. – Алёша стал пунцовым.

– В каких отношениях вы были с Георгием Перовским?

– Он был моим наставником.

– Как он вёл наставничество?

– Давал послушания для молитвенного правила, работу в скиту, пение на службах, исповедовал, накладывал епитимьи, когда я грешил. Он был хорошим наставником.

– Почему же при таком наставнике вы занимались блудом?

Краснея, с частыми паузами, Алёша нехотя повторил всё, что записал вчера клирик.

– То есть вы утверждаете, что в плотскую связь с этой девушкой и какой-либо другой вы не вступали? – сурово спросил протоирей.

– Нет, в ските Святого Духа я не вступал в связь с женщиной…

– А потом?

Алёша покрылся пятнами и опустил голову:

– Потом да.

– А вы знаете, что официально с вас до сих пор не снято послушничество? – спросил пожилой священник. – И занялись блудом, зная, что это один из смертных грехов?

– Но я же… после комы, больницы… не был в ските. Я жил дома и только недавно начал ходить без костылей, – растерялся Алёша. – Я собирался уйти из скита. Ещё до падения.

– Мы знаем, – кивнул протоирей. – Скажите, вы обвенчались с женщиной, с которой у вас была плотская связь?

– Нет.

– Значит, это блуд, – изрёк протоирей.

Алёшу передёрнуло – его чувства к Маше, их любовь и проявление нежности не имеет ничего общего с этим коротким и претящим словом. Алёша не сдержался и сказал:

– Это не блуд.

– А что же, по-вашему?

Алёша смутился, но ответил:

– Любовь.

– Да вы, молодой человек, несмотря на столько лет в ските, не знаете элементарно Писания.

– Я знаю.

– Как видно, и смирения, положенного человеку, принявшему послушание, в вас нет.

Алёша промолчал, пытаясь скрыть нарастающее с каждой секундой раздражение. Ему всё больше и больше казалось, что с людьми, сидящими перед ним, у него нет ничего общего.

– Вы посещали в родном городе церковь? Ходили исповедоваться? Причащались?

– Нет, – тихо ответил Алёша. – Только сам молился.

Протоиерей кивнул:

– Суд вынесет решение через час. Пока вы свободны.

Под осуждающие взгляды комиссии ссутулившийся Алёша вышел из кабинета. Отца Георгия вызвали последним.

Понурив голову, Алёша сверлил глазами пол, не решаясь поднять их на братьев. Никто не говорил ни слова, но Алёше казалось, что воздух вокруг него сгустился и стал таким тяжёлым, словно коридор до потолка набили камнями, щебнем и песком. Во рту пересохло.

Однажды сказанная ложь выворачивала до тошноты, ложь повторенная и записанная разъедала всё внутри едкой щёлочью. Наверное, ни одна исповедь не смогла бы облегчить душу, которая болела, крутила сейчас сильнее, чем кости в больнице, – до крика. Алёша впивался в подоконник белыми пальцами – он так хотел оправдать доверие иноков когда-то, но испортил всё безвозвратно.

Единственной спасительной соломинкой оставалась мысль о Маше. Впрочем, и тут было неспокойно, странно, муторно. Скорей бы уже закончилась эта пытка и можно было снова вдохнуть свободно, не оглядываясь и не тревожась. Скорей бы просто взять Машу за руку и почувствовать себя дома.

Вышел отец Георгий. Серый, как стена. Алёша хотел подойти к нему, но наставник остановил его знаком и только испытующе посмотрел в ответ. Выдержать взгляд наставника было сложнее самой строгой епитимьи, но Алёша не отворачивался и молча кусал губы. В коридоре царила тишина, и даже брат Филипп не заговаривал больше и не улыбался, только члены суда пару раз выходили из кабинета и заходили обратно с бумагами в руках. Наконец всех пригласили в кабинет епархиального суда. Судьи пропели «Царю Небесному», затем протоирей огласил:

– Дорогие мои! Судебное заседание открыто. Мы здесь собрались для пересмотра судебного решения о временном прещении клирика Георгия Перовского по ходатайству послушника скита Святого Духа Алексея Колосова. Переходим к процессу по существу. Принимая в расчёт решение епархиального архиерея, суд постановил: восстановить в священнослужении клирика Георгия Перовского и вернуть его к наместничеству мужского скита Святого Духа в станице Залесская.

Алёша счастливо выдохнул и посмотрел на отца Георгия, но в лице наставника радости не было, тот ждал чего-то плохого. Протоирей продолжал говорить:

– Клирика Никодима Караваева перевести в Тихорецкий монастырь с прещением от священнослужения на два года за клевету и лжесвидетельство. Данной нам Богом властью послушника скита Святого Духа Алексея Колосова за множественные грехи: за нападение на мирянку, отступничество от послушаний, отказ от исповеди, многочисленные нарушения устава скита и блудодеяния, за отсутствие очевидного раскаяния отлучить на три года.

Алёша похолодел – вот чего ожидал наставник. Словно в тумане слышались слова протоирея:

– Алексей Колосов лишается права быть членом церкви, изымается из её среды на три года, а члены церкви должны порвать с ним всякую связь и общение, как указывал апостол Павел в Послании к Галатам[11] до его полного раскаяния и осуждения собственных грехов.

Алёша уткнул подбородок в грудь, скрывая глаза под упавшими на лицо волосами. Был бы Алёша голым на многолюдной площади, чувствовал бы себя лучше.

Судебное заседание завершилось молитвенным песнопением, и все покинули кабинет.

Отец Георгий подошёл к Алёше:

– Натворил ты дел, Алексей…

Алёша попробовал улыбнуться, но у него не получилось:

– Простите меня, батюшка! Я просто хотел всё исправить… Я, конечно, заслужил наказание, только… только не думал, что такое…

– Господи, Алексей, – покачал головой отец Георгий, – какой же ты, по сути, ещё мальчик неразумный… Такого наговорил, зачем?

– Я подвёл вас, батюшка. Мне стыдно.

– И это хорошо… Хорошо, что стыдно. – Отец Георгий помолчал немного и добавил: – Перед Марией тоже стоило бы извиниться. Даже если согрешила в чём, она своё искупила, ходила за тобой, как за ребёнком. Бросила всё. Простила. Каялась.

– Я извинился.

– Хорошо.

– Да.

– Отец не обижает тебя?

– Нет. – И Алёша всё-таки спросил, стараясь не терять самообладания: – Батюшка, я очень скучал по вас, по скиту. Вы дозволите приезжать к вам хоть иногда? Вы простите меня?

– Бог простит, и я прощу. Но отлученный от церкви не имеет права на духовного наставника. Три года тебе это не позволено. Нельзя ни в храм войти, ни причаститься, ни исповедоваться. До полного раскаяния. Пока ты сам по себе. Прости, Алёша.

Отец Георгий дотронулся до его плеча и вдруг совсем мягко, по-отечески, сказал:

– Господь любит преданных ему детей. Ещё сильнее любит тех, кто согрешил и покаялся. Господь милостив. Обуздай страсти, Алёша. У тебя ещё вся жизнь впереди. Живи праведно, по сердцу. Не иди чужими дорогами и своей будь верен. Так и наладится всё.

– Хорошо, батюшка. Буду, – пообещал Алёша.

– Даст Бог, свидимся ещё, – выговорил отец Георгий и пошёл по коридору прочь. Казалось, нехотя, с тяжёлым сердцем. Но возможно, навсегда.

Глава 16

Мне осталась одна забава[12]

Алёша пересёк раскалённый южным солнцем двор епархии и вышел за ограду. Скитской «УАЗ» ещё стоял неподалёку. Возле него толпились знакомые фигуры. Алёша поспешил в обратную сторону – он бы побежал, спасаясь от стыда, только ватные ноги отказывались подчиняться, как в страшном сне. Чем дальше, тем с бо́льшим трудом Алёша переставлял их. За последние дни на адреналине его ещё не здоровое тело выдало больше, чем могло себе позволить. Пошатываясь и неестественно выбрасывая колени вперёд, Алёша сумел обогнуть сквер у епархии и завернуть за угол.

«Господи, ты смеёшься надо мной?» – пробормотал вслух Алёша. Проходящая мимо тётка обернулась, и, смерив его презрительным взглядом, прибавила шагу. Возле мусорного бака Алёша увидел обломанную ручку от лопаты. Он подобрал закруглённый черенок, чтобы опираться на него вместо трости, и, превозмогая себя, доковылял до дороги. В опустевшей голове пульсировало только одно слово: «Маша».

Мимо промчалась маршрутка. Ничего, придёт другая. Алёша встал в тень высоченной липы и, вытирая тыльной стороной ладони пот со лба, включил телефон. Ни пропущенных звонков, ни эсэмэсок. Что-то не так, – понимал Алёша, и если Маша не отвечает на звонки – есть только один способ выяснить это – отправиться в Ставрополь и спросить самому. Возможно, с ней что-то случилось. Алёша достал из кармана скомканные, как конфетные фантики, купюры, развернул их и пересчитал – на поездку хватит в любом случае. Если нет, в паспорте болтается без дела банковская карта.

Телефон в ладони завибрировал. «У вас новое сообщение».

Ура! Алёша с размаху ткнул пальцем в прозрачный конверт, чуть не раздавив сенсорный экран. От неё! – перехватило дыхание. Алёша с жадностью, ревниво прикрывая экран от пронырливых солнечных лучей, стал читать:

«Привет! Извини, что не отвечала. (((Была занята. Потом телефон разрядился. И вообще надо было подумать. (((У нас всё случилось так резко. В голове просто бардак… И правда, не хотела тебе говорить, но скажу: всё время думаю, а вдруг ты опять заревнуешь или что-то не так поймёшь и… ну сам понимаешь. Вчера у тебя был такой взгляд… 0_0 будто ты убьёшь Юру. Я испугалась! (((А сможешь ты остановиться? Быть другим? Не хочу проверять. Хочу нормальной жизни! Не хочу оглядываться и бояться того, кто со мной рядом! (((Мне казалось, я тебя простила, но… Извини, я не МОГУ так! То, что ты сделал со мной, всегда будет стоять между нами! Жалость, страх и вина – не те чувства, на которых строят отношения. Давай просто будем жить, как раньше. Каждый своей жизнью. Пожалуйста, не ищи меня и не звони больше. Маша».

Текст перед глазами расплылся, и в голове Алёши загудело. Этого не может быть! Разве она испугалась? Память услужливо подсунула расширенные глаза Маши и побледневшее лицо. Кретин! А он решил, что она не хотела его отпускать…

Ноги не держали совсем. Алёша опёрся о ствол дерева и сполз по нему на землю. Отчаяние, пудовым камнем сдавившее диафрагму, не давало дышать. Алёша отложил телефон в траву и пустыми глазами посмотрел на дорогу. По ней неслись грузовики и легковушки, сигналили, шуршали шинами. Зачем? Куда…

Алёша сжал ладонями голову так, будто хотел уничтожить самого себя, ненавидя свои руки за то, что они сделали, что им больше не обнять Машу, не ощутить её тепла, ненавидя всего себя за то, что натворил. Он застыл, желая окаменеть здесь, стать неживым предметом.

Дерево качнулось под сильными порывами ветра. Что-то щёлкнуло по пальцам, по носу. Алёша поднял глаза – небо почернело, а с ветвей дождём сыпались светло-зелёные «самолётики» с белыми бутонами липового цвета. Они падали в волосы, скользили по лицу, сыпались за шиворот, словно пытаясь разбудить или похоронить под грудой цветков. Ноги свела судорога и отпустила, возвращая ступням и лодыжкам чувствительность. Обращаясь и к Богу, и к Маше, и к батюшке одновременно, будто они слились в единое целое, Алёша упрямо пробормотал: «Я докажу. Я могу быть другим. Я докажу. Ты увидишь. Ты ещё увидишь».

Алёша подумал о том, что кто-то начинает жизнь с чистого листа, у него такой роскоши нет – его лист был замаслен, забрызган кровью, сжамкан нетерпеливой рукой и надорван в нескольких местах. По фигу! И на таком писать можно! Свою жизнь. Новую. Он не для того выжил, чтобы пустить её под откос. «Да, Господь? – посмотрел Алёша в грозовые тучи, сквозь которые прозрачными полосами света солнце тянуло руки к земле. – Я ещё не умер! А значит, триста раз всё изменится. Пока умею ходить, буду идти. Пока хочу петь, надо петь».

Он запихнул в карман мобильник и медленно встал, перебирая руками по стволу липы.

Опираясь на палку одной рукой, другой пытаясь поймать попутку, Алёша ковылял вдоль трассы, и ему казалось, что все видели громадную дыру в груди, пробитую гаубицей последних событий. Никто не торопился подбирать взъерошенного парня с палкой в руке, в футболке с растёкшимися пятнами пота. Но Алёша хромал дальше, не опуская руку. Наконец, послышался шум тормозов. Алёша обернулся. Из старого белого фургона донёсся бунтарский голос вокалистки, перекрывающий запил гитар и грохот ударников. В окне появилась голова парня с длинными замусоленными дредами:

– Хай!

Алёша поинтересовался:

– Что играет?

– Парамор. Песня новая. Нравится?

– Прикольная.

– Ага, меня ваще прёт. А тебе куда, чувак?

Алёша пожал плечами:

– Да куда-нибудь… отсюда.

– Наш чел, – ухмыльнулся парень и махнул рукой: – Запрыгивай.

Перед Алёшей открылась задняя дверь, и он забрался в салон. Там уже сидело человек шесть приблизительно его возраста. Все яркие, необычные: кто с длинными волосами, кто с дредами и косичками, с серьгами и татуировками.

– Давай сюда, – подвинулась худенькая девчонка лет семнадцати с кричаще красными волосами и кольцом в носу.

– Спасибо, – пробормотал Алёша, пристраиваясь на край сиденья.

– Я – Дарт. А тебя как величать? – спросил парень с дредами, протягивая с переднего сиденья пятерню.

– Алекс, – неожиданно для себя ляпнул Алёша.

– А я Лиса, – подмигнула красноволосая.

– Кэт, Майк, – тянулись к Алёше руки.

Улыбающиеся лица принадлежали к какой-то совсем другой, неизвестной ему расе: счастливых и безбашенных людей.

– За рулем – Шаман, – кивнул в сторону водителя Дарт, и сидящий рядом с ним крупный парень в бейсболке, не оборачиваясь, приветственно помахал рукой.

– Очень приятно, – сказал Алёша.

– Слышь, а как из города выехать? Мы уже запарились кружить, – признался Дарт.

– Я не местный, но это не проблема, – сказал Алёша и достал смартфон: – Сейчас найдём. В какую сторону?

– К Чёрному морю.

Алёша вывел на экран карту «Гугл» и отдал телефон Дарту.

– О, супер, чувак! – обрадовался тот и ткнул экран под нос Шаману: – Вот, глянь. И навигатора не надо!

– Пить хочешь? – словно угадывая мысли Алёши, спросила Лиса, протягивая бутылку.

– Спасибо. – Алёша впился в горлышко, жадно глотая тёплую воду.

Рука Лисы с бутербродом уже замаячила перед его носом:

– На!

– Лисе главное, чтобы никого голодного рядом не было, – хмыкнул патлатый и носатый Майк.

Пока Алёша жадно поглощал бутерброд, а потом второй, никто на него не таращился, словно подбирать голодных бродяг на дороге было для этого народа нормальным явлением. Кто-то смотрел в окно, кто-то потягивал из жестяной банки коктейль, кто-то подпевал «Донт ворри, би хэппи» такому же тащённому Бобу Марли. И Алёша начал расслабляться. Он обернулся назад и обомлел: там стояли кофры с музыкальными инструментами, барабанная установка, завёрнутый в одеяло микшерный пульт.

– Вы музыканты? – спросил Алёша, не веря своим глазам.

– Ага, – кивнул Майк. – На море едем. Бабла срубить.

«Благодарю тебя, Господи!» – Алёша вознёс глаза к небу.

– Ты чё, молишься? – хмыкнул Дарт.

– Да, – кивнул Алёша. – Благодарю.

– Прикольно, – заметила длинноногая Кэт, с любопытством рассматривая попутчика. Она была красивой и явно знала это. Из-под цветастой банданы две каштановые косы спускались на грудь, выпирающую из чёрной маечки. Кэт была увешана множеством украшений и фенечек: на груди, на запястьях, на щиколотках. Потянувшись, Кэт спросила:

– А ты сам чем занимаешься, когда не ездишь автостопом?

– Пою, – просто ответил Алёша.

– Да ладно! – удивился Майк. – А сбацай чё-нить.

– А можно ещё воды? В горле пересохло, – смутился Алёша. Ему снова протянули пластиковую бутылку.

– Ну, давай, – развернулся с переднего кресла в салон Дарт, выключив музыку.

Алёша закусил губу, соображая, что лучше спеть такой компании. Что-нибудь ро́ковое, наверное. Он завернул пробку бутылки, и пальцами начал отстукивать ритм по пластику. Закрыв глаза, Алёша негромко начал:

There’s a flame, flame in my heart

And there’s no rain, can put it out

And there’s a flame, it’s burning in my heart

And there’s no rain, ooh can put it out

So just hold me, hold me, hold me…[13]

Когда Алёша закончил петь, он удивился, заметив, что машина не едет, а все без слов пялятся на него. Даже Шаман в круглых солнечных очках повернулся с кресла водителя. В наступившей тишине раздались хлопки его больших ладоней, и со всех сторон заговорили:

– Клёво! Супер! Во, чел! Масло! Будешь петь с нами?

И Шаман, приподняв очки, сказал:

– Только слышь, Алекс, больше такие рулады во всю глотку не выдавай, когда я машину веду. Мы чуть под «КамАЗ» не въехали…

Глава 17

Все средства хороши

Концерт начался позже, намного позже – то ли оттого, что были неполадки у техников, то ли потому, что кто-то из местных заправил попросил задержать начало.

Маша в причины не вникала. В гастрольной жизни и не такое случается. Конечно, не радовало то, что приходиться задерживаться, но Жанна ободряюще объявила, что от Краснодара до Ставрополя ехать чуть больше трёх часов, и обещала завтра всем дать выспаться. «Старики» для проформы побурчали немного, но на деле спокойно продолжали разминаться, разве что в гриме и полной боевой готовности. Хуже всего было местным малышам из танцевальной школы, которые томились у гримёрок, на лестнице и развлекали себя, как могли, телефонами, планшетами, попрыгушками через ступеньку и всяческой детской вознёй.

Концерт начался, и всё привычно завертелось, засверкало. Машу снова захлестнула волна безумной энергетики, сметая оставшуюся грусть. Когда же она снова увидит Алёшу? Да и что грустить?! Ведь он её любит! Любит! Любит! – хотелось Маше кричать радостно, и она лучезарно улыбалась, щедро дарила себя зрителям, влюблённая, летала над деревянными подмостками.

В перерывах между концертами и номерами Маша забегала в гримёрку и поглядывала в телефон, но Алёша пока не звонил. Маша не волновалась, чувствовала – он занят.

Один раз за сценой к ней подошла Ника. Она повернулась спиной к Маше и, подняв рукой беспощадно высветленные волосы, спросила:

– Посмотри, не расстегнулась молния сзади?

– Нет.

– Не пойму, похудела я, что ли… Платье болтается, – повела плечами Ника и вдруг спросила: – Слушай, Маш, а, правда, тот парень, что приезжал перед концертом, весь такой на христианстве подвинут? Типа даже в монастырь собирался?

– Да. – Маша поджала губы, уже собираясь жёстко пресечь праздное любопытство коллеги, но та лишь резюмировала:

– Облом. – И упорхнула к ребятам.

Маша удивилась и забыла об этом. Наверняка ей уже все косточки перемололи в труппе и ещё перемелют. Да и пусть! Машу переполняло счастье, и она готова была всем и всё прощать. Даже Юре его грубости и длинный язык. Вспомнив Катины слова о том, что он к ней неравнодушен, Маша в глубине души даже пожалела его.

А Юра как ни в чём не бывало громко шутил с ребятами, веселил публику уморительными интермедиями, и по возможности обходил Машу стороной. Лишь однажды, когда та выходила со сцены после очередного номера, он одарил её странной, победной улыбкой.

* * *

Если перед Юрой стояла цель – остальное было не важно. Все средства хороши в любви и на войне. И в жизни вообще, добавил бы Юра. Друзьям он всегда заявлял с самодовольной усмешкой: «Я – продажная сволочь» и считал это своим достоинством. Впрочем, умение вовремя «продаваться» уже многое принесло ему, простому парню с улицы. Кроме Маши. Юра был убеждён: женщина может считать, что влюбилась, чудачествовать, кричать о свободе и заявлять о своих правах, но на самом деле она стремится подчиняться более умному и сильному мужчине – тому, кто её выбрал. По-настоящему. Навсегда. А значит, надо было приучить её к себе и, в конце концов, заставить почувствовать, кто главный.

Он терпеливо дожидался, пока она «отойдёт» от своих взбрыков и игры в искупление грехов. И казалось, всё складывалось удачно – гастрольный тур станет прекрасным поводом переступить наконец затянувшуюся черту «дружбы», но внезапный соперник смешал карты. Теперь в Юре проснулся спортивный азарт – он получит Машу. И точка. Перед первым концертом Юра нежно подкатил к спортивной блондинке:

– Как настроение, звезда моя?

– Норм. Что, Юрка, прокатила тебя Александрова? – хмыкнула Ника, разогревая мышцы.

Юра прижал палец к губам:

– Тссс. Тут всё не так просто, – и широко осклабился, – никому не говори, но это игра.

– Какая ещё игра? – хрипловато поинтересовалась Ника. – По-моему, тебя откровенно послали.

Юра подошёл к Нике и приобнял её за талию:

– Детка, как тебе объяснить… У кого-то в голове мысли бродят извилистыми путями, у кого-то прямой дорогой. Шаг вправо, шаг влево – расстрел.

– Это у Машки, что ли? – захихикала Ника.

Юра с таинственным видом кивнул:

– Угу, у Машки. Так вот. Она мне проспорила и должна была за это охмурить фаната…

– А зачем фанатов охмурять? Они и так на всё готовы, – скривилась Ника.

– Угу. Но тут, понимаешь, я выбирал, кого. Чёрт знает почему, ткнул просто пальцем, и Машка кинулась завоевывать пацана. Как? Ты сама видела в Ростове.

– Да уж, с места в карьер. Все просто обалдели. Хотя он ничего такой, хорошенький, – оценила блондинка. – Я бы с ним тоже замутила.

– А зачем я буду уродов девочке подсовывать? – хмыкнул Юра. – Но Маша у нас актриса та ещё. Переборщила малёха. Короче, мы фэна этого разыграли, а он шизанутый оказался. Христианин и всё такое. Крыша вообще на паре гвоздей держится. В любой момент сорвётся.

– Да прям!

– Не веришь, сама спроси у Маши, христианин он или нет, – обиженно надул губы Юра. – Он, прикинь, даже в монастырь собирался. Крейзи не то слово! Только много с Машкой не болтай, ей типа стыдно. Мы с ней только что в гримёрке разговаривали. Она боится этого фэна и не знает, как от него отделаться. Прикинь, балда, дала ему телефон. Теперь хоть номер меняй.

– Точно балда.

– Так вот Маша попросила, чтобы ты этому придурку ответила вместо неё, а то не отцепится. И мы придумали что сказать, чтоб отвязался. Помнишь, как в «Муму» Герасима от девки отучали?

– Ахаха, – залилась смехом Ника, – так он у вас Герасим, а она – Муму?

– Чем не Муму, когда мозгов нет, – кивнул снова Юра. – Так я тебе телефончик притащу?

– А чего она сама не подошла?

– Ну, это же я с тобой дружу, а не она, – подмигнул Юра и приобнял Нику ещё крепче. – Вы вроде с ней и не общаетесь.

– Да она сама от всех шугается! Не понимаю, как ты с ней дружишь? Странная она стала после своего ухода-прихода – пашет и пашет, ни повеселиться, ни погулять вместе. Тут ещё разобраться надо, кто шизовее: она или этот ваш фанат.

– Вот видишь! Не любишь ты её! Ещё скажи, что и я странный! – делано возмутился Юра.

– Да ладно вопить! Только ради тебя. Тащи телефон.

– Ты моя зайка! – Юра чмокнул Нику в щёку. – Чуток позже принесу. Ты только никому, окейно? Машке стыдно. И мне заодно – ведь это я её втянул.

– Да уж, прикололись вы! Ладно, не парься! Я бы и сама не рассказала.

* * *

Этим вечером Юра бегал похлеще Фигаро. Сначала договорился со знакомым айтишником о хакерской программе, поговорил с Никой, проскакал на потешной метле по сцене, превратившись в сексуального уборщика, завёл шуточным полустриптизом богатеньких дамочек из первых рядов, незлобно пошутил над их лысовато-пузатыми спутниками. Потом понёсся за кулисы. Там, наговорив с три короба, Юра задарил конфетами девчонок из местной школы танцев, и те доверчиво держали курносые носики по ветру, пока он копался в Машиной гримёрке. В промежутках между основными номерами, Юра снова и снова в полуодетом виде выскакивал на сцену и заставлял хохотать весь зал.

Наблюдая из-за занавесей, как Маша кружится и выделывает всевозможные па перед публикой, Юра позвонил в Москву Вике. Голосом демона-искусителя он сообщил:

– Любимая, хочу устроить тебе праздник. Как насчёт Александровой отомстить?

– Вау! Давно жду такого предложения! – обрадовалась Вика. – И тебя эта стерва достала? Что задумал? Выкладывай!

– Всё просто. Друг поделился одной хакерской штучкой по фильтрации вызовов. Я уже её установил на телефон Александровой. Где-то через часик-другой сделаю на тебя переадресацию звонков и сообщений нашего общего знакомого с её телефона.

– Это кого ещё? – не поняла Вика.

– Монаха.

– Какая же ты сволочь, Юрка! – сладко пропела она.

– Я сволочь, конечно. На том и держимся.

– Так монах же может узнать, что голос не тот.

– А тебе не надо отвечать. Только звонки сбрасывать и получать его эсэмэски. А то Маша уж очень ждёт, когда он ей позвонит. Пусть пострадает. Прикинь, сколько ты удовольствия получишь!

– Вау! Телефонный БДСМ. Я уже завелась! А почему ты на себя переадресацию не делаешь? Если отвечать не надо, какая разница?

– Я всё время рядом с Машкой кручусь, не дай бог, заметит чего или заподозрит.

– Хитрый жук. Ладно. Я в деле.

– Моя королева, я всегда знал, – проникновенно произнёс Юра, – что на тебя можно положиться.

– Не забудь денег мне на телефон кинуть. Я за роуминг платить не собираюсь.

– Всенепременно, – заверил её Юра. – Завтра утречком озолочу.

Он положил трубку в карман в тот момент, когда Маша шла за кулисы. Встретившись с ней глазами, Юра подумал, как сильно она, сама того не зная, зависит сейчас от его решений. Это было до дрожи приятно, и он не смог удержаться – губы непроизвольно растянулись в торжествующую улыбку. Маша непонимающе пожала плечами и побежала переодеваться.

* * *

Юра принёс Нике Машин телефон ближе к завершению второго концерта, зная, что до победного конца его владелице будет некогда зайти в гримёрку.

– Значит, помни: чувак – Герасим. Надо сказать, что она ему перезвонит, что подойти не может, тут вечеринка частная и Маша занята с випами.

– Почему с випами?

– Набери в Интернете: частная вечеринка с випами, – хмыкнул Юра, – выскочит одно порно. Этот христианин поинтересуется и отпадёт сам собой.

– А если не поинтересуется? – хлопала накладными ресницами Ника.

– Маша Катьке говорила, что он всё про нее в Интернете прочёл. Герасим продвинутый.

– Чего-то ты темнишь: Кате говорила, а тебе нет?

Юра рассердился:

– Она Кате при мне рассказывала, что этот фанат все новости про «Годдесс» читает. Зачем, по-твоему, ей второй раз мне это говорить, если я и так всё слышал?

– Ну, ты ясней выражайся, – обиделась Ника. – Мне эти твои дела вообще не нужны.

Юра опомнился и, очаровательно улыбаясь, чмокнул Нику в щёку:

– Прости, зая! Ты права! – Он вложил в ладонь блондинки смартфон. – Христианина зовут Алексей. Ничего не перепутаешь?

– Не-а.

Юра добавил:

– Кстати, если он позвонит, стань где-нибудь поближе к динамику. Чтобы было плохо слышно. Для убедительности. У нас всё-таки вечеринка!

– Тебе надо спектакли ставить, – восхищённо захихикала Ника.

– А это мысль! Вот уйду на пенсию, задумаюсь, – наигранно поблагодарил Юра и заглянул блондинке в глаза: – Ты меня не подведёшь, детка, я знаю! Как только христианин позвонит, сразу телефон верни мне. Только чтобы никто не видел, ага? Это наш с тобой большой-большой секрет!

– Люблю секреты, – кокетливо заулыбалась Ника.

* * *

Волнение потряхивало Юру недолго. Не успел он на всякий случай прокрутить в голове все варианты оправданий перед Машей, как Ника подошла и с хитрым видом всунула в карман его широких штанов белый смартфон:

– Получите, распишитесь.

– Звонил?

– А то! – подмигнула Ника. – Випы гуляют на всю катушку. Герасим пошёл топиться.

– Детка-детка, ты чудо! – кинулся расцеловывать её щёки Юра, но Ника отстранилась и недоумённо посмотрела на него:

– И долго ты ещё меня в дурах держать будешь?

– Ты чего? – невинно воззрился на неё Юра.

– А ничего, – скептически усмехнулась Ника. – Я хоть и блондинка, сразу поняла.

– М-да? – выпрямился Юра, теряя улыбку.

– Она тебя послала, а ты не успокоился. Дятел-разлучник. – Ника выдержала паузу и добавила: – Да ты не парься, я на твоей стороне. Хотя не понимаю, зачем тебе нужна эта рыжая Муму?

– Нужна, – стиснул зубы Юра. – Этот придурок правда звонил?

Ника обвила рукой его напряжённую шею, и карие глаза оказались слишком близко к Юриным:

– Обожаю, когда ты такой. Злой и упрямый. Мужик. И куда смотрит твоя Муму? – Ника вдруг оттолкнула его и рассмеялась: – А насчёт остального не беспокойся: Герасим звонил. Был отправлен лесом. Всё, как ты сказал, мой повелитель. Судя по голосу, Герасим повёлся.

Юра вздохнул с облегчением:

– Я твой должник.

Ника погрозила ему пальцем и, прежде чем убежать на сцену, заметила:

– Я это запомню!

Глава 18

Не твоя

Алёша не позвонил. Ни через день, ни через два, ни через три. Маша не находила себе места. С замиранием сердца она заглядывала в раздел «Происшествия» в Интернете и даже обзвонила больницы, дежурное управление полиции Краснодара и Ростова-на-Дону. Ничего. Алексей Колосов провалился, как сквозь землю.

У Маши в голове не укладывалось: бросил? Снова? Да нет, невозможно! Но почему пропал? Потерял её номер? Попал в беду? С каждым днём воображение рисовало всё более страшные картины с Алёшиным участием. В Волгограде, накрутив себя донельзя, Маша уже сглатывала слёзы и на сцену вышла через силу.

– Александрова, я тебя не узнаю! – пробормотала Жанна после заключительного концерта. – Переутомилась, что ли? Честное слово, будто первый раз тебя на люди выпустили.

– Извините, – ответила Маша и поторопилась спросить: – Тур закончился. Можно я задержусь на пару дней?

Жанна смерила Машу взглядом классной руководительницы и, помучив долгой паузой, всё же позволила:

– Хорошо. Только через два дня чтоб как штык в Москве. Думаю, Анна Валерьевна ещё захочет разобрать с вами полёты. С тобой особенно.

– Спасибо! – выкрикнула Маша и бросилась собирать вещи.

* * *

Измаявшись в жарком поезде, пропахшем мочой и копчёной рыбой, потная, жутко взвинченная и совсем не похожая на звезду, Маша вывалилась из вагона на перрон Главного вокзала Ростова-на-Дону. Бомбилы облепили её, гортанно зазывая в своё авто, но Маша просочилась сквозь назойливый рой и вышла на площадь. Здесь тоже выбор такси был велик.

Через минуту самый скромный на вид водитель вёз Машу в автомобиле с кондиционером по плавящемуся на солнце, черешнево-абрикосовому Ростову. Такси колесило по странному, загородному на вид району, вклинившемуся в самый центр города. Маша с трудом вспомнила название улицы, которое слышала от Алёши.

То утопая в зелени, то оголяясь до асфальта и долгих каменных заборов, подпиравших побелевшее от зноя небо, улица изгибалась, кружила вокруг крошечной площади со сквером, сбивала с толку внезапными поворотами. Пытаясь угадать нужный среди особняков и дворцов провинциального типа, Маша замучилась сама и замучила водителя.

Наконец рисунок на кованой калитке, окружённой причудливой каменной аркой, показался знакомым, и Маша попросила водителя притормозить. Волнуясь, как сумасшедшая, она нажала на кнопку замысловатого домофона, подключенного к видеокамере. По ту сторону калитки почти сразу появилась крепко сбитая женщина в чёрном платье и белом переднике. Её смуглое лицо было грубоватым, но достаточно приятным:

– Добрый день!

«Обалдеть. Настоящая горничная. Странно, что нет охраны», – изумилась Маша и вежливо ответила:

– Здравствуйте! Я Алексея Колосова ищу. Я не ошиблась домом?

Горничная улыбнулась и приоткрыла калитку:

– Не ошиблись. Только Алёши нет дома.

У Маши пересохло в горле, она дрожащим голосом спросила:

– А он здоров? С ним всё в порядке?

– Вы его знакомая?

– Подруга.

– Понятно, – кивнула женщина. – Алёша на море поехал. Отцу звонил, всё нормально.

– На какое море? – не поняла Маша.

– На наше. На Чёрное. С друзьями.

Растерянность, раздражение, негодование калейдоскопом сменились в Машиной душе.

– С друзьями, значит, – жёстко повторила она, чувствуя себя идиоткой, опять преданной и брошенной, которой попользовались, наплели с три короба и оставили за ненадобностью. Маша выпрямилась так, что свело шею, и процедила: – Чудно. И надолго?

– Да. Сказал, вернется нескоро. Может, всё лето на морях пробудет.

– Спасибо, – выдавила из себя Маша и, развернувшись на каблуках, направилась к такси.

– Что-нибудь передать? – крикнула ей вдогонку горничная.

Но Маша не ответила. Села в машину и со злостью захлопнула дверь:

– В аэропорт!

* * *

Несмотря на жару летних месяцев, Машино серд-це покрыла изморозь, и вся она будто заиндевела. На сцене она, как положено, излучала счастье, но стоило погаснуть рампам, Маша снова становилась неразговорчивой и колкой. А ночами приходили сны, в которых она опять видела Алёшу, чувствовала его тепло или металась в кошмарах одна, искала любимую фигуру, ускользающую во мрачных лабиринтах, с криками падала в огонь с огромной высоты и просыпалась в слезах, опустошённая. По утрам, чтобы прогнать остатки видений, она отправлялась на пробежку, в каком бы городе ни была. А города и концертные залы менялись почти каждый день, словно шла проверка на износ. В разгар курортного сезона труппа беспрестанно колесила по Черноморскому побережью.

Ища виноватого в том, что ей плохо, Маша неизменно «козлом отпущения» назначала Юру. Кто знает, как бы повёл себя Алексей, если бы «добрый друг» не вмешался в их разговор. О, как она кляла Юру! Истово. Матерно. С упоением. И если бы люди действительно краснели и икали, когда о них вспоминают плохо, опальный друг давно превратился бы в кирпичнокожего заику. Но суеверия не подтверждались – Юра процветал. И его трепетное внимание, глупые шуточки, дракон на накачанном плече выводили из себя Машу всё сильнее.

Зато Юра, пропуская мимо ушей её колкости и неблаговолящие взгляды, оставался снисходительным и терпеливым, как взрослый к капризной первоклашке. Хотелось порвать его на кусочки, но иногда Маше становилось стыдно – при чём тут Юра? Он её не бросал…

Ближе к концу августа после концерта в Анапе Юра громко объявил на всю гримёрку:

– Народ! Спасибо за поздравления, но обычным «спасибо» вы от меня не отделаетесь – отмечаем мой день рождения в кавказском ресторане. Он тут рядом. Выходим из зала, делаем двадцать шагов в сторону моря, ещё десяток налево по набережной и набрасываемся на шашлык-машлык и прочие вкусности. Промахнуться там нельзя. Только если лицом в салат… Жду всех!

Танцоры захлопали, раздались довольные возгласы. Юра подошёл к Маше:

– Ты идёшь?

– Я как все, – пожала плечами она.

Юра сиял:

– Напьёмся сегодня в зюзю. Имей в виду.

– Если вино будет хорошее, – пренебрежительно ответила Маша.

Юра радостно закивал:

– Хорошее, не волнуйся! Тебе понравится. – И, будто оправдывающийся школьник, добавил: – Мне ещё кое-что организовать надо. Я побежал.

Она ничего не ответила, а Юрка вместе с Антоном скрылся в коридоре.

Маша не отправилась сразу со всеми в ресторан. Ей хотелось пройти по ночной набережной, затеряться среди толпы, где её никто не знал. Тем более доставлять удовольствие Юре Маша не стремилась – придёт последней, как подарок. Пусть помучается.

Южная ночь принесла на смену пеклу лёгкую прохладу. Ветерок с моря шевелил Машины волосы, касался открытых плеч, играл с юбкой сарафана. Туда-сюда по мощённой белой плиткой набережной бродили раскрасневшиеся от возлияний и солнечных ванн отдыхающие. Несмотря на поздний час, вокруг сновали дети. В синее небо то и дело сигнальными маячками взвивались сверкающие, как светлячки, вертолётики. Предприимчивые мальчишки продавали их на каждом шагу. Из многочисленных заведений неслась музыка, а в просветы между кафе виднелось чёрное, слившееся с небом море. Статуи, стилизованные под Древнюю Грецию, кто-то безвкусно раскрасил, и теперь лица пластиковых богов стали мультяшными.

Маша поднялась по ступенькам на другую часть набережной – к музею «Горгиппия». Там не было кафешек, но между художниками и всевозможными затейниками народу гуляло не меньше. Отпускники фотографировались на фоне ночного моря, у клумбы, стилизованной под «Алые паруса», позировали вместе с экзотическими попугаями и обезьянками. Машино внимание привлекла толпа у выступавшего к морю парапета. Маша подошла ближе и разглядела музыкальную аппаратуру. Музыканты, видимо, недавно перестали играть, и девчонка с красными волосами и серьгой в носу ещё собирала в широкополую шляпу плату за развлечение. Чей-то низкий голос объявил:

– Не расходитесь, друзья. Сейчас вас ждёт кое-что покрепче – настоящий хардкор!

Маша с любопытством рассматривала уличных рокеров с нечёсаными сальными волосами, с загорелыми, просоленными за лето лицами. Возле барабанной установки тусовались не только музыканты, но и многочисленная группа поддержки.

Из гущи неформалов к микрофону вышел светловолосый парень. Чёрная майка-боксёрка не скрывала рельефные плечи в шрамах и загорелые руки. Алёша?! Маша сглотнула, впившись глазами в его лицо. Оно снова было неузнаваемым, новым. На его глаза упала пшеничная прядь, Алексей убрал её легким движением и проникновенно запел песню Limp Bizkit – ту самую, под которую послушник уходил когда-то от неё в лес возле горной реки. У Маши закружилась голова от невозможности происходящего.

Алёша продолжал петь одну песню за другой то вместе с уличным бэндом, то под орущие через динамики «минусы» известных групп. Паузы заполняли аплодисменты и одобрительные выкрики из толпы, растущей на глазах. Маша не могла оторвать от Алёши взгляда, растворяясь в его голосе. И вдруг Алёша, закрыв глаза, обращаясь к небу и морю, а не к народу вокруг пропел: There’s no time for us, there’s no place for us… И Маша поняла, что он поёт песню Queen, как тогда, в Залесской, – только для неё и ни для кого больше. Её сердце забилось так сильно, что она едва могла дышать. Маша стала пробиваться вперёд – к Алексею, готовая кинуться на шею и простить всё. К чёрту гордость! Главное – быть с ним снова.

– Oh, who waits forever anyway? – завершил Алёша петь. Умелым, выверенным жестом он отвёл микрофон и слегка поклонился. Публика улюлюкала и бесновалась. Маша ступила на свободный полукруг перед спонтанной сценой. Но Алёша не увидел её, отвернулся в сторону. К нему подошла едва одетая длинноногая красотка с двумя длинными косами и, по-хозяйски приобняв Алексея за талию, потянула куда-то. Он не сопротивлялся, а с улыбкой пошёл за ней – в самый центр неформальной тусовки. Маша остановилась, следя за ними глазами. Красотка с игривым видом прошептала ему что-то на ухо и поцеловала в губы. Пожалуй, это было в порядке вещей – Алексей засмеялся и просто взял из её рук недокуренную сигарету.

Стремглав, пока он не успел обернуться, Маша бросилась обратно, сквозь толпу, сбив с ног красноволосую девчонку со шляпой, полной купюр.

– Вообще, что ли?! – возмутилась та.

– Простите, – сквозь прорывающиеся рыдания пробормотала Маша и, оказавшись на более свободном пространстве, побежала со всех ног, лавируя меж счастливых, расслабленных отдыхающих. Куда-нибудь. Подальше. Отсюда.

Она остановилась только у моря, завязнув ногами в песке. Неосвещённый пляж был пуст и чёрен. Маша села на деревянный лежак, обливаясь слезами, не в силах совладать с нахлынувшими эмоциями. В истерике зуб на зуб не попадал. Маша ненавидела Алексея всем сердцем, бормоча себе под нос: «Предатель! Сволочь! Гад…», думая, что ему ничего, кроме секса, от неё не было нужно. Праведник хренов! Да он такой же, как все вокруг. Нет, он хуже. Он лицемер и лгун.

Хватая ртом воздух, Маша постепенно заставила себя успокоиться. Тёмная вода плескалась у ног. Размахнувшись, Маша швырнула в море смартфон: она не будет ждать ничьих звонков и не позволит больше собой играть. Теперь она и только она станет выбирать, бросать и пользоваться, кем захочет. К чёрту любовь! Её не существует!

В прибрежном ларьке Маша купила бутылку воды и, ополоснув зарёванное лицо, привела себя в порядок. Холодная и красивая, с лихорадочно блестящими глазами, она зашла в кавказский ресторан. Увидев её на входе, Юра бросился навстречу.

– Ты куда пропала?

– Хотелось на море посмотреть, – ответила Маша и кокетливо спросила: – Именинник, а здесь вообще наливают?

– А то! – хмыкнул Юрка. – Пойдём, я тебе место держу. Сижу на двух стульях, а Антон пытается один из-под меня выбить.

– Ну-ну, я своего не отдам, – улыбнулась Маша Юре, и тот растаял, счастливый, что она больше не дуется на него, как мышь на крупу.

Маша прошла сквозь танцпол. Особенно не закусывая, она опустошала один бокал за другим. Бо́льшую часть посетителей ресторана составляли ребята из «Годдесс». Между столиками носились ловкие вышколенные официанты с шашлыками и спиртным на подносах. Разноцветные пятна светомузыки под клубные ритмы плясали на лицах и скатертях. Какие-то девушки вышли потанцевать в центр, дёргаясь неумело и не в такт. Маша хмыкнула и обернулась к Юре:

– Девушек надо спасать. Сделай что-нибудь.

– Антон! Окажем шефскую помощь? – позвал расшалившийся Юрка.

Парни прошли к танцполу с коварными улыбками.

– Народ, внимание! Начинается шоу! – объявила Маша.

Одинаковым танцевальным шагом Юра и Антон протолкнулись к двум простушкам в центре и, приблизившись с обеих сторон, вдруг закрутили девушек, как в танго, зеркально уронив каждую на руку – так, что те почти коснулись пола. Девчонки радостно завизжали. Народ вокруг расступился. Танцоры вернули раскрасневшихся партнёрш в вертикальное положение и, не давая опомниться, закрутили снова, подняв на руках. Сделав поворот с поддержкой, Юра и Антон отпустили девушек, но продолжали их смущать фрикционными движениями бёдер и вытянутыми под поцелуи губами.

Вся труппа подначивала парней и вопила от восторга. Одна из девушек, застеснявшаяся донельзя, вырвалась из «окружения» и убежала куда-то в угол заведения, а второй происходящее явно нравилось, она даже продолжила попытки танцевать. Юра и Антон прижались к ней с двух сторон, девушка замерла, но они вдруг развернулись и спокойно отправились к своему столику, оставив её недоумевать – что это было?

Годессовцы захохотали, аплодируя. Спиртное потекло рекой под короткие тосты и без них. Маша с усмешкой наблюдала за всем происходящим, продолжая накачиваться алкоголем так, чтобы забыть всё. И саму себя. Хмельной Юрка склонился над её ухом.

– Ну, Маруся, ты довольна?

– Вполне, – ответила она.

– А ты танцевать не хочешь?

– Мы с тобой станцуем. Чуть позже, – хитро улыбнувшись, сказала Маша.

* * *

Возвращаясь с вечеринки, все хохотали и прикалывались. Машу покачивало, и Юра, поддерживая, проводил её до гостиничного номера. Она распахнула перед ним дверь:

– Заходи. У меня есть ещё бутылка мартини.

– Да нам, наверное, уже хватит, – заметил Юра, но вошёл. Оглянувшись, он сел на широкое кресло: – А у тебя большой номер.

– Ага. – Маша бросила на кровать сумочку и освободилась от босоножек.

С улицы, из полуоткрытого окна доносилась негромкая музыка – хрипловатым голосом кто-то пел Гару.

– Песня классная, – заметила Маша. – Ну что, давай репетировать?

– Сейчас?! – удивился Юра.

– Почему нет? Анка же сказала, что в следующем сезоне мы с тобой «Страсть» будем танцевать…

– Хм, – кашлянул Юрка. Его глаза заблестели.

Одним движением Маша, как в постановке, оказалась на спинке кресла над Юрой. Изогнувшись, она протянула ему руку для поддержки. Тот автоматически включился. Поднял её на руках со спинки кресла и мягко опустил на пол. Маша растянула ноги в вертикальном шпагате, встав на одну из них. Юра вскочил с кресла. Его тело напряглось, как струна, и он опустился позади на колени. Маша вытянула ногу над его плечом и, опираясь о Юрины руки, сделала медленное сальто. Он наклонился над её бёдрами и вдруг, забыв порядок движений танца, развернул Машу сильными руками и притянул к себе. Она не возражала.

– Я люблю тебя, – прошептал Юра.

Маша промолчала в ответ. А с улицы донеслась песня Полины Гагариной о мести и ревности.

Глава 19

Тусовка

Алёша допел и открыл глаза. Над головой крупными каплями сверкали звёзды. Точно так же, как тогда – в Залесской. Рукоплескала толпа, с каждым хлопком и выкриком отдавая частицу своих эмоций. Воздух был наэлектризован энергией людей вокруг – она пьянила, приручала к себе сильнее наркотика. Её хотелось ещё и ещё. Но Алёша поклонился и обернулся к своим: лимит его песен завершён, теперь очередь Дарта. Тот уже доставал из кофра гитару. Кэт подошла, как обычно, и приобняла Алёшу за талию:

– Пойдём-ка, покурим-ка. – И лукаво заметила: – Слышь, а ты снова победишь. Я пыталась посчитать, сколько народа набежало, когда ты распелся, но сбилась: точно больше сотни. Прикинь? Дарт губы кусает – боится, ему опять проставляться.

– Ты мне льстишь.

– Нет, правда! – кокетливо улыбнулась Кэт: – А я знаю, почему на тебя народ прёт… Праведный грешник. Это так сексуально! Ты как-нибудь ещё шрамы на спине покажи – сочиним легенду, что ты – ангел, которому крылья обрезали. Будь спок, поверят! Девочки любят сказки… А то всё про вампиров да про вампиров… А мы им ангела – нате вам! – Довольная идеей Кэт чмокнула Алёшу в губы.

– Выдумщица, – засмеялся он и взял из её рук недокуренную самокрутку. – Вон из кафе в Туапсе меня попёрли. Даже заработать не успел.

– Нет, ну ты имей совесть, – расхохоталась Кэт. – Врезал владельцу и жалуется.

– Ага, сейчас я ещё шансон буду петь на заказ! «Владимирский централ, ветер северный…» – хмыкнул Алёша. – Он, кстати, сам нарвался со своей распальцовкой… Может, и спел бы, если бы по-человечески попросил.

– Не-е, сорри. Ты для таких заведений неформат, характер у тебя неформат, и вообще ты сплошной неформат, – безапелляционно заявила Кэт.

– Лёшка, ты что с народом делаешь? – перебила её всклокоченная Лиса. Она вынырнула из толпы, прижимая к груди шляпу.

– А что? – не понял Алёша.

– Да меня сейчас какая-то девка рыжая с ног сбила, – пыхтела Лиса. – Бежит от тебя, как от чёрта, ревёт. Вроде ты ничего жалостливого не пел…

– Фанатка, – хихикнула Кэт и шутливо ткнула Алёшу в бок. – Внимание: Ангеломания начинается!

Но Алёша схватил Лису за плечи:

– Рыжая? Где?! Где она тебя сбила?!

– Да не тряси меня! Я что – дерево? Вон там, возле столба, – махнула рукой Лиса.

Забыв о Кэт, Алёша бросился к фонарному столбу, вглядываясь в лица и фигуры. Маша?! В Анапе?! Он метался из стороны в сторону, пока не наткнулся у парка на тумбу, оклеенную афишами. Готические белые буквы выделялись на чёрном фоне – «Годдесс». Алёшу словно ударило электрическим током – у них гастроли! Маша всё-таки была здесь!

Он нашёл на плакате время и дату – увы, концерт закончился.

Безумно, отчаянно захотелось обнять Машу, уткнуться носом в сладко пахнущие рыжие локоны, услышать колокольчиковый смех. По спине пробежали мурашки. Маша может быть где-то совсем рядом. Но вдруг издевательски-насмешливый внутренний голос спросил: «И что ты ей скажешь? Что ты крутой? Певец-бродяга? Да она снова посмеётся тебе в лицо, кретин!» Алёшу пробил пот. Внутренний голос мрачного циника продолжал ковырять гвоздём душу: «Она уже наверняка не одна! Счастлива наконец без инвалида-маньяка».

Алёше вспомнились увиденные в Сети оргии «вип-вечеринок», представилось Машино тело в чужих, грубых руках. Злая ревность и неистовое желание скрутились в ком в животе, распустились жалящим цветком колючей проволоки в горле, запульсировали толчками густеющей крови в висках. Физическая боль была легче душевной. Проще. Понятнее.

Алёша мотнул головой, стиснув зубы, – нельзя поддаваться ревности, выпускать на свободу этого демона, что затягивает всё и вся в залитый чёрным дождём мир без любви. Алёша громко выдохнул и стукнул кулаком себя по бедру: «Стоп! Нет! Всё не так! Может быть, это была совсем не она. Мало ли рыжих… И ты обещал ей, кретин, помнишь? Никакой ревности. Никогда!»

«А если это она? Почему она плакала? Неужели я снова её чем-то обидел? Или кто-то ещё?» Вспомнились горячие слёзы Болтушки, капающие на лицо. Тогда они, как живая вода, заставили его вернуться к жизни. «Машенька, Маша», – колотилось сердце, но ответов не давало. Постояв ещё немного, Алёша нежно коснулся афиши и побрёл обратно, припадая на одну ногу.

На набережной ребята жгли на всю катушку – Дарт был готов съесть микрофон, распевая хулиганскую песню собственного сочинения. При этом он ещё умудрялся изображать Ричи Самбору[14], безжалостно лажая на соло-гитаре. Шаман с упоением колотил по барабанам. Один лишь Майк, влюблённый в собственную басуху, не позволял себе ошибаться в нотах. Радостная какофония звучала залихватски. Молодёжь вокруг плясала рок-н-ролл, подбрасывая в воздух сланцы и раскручивая над головами внезапно лишние предметы одежды. Кэт и Лиса тоже весело прыгали и подпевали давно выученные слова.

«Клёвые. Люблю их!» – улыбнулся Алёша и отошёл к перилам парапета. Облокотившись о прогретый за день камень, он закурил, подставляя лицо солёному бризу и рассматривая далёкие огоньки в чёрной глади моря. Низкий голос за спиной прозвучал внезапно:

– Похоже, шторма не будет…

Алёша обернулся. Рядом стоял незнакомый мужчина лет сорока с квадратным лицом, в белых брюках и шведке, изысканный и лощёный, как только что прибывший с Уимблдона дэнди. Золотая оправа очков поблёскивала в свете фонарей.

– Может быть, – пожал плечами Алёша и снова стал смотреть вдаль. Между пальцев дымилась самокрутка.

– Я за тобой уже несколько дней наблюдаю… – заметил незнакомец.

– Я не гей, – грубо перебил Алёша.

Очкастый расхохотался:

– Не волнуйся, не по твою честь… – И добавил, кивая на самокрутку: – Дрянь эту выброси.

– С чего бы?

– Голос испортишь.

Алёша бычок не бросил и сказал с вызовом:

– Я сам решу, что мне делать.

– Норовистый парень, – улыбнулся незнакомец. – Это хорошо. На бесхарактерных публика не реагирует. А на тебя пока небольшие толпы, но собираются. Значит, нравишься. Давно поёшь?

– С ребятами?

– Ребята меня не интересуют. Я про тебя спрашиваю.

– Давно. Но вот так перед народом третий месяц только.

– Ясно, – довольно кивнул незнакомец. – Учился вокалу где-нибудь?

– Нет, – мотнул головой Алёша. – Сам.

– У тебя талант, – сказал очкастый.

– Я знаю.

– Думаю, уличная сцена для тебя маловата, – серьёзно произнёс незнакомец. – Пора выбираться из детских штанишек. Слышал про конкурс «V-персона»?

– Нет.

– В Интернете прошлый сезон посмотришь, – безапелляционно скомандовал очкастый и продолжил: – Значит, так. Мне одного таланта и гонора мало. Я должен посмотреть, как ты умеешь работать. Приезжай на кастинг. Через неделю будет в Москве. Пройдёшь его, а ещё лучше победишь в конкурсе, тогда и поговорим снова. Вот моя визитка.

Алёша взял из наманикюренных пальцев картонный прямоугольник малахитового цвета, белые буквы на котором гласили: Игорь Вениаминович Штальманн, музыкальный продюсер.

– Угу, – оторопел Алёша.

– Надеюсь, ты всё понял и примешь верное решение, – пристально взглянул на него продюсер и, бросив короткое «До встречи!», ушёл по набережной.

Алёша крутил в руках визитку, не понимая ещё, как отнестись к настырному предложению.

– Кто это был? – полюбопытствовала Кэт, обвивая плечи Алёши руками.

Он протянул ей визитку.

– Фига се! – взвизгнула Кэт. – Вот это да!

– Ты его знаешь?

– Во балда! – мягко стукнула его по лбу Кэт. – Меньше надо было по монастырям шастать. Это же Штальманн! Шталь-манн. Да у него целая империя в шоу-бизнесе.

– Круто…

– Он, кстати, Далана раскрутил.

– Ах, Далана? – криво улыбнулся Алёша. – Тогда мне с ним не по пути.

– Совсем обкурился? – возмутилась Кэт. – Что он тебе предложил?

– В каком-то конкурсе поучаствовать. Сказал, если выиграю, будет дальше разговаривать. Наглый такой.

– Были бы у тебя такие бабки, ты бы тоже был наглым, – вытянула губы Кэт.

– Вряд ли.

* * *

Мысли о конкурсе не давали Алёше покоя. «Возможно, это тот самый шанс?» – крутилось в голове, когда Алёша помогал складывать аппаратуру в фургон, пока они ехали за город, к привычному месту ночёвки. Думал он об этом и у костра, похлёбывая из кружки чай. Августовская ночь была ласковой, спокойной. Странно, что продюсер заговорил о шторме. Алёша оторвал зубами кусок свежего батона и поднял голову: Дарт и Майк веселились, бегая по пляжу с мячом и поднимая пятками песок. Почёсывая всклокоченные красные волосы, Лиса соображала, как приготовить наловленных ими рапанов. Шаман возился под капотом фургона, а Кэт, как всегда, исчезла и вернётся, когда захочет.

Рядом у палаток тусили такие же, как они, «дикари». Человек десять разношёрстной молодёжи присоединились к спонтанному лагерю за городом в июле, перебравшись из Утришских лагун, где возникли проблемы с питьевой водой. Бродячие рокеры успели поколесить по побережью и вернуться, а эти поклонники «экологически чистого отдыха» продолжали кайфовать у моря, по максимуму открещиваясь от устоев цивилизации. Даже уехав с излюбленного обиталища нудистов, расставаться с привычками дети природы не собирались. Не особо стесняясь и пугая случайно забредших на этот пляж дачников, они забегали нагишом в море и загорали в чем мать родила.

Сначала девчонки хихикали при виде далеко не привлекательных прелестей некоторых экологов, а парни обсуждали с гоготом, насколько хороши экологини. И все скопом веселились над Алёшиным смущением – на весь пляж раздавалось их дружное ржание, когда он, краснея, не знал, куда прятать глаза. Однако человек привыкает ко всему, и к чужой естественности тоже. Потому музыканты, по примеру соседей, перестали обременять себя плавками и купальниками хотя бы на время заплывов.

Именно в одну из таких ночей, когда все бесились нагишом, Кэт подошла к Алёше. Свет от костра отбрасывал оранжевые блики на её загорелое тело. Она улыбнулась загадочно и, не говоря ни слова, горячим, влажным ртом обхватила Алёшины губы. Всё произошло само собой. Быстро и сумасшедше. Совсем не так, как с Машей. Алёша и Кэт не стали парой: ни одному из них это было не нужно.

Доев батон, Алёша сбросил с себя одежду и вошёл в воду. Ежедневно он плавал подолгу, помня, что стоит мышцам ослабнуть, вернутся боли и ходить будет совсем сложно. И сейчас-то было нелегко. Страх снова стать немощным дисциплинировал лучше любого тренера. Ребята уже не удивлялись его тренировкам, рюкзаку, набитому кирпичами – «для сильной спины», неизменной трезвости и утренним молитвам. Кличка «Праведник» приклеилась к Алёше накрепко. За лето, проведённое у моря, на теле Алёши схватился загар, и уродливые большие шрамы забелели ещё ярче, вызывая молчаливую оторопь у тех, кто их видел впервые.

Несмотря на шутки и приколы, без которых жить не могли его новые друзья, эти бесшабашные обалдуи уважали Алёшу за упорство и опыт, которого хватило бы на них скопом. Нередко, пока остальные стояли на головах, Алёша и двадцатипятилетний Шаман философствовали у костра и решали, что делать дальше. На правах старших.

Заплыв далеко, Алёша обернулся на берег. Далеко-далеко виднелись пятнышки костров. Алёша вдохнул полной грудью. Тело таяло в солёных волнах – таких тёплых, что, казалось, границ между кожей и тёмной водой не существует. Он лёг на спину и просто смотрел в небо.

Чувство свободы вдохновляло, оно было совсем новым, но настолько же ярким и изумительным, как солнечный день для внезапно прозревшего, как симфония Рахманинова для человека, только обретшего слух. Разве он жил раньше без этого столь естественного для души состояния, когда просто дозволено быть собой, даже нет – когда не нужно спрашивать ни у кого дозволения!

Несмотря на всё утраченное, растерянное за последнее время, Алёша был благодарен тому, кто вёл его свыше. И сейчас, покачиваясь на волнах, отринутый церковью изгой чувствовал и понимал больше, чем недавний послушник, выпрашивающий наставления перед образами. Видно, так нужно, так правильно было – уйти оттуда, где другим хорошо, потому что общего, единого «хорошо» для всех не существует. Кривить душой нельзя. И нельзя служить Богу неискренне. Служить Богу можно лишь с ощущением радости в сердце. Такой, как сейчас.

Живо вспомнилось детство, пение перед зеркалом, зависть к ребятам в косухах с гитарами в кофрах, жажда попробовать самому и отцовские побои за это. Отец Георгий говорил о необходимости найти свой путь, и Господь давал знаки, а он, Алёша, не слышал. Тому, кто хоронит мечту, приходится умирать за неё самому… Частично или полностью.

И счастлив тот, кто понимает, что жизнь намного больше, шире, бездоннее, чем представляется.

Куда идти? Сегодня Алёше это было ясно как никогда. И потому из самой глубины сердца шла искренняя молитва. Молчаливым напевом он благодарил Бога за внезапный рай: за свободу и простоту, за батон с чаем на ужин, за море, исцеляющее от болей, за первых в его жизни друзей и особенно – за возможность петь. Всё это было настоящим.

Побыв наедине с небом, Алёша развернулся и, рассекая руками волны, направился к берегу. Ребята собрались у костра. Увидев Алёшу, Лиса замахала руками:

– Эй! Иди скорее! Рапанов не достанется.

– Не зови его! Сейчас отдашь самое вкусное! – буркнул Дарт.

– Ему надо. Тут фосфор – для костей, – возразила Лиса, по-хозяйски уткнув руки в боки. – Видел, он вечером опять хромал сильно?

Усевшись между Майком и откуда-то появившейся Кэт, Алёша обдумывал, как сказать, что уезжает. Лиса передала ему пластиковую тарелку:

– Ну, догнал свою рыжую?

– Нет.

Дарт протянул Алёше сигарету, но тот отказался:

– Спасибо. Я бросил.

– Недолго ты греху курения предавался, сын мой! – нарочитым басом пробубнил Шаман.

– Не кайф голос портить.

– И то верно.

Облизывая пальцы, Кэт заметила:

– Ставлю банку пива на то, что наш Праведник ничего не рассказал о продюсере.

– Каком продюсере? – удивился Майк.

Кэт подмигнула Алёше:

– Как я тебя уже знаю, молчун, а? – И легонько толкнула его плечом.

– Лёха, колись давай! – потребовал Шаман.

Алёша признался и добавил:

– Интересно, на что я способен. Не исключено, что меня выгонят на пинках, как когда-то из музучилища. Но попробовать стоит.

Народ у костра расхохотался, а Кэт подавилась рапаном:

– Нет. Вы его слышали?! – возмутилась она. – Больной на всю голову! Кто тебя прогонит?! С таким голосиной? А в зеркало ты себя видел?!

Алёша пожал плечами:

– Там и получше меня народу будет немало наверняка, – и спросил: – Ребят, мне из общей кассы причитается что-нибудь? Наскребу или нет на поезд до Москвы? Не хочу отца посвящать.

– А то, – хихикнул Майк. – И даже обратно с шиком доедешь.

Изрядно обросший бородой Шаман подался вперёд и пробасил:

– А когда, говоришь, кастинг?

– Через неделю, – ответил Алёша.

– Народ, кто за то, чтобы попутешествовать в остаток летних дней, если наш Праведник, конечно, не будет сопротивляться?

– Куда? – не понял Дарт.

– Как куда? – сказал Шаман. – В Москву, конечно. Фургон на ходу. Прокатимся, сдадим нашего соловья в руки продюсеров. Пусть только попробует не выиграть!

– Вау! Прикольно! Мы «за»! – захлопали в ладоши Кэт и Лиса.

Алёша счастливо смотрел на то, как возле костра руки поддерживающих его друзей складываются в пирамиду из ладоней.

– Ну?! – вопросительно взглянул на него Шаман.

И Алёша положил сверху свою ладонь.

– Спасибо.

– Не забудь хорошо помолиться, – хмыкнул Майк.

– Уррааа! Мы едем в Москву! – заорал на весь берег Дарт.

Часть третья

Глава 1

Излучая счастье

Чуть свет, ткнув под нос сонному охраннику пропуск с логотипом «Годдесс», Маша прошла на сцену открытого концертного зала. Она бросила на пол спортивную сумку и осмотрелась. Под серо-сизым небом с низко ползущими, дождём набухшими тучами жёлтые ряды зрительного зала казались неуместно яркими. Дощатый чёрный пол сцены, вытертый сотней ног, показался Маше настоящим, единственно настоящим в её жизни. Маша разулась, чтобы почувствовать его лучше. Включив музыкальный трек на планшете, она сверкнула глазами, бросая вызов в пустоту: сцену никому не отдаст, пусть даже придётся вступить в бой. Только с ней можно быть честной, остальное – фальшь.

Стянув спортивную куртку, Маша начала разминаться. Ей было не до романтики, не до нежности и женственности, она разогревала мышцы, прорабатывала технику, акробатические номера, прыжки и сальто с таким рвением, будто готовилась к Олимпийским играм.

Мужичок с проседью в форме охранника пристроился с кружкой кофе на первом ряду и цокал языком при каждом пируэте. Маше он был безразличен. Не обратила она внимание и на вяло стекающихся в концертный зал ребят из труппы. Они таращили глаза на неожиданно ранние занятия коллеги, но не стремились присоединиться. Пока Жанна не пришла, жаждущие танцоры выстраивались к диспенсеру с водой, а потом с пластиковыми стаканчиками растекались по залу, пытаясь хоть на несколько минут растянуть безделье похмельного утра. Делая очередное па, Маша заметила Юру среди не слишком румяных «после вчерашнего» лиц. Тот, засияв улыбкой, выбрался на сцену.

– Привет! А я всё думал, куда ты исчезла… – Он ткнул пальцем в планшет, чтобы отключить музыку.

Маша остановилась и убрала со лба прилипшие волосы:

– Трек верни. Я занимаюсь.

– Да ладно, Марусь. – Юра попытался обнять её: – Скоро придёт Жанна и будет нас гонять так, что пар из ушей попрёт. Пойдём лучше кофейку попьём. Тут дармовой.

Маша убрала Юрину руку с талии:

– Не хочу. Пей сам.

Юра посмотрел на неё с недоумением:

– Ты не в духе? А вчера вроде…

– То, что было вчера, ничего не меняет.

– В смысле?

– Забыл? Я же люблю благотворительный секс, – недобро ухмыльнулась Маша. – Сплю с теми, кто меня убивает, и с теми, кто меня бесит. С тобой, например.

Улыбка на Юрином лице потухла, глаза стали жестокими, ледяными. Такого взгляда у бывшего друга Маша не видела никогда, но вдруг нутром ощутила, что он способен на всё с теми, кого посчитает врагом. Юра бросил небрежно, как плевок в лицо:

– Ты ещё пожалеешь.

Глядя, как он уходит со сцены, Маша подумала: «Можно меня поздравить. Мы стали врагами». Змейка пота скользнула по спине, а уголки глаз увлажнились от едкой обиды на всех вокруг, включая саму себя. Хотелось сделать что-то хуже: запустить Юре в спину планшетом, ударить его, завопить на весь концертный зал так, чтобы тучи взорвались дождём. Но её лицо лишь передёрнула гримаса, и Маша снова разбежалась по сцене и пролетела над ней в десятке высоких прыжков.

* * *

Долго ждать «ответного подарка» от Юры не пришлось. После обеда Жанна отозвала Машу в гримёрку и сказала:

– Александрова, разговор есть.

– Я слушаю, – напряглась Маша.

– Думаю, тебе не надо объяснять, что «Годдесс» – это коллектив. У нас, конечно, есть условные солисты, но их легко заменить, а если в коллективе раздрай и конфликты – зритель не получит то, за что платит деньги, – за ощущение счастья и праздника.

– Что вы хотите этим сказать?

– Сегодня ко мне подошёл Юра Григорян и заявил, что не будет работать с тобой в одной труппе. Никаким макаром. Готов уволиться, перейти из основного состава и прочее… А без его юмористических вставок весь концерт развалится, сама понимаешь.

– Не понимаю, – упрямо ответила Маша.

– Либо ты наладишь отношения с Григоряном, либо после этих гастролей остаёшься в Москве. Так сказала Анна Валерьевна. – Жанна не шутила. – Поняла?

– Да.

Маша зашагала по коридору, чувствуя, что пол вот-вот уйдёт из-под ног. Навстречу шли незнакомые люди. Она обернулась. Жанна пальцами растянула уголки губ, напоминая об обязательной улыбке. Маша закрыла глаза, проклиная судьбу, Юру и условия договора. Внутри её всё дрожало, но, снова распахнув веки, Маша улыбалась. Почти натурально. Излучая счастье.

* * *

Остаток дня Маше казалось, что спиной, боковым зрением, всеми фибрами она чувствует пристально следящий, злой, выжидающий взгляд Юры.

«Не дождёшься!» – кипело в ней, и Маша хохотала с девчонками, кокетничала с ребятами из труппы, играя на публику на грани фола. Затаённый протест, как второе дыхание, придавал силы: на вечерних выступлениях Маша гнулась больше, прыгала выше и улыбалась так, будто только что выиграла миллион долларов. И наверное, поэтому зрители завалили её цветами как никогда и дольше других аплодировали Марии Александровой, отбивая ладони.

Только оставшись одна в номере поздно ночью, Маша стёрла вместе с макияжем фальшивую улыбку с лица. В окружении всевозможных букетов Маша сидела на пуфе у туалетного столика, не в силах пошевелиться. Её усталое, горящее от перенапряжения тело могло разлететься на части, если бы к нему кто-то сейчас прикоснулся. В дверь постучали. Мысленно взмолившись о том, чтобы это был не Юра, Маша открыла. Перед ней стояла Ника. Она протянула телефон и сказала:

– Тут тебе Катя звонит. На твой почему-то дозвониться не может…

– Я его потеряла, – промямлила Маша и взяла трубку. – Спасибо, потом занесу в твой номер. Ты же в двадцать первом?

Получив кивок в ответ, Маша захлопнула дверь и снова оказалась в душном, пропитанным запахом цветов номере. Стремясь вернуться к себе настоящей, нажаловаться, возмутиться, выругаться, Маша схватилась за трубку, как за соломинку, что вытащит её из болота.

– Маруся, привет! – Родной низкий голос Кати прозвучал, как спасение. – Что с твоим телефоном?

– Утонул. Катюш! Как же я рада тебя слышать! – выдохнула Маша.

– Ого! Ты даёшь! Ты не занята? Я прям дождаться не могла, когда концерт закончится, – взволнованно бормотала та. – Представь, сидела и на часы смотрела. Смотрела-смотрела, как дурочка…

– Что-то случилось? – обеспокоилась Маша.

– Марусь! Я… Я в больнице… Я беременна.

Маша ахнула:

– Ничего себе! А почему в больнице?

– На репетиции в обморок грохнулась, – продолжала Катя. – Меня на «Скорой» в больницу отвезли… Сама Анка со мной поехала, прикинь? А теперь вот, лежу одна в палате. Я ничего не ела, думала – толстею, а оказалось, бебику уже третий месяц.

– Ого! И что ты думаешь делать? Это Лёнин?

– Лёнин, – подтвердила Катя и, не скрывая радости, выпалила: – Маруся! Ура! Мы женимся! Сегодня вечером он сделал мне предложение!

– Класс.

– Ты не рада?

– Рада, рада, конечно. – Маша попыталась придать голосу более восторженный тон. – Очень рада, Катька! Я просто измотана. Устала ужасно…

– Ну, тогда отдыхай. Я тебе завтра ещё позвоню, хорошо? – Катя счастливо сопела в трубку, как бурундук. – У вас же ещё завтра концерт, и домой – в Москву? А потом отпуск?

– Ага.

– Ура-ура, – пропела Катя. – Жду тебя, как соловей лета, любимая! Пока!

– Целую.

Маша положила трубку и посмотрела на себя в зеркало. Собственное лицо без грима показалось ей маской, унылой резиновой маской. Маша подумала, что её грустная романтическая история всё же имеет счастливый конец – в том разветвлении, где Катя поселилась одна в пустующей квартире напротив Лёни. Может, всё ради этого и было? Её страдания и жертвы? И этот сбивающий с ног водоворот событий нужен был лишь для того, чтобы на свете появился новый человечек – Катин с Лёней малыш.

Жизнь продолжается, и просто надо идти дальше, не оглядываясь.

– Что, Сивка-Бурка? Осталось день простоять да ночь продержаться? – сказала Маша своему отражению и, подмигнув, привычно растянула губы в театральную улыбку: – Они – алле-гоп, а мы – вуаля! Излучаем счастье!

Глава 2

Понаехали

Утром, когда пожитки были собраны, пульт, заботливо завёрнутый в плед, и инструменты в кофрах заняли почётные места в фургоне, Алёше позвонил отец. Как обычно, сухо, для галочки, осведомился:

– Как дела?

– Нормально.

– Спина, ноги?

– Лучше.

– Домой собираешься?

– Пока нет. – Алёша помолчал, но всё же с неохотой сообщил: – Я в Москву еду. Сегодня.

– Зачем?

– На конкурс «V-персона». Буду петь.

– Что ещё за бредни? – В голосе отца послышалось раздражение.

– Меня пригласили…

– Не выдумывай! – оборвал его отец. – Терпеть не могу, когда ты врёшь!

– Даже не собирался.

– Алексей! Не ёрничай! – Голос на том конце наливался напряжением, как клещ кровью на коже.

Похоже, отец слышал только себя. Как в старые «добрые» времена. Застыл в прыжке на воображаемую жертву, как саблезубый тигр в глыбе вечного льда. Такие не меняются.

Алёша промолчал. Ему было противно.

Отец продолжал давить:

– Всё лето болтаешься на море, я тебе хоть слово сказал?! За ум не пора взяться? Не пацан уже! Через неделю первое сентября.

– Что ты от меня хочешь? – терпеливо спросил Алёша.

– Как что? Я тебе говорю, а ты, как глухой, честное слово. Как с тобой можно разговаривать?! Я договорился с ректором – тебя восстановят. Сдавать вступительные экзамены не надо. Сразу учиться пойдёшь.

– Куда учиться?

– В Академию Госслужбы, конечно. Куда ещё?

Алёша вздохнул и присел на прохладный с ночи песок. Переложив смартфон в другую руку, он сказал:

– Спасибо за заботу. Не стоило. Чиновника из меня не выйдет.

– А кто выйдет? Бомж? Поп? С ним как с человеком говоришь, а он…

– Оте-ец! – пытаясь достучаться, чуть повысил голос Алёша. – Остановись! На секунду. Я хочу, чтобы ты меня услышал.

– И что? Хорошо, я тебя слушаю – что ты хочешь сказать? – Отец балансировал на грани скандального взрыва.

– Я буду заниматься музыкой. Я, правда, этого хочу. У меня получается.

– Да когда же эта хрень из твоей головы вылетит?! – вскипел тот.

Ожидаемое разочарование прокатилось по всему телу Алёши – этот разговор был слишком предсказуем и оттого бессмыслен. Алёша отвел на секунду телефон от уха, потом прижал к себе и хотел было бросить его, как гальку в море, но сдержавшись ответил:

– Никогда.

– Ты, похоже, забыл, на чьи деньги живёшь, – угрожающе начал отец.

– Почти всё лето я прожил на то, что заработал сам. Пением.

– В кабаках?! Ты?! Мой сын?!

– Знаешь, надоело. Я сейчас положу трубку, возьму рюкзак и поеду на конкурс, – спокойно произнёс Алёша. – А ты просто вспомни, почему я ушёл из дома в шестнадцать лет. Пока, папа.

Услышав, как отец рявкнул: «Ах ты, мерзота…», Алёша с ледяным отчуждением отбил звонок и выбрал на экране смартфона «режим полёта».

– Праведник, эй! Все собрались, – подбежал Майк. – Ты чего застыл?

Не отводя глаз от покрытого барашками моря, Алёша проговорил:

– Теперь осталось только побеждать.

– Чего побеждать? – не понял Майк.

– Да ничего. Поехали, – поднялся с песка Алёша и пошёл к фургону.

* * *

После почти двух тысяч километров дороги, подозрительных пирожков в Россоши, драки с пьяными гопниками в придорожной забегаловке в каком-то Бурбусятинске и доброй сотни спетых песен рокеры прибыли, наконец, в Белокаменную. Столица впечатляла размерами, шумом, вывесками, пробками – не то, чтобы этого не было в Ростове или Краснодаре, но здесь всего было без меры – растянуто и помножено.

– Ну шо, компания «понаехалов», – пробасил Шаман, – ищем хату под съём и гулям!

Кэт и Шаман в столице уже бывали, и потому с видом знатоков то и дело показывали пальцами в окно: «А там Москва-Сити, а это искусственная гора, чтоб на лыжах кататься, а вон…» и так бесконечно. Алёша не успевал читать объявления о съёме квартир на сайтах и выглядывать в окно. Майк то и дело кричал прямо в ухо: «Ваще цены тут! Обалдеть… О! Вот сюда. Сюда надо позвонить! Тут дешевле». Звонки поручили Кэт. Она разговаривала томным, взрослым голосом с теми, кто сдавал недвижимость посуточно.

Договорившись, наконец, о квартире, Кэт отправилась туда вдвоём с Шаманом. Они разыгрывали пару, согласно кивая на все условия суетливой хозяйки. Подозрительно осматривая приезжих, ведь у неё снимают жильё только «люди приличные», тётка всё же вручила ключи Кэт и отправилась восвояси.

Выждав, когда та скроется из виду, взмыленная с дороги ватага ворвалась в обшарпанную однушку на первом этаже «в десяти минутах ходьбы от Речного вокзала». Девчонки устроили бой за душ и под конец влезли в страшную ванну вдвоём – победила дружба. Мужской части компании осталось спокойно отдыхать в «по-домашнему уютной», утлой комнатёнке на диване и креслах, пропахших табаком и кошачьими проделками. Алёша и вовсе прилёг на пол между сумками и барабанной установкой. В голове не укладывалось: через три дня кастинг, он будет петь здесь, в этом громадном городе, перед профессионалами и, может, так же, как приехал, в скрипучем фургоне Шамана отправится домой… Хотя нет – не может.

Дарт почесал в затылке, шевеля замусоленными дредами, и повернулся к Алёше:

– Я тут чё подумал… А если и мне в кастинге поучаствовать? Там вроде все могут прослушиваться.

– А что? Ты же классный вокалист, Дарт! – сказал Алёша. – Супер!

– Мы тоже спеть могём. Чего ты нас не зовёшь, Праведник? – с шутливой обидой проворчал Майк.

– И ты давай. Всем вместе круче.

Майк затянулся и, выпуская кольца дыма в потрескавшийся потолок с фигурно висящей паутиной, мечтательно произнёс:

– И все мы станем звёздами… А там клубы, лимузины, куча тёлок – сортируй не хочу: беленьких, рыженьких, чёрненьких. Чур мне – блондинок с четвёртым размером!

– Да хоть фиолетовых, – загоготал Шаман. – А Праведнику – монашек…

Алёша хмыкнул и спросил:

– Что исполнять будете?

– Танец маленьких утят, – брякнул Дарт, и дружный хохот сотряс стены.

– …каких утят? Хотите жареную утку? – В комнату зашла Лиса в футболке, а за ней Кэт в одном полотенце.

– Не-а, мы обсуждаем план захвата московского шоу-бизнеса, – сообщил Майк. – Туточки возникла идея нам тоже в кастинге поучаствовать.

– Блин! Как я сама не догадалась?! – развела руками Кэт, и полотенце упало. Ничуть не смущаясь, она завернулась в него снова и сказала: – А туда вообще можно группой заявиться?

– Да.

– Ты что слабаешь, Праведник? Решил уже?

Алёша пожал плечами:

– В любом случае, надо голос показать и спеть то, что хорошо знаю, а значит выбор между Queen, WASP и Linkin Park.

– Лешечка, спой «Numb»![15] – молитвенно сложила руки Лиса. – Когда ты её поешь, меня прям плющит!

– Её плющит, – на распев продолжил Майк, – и колбасит, и соси-исит…

– Клоун! – фыркнула Лиса.

Впихивая себя в узкие джинсы, Кэт скептически заметила:

– Праведник, это, конечно, круто. Но, насколько я видела, в прошлогоднем конкурсе все, кто куда-то прошёл, пели попсу. Может, и ты переключишься, а? Ради победы?

– Опять себя ломать? – поджал губы Алёша. – Не хочу. Попробую просто показать, какой я есть и что умею.

– Ну, как знаешь.

– А что там вообще за условия? – поинтересовался Шаман.

– Проходишь кастинг, потом ещё два тура. Участников отбирают судьи. В итоге остаётся девять человек и девять групп. Они уже попадают на концерты, которые показывают в прямом эфире. Народ за участников голосует эсэмэсками. У кого меньше голосов, тот вылетает. Остаются трое в финале, но приз получает только один.

– И какой приз?

– Пять миллионов рублей плюс полную раскрутку: запись альбома, видеоклип и контракт с западной фирмой «Юниворлд Рекордс».

– Круто! – широко раскрыл рот Майк. – Нет, правда, и на Западе будут раскручивать?

– Не знаю, об этом без подробностей. – Алёша снова зашёл со смартфона на сайт. – Тут вам, кстати, анкету надо заполнить, если вы реально участвовать собираетесь. Как группа или по отдельности. – И вдруг Алёша закричал: – Ой, блин! Как я раньше этого не заметил?! Хорошо, что зашёл!

– Что такое?

– Тут ещё предкастинг будет. Причём завтра!

– Так мы не успеем нифига! – всполошился Дарт.

– Можно подумать, ты не пел всё лето, – хмыкнула Кэт и приобняла Лису: – Эх, жалко, мы с тобой безголосые. А подтанцовкой там не берут?

Алёша улыбнулся:

– Думаю, у них есть свои кадры. Сорри. Ну что, чуваки, атакуем Москву! Осталось только как следует подготовиться.

– Аминь, – завершил Майк и стукнул по одному из барабанов: – Плачьте, соседи.

– Установку не тронь, – замахнулся на него Шаман. – Это святое!

Отец позвонил снова. На этот раз он был немногословен:

– Алексей, уже в Москве? Я тоже. Надо поговорить. Встретимся в четыре часа у метро «Охотный ряд». Это недалеко от Красной площади.

* * *

Странно было бы не погулять по столице. Оставив фургон у подъезда серенькой хрущёвки, компания спустилась в метро. Ребята шумно пытались разобраться с картой, как, куда и почём, а Алёшу не покидало странное ощущение нереальности. Мимо нескончаемой рекой двигались люди. Они словно по команде застывали на одной стороне эскалатора и плыли вниз, плыли вверх. Так же бесстрастно ступали на мраморный пол подземелья, выстраивались в каком-то особом порядке, будто точно знали, где откроется дверь поезда, и, похоже, угадывали. От сосредоточенных лиц, будто выключенных на время в метро, становилось не по себе. Зато никто не обращал внимания ни на красные волосы, ни на дреды, ни на разрисованные джинсы. Здесь это было в порядке вещей. Хочешь выделиться? Ну-ка, попробуй. Не выйдет, – казалось, говорили отчуждённые взгляды, вскользь задевающие тебя и так же возвращающиеся обратно – в собственную скорлупу.

Наконец ребята выбрались на свет божий из метро и оказались на Арбате. Московский август был на порядок холоднее черноморского. Но весёлой компании, с любопытством разглядывающей достопримечательности, ныряющей то и дело в неулыбчивый поток прохожих, погода не мешала. Жизнь суетная, жизнь деловая, жизнь со смартфонами и айпадами в руках, по которой Алёша скользил и невольно ускорялся, шагая в ногу с людьми вокруг, казалась подсмотренной в кино.

Он рассматривал лица: славянские, кавказские, азиатские, вглядывался в старые, пропахшие временем здания, в новые творения стеклобетонного зодчества, обалдело таращился на многополосные проспекты с невероятным потоком машин. Вроде бы не было здесь чего-то, способного поразить ум, – люди, машины, дома, но что-то было не так. Всё вокруг плыло как фон, как картонные декорации к совсем разным историям перемешанных жанров, как заброшенные идеи – пёстрые и недолюбленные.

Спасаясь от пустоты форм, глаза Алёши пытались выискать деревья. В центре Москвы, в царстве камня и асфальта их было мало, ничтожно мало по сравнению с сочно-зелёным побережьем, даже по сравнению с Ростовом. Скудная газонная травка, кустики самшита, туя и можжевельник в массивных горшках перед отелями и кафе, ухоженные пятачки клумб и ровные пятна парков отдалённо напоминали привычную реальность.

В шуме транспорта, голосов, сигналов Алёша терялся и совсем не слышал птиц. Его душа как-то сразу затосковала по плеску волн и крику чаек, по птичьим переговорам, которые так сладко было слушать по утрам.

Голова кружилась. Вот он какой – её мир, Машин мир. «Но здесь вряд ли её встретишь. И даже если случайно окажешься рядом – слишком просто пройти мимо, не заметить в хаосе», – подумал Алёша, и сердце сжалось.

Проходя мимо уличных музыкантов на Старом Арбате, Дарт с умным видом сказал:

– Если растратимся, тут нам тоже можно будет подхалявить. Праведник, готовься разорвать московскую публику.

– Надеюсь, что не здесь, – заметил Алёша.

После атаки на Макдоналдс шумная ватага отправилась дальше к Красной площади. Чем ближе они подходили к ней, тем чаще у ребят спрашивали на разных языках, как пройти. Особой достопримечательностью Москвы показались Алёше обвешанные фотоаппаратами и камерами японцы с детскими улыбками. У перекрёстков, переходов и просто где попало прохожим тыкали в нос листовки. Особенно поразил Алёшу монах, сурово вручивший ему книжечку с крестом на обложке и тут же потребовавший мзду в сто рублей. Алёша вернул буклет обратно и хотел было возмутиться, да промолчал – не ему судить.

Впереди показалась Манежная площадь, и Шаман хлопнул Алёшу по плечу:

– Праведник, вон метро «Охотный ряд». Щас мимо пойдём.

– Спасибо. Вы потусите без меня. Я с отцом должен встретиться, – сказал Алёша.

Ему куда больше хотелось пойти с ними, а не вступать в прения. Скандал был не нужен, но неизбежен. Алёша остановился и принялся выискивать глазами родителя среди людей, толпящихся у входа в метро. Друзья неторопливо побрели вперёд. Майк орал, будто в громкоговоритель:

– Ща придём к Мавзолею. Он же, как пирамида инков. Ну, или почти… Чуваки, давайте устроим флеш-моб – рок-н-ролл на самом верху пирамиды. Прикиньте, круто.

Алёша хмыкнул и посмотрел на спины друзей.

– Не круто, – возразила Кэт. – Посадят, как Пусси. Будешь потом круто на лесоповале лабать. Хочешь?

– Не-е, ну его! Я за свободу! – Майк попятился, размахивая «козой» из пальцев, и вдруг наткнулся на кого-то.

– Смотри, куда прёшь! – яростно выругался мужчина в дорогом сером костюме.

– Сорри, – пробормотал Майк и помог тому подобрать кожаную папку с мостовой.

В недовольном прохожем Алёша узнал отца и поторопился к нему навстречу, снова поравнявшись с друзьями. При виде сына у Михаила Ивановича брови взлетели вверх:

– Алексей?!

– Привет.

Ребята не торопились уходить, и Алёша представил:

– Это мой отец, Михаил Иванович. А это мои друзья… – Он с трудом вспоминал их обычные имена: – Катя, Юля, Миша, Дарт… ой, Игорь и… Вова.

Алёша чуть не поперхнулся, называя Шамана Вовой – это звучало как насмешка.

– Здрасте! Добрый день! Приятно познакомиться с Лёшкиным папой! – Ребята заулыбались по привычке, замахали руками, как ровеснику, ничуть не робея при виде сурового депутата.

На окружившую его молодёжь с дредами и косматыми, в том числе красными волосами, с серьгами в ушах и в носу, в драных джинсах и видавших виды футболках Михаил Иванович смотрел, как на табор цыган, пытающихся выманить у него деньги. Он выдавил из себя приветствие и отвёл сына в сторону.

– Алексей, зачем ты пришёл с этими? – шикнул он.

– Что тебе не нравится? Это мои друзья. Мы приехали на конкурс. Они тоже будут участвовать.

– Это что, конкурс укурков? – недружелюбно спросил отец.

– Нет, – усмехнулся Алёша. – Музыкальный.

«V-персона» на Первом канале.

– Какой же ты упёртый, Алексей! Я надеялся, после всех кувырков нормальным человеком станешь, ума наберёшься.

– И набрался, – твёрдо ответил Алёша. – Ты в своё время сам выбрал, чем заниматься. Я тоже сделал свой выбор. Нравится тебе это или нет – я буду музыкантом.

– Выбрал он! Умник! – Побагровевший Михаил Иванович выкатил глаза на распатланного сына с кожаными браслетами на запястьях, мало чем отличающегося от его подгулявших спутников. – Позорище! Волосы, как у бабы! Может, ты и есть баба? То в юбку монашескую рядишься, то волосы отпускаешь. На руки дрянь всякую нацепил… А кто из знакомых увидит? Стыда не оберёшься!

Алёша перебил холодно:

– Слушай, да тебе всегда из-за меня стыдно: на мать похож – стыдно, петь хочу – стыдно, не выиграл Олимпиаду по математике – позор и так далее. Ну, откажись от меня. Глядишь, полегчает.

– Ты как с отцом разговариваешь?!

У Михаила Ивановича в кармане зазвонил телефон. Красный как рак отец поднёс мобильный к уху, другой рукой прижимая к пиджаку папку с гербом. Пока отец беседовал, Алёша рассматривал выступающую из белоснежной манжеты с крупной золотой запонкой кисть, очерченную контуром массивных золотых часов. Несчётное количество раз эта рука, большая, грубая, с выступающими толстыми венами, покрытая морщинистой кожей и волосками, замахивалась над его лицом, сжималась в кулак. Алёша вспомнил, как больно впивалась в кожу, пробивая до костей, эта золотая печатка. И впору было почувствовать ярость, но, взглянув на осунувшееся, с мешками под глазами, уже старческое лицо, Алёша вдруг пожалел отца – не ведает, что творит.

Михаил Иванович наконец положил трубку и покосился на сына.

– Ладно, не психуй. Прости, – сказал Алёша. – Я просто хочу быть самим собой. Если тебе нужно, чтобы депутатская фамилия Колосов не светилась по телику, поменяю на псевдоним. Но ты меня не переубедишь. Так что давай замнём тему.

– Хорошо, – внезапно легко согласился отец, но добавил: – Помыкаешься здесь, набьёшь шишки и вернёшься домой. Надеюсь, не на носилках, как в прошлый раз. Но коли ты у нас такой умный, помощи у меня не проси. Пойдёшь дворником работать или вон листовки раздавать в костюме зайца.

– Договорились.

Недовольный, Михаил Иванович переложил папку из руки в руку и пробормотал:

– Ладно, Алексей. Созвонимся. У меня ещё дела. – И, бросив небрежное «до свидания», ушёл в сторону административного здания.

* * *

Ребята с любопытством поглядывали на Алёшу, Дарт положил ему руку на плечо:

– Мдаа, Праведник, я думал, вы сейчас с батяней друг друга мочить начнёте, как два робокопа. А ты его словом раз-два, и он сдался, прям сник весь. Ты чё, грехи ему отпустил?

Расслабляясь, Алёша пожал плечами:

– Да нет. Просто злиться перестал. Наверное, я псих.

Все дружно заржали:

– Весь в отца!

Алёша улыбнулся, и они пошли к Красной площади – толпа немытых клоунов.

Глава 3

Кастинг

Звонок в дверь заходился как оглашенный. Она ходуном ходила под кулаками непрошеных гостей. Спросонья Алёша выбросил руку из спальника и ударился костяшками пальцев обо что-то, издавшее металлическое дребезжанье. Это была кухонная плита. Алёша тряхнул головой, пытаясь смахнуть остатки сна: совсем забыл, где спит. Пока выбирался из спальника, звонки прекратились – видимо, успели открыть дверь. Надев джинсы и застегивая змейку на ходу, Алёша побрёл к прихожей.

Из комнаты послышался истерический мат:

– Ах, ты ж, шваль. Так и знала!.. Дом в блатхату превратили!.. Где полиция? Сейчас вызову! Сейча-ас. В каталажку сдам! Сволочи, а?! Два человека, говорят! Да их тут целая кодла!

В ответ нечто невнятное пробормотала Кэт, басом огрызнулся Шаман: «Мы вам за три дня заплатили». Алёша заглянул в комнату. Взлохмаченные, сонные ребята выглядывали из спальных мешков, обескураженные внезапным натиском невысокой полноватой тётки в спортивном велюровом костюме, с розовой резинкой на светлых волосах. Дарт в одних трусах переминался перед бушующей хозяйкой и растерянно моргал.

Увидев в дверях Алёшу, Лиса сделала большие глаза и кивнула в сторону Майка – по его обозлённому лицу и сжатым кулакам был видно: вот-вот грянет буря. Тормозов у Майка не всегда хватало. Алёшин мозг мгновенно включился: сегодня первый кастинг – потасовка, полиция, скандалы исключаются. А тётка в центре комнаты продолжала визжать и шипеть, как заброшенная в стан врага ещё не разорвавшаяся бомба:

– И-и-и… За двоих платили! А что устроили?!

Ш-ш-арашку для бомжей! Выметайтесь из моей квартиры!

Не задумываясь особо, Алёша пошёл ва-банк – шагнул к хозяйке и осторожно коснулся её локтя:

– Прошу прощения…

Она резко обернулась – её гримаса не многим уступала бульдожьей. «Ё-моё!» – передёрнуло Алёшу, но, не теряя самообладания, он произнёс:

– Мы съедем. Не волнуйтесь. Извините, не знаю, как вас по имени-отчеству…

– Марина Викторовна, – брякнула тётка, пытаясь понять, что за гусь прервал её «лебединую песнь». И вдруг в глазах-пуговках на лице с обвисшими подбородками промелькнул интерес – нечто такое, что Алёша видел уже сотни раз в глазах девчонок, смотрящих на него на морских набережных, в глазах Кэт на пляже. Алёша не растерялся:

– Марина Викторовна, видите ли, произошло недоразумение…

– Какое ещё недоразумение?! – возмущённо, но на тон тише гавкнула тётка.

Нацепив неизвестно откуда взявшуюся галантную улыбку, Алёша соображал в скоростном режиме, перебирая мысли, как компьютер при поиске нужного файла: «Так. Во всех есть что-то хорошее… Должно же быть и в вас, Марина Викторовна?.. Что? Ну же! Хоть мелочь… О! Накрасилась с утра! Хотела быть привлекательной. Гм… помогло мало… Но уже плюс. Эх, помоги, Господи». Вслух Алёша произнёс:

– Будьте любезны, пройдёмте со мной на кухню. Насчёт недоразумения. – И указал рукой на проход.

– Зачем на кухню? – Тётка умерила пыл и уже смотрела на Алёшу во все глаза.

«Что это с ней? Она ведётся? Что говорить дальше? Наверное, правду», – и он продолжил:

– На кухню – там вы всё скажете мне. Всё, что о нас думаете. А парни пока оденутся. Неудобно перед вами – вы женщина…

Этим утверждением тётка, похоже, была огорошена и, ко всеобщему изумлению, выкатилась из комнаты. Алёша последовал за ней, боковым зрением увидев обалдевшие лица друзей и беззвучные жесты восхищения. На кухне он отодвинул стул:

– Садитесь, пожалуйста.

Тётка с сомнением взглянула на Алёшу: «Не издевается ли?», но всё же плюхнулась на стул, видавший расцвет СССР. Сдаваться она не собиралась:

– Давай, объясняй. Я слушаю. Что там с недоразумением?

И Алёша отметил – она хотела с ним разговаривать, готова была выслушать, что бы он ей ни рассказал. Забавно. А может, хотела чего-то ещё? В карих глазках-пуговках над фальшиво румяными щеками появились масляные капли.

Алёша оперся бёдрами о кухонный стол и пояснил:

– Мы приехали на конкурс. Мы музыканты. Этим объясняется наш несколько неформальный вид и инструменты, которые вы, возможно, заметили.

– А мне-то что с того?

– Вам? Вам только оплата за квартиру, которую вы сдаёте посуточно.

– И по-твоему, я буду вас терпеть? Вот ещё! Меня надули!

– Увы, иначе комнату вы бы нам не сдали. Не буду обманывать, денег у нас немного – только то, что мы всё лето честно зарабатывали сами, чтобы сюда приехать. Да, вы можете нас выгнать и получить за те же сутки двойную стоимость. Если найдёте жильцов. А мы останемся на улице на три дня до начала конкурса. Это неприятно. Но вы можете проявить христианскую терпимость к молодым людям, которые наверняка не украдут у вас ничего, не сломают и в случае удачи на кастинге останутся и заплатят вам ещё, а в случае неудачи просто уедут.

– Христианская терпимость, – хмыкнула тётка. – Парень, откуда ты взялся?

– Из православного скита.

– Монах, что ли? – В глазах её разгорелось любопытство.

– Уже нет. Однако заповедям стараюсь следовать. И друзья мои тоже. Мы просто хорошие люди, которые вам не навредят.

– Ха! Попробуйте мне навредить!

– Мы не планировали. Нам это не нужно, – улыбнулся Алёша и наклонился за футболкой.

– Господи! Что у тебя на спине?! – ахнула тётка. – Секли тебя, что ли? Это в монастыре-то? Или где?

Алёша натянул футболку:

– Шрамы? Со скалы упал. Доктора собрали, как получилось.

– Боже мой, такой парнишка симпатичный! А на спине совсем кошмар! – растрогалась тётка. Алёша только пожал плечами:

– Я живой – это уже хорошо.

– А ты у них за главного, что ли? – спросила она.

– Нет у нас главного. Мы просто хотим хорошо спеть на конкурсе.

– А какой конкурс? – продолжала допрос хозяйка.

– «V-персона» на Первом канале. Сегодня кастинг. Послезавтра ещё один.

– Ой! А я смотрела в прошлом году. И в этом тоже будет?

– Да.

– А ты не врёшь мне? Правда поёшь?

– Пою.

– Ну-ка спой.

– Хорошо.

Алёша взглянул в окно, ему на нос упал солнечный луч. Песня напросилась сама собой. Алёша улыбнулся и, представив, что перед ним сидит не жуткая домовладелица, а красавица Маша, негромко пропел:

Луч солнца золотого туч скрыла пелена.

И между нами снова вдруг выросла стена.

Ночь пройдёт, наступит утро ясное,

Верю, счастье нас с тобой ждёт.

Ночь пройдёт, пройдёт пора ненастная,

Солнце взойдёт.

Солнце взойдёт…[16]

Пока он пел, из комнаты то и дело высовывались головы друзей, пялились на бесплатный концерт и тут же исчезали. Не обращая на них внимания, Алёша допел песню до конца и, взглянув на свою слушательницу, поразился: теперь она показалась ему ничуть не уродливой, а лишь задёрганной, уставшей женщиной – бьётся за копейку, как умеет, а ведь ей так хочется просто быть любимой!

Хозяйка смахнула слезу из уголка глаза неаккуратно наманикюренным пальцем и пробормотала:

– Ладно, оставайтесь. Если они такие же, как ты…

Не договорив, она встала и, переваливаясь с ноги на ногу, пошла ко входной двери. Уже в коридоре тётка будто опомнилась и погрозила пальцем:

– Только знай, Соловей: если что, из-под земли достану.

– Конечно. Спасибо вам за понимание!

– Эх, принц без коня, где мои семнадцать лет? Посадить бы тебя в кладовку, чтоб пел, когда на душе хреново… Или за деньги показывать. Да куда уж… – вздохнула тётка и, выходя, буркнула: – Я за тебя болеть буду, блондинчик. Выигрывай там. И эти твои тоже.

– Спасибо, мы постараемся. – Алёша с улыбкой закрыл за ней дверь.

Когда он вошёл в комнату, все уже были одеты, спальники свернуты, и на лицах друзей замер вопрос. Дарт не вытерпел:

– Ну чего?

Алёша выдержал мрачную паузу, наблюдая за реакцией вокруг, и вдруг победно заявил:

– Мы остаёмся!

Хоровое «Урааа!» сотрясло стены хрущёвки, проникая сквозь щели панелей к сладко дремлющим соседям. Друзья кинулись к Алёше:

– Круто! Ты гений! Зачетно-о! Праведник чёртов! Не Праведник, а демон-искуситель! Видел, как у тётки на тебя слюна потекла? Вау! Ха-а! А Лёха тётку соблазнил! Она к тебе на кухне приставала? Или ты к ней? А вы целовались или серенадой обошлись?

– Тихо вы, дурачьё! – рявкнул Алёша. – Я сказал, что вы приличные, а вы разорались! Короче, остаёмся под мою ответственность. Чтоб ни одна чашка не разбилась тут, поняли?

– Слушаемся, папочка! А на утреннюю молитву собираться будем?

– А зубы можно почистить?

– А пивка? Только пивка, отче! Ничего крепкого.

– Придурки, – засмеялся Алёша.

С кухни послышались птичий щебет и приятная музыка. Алёша поднял палец вверх:

– Это будильник. Кончайте хохмить. Пора собираться на кастинг.

Шаман хлопнул его по плечу:

– Мы пойдём, а ты оставайся.

– С чего бы?

– А ты свой кастинг уже отработал. На кухне. Только что.

* * *

Шутки шутками, но предварительное прослушивание Алёша прошёл с невероятной лёгкостью – будто взял талон в регистратуре поликлиники: отстоял шумную очередь, назвал фамилию, исполнил полкуплета перед унылой девушкой в очках и отправился восвояси, получив карт-бланш. Рок-группа, обзаведшаяся на скорую руку названием «СиДогс», тоже получила свой пропуск в светлый мир. По дороге обратно Дарт размахивал карточкой, как флагом, а Майк от перевозбуждения не разговаривал, а орал. Девчонки заскучали, чувствуя себя лишними на этом празднике жизни, впрочем, ненадолго – Лиса озаботилась, чем кормить победителей, а Кэт стала выдвигать идеи об имидже будущих рок-звёзд.

Несмотря на ажиотаж вокруг, Алёша ушёл в себя. Как самурай перед боем, он был сконцентрирован, повторяя ноты сотню, тысячу раз, ощупывая, как хирург, каждое слово текста. Даже во сне Алёша, вцепившись обеими руками в воображаемую холодную рукоять катаны, пел в туман над скалами: «I’m tired of being what you want me to be…»[17]

Прочувствовать смысл было легко, ведь, по сути, песня продолжала разговор с отцом. Перевод гласил: «…Всё, чего я хочу, – быть больше похожим на себя и меньше – на тебя… Неужели ты не видишь, что ты меня душишь, слишком крепко держишь меня, боясь потерять контроль…» – куда уж точнее?

Наступил день Х, точнее день V – время прослушивания в нашумевший певческий конкурс страны – «V-персона». С раннего утра участники кастинга выстраивались в очереди перед самым большим в городе концертным залом, его стены были затянуты парусами громадных баннеров с буквой «V» на фоне звёздного неба. Желающих петь вполне хватило бы на санкционированный митинг. Над площадью плотным облаком навис человеческий гул. В здание концертного зала народ запускали порционно. Подтянутые парни и девушки в синих футболках с блестящей «V» на груди сновали туда-сюда, брали интервью, организовывали очередь и мини-флешмобы с наиболее безбашенными очередниками, веселили и успокаивали.

В многотысячной очереди новоявленные «СиДогс» тоже шутили и смеялись, корчили рожи и позировали на камеры. Алёша смотрел на друзей, как на детей, несобранных и взбалмошных. Им-то что? С проигрышем они ничего не теряли, зыбкая возможность победы значила для них не больше, чем премиальная конфета. Получат – супер, нет – и ладно. Ещё одно приключение.

Алёша заткнул уши наушниками с «минусом»[18] и, рассматривая разношёрстную молодёжь, старался не думать, есть ли у него шанс. Алёша говорил мало и мало улыбался, инстинктивно сублимируя в груди то, что должно достаться только сцене.

После обеда солнце спряталось за тучи, к радости изнывающих на улице конкурсантов. «СиДогс» и Алёша, как баловни судьбы, были накормлены и напоены заботливой Лисой и раз двадцать причёсаны и разлохмачены рукой Кэт. Наконец, в числе пятидесяти других участников, друзья проникли в холл. Минуты потянулись ещё медленнее. Народ вокруг распевался, дремал на стульях, болтал, танцевал, прихорашивался или дефилировал по холлу в невообразимых костюмах. Из зала то и дело доносились популярные мелодии, заходились в экстазе и волнении теноры, баритоны, сопрано, басы и даже контральто. Порой хотелось спасти слух от малохудожественных завываний – на предкастинге явно кто-то схалявил.

Одних певцов приглашали в занавешенное тяжёлыми чёрными портьерами помещение, других выпроваживали – прыгающих от счастья, гордых, рыдающих, поникших, разочарованных и даже агрессивно кидающихся на операторов. Сумасшедший дом.

– Колосов! Алексей Колосов! – выкрикнул парень из-за чёрной шторы. – «СиДогс», Лара Бут, Ирина Семёнова готовятся.

Алёша шагнул в тёмную комнату. Во рту пересохло. Он глотнул из пол-литровой бутылки, которую вовремя сунула в руки Лиса. Секунды стучали по вискам. Что происходило на сцене, он не видел, но от громкости и качества звука по спине пробегали мурашки. Сам собой в режиме повтора кружился в голове «Отче наш».

После аплодисментов и недолгого обсуждения из-за чёрных занавесей выскочил кудрявый парень. С ликующей улыбкой он выставил вперёд четыре пальца: «У меня четыре «Да!» Алёша пожал ему руку и подумал: «Ещё бы! Такой тенор».

Алёшу пригласили под свет камер. Красавица ведущая что-то говорила в огромный объектив, подсовывала под нос микрофон. Алёша отвечал автоматически, может быть, невпопад. Ведь главное не здесь, главное должно быть там – за чёрной шторой. В животе стало холодно, будто его заполнили ледяной водой, и она потекла в ступни, вызывая невидимую дрожь. Ведущая тронула Алёшу за рукав:

– Всё будет хорошо.

– Спасибо.

Но ведущая не отстала:

– Погляди на меня. Ты же очень этого хочешь?

Алёша включился:

– Очень. Иначе бы меня здесь не было.

– Тогда иди и спой так, чтобы я могла тобой гордиться!

«И Маша. Если увидит…» – додумал он и, кивнув, рванул на сцену – к своему моменту истины. Вспышкой мелькнула перед глазами буква V на синем фоне, люди где-то там, поодаль. Их заслонил оператор с камерой. В считаные секунды Алёша оказался у микрофона, на белом кресте, помеченном для конкурсантов. В нескольких метрах перед зрительным залом высилась трибуна жюри, отделённая от сцены подобием оркестровой ямы. Алёша поздоровался. Прожектор бил в глаза – не разглядеть лиц. Кто-то из судей попросил представиться, и тогда осветитель перевёл свет.

Не может быть! Алёшу пробило по́том – за судейским столом сидел Марк Далан! Его тут не хватало! Узнал?! Похоже, нет. Фу-ух.

Приняв Алёшино замешательство за восторг при виде звезды, самодовольный мачо снисходительно улыбнулся:

– Ну же. Как тебя зовут? Сколько лет?

– Алексей. Колосов. Двадцать два года, – сглотнув, сказал Алёша.

– Пойте, – дал «добро» похожий на грузина мужчина из жюри.

Звукооператор запустил «минус». В зале стало темно, лишь пара пятен от прожекторов освещали Алёшу. Он вцепился холодными пальцами в стойку микрофона.

Проигрыш клавишных. Подключились ударные и гитары. Ещё два такта. Раз, два… Алёша аккуратно взял первые ноты и вдруг увидел перед собой огромный зал, забитый людьми – они его слушают. Сейчас. Отступать некуда. Он не принадлежит себе. И мгновенно границы страха исчезли – Алёша отпустил себя и запел. Как в последний раз. Разряд пронзил с ног до головы. Тот демон, которого он удерживал в себе, сколько мог, высвобождался со взрывом эмоций и оглушающим звуком. Ярким, чистым или хрипло-рычащим. Но он не разрушал ничего, не убивал, не крушил. Внутренняя энергия пронизывала мурашками и, отпущенная, наконец, на волю, выплескивалась, взвинчивалась к потолку. Энергию песни подхватили и усилили хлопки тысяч ладоней, отбивающих ритм. Устоять на месте было невозможно, тело раскачивалось само. Белые лучи света скользили по залу. Алёша поднял руку. Публика ответила тем же и зашлась в восторженном рёве. Ряды поднялись. Алёша не чувствовал сцену под ногами, ему казалось, что он завис в центре торнадо, который вот-вот разнесёт в клочья голову и сорвёт крышу с павильона. Никогда в жизни Алёша не испытывал ничего подобного. Это был безумный, сметающий мысли творческий оргазм.

И вдруг музыка оборвалась на середине такта. Внезапная тишина ударила обухом по голове. Алёша не понял, что происходит, скользнул глазами перед собой и только тут заметил, как один из судей поднял обе руки вверх, давая знак звукооператорам.

Насквозь мокрый от пота, Алёша перевёл дух, возвращаясь в себя.

Зал заходился криками и аплодисментами. За трибуной жюри грузин с длинными волосами помахал рукой. Зрители притихли. С видом знатока грузин первым вынес свой вердикт:

– Алексей. Голос у вас замечательный. Петь вы умеете. Это сомнений не вызывает. Но, позвольте, что за песню вы выбрали? Шум, гам, рёв. Слушать невозможно. Зачем было рычать местами? Нет, – жеманно покачал он головой, – я пока не могу дать вам своё «да».

Зал возмущённо зашумел. Судья с квадратным лицом, в котором Алёша узнал Штальманна, возразил:

– Котэ, ты подумай, прежде чем говорить. Подумай.

– Что тут думать?! – возмутился грузин. – Я вообще не понимаю, как вы собрались, молодой человек, становиться звездой, если поёте такое. Кто это будет слушать?! – И передал слово другому.

«И правда, кто будет слушать какой-то «Линкин Парк»? – иронично подумал Алёша. – Миллионы дисков раскупили, наверное, на подставки для кружек…»

Микрофон оказался у Далана.

– Мне тоже не понравился выбор песни. Но это не главное – я не увидел в тебе, Алексей, артиста, – с неким пренебрежением произнёс певец. – Голос сильный и только. Поэтому я говорю «нет». Однозначно «нет».

– Хорошо, спасибо, – сдержанно сказал Алёша. А за спиной уже взрывались мосты, и два судейских «нет» отдавались в барабанных перепонках грохотом провала.

Единственная женщина из судей, в которой Алёша узнал разодетую, как на светский раут, певицу Летицию, с укором посмотрела на Далана:

– Марк! Ты чего?! Посмотри повнимательнее – хороший мальчик. Надо брать.

– Ну и говори «да», – отмахнулся Далан.

Летиция наклонилась над тонким микрофоном, торчащим с судейского стола, и улыбнулась Алёше:

– Ты талантливый. Ты очень талантливый. И смелый. В твоём выступлении была какая-то магия. Энергетика безумная. – И повернулась к коллегам: – Закапывать такой талант и такой голос, по-моему, преступление. Ну, Марк, ты не хочешь в этом году выигрывать – твои проблемы. А я хочу. Поэтому я говорю «да».

Зрители радостно зааплодировали.

– Спасибо, – поклонился Алёша.

Штальманн был короток:

– Этого парня надо брать. Я говорю «да».

Далан развёл руками:

– Что с того? Он всё равно не проходит! Я сказал «нет», Котэ сказал «нет»…

– Я ещё ничего не сказал, – парировал грузин. – Я думаю.

Летиция взмолилась:

– Костичка, Маркуша, скажите хоть кто-нибудь «да». Очень хороший мальчик. Я как женщина говорю. Ему даже петь не надо – на сцену выйти, посмотреть вот так, как сейчас, и каждая женщина страны сразу начнет эсэмэсить!

– Петь у нас надо, – с неприязнью возразил Далан. – А поёт он чёрт-те что.

«Кто бы говорил, – нервно ухмыльнулся Алёша. – Видимо, слухи о Грэмми сюда не доползли. Замёрзли по дороге».

– Костичка. Ну, Костичка! – сделала жалостливые глаза и капризно вытянула алые губки Летиция.

– Летиция, не устраивай тут концерт! Придёт на следующий год, если поумнеет, – грубо оборвал её мольбы Далан.

– Заберите микрофон! – рявкнул звукооператорам Штальманн, и голоса жюри исчезли из динамиков.

Алёша растерянно наблюдал за перепалкой судей, которые сейчас швыряли его судьбу туда-сюда, как теннисный шарик. Все четверо уже начали кричать друг на друга. Далану он явно не нравился. Алёша впился в того взглядом, пытаясь понять: «Может, всё-таки узнал? Тогда всё пропало…» Сердце ухало, во рту стало совсем сухо. Алёша облизнул губы: «Господи, на всё Твоя воля».

Штальманн щёлкнул пальцами, и микрофоны снова включились. Грузин делано поправил волосы:

– Хорошо. Раз меня просят… Но так просто расшвыриваться своим «да» я не буду. Алексей, спойте другое. Только не эти ваши завывания. Что-то понятное, русское – из Пугачёвой, к примеру, или, если позволит мой уважаемый коллега, его песню «Только до утра» – она у всех на слуху.

«Может, ещё и гангам стайл сплясать?» – мысленно возмутился Алёша, не подумав о том, что на лице у него всё написано, и сказал:

– Лучше Пугачёву.

Далан сидел с каменным лицом, а Летиция хмыкнула и, судя по тому, как дёрнулся её сосед по жюри, пнула того под столом. Штальманн кивнул:

– Пой, Алексей.

Так. Песни Пугачёвой? Час от часу не легче… Алёша судорожно пролистал в голове возможные варианты. И остановился на наиболее вероятном.

Пытаясь настроиться, Алёша прикрыл глаза. Петь о любви, значит… – о Маше. Это слишком? Нет, так надо. Алёша представил, как наяву, её волосы, услышал колокольчиковый смех… Маша. Отдал бы всё, чтобы быть с ней! И себя без остатка. Эмоции хлынули, выворачивая душу наизнанку. В груди сжалось. Сейчас.

Открывая глаза, Алёша проникновенно пропел в микрофон песню Аллы Борисовны «Не отрекаются любя».

Только допев песню до конца, Алёша увидел поднятую вверх руку Штальманна и замолчал. Молчали и судьи первые секунды. Алёше казалось, что у него нет кожи, и даже воздух причиняет боль, касаясь оголённых нервов.

– Спасибо тебе, – произнесла Летиция, уже не манерничая. – Я поверила. Сейчас главное для меня – не расплакаться. – Она опустила голову.

Штальманн негромко сказал:

– Как я понимаю, наши два «да» в силе. Марк, ты ещё будешь настаивать, что перед тобой не артист?

Далан повёл бровью.

– А я не понимаю, почему кто-то поёт один раз, а для кого-то особые условия? Я своего мнения не меняю. Нет.

– Честное слово, не знаю, – вздохнул и томно закатил глаза грузин. – Но это было так чувственно. До мурашек. Наверное, я всё-таки скажу «Да».

– Как девица в кордебалете, тьфу! Да-нет, нет-да. Просто противно! – вскипел Далан.

И тут Штальманн махнул на Алёшу рукой:

– У тебя три «да». Уходи скорей давай, пока наш критик не передумал. Беги! Встретимся позже.

Алёша поклонился, бросил: «Спасибо, я пойду» – и ушёл со сцены.

Ведущая кинулась его поздравлять: «Это было запредельно! Алексей – ты супер!» Откуда-то возникли ребята, Кэт, Лиса. Они повисли на нём с криками: «Ты лучший».

– Что творишь, чувак! Что ты творишь! – тряс его Шаман, схватив в охапку.

– Кажется, я прошёл… – только и смог выдохнуть Алёша.

Глава 4

Осколки

– Марусь, привет! Чего сидишь в потёмках? – Катя заглянула в комнату, погружённую в фиолетовую тень сумерек.

– Привет, – бесцветно отозвалась та с дивана.

Катя щёлкнула выключателем, Маша зажмурилась и натянула на голову плед:

– Зачем свет? Выключи.

– Марусь, не видно же ничего.

– А-а, ты что-то забыла? Ладно. Раз тебе надо, пусть горит. По барабану, – безразлично согласилась Маша. Плед съехал вниз, открывая взгляду подруги взъерошенную кудрявую голову и расстроенное лицо.

Катя села возле Маши:

– Марусь, что случилось?

– Всё нормально, – буркнула она, глядя в пустой угол. – Анка собирается меня выгнать. Я проблемная.

– Погоди, – взяла её за руку Катя. – Вроде речь шла только о гастролях. Работы в Москве навалом…

– Она сказала: ещё один писк с моей стороны, и выгонит.

– Значит, не пищи.

– Пробую. – Маша подняла возмущённые глаза на подругу: – А знаешь, куда она меня отправила? Вместе с девочками семнадцатилетними из студии… На подтанцовку к участникам какого-то говённого конкурса! Прикинь, там народ даже петь толком не умеет… Лохи зелёные. Анка говорит, их надо учить двигаться, помогать на репетициях. Мечта, а не работа! Как понимаешь, отказаться – без вариантов.

– Может, не всё так плохо? Конкурс же телевизионный?

– Вроде, – пожала плечами Маша. – Но из «стариков» туда иду только я. Как в ссылку. Подальше от приличных людей и за копейки. Ребята обалдели.

Зато ты бы видела рожу Юрки! И что он сказал… Хамло поганое. Радовался, будто ему миллион в трусы засунули.

Катя скривилась:

– Вот сволочь. Ладно, ну его! Давай переключимся на что-нибудь хорошее.

– Единственное хорошее, что у меня есть – это ты. И то переезжаешь, – кисло ответила Маша.

– Хочешь, я отложу переезд? Вот всё устаканится, и тогда…

– Ты ещё роды отложи до лучших времён… Не мели ерунды. Бери, что забыла, и иди. Тебя Лёня ждёт.

– Марусь, а я тебя на ужин хотела позвать.

– Нет, спасибо. Я теперь есть не буду.

– Почему?

– Чтобы не выглядеть мастодонтом рядом со студийными мотыльками.

Катя потянула её за руку с дивана:

– Вот дурочка! Да тебя скоро ветром сдувать будет. Пошли. И не нервируй меня. Я беременная. Мне нельзя.

– Ладно, – нехотя подчинилась Маша.

Они зашли в квартиру напротив, и Маша удивилась: Катя начала перебираться несколько дней назад, а Лёнина берлога уже успела преобразиться, бесконечная аппаратура на стеллажах обросла девичьими фусечками, голые окна – цветами в горшках, проглядывающими за складками гардин. Вряд ли всё это раньше умещалось в Машиной квартире…

– Мда, Катка! Ты зря времени не теряла, – сказала Маша, не понимая, отчего вдруг в горле наждаком заёрзало раздражение и захотелось плакать.

– Инвазия захватчика на мужскую территорию обещает никого не оставить в живых, – появился из кухни Лёня. – Привет, Маш! Я глупо думал, что женюсь и всё, а, оказывается, впустил в дом конкистадора.

– И попал в плен, – засмеялась Катя.

Заталкивая неуместное чувство подальше в душу, Маша заставила себя улыбнуться. Катю она любит, и её собственная неудовлетворенность касаться подруги не должна. Маша попыталась отключиться от своих проблем и отметила: с беременностью Катя похорошела, черты лица стали мягче, глаза счастливее, и даже неестественно низкий голос приобрёл новый бархатный оттенок.

Втроём они подошли к накрытому по-праздничному столу – со скатертью, с красивыми новыми тарелками, изящными столовыми приборами, бокалами на тонких ножках и с коралловым бутоном розы в тонкой вазе. И когда Катя успела всё это накупить? Похоже, у неё начался зуд молодой хозяйки – всё тащить в дом, переставлять мебель с места на место, окучиваться безделушками, фотографиями, подушечками и готовить-готовить-готовить, чтобы у новоявленного мужа не осталось никаких шансов выбраться на свободу.

Маша взглянула на Лёню. Весь его вид извещал о добровольной сдаче в супружеский полон. Новые женские комнатные тапочки свидетельствовали об этом красноречивее белого флага.

Увидев свежие листья салата с алыми половинками черри и кусочками моцареллы, порционно запечённую семгу, украшенную по краям ломтиками лимона и веточками петрушки, картофель фри, домашней выпечки мясной пирог, грибы в сметане и котлеты, Маша прыснула:

– Теперь я поняла. Вам вдвоём с этим просто не справиться. Но на меня не слишком рассчитывайте. Я ем салат и рыбу, остальное, пожалуйста, сами.

С удовлетворённой миной Лёня потёр живот, сминая клетчатую рубашку навыпуск:

– Пра-авильно женился.

Маша села на стул:

– Главное, чтобы через… – она быстро посчитала, – через пять месяцев врачи на «Скорой» вас не перепутали и не повезли в роддом тебя вместо Катьки. Если так питаться, живот к тому времени у вас будет одинаковый.

– Ты сегодня добрая, как голодный крокодил на выгуле… – заметил Лёня, ничуть не оскорбившись.

– Её обидели, – пояснила Катя. – Анка отправляет танцевать на какой-то конкурс для начинающих звездулек.

– Как называется?

– «V-персона».

– А чем ты недовольна? – не понял Лёня, налегая на мясной пирог. – Программа рейтинговая. Её Первый канал выкупил с «КНТ». В США, кстати, аналог идет. Тоже в топе телешоу.

– Их рейтинги на мне не отразятся, я буду работать почти бесплатно. Вдобавок чёрт знает с кем. С молокососами какими-то, – выпятила губу Маша.

– Погоди-ка, по-моему, ты не права насчет молокососов. Народ там разный. – Лёня потянулся за пультом к громадному телевизору и гордо заявил: – Ты, кстати, мою главную новинку ещё не видела.

– Катин живот? Видела.

– Перестань дерзить, дурилка. Я про телик. Зацени: 3D с выходом в Интернет. Браузер, все примочки встроенные.

– Круто, – равнодушно ответила Маша.

– Сейчас я твоё шоу покажу. Прошлогоднее, конечно. Так, набираем на «Ютубе» «V-персона»… Ого! – присвистнул Лёня. – Тут уже с этого года какое-то пиратское видео выложили – за десять дней почти миллион просмотров – офигеть! И не удаляют. Может, сами раскручивают? Сейчас и такое случается. Ха-ха, да тут просто праздник! Комменты глянь: «Жесть: рокера заставили петь Пугачёву», «Скандал на кастинге», «Судьи чуть не подрались из-за «Линкин Парк», «Рокер опустил Марка Далана»… Забавно, кто это так отличился?

– Боже, там ещё и Далан! – простонала Маша. – За что мне это?!

Лёня запустил ролик. Чёрный прямоугольник файла на «Ютубе» расширился на весь экран, и при виде скандального участника у обеих подруг вытянулись лица. Маша вперилась в экран, а Катя пробормотала:

– Ничего себе!

Это был Алексей. Собственной персоной. Робкий в первые секунды и вдруг сумасшедший, бунтарский, искренне злой. В Машиной голове снова, как когда-то, всё закружилось. Он снова пел ненавистный теперь «Линкин Парк». Тот же самый «Numb». Но совсем по-новому. Машины пальцы сжали скатерть в комок. Предательские мурашки пробежали по спине, не подчиняясь разуму.

На экране Алёша был совсем другим, завораживающим, яростным и уверенным, как демон, сорвавшийся с цепи. Судьи сидели, раскрыв рты, и вдруг остановили его бестактно, не вовремя, начали перепалку. Затаив дыхание, Маша переживала о том, что скажут, чувствуя себя растерянной, рассерженной, не понимающей, как можно не видеть его таланта и говорить подобную ересь. Машу раздирали надвое гордость за Алексея, словно это она, она и никто другой открыла его дар, будто и стоял он на сцене лишь благодаря ей, и тёмное желание быть отомщённой. Хотя бы так. Низко и несправедливо. Чтобы Алексей ощутил себя униженным, ненужным – как чувствовала себя она.

Видео затянулось. Маша не могла не смотреть на его лицо. Оператор навёл объектив камеры на глаза крупным планом – невероятные, наполненные страданием. Маше стало дурно и абсолютно невыносимо. Из сабвуфера полился его голос, достающий до самого сердца.

Маша вскочила и, вырвав из Лёниных рук пульт, резко нажала на «стоп». Видео застыло.

– Как он посмел?! – гневно выкрикнула Маша. – Как он посмел?!. Петь ЭТО?!

Катя стала мрачнее тучи и, видя реакцию подруги, пробормотала:

– Отморозок. Надо было…

– Не надо. – Лёня тронул её за локоть и поторопился свернуть браузер. Катя оглянулась на мужа и прикусила язык.

– Не-на-ви-жу-его, – процедила Маша. – Ненавижу! Лицемер… Предатель!

– Он тебя не достоин, – сурово проговорила подруга. – Ты должна его забыть.

– Я забыла.

Катя не ответила на откровенную ложь. Маша опустилась на стул, снова встала, уронила вилку, нервно сказала:

– Спасибо за ужин. Спасибо, Лёня. Мне стало легче. Намного! Аха-ха-ха! Работа будет великолепной. Далан и Алексей… Чудесно! Просто замечательно! И я посерёдке плясать буду: во саду ли, во городе. Чёрт! Осталось только повеситься. Я этого не вынесу. Такого лицемерия. Неуважения… – Машу била крупная дрожь.

– Успокойся сейчас же! – встряхнула её Катя. – Мария! Приди в себя! Я тебя сейчас ударю!

Маша перевела дух и заплетающимся языком проговорила:

– Всё. Прости-прости. Я спокойна. Прости.

– Возьми водички.

– Не надо, спасибо. Нормально. – Маше стало неудобно. Друзья смотрели, сопереживая, но она всем нутром почувствовала их неосознанное желание скорее освободиться от неё – от носителя вируса несчастья, внезапно и не к месту проникшего в их уютный, новорождённый мир. Зачем им её сложности? Скорее надо уйти отсюда!

Маша пробормотала:

– Простите, Лёня, Катя. На меня что-то нашло. Я лучше домой пойду.

– Я тебя провожу, – подорвался Лёня.

– Не надо. Правда. Я ничего. – Маша дошла до входной двери и, прежде чем выйти, бросила: – Надеюсь, его выгонят до прямых эфиров.

Дома Маша заперла дверь на цепочку и в тёмном коридоре сползла по стене на корточки, изнемогая от беззвучных рыданий.

* * *

Утром невыспавшаяся и бледная Маша пришла на репетицию в «Годдесс». Все только собрались после короткого отпуска, предвкушая веселье и новизну – Анка объявила о разборе новой программы. Этого всегда ждали, как праздника. В меру властная, в меру демократичная Анка обсуждала с коллективом удачи и яркие моменты истекшего «гастрольного» года, а затем обрисовывала концепцию нового, закладывая основу концерта. Она выслушивала предложения каждого, кто желал внести лепту. Именно до этого дня ребята хранили заготовки и идеи, отложенные в персональную творческую копилку. Нюансы, движения, изюминки разрабатывались коллективом. Процесс созидания увлекал и основной состав, и вспомогательный. Что могло быть лучше?

На этот раз Машу к обсуждению не пригласили. Анка была себе верна: она сразу отправила опальную девицу в студию на второй этаж – к новичкам. И Маше казалось, что в глазах коллег отражалась позорная вывеска на её лбу, бьющая неоновым светом: «Сумасшедшая неудачница».

«Ты получила слишком большой аванс, надо отрабатывать. «Годдесс» – прежде всего коллектив. Раз ты ставишь во главе угла личное, не уживаешься в нынешнем составе, воспитывай новый. И то – до первого скандала, – сказала Анка вчера и подчеркнула: – Это твой последний шанс остаться с «Годдесс».

Со вчерашнего вечера мысли Маши заполнила густая, нездоровая муть. Кто сказал, что расставаясь, люди разбивают сердце? У неё крутило всё тело, кости, словно ни одной клеточки не осталось целой. Всё было плохо. Всё раздражало. И не убежишь от себя, не сотрёшь из головы непрошеные воспоминания, не заставишь сердце молчать. Маша держалась с трудом.

Зато девочки, только переведённые в «Годдесс» из разных танцшкол, безмерно счастливые вступлением в мир взрослых, обрадовались Маше искренне – так, как многие внизу уже не умели. Это тронуло. Рассказывая девочкам о работе в подтанцовке на большой сцене, Маша почувствовала себя хоть кому-то нужной. Они принялись отрабатывать движения, и от работы стало на йоту легче. Иногда Машин взгляд падал сквозь стеклянную стену на первый этаж, где шло бурное обсуждение, смех, демонстрация па. Обида обрушивалась на Машу с новой силой. Впрочем, стоило увидеть павлином выступающего Юру, сожаления сразу рассеивались.

* * *

В пять вечера на первом этаже работа шла полным ходом, а Маша уже распрощалась с девчонками – какой-никакой плюс: пока не вызовут организаторы телешоу, есть масса свободного времени. Его можно посвятить кино и шопингу, к школьной подружке заехать или к родителям, просто пошататься по центру – давно не было такой роскоши.

Процокав по холлу каблуками полусапожек, Маша стремительно вышла из здания. Парень в куртке и джинсах стоял, облокотившись о перила лестницы. Скользнув взглядом, Маша прошла мимо. Но сзади послышался взволнованный голос:

– Маша! Здравствуй!

Алёша… Она узнала его мгновенно. Сердце прыгнуло от радости, длящейся лишь тысячную долю секунды, а потом колко ударило в груди и провалилось куда-то глубоко, мешая дышать. В висках заломило, захотелось обернуться, накричать на него, но Маша не замедлила шаг. Много чести. Не достоин.

– Маша! – догнал он её. – Мы можем поговорить? Прошу тебя!

Она остановилась на мгновение, смерила его холодным взглядом. «Боже, какой красивый! Зачем ты мучаешь меня? – простонала её душа. – Только бы не проявить слабость снова! Я не должна. Уходи!»

– Я ждал тебя. Я соскучился, – проговорил Алёша. Его губы тронула ласковая улыбка.

– Мне не о чем с тобой разговаривать, – жёстко сказала Маша и пошла дальше.

Он опешил, но не сдался, зашагал рядом. «Не хромает, – ликующе отметила Маша и тут же оборвала себя: Мне нет до этого дела».

– Маша! – Он не выдержал, схватил за рукав плаща, развернул к себе.

– Отпусти, – процедила она сквозь зубы.

От волнения в животе всё сжалось. Но Алёша не послушал.

– Нам есть о чем поговорить, – сказал он. – Мы расстались так неправильно… Глупо. Я хочу всё исправить. Телефон твой… я так и не смог дозвониться. Маша, я прошёл кастинг на телешоу и теперь буду в Москве. Представь, я вернулся домой за одеждой, а горничная сказала, что ты приезжала… Я просто чуть с ума не сошёл. После всего… ты всё-таки приехала! А мне никто не сказал. Не удосужились. За всё лето!

– Пожалуй, это была не я, – саркастически усмехнулась Маша, боясь встретиться с ним взглядом.

«Не смог дозвониться! Как же…» Сейчас она ненавидела Алёшу ещё сильнее за ложь, которую он пытался выдать за правду.

– Нет, ты, – возразил Алёша. – Горничная узнала по фотографии. Ты передумала? Ты меня простила?

Маша резко дёрнулась и высвободила руку:

– Прощения, красивые слова… На колени снова будешь падать? Не считаешь, что для дежавю не лучший момент? Ты свой шанс уже упустил. И если не понимаешь с первого раза, повторюсь: мне-не-о-чем-с-то-бой-раз-го-ва-ри-вать! – прочеканила она Алёше в лицо и бросила яростно: – Убирайся! Иначе позову охранника! Или ты опять меня потащишь куда-нибудь?!

У Алёши вытянулось лицо и опустились руки. Гордо вздёрнув подбородок, Маша расправила плечи и полной достоинства походкой подошла к припаркованному рядом такси. Она распахнула дверцу королевским жестом и села, будто к личному шоферу:

– К ЦУМу. Поехали скорее.

– Как скажете, – улыбнулся белобрысый, похожий на колхозника таксист.

Автомобиль тронулся. Маша держала себя в ежовых рукавицах, чтобы не обернуться, но как только такси свернуло за угол, расплакалась. Ну почему не сломался каблук? Не пробило шину в авто? Почему этот гад не держал её крепче? Не придумал что-нибудь убедительнее? «Ненавижу! Ненавижу!» – думала она.

– Вы чего, девушка? Этот тип вас обидел?

Маша кивнула, отчаянно сопя в платок.

– Может, вернуться и по ушам ему надавать как следует? – озаботился дюжий водитель.

Маша подняла на него глаза и грозно сказала:

– Только попробуйте!

Глава 5

Шлифуем звёзд

Припустил дождь. Алёша пробежал от крыльца к фирменному синему автобусу с серебристой буквой «V», вертикально прорезающей борта и окна по обе стороны. В автобусе Алёша встряхнул головой, вытер рукавом куртки капли с лица и плюхнулся на мягкое серое кресло в середине салона. Опять не выспался. Надо ловить свободные минуты. Зевнув, Алёша прикрыл веки.

Прошла неделя с того момента, как он встретился с Машей, а мутное чувство недоумения не покидало. Она вела себя так, будто не сама решила прекратить отношения, а он порвал с ней. И натворил ещё бог весть чего. Но чего?! Что ещё он сделал не так?

В душе вскипало раздражение: кто поймёт этих женщин? Алёша нахмурился. Он бы не сдался, пришёл и завтра, и послезавтра, пока Маша не поймёт что-нибудь, не сменит гнев на милость. Увы, осаду пришлось отложить до лучших времён – на следующее утро участников громкого конкурса изолировали от внешнего мира на подмосковной базе отдыха. По мнению продюсеров, требовалось полное погружение в сценический образ: никакой толчеи в метро, пивка с друзьями, мам, пап и внешних забот.

Из неизвестных певцов и певиц здесь усиленно лепили звёзд педагоги по вокалу, хореографии, сценическому мастерству, костюмеры, операторы, журналисты, фотографы и толпы людей, о названии профессий которых Алёша мог только догадываться. Жаль, его «СиДогс» вылетели слишком рано. Процесс оказался интересным, хоть и не простым. Алёша купался в занятиях музыкой, ловил каждое слово преподавателя и пел-пел-пел. Если бы не мысли о Маше, он был бы абсолютно счастлив.

Ребята вокруг, да и собственное отражение в зеркале менялись, становились ярче и эффектнее. Стилисты умудрились придать форму даже Алёшиным непослушным волосам. «Это не я!» – была первая реакция почти каждого, кто отдавался во власть хитроумных конструкторов имиджа.

Алёша смирился с новым обликом, по сути дела, ему было наплевать, уложены его волосы или торчат как попало. Такое же безразличие он проявлял и к одежде – в девушку не рядят, и ладно. Однако Алёша шумно запротестовал, когда перед съёмками видеопрофайла полная женщина с кучей кисточек и мазилок собралась его накрасить.

– Ни за что! – заявил он.

– Сиди смирно. Ты артист или шпалоукладчик? – цыкнула гримёр и увесистой ручищей вдавила его в кресло перед зеркалом. – Не бойся, на картинке будешь выглядеть естественно. Никто не догадается.

Алёша неохотно подчинился, но во время съёмок чувствовал себя настоящим кретином. Знал бы отец, окрестил «голубым» по гроб жизни. Режиссёр профайла ничего не понял, он, наоборот, радовался и приговаривал: «Во-от. Хорошо. Алексей, молодец! Ух, какая презрительная загадка в глазах. Девочкам понравится! Супер!»

Следующую по величине проблему таили в себе уроки танцев: Алёша был самым отстающим, точнее сказать – деревянным. К концу недели хореограф Валера выбился из сил, пытаясь показать безнадежному ученику, что «бёдра должны быть свободными, а руки – пластичными». Весь класс активно повторял за Валерой движения из латины или хип-хопа, а Алёша топтался сзади, как робот Вертер, пытаясь не выдать, что от всех этих «свободных бёдер» у него адски болит спина.

То и дело на базе появлялись судьи, которые переквалифицировались в наставников. Котэ Довсаридзе вёл группы, Марку Далану доверили девушек, а Летиции поручили главенствовать над парнями. Один лишь Штальманн на правах владельца «кошелька» и «V»-узурпатора вмешивался в работу всех и вся. Он возомнил себя Микеланджело шоу-бизнеса и любил сам процесс.

Через семь дней каждому конкурсанту подготовили профайл. Песни к прямому эфиру были выбраны, выучены назубок и даже записаны в студии для рекламного ролика. Осталась самая малость – прогнать номера на большой сцене. Через три дня вся страна увидит, на что способны конкурсанты, дерзнувшие бороться за звание «V-персоны». Без купюр и монтажа. Бр-р. Волнительно.

Автобус вырулил с узкой дороги на трассу, и Алёша открыл глаза. Заснёшь тут, когда невыносимая блондинка, кстати, старая знакомая, трещит без умолку о себе любимой:

– …мы с Марком договорились, я следующие песни тоже буду выбирать сама. Я не хочу петь всякую хрень. Марк няшка, он не против. Ты бы видела, куда меня сначала заселили! Нет уж, я наехала на администратора – дал другую комнату. Да, я так и сказала: я не буду бегать в туалет на другом конце коридора! Вот ещё! Я люблю, чтобы было удобно – душ, туалет в номере. И я люблю окна на солнечную сторону…

«…и чтобы тапочки в зубах приносили, и шампанским заливали постель. Когда же ты наконец заткнёшься?» – закатил глаза к потолку Алёша. Он уже пожалел, что однажды вытащил эту Вику из колодца. В смердящей жиже таким самое место.

Наглая блондинка его, похоже, не узнавала. Она лишь раз спросила: «Я тебя нигде не видела?» Алёша пожал плечами в ответ – напоминать об их сомнительном знакомстве вряд ли стоило.

Марк Далан иногда бросал на Алёшу подозрительные взгляды, но тоже ничего не говорил. Неужели без скуфьи и бороды его не узнать? Верится с трудом. Алёша попросту решил, что «две звезды» так сконцентрированы на себе любимых, что им недосуг думать о тех, кто внимания, на их взгляд, не достоин. И слава богу!

Чтобы не слышать Викину трескотню, Алёша вставил в уши наушники и обвёл глазами полупустой салон. На лицах пассажиров царило возбуждение. Все предвкушали победу. Казалось – до неё рукой подать.

Конечно, ведь из нескольких тысяч осталось всего девять участников. Этапы кастинга были настоящей вокальной мясорубкой: пришлось петь втроём, дуэтом, соло под минус и фортепиано, находиться круглые сутки под прицелом камер, выучивать за пару часов неизвестные песни, и, несолоно поспамши, снова бежать на сцену, в студию, на интервью. Сотни красивых и талантливых выбыли лишь потому, что не сумели вовремя сориентироваться. Они сломались за эти несколько дней. Как тут не почувствовать себя победителем? Одним из немногих выживших.

По словам Штальманна, «здесь человек человеку волк и конкурент», но многие ребята Алёше нравились: мечтательный кудрявый Слава, тенор, что приехал аж из Киева, шкодливые девчонки из самарской группы «Твайс», они улыбались как по команде, стоило на них посмотреть; брутальный хохмач Рома из Москвы. Остальные тоже были приятны по-своему. Только Вика вызывала отвращение. Признаться честно, она обладала недурным голосом, умела великолепно двигаться и чувствовала себя на конкурсе как рыба в воде. Очень заносчивая, противная рыба. Даже не рыба – та молчит, лягушка. От Вики разило духами и прочей косметической гадостью. Ходячая парфюмерная лавка! «Как она не задыхается?» – поражался Алёша, ибо сам, стоя рядом, дышал с трудом. Он бы простил ей и тонны косметики, и розовый чемодан с кучей сумочек, и манерность, и невероятные каблуки – непонятно, как на них можно удержаться, и длинные разрисованные ногти… Но то, что Вика откровенно считала весь оставшийся конкурс небольшой формальностью, а других конкурсантов – массовкой, необходимой для её личной раскрутки, простить было невозможно. Был бы поблизости вонючий колодец, закинул бы, думал Алёша, забывая о христианской терпимости.

Из него самого слова вытягивали клещами. При подготовке профайла журналисты выжали немного: да, мечтал петь, пел, сколько мог, не поступил в музыкальный колледж, любит рок, летом пел на море с ребятами, жаль, они выбыли раньше этого этапа. Да, те самые – «СиДогс».

Интервьюеров и сценаристов подобная замкнутость бесила. Выходил из себя и Штальманн:

– Это же шоу-бизнес! Мы не песни продаём. Народ жаждет эмоций, историй из жизни. Душераздирающих и слезодавильных. А ты, как болван, честное слово! Неужели ничего примечательного рассказать не можешь?

Алёша пожал плечами – мыльную оперу раздувать не хотелось. А смысл? Он хочет честно петь, отдаваясь сцене целиком, быть артистом. Но ради потехи жизнь наизнанку выворачивать?.. Нет уж, обойдётесь.

Штальманн заходился в истерике, сверкая очками и нервами. Алёша поразмыслил немного и добавил:

– Отец меня не поддерживает. Он против пения. Всегда был… Так что я приехал на лично заработанные деньги.

– Ну, хоть что-то, – кивнул Штальманн журналисту: – Надо бы с отцом поговорить. Будет контраст. Где он у тебя? В Ростове?

– Не думаю, что это хорошая идея, – заметил Алёша. – Он или сам камеру разобьёт, или охрану натравит…

– Охрану? – вскинул удивлённо бровь Штальманн. – Ты разве у нас из богатеньких?

– Можно и так сказать. У отца свой завод, ну и ещё… Не важно.

– Качественно шифруешься, – пробормотал продюсер и махнул рукой долговязому журналисту: – Папу отставить. А то публика решит, что всё проплачено. Тогда хоть пой, хоть пляши, рейтинги не взлетят.

– Думаю, надо его друзей, «СиДогс» или как их там, из кастингов нарезать. Оживляж получится. Они мне запомнились. Куча отвязных балбесов, – вмешалась Летиция, сидящая до этого в кресле молча. Она поправила высветленные пряди и недовольно посмотрела на молчуна: – Эх, Лёшка. Чего ж ты такой скучный? Даром что талантливый. Тебе не на сцену, а в монахи надо с таким характером…

Алёша криво усмехнулся и снова промолчал.

* * *

Конкурсанты зашли в пустой концертный зал и замялись в проходе, ведущем к партеру. Странно было видеть вместо красочных эмблем на стенах чёрные щиты экранов, покрытые матовым бархатом наэлектризованной пыли. Без яркого освещения сцена выглядела неказистой, по-рабочему затоптанной. Как в ночном парке после шумного карнавала, здесь всё замерло в ожидании новых фейерверков. Нечто мистическое зависло в воздухе. До Алёши вдруг дошло: от его работы в том числе зависит, будет ли новый праздник… Сумеет ли он разбудить эмоции у зрителей в этом зале, у экрана телевизора? Изменится ли их жизнь хотя бы на минуту? У Алёши перехватило дух. А если удастся – разве это не волшебство?

– Товарищи! Аллё! Внимание! – На чёрный полукруг сцены взбежала из зала маленькая растрёпанная молодая женщина. Её тёмно-русые вихры торчали во все стороны. С одеждой тоже творилось кромешное безобразие. Пара шарфов «вырви глаз» – один зелёный, другой алый свисали с шеи, мятый фиолетовый балахон топорщился над синими джинсами. На лице молодой женщины расцвела задорная улыбка: – Всем здрасте! Я – главный менеджер проекта. Меня зовут Зарина. С этого момента все вопросы по организации концерта – ко мне. Сегодня прогоняем программу, как будет на эфире – согласно сценарию, с подтанцовкой, у кого она есть, но пока без костюмов. Они ещё не готовы. Итак, сначала общая песня под фон, потом поёте в порядке очерёдности. Времени мало, вас много. Мульку не водим. Каждому выдаю адженду – там указано, во сколько вы должны быть на сцене. Что ещё? – Она почесала затылок. – Ага, не опаздывать! До указанного времени репетируете там, где скажет ваш педагог. Другим не мешаем. Без дела не слоняемся. А сейчас все за мной – один раз показываю, где и что.

Конкурсанты поторопились за взъерошенным гидом в закулисные лабиринты. После тёмных коридоров, заполненных непонятными конструкциями и стойками, похожими на уменьшенные остовы башенных кранов, после погружённой в тень комнаты ожидания белая гримёрка с десятком зеркал ослепила лампами дневного света.

Зарина пояснила:

– Столы ни за кем не закрепляются. Отдельные гримёрки вы ещё не заслужили, будете пользоваться общей. Переодеваются мальчики в комнатке справа, девочки – слева. – И она погрозила пальцем перед носами парней: – Только не перепутайте с гримёркой напротив – там девочки из подтанцовки будут переодеваться.

– А как же мы тогда сплотимся с коллективом? – загоготал Рома.

– Вот как дорастёшь до собственного балета, тогда и сплачивайся, – отрезала Зарина. – На этом экскурсия окончена. Разбирайте расписание, вещи оставляйте здесь. И сразу на сцену.

Алёша сбросил с плеч рюкзак на скамью и первым направился к Зарине. Она вручила ему листок и переключилась на других. На пороге гримёрки Алёша чуть не споткнулся – в дверь напротив заходила Маша. Она обернулась на шум и побледнела.

– Привет! – сказал Алёша.

– Здравствуй, – сухо ответила она.

– Не ожидал тебя здесь увидеть. Но очень рад… – не верил своим глазам Алёша.

– Я на работе.

– Эй, Лёха! Чего пробки создаёшь! Проход не резиновый, – постучал недовольно по спине Рома.

Алёша посторонился и шагнул к Маше.

– Маша, я…

Она зло перебила:

– Мне не важно, что ты! Повторяю: я на работе. И даже если мы будем танцевать на одной сцене, без разницы! Это работа. Ничего более. Если потребует режиссёр, я даже обниму тебя и изображу любовь. Имей в виду, это тоже ничего не будет значить. Ни-че-го. За пределами сцены я не хочу тебя знать.

Бледный, Алёша смотрел в её глаза и видел лишь ненависть. Неуёмную. Необъяснимую. Её взгляд резал душу на куски. Как больно! Проще ещё раз со скалы упасть.

– Зачем ты так? – проговорил он.

– Опаньки! Маша?! – послышался сбоку ехидный голос Вики. – Приветики! Так ты будешь у меня на подтанцовке? Какая прелесть!

Алёша повернулся. Вика вертела в пальцах листок с расписанием и издевательски улыбалась. Алёша грубо поправил:

– Не у тебя на подтанцовке. Не забывайся, кто ты и кто она.

– Ой-ёй, кто бы умничал, – взмахнула руками Вика, и вдруг по её лицу пробежала довольная догадка: – Блин! А я всё думаю, откуда я тебя знаю?! Ты же тот самый монах. Долбанутый на всю голову! Маньяк… Обалдеть! – восторженно заключила она и развернулась на каблуках к бывшей подруге: – Машка, это ты его так резко пропихнула, да? Колись, с кем спала!

– Рот закрой и не радуйся. Больно нужно мне его пропихивать, – грубо парировала Маша. – Между нами ничего нет. Мне с психами и лгунами делать нечего!

– Да ладно врать! Расскажу Марку… Ва-а-ау! – счастливая Вика, вальсируя, пошла по коридору к сцене.

– Мало мне было проблем с работой… Теперь эта сплетница раструбит на весь свет. Готовься! – с негодованием заметила Маша.

– Я позабочусь об этом. – Алёша помолчал секунду и произнёс хрипло: – Ты говоришь, я псих? Да, согласен. Только не пойму, в чём я обманул тебя, Маша?

– Сам знаешь.

– Нет, не знаю, – напирал он.

Маша фыркнула и зашла в свою гримёрку:

– Мне некогда с тобой это обсуждать!

Она хлопнула дверью перед Алёшиным носом, спасаясь от сложного разговора.

– Но мы ещё обсудим! – бросил Алёша в закрытую дверь и поторопился вслед за Викой. Он догнал её почти в конце коридора:

– Подожди!

– Чего ещё? – Та скривила губы в надменной улыбке.

– Думаю, тебе не стоит болтать обо мне и Маше.

– Три «ха-ха»! Ты тоже мне втирать будешь, что вы просто так друг на друга таращились? Да между вами спичку можно было зажечь и яичницу поджарить… Ух, горячо!

Алёша преградил ей дорогу и попытался быть спокойным:

– Речь не о том.

– А о чём? Думаешь, я тебя боюсь? Не-а. Тут, как в деревне той задрипанной, твои фигни не пройдут! Я сама тебя грохну, если потребуется.

– Тебе просто это невыгодно – рассказывать, – заметил Алёша, тщательно скрывая брезгливость. – Подумай сама. Здесь все готовы на пиар. На какой угодно. Всем охота засветиться, раскрутиться, чтоб народ запомнил. По-твоему, то, что я был послушником, встречался с танцовщицей из подтанцовки, был замешан с ней и Даланом в скандальной истории – не пиар?

– Ещё какой!

– Ты сама знаешь, женская публика любит плохих парней, – повёл бровью Алёша и улыбнулся.

– Что же ты сам таким пиарчиком не пользуешься? Заповеди не позволяют? Или оставил на сладкое? – подмигнула Вика.

– Попробую обойтись без этого.

– Во дурак! – сделала презрительную мину Вика. – Хотя ты прав. Если Марк Штальманну проболтается, они и без твоего мнения шоу состряпают. Для меня выгоднее честный конкурент-идиот. Так что молчи-молчи. А Машка сама не признается.

– Наверняка.

– Ха! Ну ладно. Пошли репетировать, маньячина! – захихикала Вика, и они направились к сцене.

* * *

День прошёл в работе. С конкурсантов семь потов сошло. Действо было масштабным. Алёша изумлялся, сколько людей трудится ради чего-то одного, и радовался, что в его номере подтанцовки не было – он бы попросту не смог сконцентрироваться на репетиции, если бы за спиной танцевала Маша. Но нечастые перерывы Алёша проводил в закулисье в поисках её. Похоже, Маша от него скрывалась. Алёша пару раз увидел её, бегущую с другими на сцену – тут и дураку понятно, что ей некогда, а между номерами даже её коллеги не могли уверенно сказать, куда она ушла. Это распаляло ещё больше, и Алёша, как сталкер, исследовал закоулки здания.

День приближался к концу. Отчаявшись, Алёша улизнул с примерки и зашёл в концертный зал. Несмотря на расписание, сцену ещё занимала Вика. Слава, чья очередь должна была наступить минут десять назад, недовольно пыхтел, глядя на блондинку. Танцовщицы, ожидая Славиного номера, кучкой оккупировали зрительские места впереди. Маша сидела с краю. Наконец-то! Алёша бросился по рядам к ней, не отрывая глаз от рыжей макушки.

Тем временем Слава не выдержал и попросил Вику освободить сцену.

– Отвали! – отмахнулась Вика и обратилась к оператору: – Так где будет камера?

– Давайте уже об этом завтра, – заметил тот.

– Нет, мы не закончили. Вам что, трудно ответить?

Оператор оглянулся в поисках менеджера, но Зарина куда-то исчезла. Слава выскочил на сцену и возмутился:

– Нет, що це такое? Через що я должен дарувати ей свой час?[19] Вже давно моя очередь! – Нервничая, он всегда переходил на родной язык.

Вика уткнула руки в боки:

– Слышь ты, здесь все по-русски говорят! И вообще вали отсюда.

– Виктория, ты… ты… хамка! Наглая и бессовестная! – Щёки Славы покрылись красными пятнами. – Я честно всё прошёл. А ты? Не уверен. Что-то не припомню тебя ни на кастинге, ни на тренувальним[20] этапе. Какими такими путями ты их обошла?

Вика разразилась потоком нецензурной брани, не обращая внимания на пытавшихся урезонить её режиссёра и помощников. Народ повыскакивал на сцену. Появилась Зарина. Все орали друг на друга, как сумасшедшие.

«Как бы не дошло до рукоприкладства», – подумал Алёша и перестал обращать внимание на шум и гвалт. Главное было не там, а рядом. Маша устало оперлась о подлокотник кресла и смотрела в пустоту. Происходящее её не интересовало, как тысячу раз виденный, заезженный фильм.

– Маша, – позвал тихонько Алёша.

Она резко вскинула голову:

– Опять ты? Уходи.

– Я не уйду, пока ты со мной не поговоришь.

– Стой, если хочешь. Разговаривать с тобой я не собираюсь. – Она отвернулась от него всем корпусом.

– Маша, я не обманывал тебя. Что ты считаешь обманом?

Она презрительно буркнула:

– Пойди погугли слова «обман и предательство». Там доходчиво.

– Маша, ты же сама хотела расстаться, – шёпотом сказал Алёша.

– Ах да, точно! – саркастически отметила она. – Тогда зачем ты за мной ходишь?

– Я люблю тебя.

Маша рассмеялась театрально, совсем не весело:

– Не верю. Оставь уже меня в покое! Или тебе взгрустнулось без твоей металлистки?

– Какой металлистки? – опешил Алёша.

– Дылды с косами.

– При чём здесь Кэт? Мы просто друзья.

– Почему-то я со своими друзьями в губы не целуюсь. И они меня не лапают за все места. – Машин шёпот вот-вот был готов перейти на крик: – Хочешь сказать, у вас не было секса?!

Алёша потупился:

– Был.

– Вот и шагай к ней. Маршем. У меня для тебя ничего нет и не будет!

Обида всколыхнулась в душе. Не сдержавшись, Алёша бросил:

– Естественно, тебе больше нравится развлекаться на вечеринках с ВИПами. Гораздо целомудренней и безопасней…

Маша вскочила и с размаху отвесила ему оплеуху:

– Пошёл вон!

Её ноздри раздувались, а глаза горели ещё большей ненавистью.

Пощёчина отрезвила Алёшу, и он пробормотал:

– Прости, вырвалось. Я не хотел.

Она ничего не ответила. Маша села в кресло и схватила журнал, распластанный на соседнем сиденье, показывая, что разговор окончен.

«Вот и исправил. Мо-ло-дец», – резюмировал Алёша.

– Прости, что не смог сделать тебя счастливой, – сказал он и взбежал по боковой лесенке на край сцены.

Тяжёлые шторы кулис пропустили его в тёмный коридорчик. Вдруг за спиной послышалось возмущённое шипение Вики: «Какой же ты козёл, Славик! Ну-ну… Ещё пожалеешь, что связался со мной, салоед!» Она толкнула Алёшу плечом и, перебирая каблучищами, в ускоренном темпе продефилировала к комнате ожидания.

Глава 6

Конкуренция

На лицах конкурсантов, разодетых в разноцветные костюмы принцев, принцесс, разбойников, и прочих сказочных героев, застыло напряжение. До эфира осталось совсем немного, а потом ты либо завоюешь любовь и уважение миллионов, либо опозоришься перед половиной страны.

В голову Алёше ничего не шло, даже молитва. Только бы слова не забыть! Он пытался сосредоточиться, и оттого ещё сильнее напрягались мышцы, чаще билось сердце, и, несмотря на выпитую воду, снова пересыхало во рту. Судя по виду ребят, они чувствовали то же самое. Даже стервозная Вика. Страх и волнение, эти два ненужных спутника, наверняка останутся до выхода на сцену, когда все камеры, внимание зрителей в зале, судей и телеаудитории будут прикованы только к тебе: «Ну-ка, покажи, на что способен…» И дай бог, чтобы волнение ушло сразу, как только возьмёшь первые ноты. Лучше – раньше.

Вокруг толпились костюмеры, гримёры, операторы. Педагоги давали последние напутствия. На пятачок перед ребятами выскочила Зарина, карие глаза сверкали. Конкурсанты отошли на шаг, освобождая пространство – её личность всегда заполняла собой гораздо больше места, чем требовалось на вид этой маленькой, в меру упитанной «зажигалке». Воодушевлённая, как активистка на митинге, Зарина двинула речь:

– Товарищи! Впереди концерт. Я хочу, чтобы вы помнили: «V-персона» – это не свет, не камеры, не сцена, не мы, «V-персона» – это вы! Вы все классные! Вы все талантищи! И пусть народ там, – она махнула рукой в сторону зала, – увидит всё, что в вас есть! Потому что вы – супер! Каждый из вас! – Зарина выставила вверх руку с двумя растопыренными пальцами, как «V» – victory, победа.

– Ура-а! Йее! – заорали хореограф Валера и постановщик Коля Фильченко.

– Ур-р-аа! – подхватил весь персонал. Лес рук с пальцами, сложенными в знак победы, поднялся вверх.

Конкурсанты захлопали, заулыбались, чувствуя заряд поддержки, ответили взаимным «V» и не слишком громким, дабы не посадить связки, «ура».

Раскатистым голосом взводного Зарина скомандовала:

– Три минуты до первого эфира! На старт, внимание… И-и… Пошли на абордаж! Порвите этот зал!

Алёша рванул вперёд вместе со всеми. Несколько шагов по лестнице. Разъехались в стороны огромные, как в грузовом лифте, двери, и… страх исчез. Бо́льшая часть сцены была затемнена – зрители участников пока не видели. Из динамиков бу́хала музыкальная заставка. Ведущая объясняла уважаемой публике правила шоу, пока конкурсанты поспешно занимали свои места в декорациях. Несколько секунд на вдох-выдох, и в фонограмме разразилась гроза, экраны прорезали ломаные молнии. Вспышки справа-слева, настоящий взрыв по центру, и подмостки осветились полностью. У Алёши перехватило дух.

– Весь мир у нас в руках, – пропели два бременских музыканта – Рома и Слава.

– Мы звёзды континентов, – продолжили Золушка и Красная Шапочка – девушки «Твайс».

– Развеем в пух и прах проклятых конкурентов[21], – вступил Алёша в роли разбойника, вдохновенно сотрясая бутафорским топором.

Хор дружно грянул: «Мы к вам приехали на час. Привет! Бонжур! Хэллоу…»

И понеслось… Праздник начался.

Алёшу заполнила безудержная радость, почти эйфория, как в детстве у новогодней ёлки. Внутри всё взволнованно сжалось, готовясь выплеснуться фонтаном позитива. «А-а! Только бы не запрыгать от счастья прямо здесь!»

После общей песни наступил черёд «приглашённой звезды», и все конкурсанты сломя голову ринулись переодеваться. Закулисье гудело и суетилось. К слову сказать, суматоха была строго упорядоченной. Зарина бегала с рацией и командовала, управляя хаосом, как генерал парадом.

Алёшу быстро превратили из бесшабашного хулигана-разбойника в романтичного рокера в обтягивающих кожаных брюках, стильной рубахе со свисающими понизу фигурными лохмотьями. Костюмер навешала на него уйму разнокалиберных цепочек, надела на руки кожаные браслеты. Причёсанный и подгримированный, Алёша был отпущен восвояси: «Давай, красавчик! К бою готов».

В комнате ожидания он усердно повторял слова и следил по дисплеям, висящим на стенах, как выступали сотоварищи. Судьи то лютовали, то вели себя великодушно. Например, с Викой, которая живенько исполнила песню Бритни Спирс, сверкая улыбкой и условно прикрытым телом. Мужчины за судейским столом при виде упругих прелестей таяли и сыпали комплиментами, Летиция ограничилась скупой оценкой.

Другим конкурсантам везло меньше. Девочек из «Твайс» Далан довёл критикой до слёз и чуть не подрался с Котэ, их наставником. Это уже не удивляло – Алёшу просветили: рейтинги растут, когда есть скандалы и конфликты. Публика это любит. Таковы правила игры. Надо терпеть, даже если тебе противно…

В трёх номерах на сцену выходила Маша и её коллеги. Алёша старался не смотреть, как она выступает, но удержаться не мог. Казалось, она танцевала не здесь, в нескольких десятках метров, а где-то далеко – в другом городе, на другом конце света. Впрочем, она и была теперь дальше чем когда-либо: сегодня Маша не удостоила его даже кивком в ответ на приветствие, прошла как мимо пустого места.

– Колосов, твой выход! – сообщила Зарина.

Алёша поторопился к сцене. Навстречу к гримёркам направлялась Маша. Опять ни взгляда, ни слова – проскользнула мимо, всем видом показывая, что он попросту для неё не существует – призрак из другой вселенной. Убила равнодушием.

Запретить бы себе её любить, но как? Пробовал – не вышло. Алёша выдохнул, пытаясь успокоиться: больно и пусть – это хорошо для песни. Спасибо Адаму Ламберту – текст и мелодия точно по ситуации, даже вживаться в образ не нужно.

Услышав, как Летиция объявляет его, Алёша поднялся на сцену. Выждал вступительный проигрыш и перед полным залом, судьями, камерами открылся, как на исповеди:

Red river of screams underneath

Tears in my eyes underneath

Stars in my black and blue sky underneath

Under my skin the depths of my sin

Look at me. Now do you see?[22]

Алёша был самим собой. Без маски, без театральных уловок. Почти без кожи. Алёша пел и отдавал эмоции. Как высокочувствительная антенна, улавливал те, что шли обратно – из зала. Они заполняли его доверху, наэлектризовывали и переливались через край. «Деревянный» на репетициях, перед публикой он становился динамичным и раскованным: он исполнял песню не только голосом – руками, всем телом. Алёша то взвивался, запрыгивая на прожектор или ступени, то падал на колени, и микрофон казался продолжением его тела – чем-то совершенно от него неотделимым.

Когда мокрый как мышь Алёша закончил петь, зал встал. Устав выжидать завершение визга и аплодисментов, судьи подняли руки, и публика, наконец, утихомирилась. Летиция и Штальманн завалили Алёшу похвалами, а Котэ был недоволен:

– Тут нужен праздник, а вы всех рыдать заставляете… Надо радоваться, шалить, фонтанировать! Откуда такая депрессия? В вашем-то возрасте? Не понимаю.

Далан устроил публичный расстрел:

– Что за выбор песни? Летиция, ты куда смотрела? Ты же наставник вроде… Не хочется быть грубым, но, знаешь, Алексей, ты сегодня главный претендент на вылет. Ты не певец. Ты умеешь громко орать. Выезжай в лес и ори, сколько влезет. На большую сцену для этого пробиваться не обязательно.

– Я вас понял. Спасибо за мнение. – Алёша стиснул зубы.

Да, ему сейчас хотелось орать. Громко. Матом. На этого самодовольного индюка, продолжающего макать его лицом в грязь перед публикой. Интересно, он знаком со словом «искренность»? Вообще непонятно, почему Далан так взбеленился – какой камень у него за пазухой?

Алёша промолчал, угрюмо сжимая микрофон. Штальманн и Летиция ополчились против Далана. Но тот не унимался. Наконец сеанс творческой порки закончился, и наступила очередь «приглашённой звезды». Известная певица, бодро отплясавшая на сцене, в жюри преобразилась в важную статс-даму. Она с интересом рассматривала Алёшу и хорошо поставленным голосом спросила:

– Позвольте полюбопытствовать, молодой человек, раз уж столько споров по поводу выбора песни… Почему вы пели именно её? Или вы послушали наставника?

– Нет, я сам. Это музыкальное направление мне близко и понятно. В нём я могу быть искренним. И именно в этом стиле я хотел бы в будущем работать, – ответил Алёша, удивляясь пониманию и уважению, которые увидел в глубокой синеве глаз отечественной примы.

– Похвально, – ответила она. – Вы артист. Я поверила на сто процентов. Желаю вам сил и умения не только выигрывать, но и проигрывать. Потому что проигрывать придётся. Но вы незаурядная личность. Это очевидно. Удачи вам!

– Спасибо, – поклонился Алёша.

Он ещё потоптался на сцене, пока ведущая энергично рассказывала в объектив о том, что надо поддержать «Алексея Колосова. Номер восемь», и что отправлять эсэмэски можно только до одиннадцати часов вечера. Под радостное объявление рекламы Алёша вернулся за кулисы и наткнулся на растерянного Славу. Тот не мог найти себе места от волнения – через три минуты на сцену.

– Ты молодец, Лёшка! Гарно заспивав, – пробормотал он, думая явно о своём.

Пытаясь подбодрить, Алёша хлопнул его по плечу:

– Слав, не волнуйся. И на козлов этих, судей, внимания не обращай. У них работа такая, хоть Далана и замочить хочется. А поёшь ты офигенно, и песня у тебя хитовая. Всё будет хорошо!

– Ага, – кивнул Славик. Алёша заметил, что у того дрожат руки.

Служащая показала на выход, и Алёша пошел по коридору в сторону комнаты ожидания. Можно расслабиться до 23:00, пока не объявят результаты: кто останется, а кто отправится домой. Интуиция подсказывала, что последняя перспектива ему не грозит. По крайней мере, сегодня.

И вдруг мимо пронеслась Зарина, рявкая в рацию:

– Мастера срочно к гримёркам – дверь заклинило. Да мне по лбу! Срочно, я сказала!

Алёша догнал её:

– Что случилось?

Красная как рак, Зарина проговорила на бегу:

– Хрень какая-то с дверью. Девчонки из балета в гримёрке заперты. Слесарь, зараза, исчез куда-то. Убью. На всё про всё – три минуты! Нет, уже меньше. А-а! Пропал номер!

«Гримёрка балета. Там же Маша!» – сообразил Алёша. Спустя пару секунд он уже был у двери, из-за которой слышались голоса паникующих девушек. В коридоре толпились конкурсанты и обслуживающий персонал. Кто-то ковырялся в замке, но, видимо, безуспешно. Алёша решительно отодвинул «умельца» и посмотрел на замок – стандартный, хлипкий, странно, что возятся так долго. Ладно, не до рассуждений. Алёша постучал кулаком в дверь:

– Эй, внутри! Отойдите подальше от двери. Слышите?

– Да, хорошо, – ответил женский голос. – Отошли.

Алёша оглянулся и гаркнул зевакам снаружи:

– Разошлись все! Живо! – Он разбежался из гримёрки напротив и с лёта высадил ногой дверь. Клочья МДФ посыпались в стороны, и дверь распахнулась настежь. Алёша придержал её, чтобы не захлопнулась снова, и крикнул пёстрой толпе танцовщиц:

– Выходите!

– Бегом, девчонки, бегом! Минута до выхода, – поторопила их Зарина.

Те побежали к сцене, и лишь на мгновение Маша бросила на Алёшу взгляд. В нём читалась благодарность? Алёша был не уверен, да и не ждал этого. Ничего от Маши не ждал. Пусть для неё он призрак, она-то для него живая, реальная. И какой бы сильной ни старалась казаться, Алёша чувствовал, насколько Маша уязвима. Только совсем не знал, что делать и говорить. Разговоры никогда не были его сильной стороной. Зато хоть дверь вышиб.

Когда танцовщицы скрылись, Зарина облегчённо выдохнула:

– Ну, Колосов, ты крутой! Раз-два и разобрался. Респект тебе и большое человеческое спасибо!

Алёша пожал плечами:

– Не за что. Сейчас займусь дверью и замком. До одиннадцати, думаю, управлюсь. Где инструменты взять?

Зарина прыснула:

– Блин, Колосов! Ты у нас и жрец, и швец, и на дуде игрец… Ты чего, правда дверь собрался чинить?! В концертном костюме?

– А как девушки будут переодеваться? – ответил Алёша. – Не у всех же на виду?

– Обалдеть! Ты ещё и заботливый! Знаешь, мне сейчас Золушка вспомнилась из старого фильма, – продолжала хихикать Зарина, – она и воротник королю зашила, и весь бал песенками развлекала: «Станьте дети, станьте в круг…». Ага. Прям, как ты… – Хохоча, она коснулась Алёшиного плеча рукой: – Расслабься, вон уже слесарь идёт. Это его работа.

При виде расслабленного мастера с пластиковым ящиком инструментов Зарина перестала смеяться и, мстительно сузив глаза, процедила:

– И люлей получать за то, что шляется хрен знает где – тоже его работа. Иди, отдыхай, Колосов.

Зарина забыла об Алёше и как разъярённая львица набросилась на мастера. Алёша зашёл в гримёрку конкурсантов. У крайнего зеркала сидела Вика.

– Лёгок на помине… Что, резко решил глазки подкрасить? Или губки? – Она излучала неприкрытую злобу. Был бы нож в руках, метнула бы наверняка.

Алёша не удостоил её ответом и, присев на скамью, опёрся о стену. Трудно было не морщиться – с ударом явно переборщил, заломила поясница, отдаваясь болью в правую ногу. Это раздражало: «Что, так и быть недотрогой до конца жизни? Надеюсь, никто не заметил… Ладно, пройдёт».

Не развязав желаемого скандала с Алёшей, Вика накинулась на стилиста:

– Вы разве не видите?! Да у меня на голове просто бардак! Через пару минут этот салоед допоёт, и нам всем на поклон выходить. Я, по-вашему, как лахудра должна выглядеть?

Что-то в Викиной тираде заставило Алёшу прислушаться. «…у меня на голове просто бардак…» – подобные слова он уже слышал, точно не от Вики, а от кого?

– Ого! У нас тут диверсия! – воскликнул слесарь, продолжая ковыряться с замком.

– Что ты мелешь? – не поняла Зарина. – Какая ещё диверсия?

– Вредительство, – пояснил тот и что-то показал Зарине.

До Алёшиных ушей донеслось:

– Кто-то залил быстро сохнущий клей в замок и кусок спички туда впихнул, чтоб заклинило наверняка.

Зарина растерянно развела руками:

– Ничего себе! Такого у нас ещё не было…

Алёше не потребовалось много времени, чтобы вспомнить вчерашние угрозы Виктории в адрес Славы. Конечно, тот растеряется, если подтанцовка не появиться на сцене – весь номер насмарку. Славика ожидал грандиозный провал. К тому же Вика ненавидит Машу. Он присмотрелся к раздражённой конкурентке у зеркала.

Её рук дело! Ясно, как божий день. Решила навредить обоим: и Маше, и Славе. «Вот это змея!»

– Ну чего ты на меня так уставился?! – поджала губы Вика.

– Да так. Мерзость некоторых выходит за все рамки… – негромко ответил Алёша.

Вика махнула на него когтистой рукой, будто хотела царапнуть:

– Ой, кто бы говорил… Сам-то! Маньячина…

Тем временем в коридоре Зарина продолжала во всеуслышание грозить разборками всем и вся. Вика встала с кресла и приблизилась к Алёше:

– Ты вообще на что намекаешь? – спросила она так, чтобы слышно было только ему.

Алёша кивнул в сторону криков:

– Два плюс два сложить несложно.

– Ну-ну, складывай, умник. Я вообще была занята! – взбрыкнула она, как норовистая лошадь, и скрылась в коридоре.

Глава 7

Львица на охоте

Маша сбежала. Сбежала сразу, как только закончился концерт. В полном смятении. Ей бы зажать уши, когда Алёша пел, но из всех мониторов на стенах закулисья, с самой сцены лился его голос. Маша застряла у одного из экранов. Не оторваться. Не выдохнуть облегчённо. И не крикнуть в раздражении: «Ты лжёшь! Я не верю тебе!» – тело верило, кожа, покрываясь мурашками, верила. Он не исполнял песню, он жил в ней. Всё было правдой: и слова, и музыка, и взгляд, и движения. Его хотелось спасти от боли и одиночества или разделить их вместе с ним.

Досмотрев Алёшин номер, Маша сама не своя забежала в гримёрку. Дверь захлопнулась и… заклинила. Как назло. В панике глядя на убегающие секунды, Маша понимала: этот срыв выступления станет для Анки последней каплей. Вместе с девчонками Маша дёргала дверь, стучала кулаками по дереву, а в голове рисовались картины позорного изгнания из коллектива. Мысленно Маша уже преподавала хореографию домохозяйкам в захудалом ДК и танцевала во второсортном клубе чёрт знает что.

Неизвестно, куда бы её завело воображение, если бы не Алёша. Безбашенный – выбил дверь! С ума сойти!

С замирающим сердцем Маша проскользнула мимо него, зная наверняка: стоит остаться на секунду дольше, и она превратится в пластилин, податливый и мягкий. Ей уже хотелось прижаться к нему и забыть обо всём. Хотя бы на мгновение. От гордости и обиды остались жалкие обломки, как от МДФ возле замка на двери.

Но ведь тысячу раз права была Катя, которая не уставала напоминать: «Он уже предал тебя и раз, и другой. Убить пытался, кстати… Артист хороший, да и только. Не позволяй ему снова испортить тебе жизнь». Поэтому Маша сбежала. Бросилась к такси, как утопающий к лодке спасателя. От греха подальше.

Но, переступив порог квартиры, Маша поторопилась включить телевизор – через несколько минут объявят результаты голосования – она не могла этого пропустить. Сбросив туфли, Маша влезла с ногами на кресло и уткнулась глазами в экран. Сжимая в напряжении кулаки, она волновалась за Алёшу больше, чем позволял здравый смысл. Наконец ведущая Диана произнесла: «И наибольшее количество голосов набрал участник… – И, выдержав садистски-долгую паузу, выпалила: – участник под номером восемь! Алексей Колосов!»

Маша подскочила и с ликованием запрыгала по всей комнате: «Прошёл! Прошёл! Ура!» И вдруг остановилась: стоп… с чего ей радоваться? Маша села обратно и досмотрела передачу: в тройке лидеров оказались Алёша, Слава и Вика. Маша усмехнулась: как же перекосило экс-подругу, когда ту объявили только третьей! И то, пожалуй, многовато дали.

* * *

Следующий день был выходным, и Маша отправилась к родителям. Уединившись с мамой на кухне, она попросила совета:

– Не знаю, что делать… Понимаешь, он рядом всё время, и я, кажется, его уже простила. А Катя говорит – не нужно. Я просто разрываюсь.

– Катя – хорошая подруга, – заметила мама, подливая в изящную фарфоровую чашку зелёного чаю. – И, по правде говоря, она права – Алексей поступил с тобой некрасиво. После всего, что ты для него сделала. Я думаю, не нужно пытаться войти в одну и ту же воду, а то в итоге наступишь на те же грабли.

– Я понимаю, но схожу с ума, – жалобно призналась Маша. – Знаю, что неправильно, и ничего не могу с собой поделать. Ма-ам, ну почему всё так сложно?

Мама отбросила назад свои роскошные каштановые волосы, и нежно взяла Машу за руку:

– Малышка, в чувствах нет правильного и неправильного… Но я до сих пор помню, как ты страдала из-за него зимой. Это было ужасно! Я боялась, что мы тебя потеряем, ночью прислушивалась – дышишь ли. Если честно, до сих пор не могу ему простить. И проблемы с вашей Анкой тоже у тебя начались из-за него. Ты просто вспомни: твоя карьера развивалась так хорошо, и потом в одно мгновение ты всё бросаешь, летишь спасать странного парня. С нами ссоришься. Тебя тогда как подменили! А он чем отплатил тебе? Сбежал. Потом пришел, попросил прощения и снова сбежал. Так только трусы поступают.

– Он не трус, – насупилась Маша.

– Ну вот, ты его уже защищаешь. Ох, Машенька, мало ли привлекательных парней на свете? Ты такая красавица, выбирать нужно тебе, а не бегать за кем-то недостойным. Ведь обожжёшься снова.

Тяжело вздохнув, Маша съёжилась: если бы мама знала про историю с костром, и слышать бы об Алёше не захотела. А папа… Страшно подумать, что сделал бы с ним папа!

Мама продолжила:

– Девочка моя, ты должна знать себе цену. Не зря принцессы в сказках сидели за семью замками, а принцы их добивались – ни одна, заметь, не прыгала в объятия сразу. А если уж принц провинился, шёл себе за тридевять земель – доказывать, что достоин прощения. – Мама притянула Машу к себе: – Так что оставайся принцессой, малышка. В конце концов, если он хочет тебя добиться, пусть сражается. Пусть убьёт дракона и штурмует крепость. А ты ещё подумаешь, принимать ли его или отправить восвояси. Без этого – ни-ни.

Маша положила голову маме на плечо:

– Хорошо, буду принцессой…

– Вот и умница! – Мама поцеловала Машу в макушку. – Кстати, а как Юра? Ты про него давно ничего не рассказывала.

– Ой, не вспоминай! Он такая сволочь!

– Вы же были друзьями…

– Дружба закончилась, – угрюмо ответила Маша, не желая рассказывать маме о совершенной ошибке.

– Жаль, хороший парень, весёлый, симпатичный. И такой рассудительный. Мне он очень нравится.

– Ма-ам, ну пожалуйста!

– Хорошо-хорошо, молчу.

Когда Маша, успокоенная домашним уютом, ласковой суетой бабушки и советами мамы, вышла к метро, к ней вернулась способность рассуждать. «Не буду я сдаваться на милость победителя и всё тут, – решила Маша. – Мама права, пусть добивается, раз накосячил». В глаза бросился сине-красный офис телефонного оператора.

«Итак, ты настаиваешь, что звонил… – мысленно обратилась Маша к Алексею. – Вот надо пойти и заказать распечатку. Ещё раз начнёшь доказывать, суну под нос. Поглядим, как выкрутишься». Она решительно дёрнула на себя блестящую ручку двери и вошла.

При виде Маши скучающий продавец расцвёл:

– Добрый день! Чем могу помочь?

– Скажите, пожалуйста, а я могу восстановить утраченную сим-карту? У меня телефон в море утонул.

Паренёк с улыбкой подмигнул:

– Отдых удался?

– Не то слово.

– Нужен паспорт владельца сим-карты и письменное заявление. Восстановить можно, только если прошло не больше шести месяцев.

Маша мысленно посчитала и заверила:

– Нет, не прошло. Вот паспорт. Я бы ещё хотела получить распечатку всех звонков, в том числе скрытых.

– Да, сейчас сделаем, – с готовностью пообещал продавец.

Он не заставил долго ждать и вскоре протянул несколько распечатанных листков. Маша дотошно изучала их, пока среди июньских звонков не увидела неизвестный номер. Упс! Странно… Несколько разговоров с этим абонентом были короткими, а кто это был – Маша не могла вспомнить. Проверила дату – тот самый день, когда они виделись с Алёшей перед расставанием. Посмотрела на время – ещё шёл концерт. Хоть убей – она не помнила звонков во время концерта в Краснодаре. Не было их! Мистика!

Чуть ли не заикаясь, Маша спросила:

– Скажите, пожалуйста, а этот номер из какого региона? Вроде бы это не московские?

– Нет. Секундочку, дайте взгляну. – Продавец сверился с компьютером: – Это Южный регион… База выдает Ростов-на-Дону.

– Спасибо, – пробормотала Маша, перевела дух и ткнула пальцем в непонятные ей ячейки: – А это что такое?

– Переадресация, – ответил продавец и сам удивился: – Любопытно, переадресация только по одному номеру.

– А такое разве бывает? – изумилась Маша. – Насколько я помню, я не устанавливала никакую переадресацию. И почему с меня за неё деньги снимали? Может, мошенники?

Продавец почесал затылок и задумался. Он уже хотел было подозвать коллегу, как вдруг спросил:

– Девушка, а у вас, наверное, смартфон?

– Да.

– Похоже, у вас там вирусная программка стояла.

– В каком смысле?

– Ну, смартфон на самом деле можно хакнуть, как компьютер, и переводить звонки куда угодно.

Маша похолодела:

– Мне нужно выяснить, куда переводились мои звонки.

– Как бы официально помочь с этим не могу…

Маша достала тысячную купюру:

– А неофициально?

Продавец оглянулся и кивнул:

– Погодите, сейчас сделаем.

Наконец, он протянул Маше бумажку с номером телефона:

– Вот.

Оставив на стойке деньги, Маша вылетела на улицу с листками в руках и принялась набирать номер, постукивая от нетерпения носком туфли по бордюру. Сердце колотилось: что за конспирации такие? Мир сошёл с ума…

– Алло? – послышался знакомый голос.

– Вика? – поразилась Маша.

– Да, а это кто?

– Не узнаешь, значит… Александрова. Маша.

– Откуда у тебя этот номер? – недовольно спросила та.

– Из детализации телефонного счёта. Хочу узнать, с какого перепуга мои звонки на тебя переводились… Поясни.

– Какие такие звонки?! – взвизгнула Вика. – Ничего не переводилось. Совсем сбрендила?!

– Не ври!

– С психопатками не разговариваю! Не звони сюда! – Вика повесила трубку.

Но Маша набрала снова, та отбила звонок. И ещё раз, и ещё. Со злости Маша расплющила каблуком жестяную банку из-под пива и подфутболила её. На носке дорогущих туфель «Маноло Бланик» появилась царапина. Маша готова была рвать и метать, из-за крашеной интриганки теперь туфли испортила! Она плюхнулась на скамью и попыталась успокоиться. А то так и каблуки отлетят…

По площадке напротив бегали ребятишки. Маша смотрела на них, усиленно пытаясь понять, что же произошло. В голове медленно начал складываться пазл. Маша поднесла к глазам лист детализации – ростовский номер повторялся несметное количество раз. И без проверки ясно: это звонил Алёша. Он не обманывал. Как такое вообще могло произойти? И кто с ним разговаривал? И что сказал? «Ты сама хотела расстаться…» – говорил он на днях. Почему он поверил? Слишком много было вопросов, а ответы, похоже, были только у Вики. Маша поднялась, фыркнув, как кошка перед прыжком: она шкуру сдерёт с этой драной блондинки, но выяснит, в чём дело. А как поступить с Алёшей?.. Маша замерла на секунду: всё же он мог приехать, раз не дозвонился – расписание тура «Годдесс» найти в Интернете легко, а в деньгах он явно не нуждается. Однако Алёша предпочел развлечься на море с металлисткой. Сам признался. В Маше вскипела ревность: нет уж, подождёт с прощением.

Она снова поднесла к уху телефон и, услышав «Аллё», вежливо улыбнулась мусорному бачку:

– Антонина Сергеевна, здравствуйте, это Маша, знакомая Вики. Извините, не могу до неё дозвониться. Вы не подскажете, как её найти? Она очень нужна.

Мама Виктории, как обычно, была под хмельком и весело, заплетающимся языком ответила:

– Маша?! Маша… Заходи к нам. Посидим, поболтаем по-девчачьи. Под рюмашечку.

– Я бы с радостью, Антонина Сергеевна, да столько работы. Вот даже сейчас, – беззастенчиво врала Маша.

– Ну вот так всегда, – совсем не расстроилась та и сообщила: – А Викулечки дома нет. Она у Марка.

– У Далана, что ли? – удивилась Маша.

– Конечно, – подтвердила мама Виктории, будто других «Марков» в мире не существовало. – Она там постоянно ночует. По выходным…

«Пробралась-таки в постель к кумиру», – покачала головой Маша и вслух спросила:

– А где он сейчас живёт? А то мы давненько не общались…

– В центре где-то… Представляешь, Викулечка даже мне адрес не говорит… матери родной… Так обидно! Ой! Слушай, а ты не та Маша, которая стерва? Из-за которой…

Маша не дослушала и поспешно бросила трубку.

«Да, та самая стерва – язвительно подумала Маша. – Не то что Викулечка, умница дочка! Тьфу!»

Маша резво направилась к метро, на ходу набирая Лёню:

– Так, друг, известный оператор. Вопрос жизни и смерти. Мне нужен адрес Далана. Знаешь? Или можешь узнать?

– И так знаю, был у него недавно. Зачем тебе?

– Надо, говори и не фасонь! Ты мне должен.

Лёня рассмеялся:

– Слушай, ты опять вошла в состояние голодного аллигатора? Никак своего Алексея встретила? Или Анку? И кстати, поясни, почему я тебе должен?

– Если бы не два психа, то бишь мы с Алексеем, ты бы с Катей не затусил, был бы неженатый и голодный. Так что давай, выкладывай.

– Ты его хоть убивать не собираешься? – хмыкнул Лёня. – А то с тебя станется, агрессивная ты наша.

– Я сейчас тебя убью! – рявкнула Маша. – Адрес!

Лёня ещё похихикал в трубку, но сдался:

– Ладно, записывай. Тебя всё равно консьерж не пустит.

– Посмотрим.

* * *

В нетерпении Маша вышла из метро и свернула к Малой Бронной. Скоро показался аккуратный квадрат Патриарших прудов, окружённый тенистыми аллеями. День выдался тёплым, Маша распахнула плащ. Вдалеке, на той стороне пруда цветными пятнами свитеров и курток сгрудилась на траве молодёжь. Оттуда долетала музыка и гогот. А на дорожках почти никого не было, лишь трое подтянутых пенсионеров бороздили по аллеям в неровном ритме спортивной ходьбы. В глаза бросился знакомый «дорожный» знак с адской троицей, запрещающий разговаривать с незнакомцами – вспомнился роман любимого мастера. Впрочем, недосуг было размышлять о литературе, и Маша понеслась дальше. Скоро её силуэт отразился в зеркальной витрине французской кондитерской – между мини-Эйфелевой башней, корзинами с цветами и изысканными пирожными показалась настоящая Гелла, огненно-рыжая, с яростью в глазах, разве что не голая, а в плаще и обтягивающем красном платье. Она влетела в парадную отреставрированного довоенного дома. Её остановил консьерж, вежливый, но непробиваемый.

– Обождите минутку. Я осведомлюсь у Марка Борисовича, примет ли он вас.

– Примет, куда денется! – буркнула Маша. – Ну ладно, звоните. Я снималась в его клипе. Вы наверняка меня видели. Скажите, его хочет видеть Маша Александрова. Из клипа «Только до утра».

Консьерж неторопливо набрал номер жильца и сообщил о посетительнице. Маша переминалась с ноги на ногу, затаив дыхание, как бегунья перед стартом. Наконец консьерж положил трубку. С гостеприимной улыбкой под седыми усами он театрально выставил руку, указывая на лифт, и произнёс с пафосом, от которого Станиславского хватил бы удар:

– Прошу, Марк Борисович готов вас принять. Вам нужен третий этаж.

– Спасибо, я знаю, – буркнула Маша и помчалась к громоздкому лифту.

Через пару минут она уже настойчиво давила пальцем на звонок. Высокая дверь открылась, и во всей красе появился Далан:

– Маша! Приятный сюрприз! Не ожидал. Чем обязан?

– Соскучилась, – сказала Маша. – Виктория у тебя?

– Вика? – удивился он. – Здесь, заходи.

Марк пропустил её внутрь:

– Чудесно выглядишь!

– Спасибо.

Маша осмотрелась – Далан предпочитал абстракцию: редкая футуристическая мебель со стальной фурнитурой, плитка цвета мокрого асфальта на полу, красные светильники, шоколадные стены, несуразные картины. Из центра вилась ко второму уровню фантазийная лестница.

– Просторно у тебя… Я к Виктории. Она где? – Маша с трудом сдерживалась, чтобы не ринуться искать её по комнатам.

– В гостиной, фильм смотрит.

– Гостиная – это прямо, налево, направо?

Куда?

– Направо, – опешил от подобного натиска Далан. – А что, собственно, ты хотела?

– Поговорить надо. – Маша отодвинула Далана в сторону и решительно направилась к гостиной.

– Постой! Детка! А ты не слишком вольготно себя здесь чувствуешь? – выкрикнул в спину Далан. – Я тебе не мешаю?

Одетая лишь в чёрный пеньюар Вика возлежала на красном угловом диване, закинув ноги на спинку.

– Здравствуй, интриганка, – сказала Маша, угрожающе быстро приближаясь.

Та оторвалась от экрана домашнего кинотеатра и злобно выпалила:

– Я тебе сказала не звонить, так ты решила сюда припереться, психопатка? Сейчас охрану вызову! – И она крикнула подоспевшему Далану: – Марк! Зачем ты эту дебилку впустил? Она же ненормальная!

Далан непонимающе развёл руками, а Маша схватила со столика не то вытянутую вазу, не то увесистый подсвечник и, замахнувшись, нависла над Викой:

– А ну рассказывай всё, как было! Ты прекрасно знаешь, я и покалечить могу! Дырку в голове пластический хирург не затянет…

– Марк, убери её отсюда! – завизжала Вика, выставляя вперёд руки. – Марк, что ты смотришь?! Убери эту козу! Убери сейчас же!

– Марк, она скажет мне правду, и я уйду. Не волнуйся, – бросила Маша, покосившись на певца.

Тот застыл рядом со странным выражением лица и пока не спешил ничего предпринимать. Похоже, ему было любопытно, чем закончится драма. Вика вжалась в диван и продолжала размахивать руками, пытаясь царапнуть Машино лицо:

– Иди отсюда. Иди на…!

– Ты мне всё равно расскажешь! – орала на неё Маша, опасно сотрясая стеклянно-металлическим шедевром авангардного творчества. – Почему переадресация Алёшиных звонков шла на тебя?! Что ты ему сказала?! Что ты вообще натворила?!

В ответ слышался отборный мат вперемешку с верещанием и призывами Марка.

Видя, что вот-вот Маша не сдержится и разобьёт-таки голову любовнице, Далан подошёл сзади и осторожно изъял из рук нападающей тяжёлый предмет. Маша в ярости обернулась на певца:

– Не вмешивайся, Марк! Если бы ты только знал, что она сделала!

Тот отложил орудие устрашения и произнёс:

– Маша, оставь Вику в покое, а то я и правда охрану вызову.

Но охраны не понадобилось, Вика со всей силы лягнула Машу в живот, и та, скрючившись, упала на пол, потянув за подол пеньюар. С диким воплем Вика подскочила, кружевная ткань треснула и осталась в Машинных руках. Вика бросилась наутёк, сотрясая голой грудью, и через секунду с шумом захлопнула какую-то дверь. Послышался щелчок задвижки. Пока Маша кривилась от боли и пыталась встать, Вика продолжала вопить и материться, но звуки её голоса теперь доносились как из подземелья. Далан расхохотался и подал Маше руку:

– На, вставай, львица! Первый раунд ты, однако, проиграла…

– Спасибо, – прокряхтела Маша и, морщась, села на диван. – Извини за этот дурдом… Но я всё равно её достану. Хоть из-под земли.

Далан сел рядом, посмеиваясь:

– Скальп снимешь? Что такого натворила эта кошка?

– Стерва она, а не кошка.

Маша провела рукой по лицу. Боль в животе немного утихла.

– Мой смартфон взломали и сделали переадресацию звонков важного мне человека на её номер. После этого мы с ним расстались. Я даже представить не могу, что она ему сказала и как…

– А почему ты своему важному человеку сама не позвонила?

– У меня не было его номера. Она, сволочь, перехватила его первый звонок…

– Как у вас все запущено. Сериалы отдыхают, – хмыкнул Далан и, прислушавшись, поднял вверх палец: – Сирена, кажется, притомилась вопить.

Викины истерические тирады стали тише, в матерных изощрениях появились паузы.

– Угу, – кивнула Маша.

– А ты, как видно, хочешь своего молодого человека вернуть…

– Я хочу разобраться, что произошло.

– И за кого ты у нас голову готова проломить? Кто счастливчик?

Маша с удивлением посмотрела на Далана:

– Будто ты не знаешь!

– Ни малейшего понятия.

Она помялась немного и призналась:

– Алексей. Колосов.

– С конкурса, что ли? Этот выскочка?

– Ну да.

– Паскудник, и тут успел! – ударил себя по бедру Далан, изображая шуточное негодование.

– Ты, кстати, чего на него вызверяешься?

– Маша, ты словно первый раз замужем, честное слово! – хмыкнул Далан. – Роль у меня такая.

– В смысле?

– Ну, у нас тоже есть сценарий: кто добрый, кто злой полицейский, кого гнобить, кого хвалить…

– Неужели вам слова пишут, и ты с текста читаешь? – не поверила Маша.

– Нет, не настолько запущенно. Просто он меня бесит, рокер заносчивый. Этого красавчика если на место не поставить, на голову залезет и на макушку поплюёт. Так что я с удовольствием импровизирую. Скажи, злой гений из меня правдоподобный?

– Аж придушить хочется, – кисло улыбнулась Маша. – Только не разбираешься ты в людях, Марк. Алёша не такой совсем. И ведь ты его когда-то спас…

– В смысле спас? – не понял Далан, и впервые саркастическая усмешка сошла с его лица. – Фигурально, что ли? Песнями?

– Да нет. Силой слова животворящего ты ещё не овладел. Уж прости. Помнишь послушника, который в горах разбился? Ты для его спасения ещё вертолёт выделил…

– Постой! – подскочил певец. – Тот, что ли, у которого кости наружу торчали, в кровище весь?

– Он самый. Алёша.

– Не может быть! Я думал, он уже на том свете.

– Живой, слава богу! Месяц в коме, потом паралич ещё пару месяцев. Говорить даже не мог, не то что петь.

– Охренеть! – покачал головой Далан. – Ни за что бы не сопоставил. По Колосову и не скажешь, что через подобное прошёл.

– Он сильный. Кстати, а ты разве не видел статьи в бульварных газетёнках про наш любовный треугольник, ну, мол, что ты, я и он?.. Между прочим, Вика постаралась донести это до прессы. Бабосов решила срубить по лёгкой.

– Вот сучка маленькая! Нет, не читал. И вообще – про меня всё время что-нибудь пишут: то я умер, то женился. Уже не обращаю внимания. Да и потом, я в Штаты уехал на проект. Мне не было дела до подзаборных газеток.

– Ну да, куда уж великим до земного трёпа спускаться! – иронически заметила Маша.

– И то верно. Ну, мать, ты меня удивила! Реально. Какая мелодрама! – Далан начал загибать пальцы: – Значит, он – послушник, коматозник, паралитик, инвалид и теперь в рок-звёзды метит? Охренеть! А он-то чего молчит? Такую биографию специально захочешь придумать, не придумаешь…

– Не знаю, пусть сам решает, что говорить. – Маша встала с дивана. – Продолжу допрос, если ты не против.

– Ты, как я погляжу, уже остыла. Пошли лучше кофе попьём, а она из любопытства сама вылезет.

– Думаешь?

– Уверен. Из туалета ты её по-любому не выкуришь. А дверь ломать я тебе не позволю.

– Боюсь, я с дверью и не справлюсь, – согласилась Маша, – если только у тебя топора нет под рукой…

– Нет-нет, гостям предлагаю только кофе. Топора в ассортименте не имею. Пошли на кухню.

* * *

Далан оказался прав. Не успел он поставить чашку под булькающее жерло кофемашины, как из дверей кухни-столовой послышался новый вопль:

– Ты с ума сошёл?! Кофе её угощать?!

Маша обернулась. Вика уже успела облачиться в Даланову футболку и стояла в проходе, растопырив пальцы и не решаясь зайти. Далан поставил перед Машей чашку и грозно приказал:

– Сюда иди и садись.

– Не хочу! Эта психопатка опять на меня кинется! – выпятила нижнюю губу Вика.

– Рот закрыла! – гаркнул на неё Далан.

И Маша отметила, что та боится. Как нашкодившая кошка, которую вот-вот ткнут носом в мокрую лужу. Далан приблизился к Вике. Жёстко схватив под локоть, он подвел её и чуть ли не пинком усадил за стол напротив Маши. Стальным голосом он потребовал:

– Рот чтоб открывала только по моей команде. Сейчас ответишь на все её вопросы. Поняла? Или будешь наказана.

Явно испуганная, Вика только кивнула. Маша поразилась мгновенному преображению фурии в тихую мышку. Она взглянула на Далана: от доброжелательной усмешки мачо и самодовольства любимца публики ничего не осталось – с таким выражением лица хорошо бы в триллере бензопилой орудовать.

– Спрашивай, Маша, – велел Далан.

Она вытащила из сумки распечатку звонков, ткнула пальцем в загадочную переадресацию ростовского номера:

– Объясни, что это? Почему ты получала звонки Алексея? Что ты ему говорила?

Вика не смотрела ни в листки, ни на Машу. С плохо скрываемой ненавистью она процедила:

– Это была идея Юры. Я тут ни при чём. Он очень просил. Я не отказала.

– Юры?! – переспросила Маша. – Григоряна?!

– Не Гагарина же, – презрительно надула губы Вика.

– Зачем?! – не поняла Маша.

– Ты совсем дура, Александрова! Чтобы маньяка-монаха от тебя отвадить.

– А почему он маньяк? – полюбопытствовал Далан.

– Так Колосов же Машку поджечь собирался в лесу, – буркнула Вика. – А потом пошёл и со скалы прыгнул.

– Всё чудесатее и чудесатее, – произнёс Далан и с возрастающим интересом посмотрел на Машу: – Так ты, оказывается, любишь жёстких парней? Которые делают тебе больно?

Вика с беспокойством покосилась на Далана и перевела уничтожающий взгляд на Машу, но, как ни странно, промолчала.

Маша не растерялась:

– Марк, ну что ты?! Нет. У него был аффект и только.

– Ну-ну. – Далан расцвёл загадочной улыбкой. – А ты продолжай-продолжай, если есть ещё что спросить.

Маша спросила:

– Ты Алексею отвечала?

– Нет, только звонки сбрасывала, – облизала губы Вика. – А потом Юра придумал эсэмэску, я её отправила.

– Что вы там написали?

– Не я, а Юра, – негромко огрызнулась Вика. – Я не помню подробно, но что-то типа «ты кретин, ты хотел меня убить, я с тобой боюсь оставаться, не ищи меня, встречаться не будем. Иди в сад…».

Маша схватилась за голову:

– Как же так можно?!

Секунду спустя она поднялась со стула и подхватила сумочку.

– Марк, спасибо за кофе. Вика… Странно, что когда-то ты была мне подругой…

Маша поторопилась уйти отсюда, чуть не плача от осознания собственной неправоты.

Глава 8

Дорогая ошибка

Как ни пыталась оправдать Алёшу Зарина, Штальманн и администрация концертного комплекса его поступка не оценили. Получив суровый нагоняй за испорченную дверь, Алёша всё равно был доволен: к изумлению Штальманна, он набрал рекордное за историю конкурса количество зрительских голосов.

Конкурсанты вернулись на базу далеко за полночь. Едва добравшись до постели, Алёша отключился, но через пару часов проснулся от нестерпимой боли в спине. Он попытался найти удобное положение, но, увы, такого не существовало. Алёша дотянулся до рюкзака и, пошарив рукой, достал пластиковую баночку с анальгетиками. Решив не мелочиться, проглотил сразу три таблетки. Но уснул не скоро, только когда небо за окном начало сереть. Благо завтра выходной.

Разбудил Алёшу яркий свет дня – солнце било в глаза. Он недовольно прикрыл их ладонью и вдруг понял, что не чувствует ног. Их как будто не было. Ленивая паутина сна слетела в мгновение ока. Алёша похолодел и попробовал подняться на руках. Одеревеневшая поясница ответила режущей болью, но сесть позволила. Алёша подтянулся к изголовью кровати, с ужасом наблюдая, как волочатся за туловищем ноги, словно принадлежат не ему, а тряпичному Петрушке. От страха захотелось заорать, но Алёша стиснул зубы.

«И это всё? Неужели на этом всё закончится? Так нелепо и быстро? Потерять мечту? Из-за неосторожности? Из-за какой-то двери?! Нет, не может быть!» Алёша принялся бить себя по бёдрам, щипать, колоть ногтями, пытаясь почувствовать хотя бы боль… Тщетно. Резко повернувшись, он сбросил ватные ноги на пол. «Не сдаваться! Только не сдаваться!» – умолял себя Алёша, сопротивляясь отчаянию.

В дверь кто-то осторожно постучал. Показалась кудрявая голова Славы:

– Лёха, ты тут?

– Тут.

– А мы тебя потеряли. Уже три часа дня, а ты не показываешься. Неужто дрых столько?

– Да.

Слава подошёл и протянул руку для пожатия:

– Я тебе спасибо сказать хотел: ты вчера меня здорово выручил. Не только меня – всю постановку!

– Пожалуйста. – Алёша пожал ладонь, пытаясь выглядеть спокойным.

– Ой, да ты ледяной! – вздрогнул Слава. – Слушай, там в холле девушка из подтанцовки тебя спрашивает, рыженькая такая. Красивая.

– Что? – сглотнул Алёша. – Маша?

– Угу, она. Ты выйдешь, или подсказать ей, где твой номер? – подмигнул Славик.

Алёша не ответил. Он прикрыл на мгновение глаза, чтобы не выдать себя: «Господи, только не сейчас! Не хочу! Я снова буду для неё только жалким калекой! Лучше потом… потом…»

– Лёх, ты шо? Ты в порядке?

Алёша открыл глаза:

– Не совсем. Слушай! – Он схватил Славу за кисть. – Я тебя вчера выручил, сделай мне одолжение сегодня! Как друга прошу! Сделаешь?

– Конечно, – с готовностью ответил Славик.

– Скажи ей, что меня увезли куда-нибудь… продюсер или… да кто угодно! Ничего в голову не лезет, придумай, пожалуйста!

– Ладно.

– Но как она уйдёт, приди ко мне, хорошо?

– Не вопрос.

Слава скрылся за дверью, а Алёша затаил дыхание и не шевелился, сидя на краю кровати, словно боялся, что, проходя мимо комнаты, Маша может его услышать. Глядя в окно, он начал молиться: «Не остави мене, Господи, Боже мой, не отступи от мене; вонми в помощь мою, Господи спасения моего…[23] Хоть я и изгой, прости меня, Господи! Не наказывай так. Помилуй!» Исступлённую молитву прервал Славик. Он влетел в комнату без стука и с лукавым видом сообщил:

– Задание выполнено. Я сказал, что ты со съёмочной группой поехал за город снимать новую заставку к следующему эфиру и что до вечера вы не появитесь…

– А она? – в нетерпении перебил Алёша.

– Поверила. Только, кажется, расстроилась.

– Уехала?

– Да. На такси. Сам видел. Вот она красивая! Везёт же тебе, Лёха! – мечтательно произнёс Славик и наконец обратил внимание на белое лицо товарища: – Чой-то ты сам на себя не похож. Ты в порядке?

Алёша выдохнул:

– Слав, мне нужен врач. Я не могу встать. Ног не чувствую.

– Да ты шо?! – вскинулся Славик. – А чего молчал-то? Я побегу! Я зараз!

– Только больше никому, ладно?

– За кого ты меня принимаешь? – возмутился Славик и снова исчез за дверью.

Он скоро вернулся, отчитавшись, что врач обещался быть, а заодно принёс Алёше уже остывший обед и принялся отвлекать разговорами.

Через час вместе с доктором в белом халате в комнату, галдя, ворвались Штальманн, Зарина и оператор с камерой на плече.

– Зачем камера? Не нужно меня снимать! – возмутился Алёша. – Выключите камеру! Сейчас же!

Штальманн выпятил грудь и сверкнул очками:

– Слушай, Колосов, не умничай, а? Ты контракт подписал? Подписал. Вся твоя жизнь на конкурсе – это шоу. Я тут решаю, что снимать, а что нет. Давай, рассказывай, что стряслось.

Алёша хмуро обвёл глазами присутствующих и не сказал ни слова.

– Так, что случилось, молодой человек? – поправил очки на переносице пожилой врач и наклонился над ним: – Мне сказали, что-то с ногами…

– Да, – чуть слышно буркнул Алёша. – Я их не чувствую.

– Боли есть?

– В спине, в пояснице.

Доктор принялся осматривать ноги пациента, уточняя по ходу:

– Травмы были вчера или раньше?

– Были. Я только год назад начал ходить. С костылями.

– Что вы имеете в виду? – не понял доктор.

– С какими ещё костылями?! – взвился Штальманн.

– Можно всё-таки убрать камеру? – уже не так ретиво попросил Алёша.

– Нет, дорогой. Я смотрю, тут всё серьёзно. Если ты выбываешь из проекта, придется зрителям объяснить. Не зря же они за тебя вчера такую кучу бабок вывалили… – ответил неумолимый продюсер.

– Ладно, – вздохнул Алёша и в двух словах рассказал о падении, коме и параличе, завершив неудачным ударом по двери в гримёрку.

– Офигеть, – хором подытожили Зарина и Славик.

– М-да… Ты, выходит, у нас инвалид. Черт… Теперь видимо участникам придется ещё медосмотр устраивать, чтобы подобных сюрпризов не было, – схватился за голову Штальманн и обратился к врачу: – Сергей Васильич, что скажете?

Доктор задумался:

– Парез, конечно, может быть временным, а, может, и нет. Онемение ног иногда возникает из-за компрессии конского хвоста выпавшим межпозвонковым диском, но может иметь и другую этиологию. К примеру, из-за сотрясения спинного мозга… Надо срочно сделать МРТ, показать парня вертебрологу и ортопеду. Может, не всё потеряно.

– Сергей Васильич, – обратился к врачу Штальманн, – договоритесь по вашим каналам. Нам Колосов нужен на ногах.

Сбитый с толку продюсер принялся шарить по карманам стильного велюрового пиджака, а потом с укором посмотрел на Алёшу:

– Я с тебя, Колосов, просто валяюсь. Спрашивали же, что интересного было в биографии. Молчал, как пень! Ты скажи, у нас что, каждый второй после комы на сцене выступает? Рок поёт и прыгает?

– Это к делу не относится, – мрачно ответил Алёша.

– Ещё как относится! – гаркнул Штальманн. – Мы тут голову сломали, биографию твою сочиняли, а тут такая натуральная драма. Да, Зарина? – Он повернулся к менеджеру, та лишь кивнула, с сочувствием глядя на Алёшу.

Штальманн наконец вытащил из внутреннего кармана бархотку и с остервенением взялся протирать очки. Водрузив их себе на нос, он просветлел взглядом и с воодушевлением заключил:

– Между прочим, уже вчера, сразу после эфира писюшки мелкие в соцсетях фан-сообщества пооткрывали. Девочки слюной истекают: «Ах, красавчик! Мне бы такого! Лёша – няшечка…» Слово-то какое отвратное – «няшечка». Ненавижу его. Короче, мы тебя так просто не отпустим. Деньги вложили. Должен отработать. А посему, – он ткнул пальцем в Алёшу, – сейчас по врачам. К эфиру обязан встать. Попробуй только у меня не встать! На коляске выкатим. Мы из тебя ещё героя слепим, Колосов!

– Да какой из меня герой? – передёрнуло Алёшу.

Штальманн театрально всплеснул руками:

– О! Скромность! Скромность – это хорошо! Герои должны быть скромными!

* * *

Целой свитой, в составе «проектного» врача Сергея Васильевича, Зарины, оператора и пары дюжих помощников, Алёшу возили по специалистам: из лаборатории МРТ в рентген-кабинет, от вертебролога к хирургу, от ортопеда к неврологу. Эскулапы размышляли и диагноз ставить не торопились, и лишь последний с удовлетворением заключил: «Да у тебя, голубчик, мышечный спазм и защемление корешковых нервов в поясничном отделе позвоночника. Ничего удивительного с твоими травмами. Тебе следует поаккуратнее быть со своей спиной, если ходить хочешь».

Штальманн не поскупился на ресурсы, и за то Алёша был ему благодарен, однако выставлять напоказ всё, что с ним случилось, претило. Так неправильно! Зачем спекулировать на собственной жизни? Но пока пришлось это проглотить. Не сбежать же от камер на подворачивающихся, ватных ступнях.

К вечеру Алёша попал в кабинет рефлексотерапевта, маленького азиата с затянутыми в узел смоляными волосами. Тот не взглянул на снимки, вскользь выслушал Зарину и выставил её вместе со съёмочной группой за дверь. Алёша остался лежать в одних трусах на твёрдом столе, готовый съесть живьём змею или глотать огонь – все что угодно, лишь бы встать. После недолгих манипуляций загадочный азиат утыкал тело Алёши тонкими иглами и уселся на коврик медитировать. Алёша с грустью смотрел на азиата, не слишком веря в эффективность его ритуалов. По ногам волной пробежала судорога. Алёша дёрнулся и ощутил боль.

– Чувствую! – ликующе объявил он.

– Хорошо, – ответил дзенской улыбкой высокооплачиваемый «Будда» и принялся снимать иглы. – Пошевели пальцами на ноге. На другой. Так. Теперь садись. – Алёша сел. – Попробуй встать. Вот сюда, на коврик. Не надо вскакивать. Медленно.

Алёша подчинился и, наступив на что-то острое, вскрикнул от неожиданности.

– Походи.

Неуверенно балансируя и кривясь от болезненных ощущений, Алёша оторвал руки от стола и начал переступать по тряпке с аппликаторами. Азиат невозмутимо наблюдал за ним.

– Я стою! – не верил своему счастью Алёша. – Господи, спасибо! Как больно! Как хорошо! Я чувствую! Господи! Спасибо вам!

«Будда» кивнул. Медно брякнул колокольчик над входом – заглянула Зарина.

– Что у вас тут? О! Колосов! Стоишь…

– Да!

– Слава богу!

– Да! – сиял Алёша.

«Будда» улыбнулся:

– Завтра с утра ко мне. Будет больно, терпи. Никаких таблеток. Пока никаких нагрузок.

* * *

Темой следующего эфира объявили мюзиклы. Но, как велено было мастером нетрадиционной медицины, всю неделю Алёшу возили на сеансы иглотерапии, а потом в бассейн. И только после процедур наступало время «лежачих» репетиций. В комнату Алёши притащили синтезатор и микрофон. Летиция умчалась на гастроли, потому Штальманн сам выбрал песню для Алёши и заявил:

– Канканы тебе плясать не придется. Романтичные герои могут петь и на стуле, и в застенке. Сидя в кандалах, например. Фанатки ещё больше расчувствуются.

Алёша забеспокоился:

– А как же репетиция в зале? Я ведь хожу. Ребята репетируют… Или у меня не будет постановки?

– Думаем, – ответил продюсер. – Китаец сказал не торопиться, значит, не торопись.

Педагог по вокалу, Ирина Викторовна, приезжала теперь каждый день и разбирала вместе с Алёшей французское произношение и смысл слов в финальной арии Квазимодо из мюзикла «Нотр Дам де Пари». И только в среду Зарина радостно сообщила по телефону:

– Колосов, мы придумали! На общей песне будешь на троне сидеть. Там всё равно под фон. Твою партию завтра запишем, готовься. А в отдельном номере ты ж у нас Квазимодой будешь. – Она не удержалась и хмыкнула: – Штальманн, конечно, юморист… Ладно, речь не о том. Мы соорудим башенку, будешь там сидеть и руки протягивать, а вокруг будет кружиться Эсмеральда. На экраны пустим картинку с собором. Полный антураж. Девочка сама порепетирует под твою фонограмму, а ты приедешь сразу на эфир, чтобы уж точно без эксцессов обошлось.

– Как скажешь. А с кем я выступаю?

– С Машей Александровой. Она танцовщица опытная, в принципе может на себя весь номер взять.

Алёша шумно сглотнул.

– Ты имеешь что-то против? – не поняла Зарина.

– Нет, я только за, – пробормотал Алёша, чувствуя, как волнение сжимает горло. Выступать с Машей! Вдруг это что-то изменит, наконец?

Вечером появился измочаленный после прогонок номера Слава:

– Ну, ты как?

– Нормально.

– Клёво. А тебя сегодня опять эта рыженькая спрашивала. Я сказал, что ты записываешься в студии, Штальманн так велел. Не разглашать пока, чтобы слухи не поползли.

– Да я уже правда нормально. Штальманн перестраховывается. – Алёша встал на ноги, демонстрируя, что всё в порядке.

– Молодец, друже! Напугал ты меня.

– Я сам, если честно, чуть не поседел.

– Так мне рыженькой ничего не говорить?

– Пока не надо, раз Штальманн требует. А то ещё нарвёшься на неприятности…

Славик ушёл, а Алёша продолжил репетировать до поздней ночи, выискивая нужные вокальные оттенки. Ещё бы! Теперь каждое слово песни обрело новый смысл, перевод гласил: «Танцуй, моя Эсмеральда. Станцуй ещё раз для меня. Дай мне уйти с тобой, умереть ради тебя – не значит умереть…» Одно непонятно – как смог Штальманн, этот чёрствый сухарь, кошелёк в очках, настолько точно угадать?

Глава 9

Танцуй или умри…

Первый репетиционный день начался странно: самого Алёши не было, хореограф опоздал, башню на платформе поднять так и не смогли – заклинило что-то. Постановщик Коля Фильченко почесал подбородок и произнёс задумчиво:

– Времени жалко, фиговина какая-то происходит. Как сглазили номер.

– Можно я немножко поимпровизирую? – сказала Маша.

– Давай, – махнул рукой Коля.

Маша прослушала песню, поднялась на подмостки и попросила включить фонограмму снова. Под проникновенный Алёшин голос движения рождались сами собой. «Танцуй!» – пел он, и Маша, подчиняясь, кружилась у бутафорской башни. Узнавая любимый тембр, тело становилось лёгким и податливым: тянулось, выгибалось, летело к нему…

Песня закончилась, Коля и звукооператоры громко зааплодировали. Улыбаясь, Маша поклонилась.

– Сорри, товарищи, задержался, – выбежал на сцену хореограф Валера. – Сейчас поставим номер на раз-два.

– Не-е, ты прогулял своё время, – хмыкнул Коля. – Маша сама справилась. Я думаю, если ты уйдёшь в декретный отпуск, мы её переманим к себе для постановки танцев. Да, Маша?

Валера обиженно насупился.

– Не уверена. Музыку включите ещё раз, – сказала она. – Валер, посмотри профессиональным взглядом, как танец. Для меня очень ценно твоё мнение.

– О’кей, – осклабился Валера и плюхнулся на кресло в первом ряду.

* * *

С каждым днём, с каждым танцем под Алёшино пение Маша любила его всё больше, и сердце выскакивало из груди от нетерпения увидеть его скорее. Алёшин голос стал наркотиком, который хотелось слушать бесконечно. Маша скачала в соцсетях все треки, даже обрывки песен с комментариями судей, и закручивала в плеере до дыр. По вечерам она жадно копировала на жёсткий диск Алёшины фотографии, выложенные в Сети, и погружалась в фанатский форум, с ревностью отмечая, как много девушек были бы не против прибрать к рукам «её Алёшу».

Дни шли, а он не появлялся. Маша недоумевала, почему его нет всю неделю? Алёше действительно предложили запись с какой-то группой? Хорошо, если так. Или Штальманн придумал новый коммерческий ход? Одно обнадёживало: они выступают вместе, значит, с Алёшей всё в порядке.

Маша ни о чём не говорила Кате – та ненавидела его пуще остальных и приписывала все земные пороки. На любое слово в защиту Катя взрывалась ругательствами или слезами, причитая, что «свой мозг не вставишь, особенно тем, кто сам себе враг». Маша вздыхала и терпела: беременность сделала подругу излишне эмоциональной. Говорят, так бывает. В такие моменты даже Лёне доставалось на орехи.

Порой Маша смотрела на ростовский телефон в распечатке и порывалась позвонить, но останавливала себя: такой разговор не для простого звонка. Торопиться не стоит. Даже хорошо, что она Алёшу не застала в тот момент, когда готова была кинуться на шею с извинениями. Не нужно было – мама права.

Наконец наступила суббота. На утренний прогон Алёша опять не пришёл. Маша не знала, что и думать. Холодея от волнения, она подошла к Зарине:

– А где Алексей? Мы так ни разу и не порепетируем?

– Нет. Будете выступать сразу на эфире, – спокойно ответила Зарина. – Не волнуйся, он просто споёт в своей башне, ты станцуешь внизу. Танец клёвый, видела вчера. Колосов тоже репетировал в студии. Так что всё будет оки-доки, не парься.

– Странно это, – пожала плечами Маша и отправилась на репетицию подтанцовки к песне Романа.

До самого начала эфира Маша высматривала Алёшу, но стоило заметить его в конце коридора, вспыхнула и спряталась за дверью гримёрки. Боже! Надо же быть такой трусихой! Даже «привет» сказать страшно – ведь если он не ответит, мир рухнет. Лучше ничего не говорить, она просто станцует, и он почувствует. Должен почувствовать! Только бы всё прошло гладко!

Но, как назло, без эксцессов не обошлось: куда-то запропастились туфли к номеру. В гневе Маша кричала на весь комплекс:

– Какая зараза взяла мои туфли?! Красные, с вышивкой! Тридцать шестой размер. Я их прямо под платьем поставила специально, чтоб не искать… Блин, верните! Мне выступать сейчас!

Девчонки хлопали глазами и усиленно пытались помочь в поисках. Костюмер Зоя даже выглянула в коридор.

– Боже! Мне босиком танцевать, что ли? – чуть не плача, простонала Маша.

На горестные стенания заглянула Вика. Выставив вперёд грудь, обтянутую расшитым стразами лифом, она одарила Машу язвительнейшей усмешкой:

– Ты же цыганку изображать будешь, так что давай босиком. Босота… Или пятки застудить боишься? Не трусь, отмороженным это не грозит!

– Губы вытри, яд капает, – бросила в ответ Маша и захлопнула дверь, чуть не двинув Вику по носу.

Зоя достала из-под туалетного столика чёрные бархатные балетки:

– Машунь, может, эти наденешь? С красным хорошо сочетаются… И танцевать удобно.

Маша скривилась:

– Я же в тех репетировала… Там каблук устойчивый. Ладно, что поделаешь. Но вы поищите, пожалуйста. Десять минут до выступления. Может, найдёте? С меня шампанское, коньяк, конфеты – что угодно!

Перед выходом Маша задержалась у зеркала – ещё раз удостовериться, что в её образе всё идеально: воздушное красное платье с узким корсетом, подчёркивающим талию, разрезанные до плеч рукава, которые будут крыльями взлетать во время прыжков, плотно прилегающие к запястьям браслеты, макияж, крупные кольца-серьги в ушах, парик – роскошная смоляная грива. Маша вздохнула с сожалением – такая же у неё была своя. Разве что рыжая. Когда ещё отрастёт… Взгляд скользнул на чёрную обувь, и Маша жалобно произнесла:

– Ну, пожалуйста, девочки! Найдите мои туфли. На каблучке – вот таком. Из мягкой красной кожи, с золотистой вышивкой на носках. Умоля-яю!

Динамик под потолком гаркнул Зарининым голосом:

– Александрова. Осталось три минуты. Колосов уже за кулисами. И тебя просим.

Маша кинулась к сцене. Алёша и правда был там. В живописных лохмотьях, с художественным беспорядком в волосах и гримом, изображающим на лице следы побоев, он топтался у портьеры, в волнении сжимая кисти так, что белели костяшки пальцев. Обернулся на шаги. Улыбнулся:

– Привет!

– Привет, – робко ответила Маша. Ей стало не по себе – фальшивая кровь и нарисованные синяки на его лице, слишком похожие на реальные, напомнили о падении в Залесской.

– Ты настоящая Эсмеральда, – шепнул он, – такая красивая.

– Спасибо. – Маша отвела глаза, боясь выдать свои чувства.

Зарина выскочила из тёмного закоулка, как чёрт из табакерки:

– Так, вы уже здесь. Молодцы! Через пару секунд включается заставка. Как обычно, в темноте, ты, Колосов, топаешь к башне, там ступенечки есть сзади. Аккуратно поднимайся – не свались. Потом башня поднимется на платформе. А ты, Александрова, ложишься на сено, как мёртвая. И поехали по сценарию. Ясно?

– Да, – хором ответили они и переглянулись.

В помещение ворвалась костюмер Зоя, сотрясая в воздухе красными туфельками:

– Маша! Я нашла, нашла! Вот они! Стояли на самом видном месте, и как мы не заметили?!

– Ура! – Маша схватилась за них.

– Быстро-быстро! – принялась подгонять Зарина. – Колосов, на сцену. Помнишь? Аккуратненько… Чтоб без эксцессов…

– Я в порядке, – бросил Алёша и обернулся на Машу: – Удачи нам!

– Да, – кивнула Маша. – Удачи!

Он скрылся за портьерой, а Маша сбросила чёрные балетки, и, поспешно натянув красные туфли, побежала на свой сеновал. Волнение зашкаливало, перекрывая мысли. «Всё будет хорошо!» – уговаривала себя она, хотя на мгновение показалось, что ногам некомфортно в так тщательно подобранных туфлях. Странно. Песок попал, что ли? Размышлять было некогда – на экранах шли последние секунды видеозаставки. Маша второпях раскинулась на сене и замерла, не отрывая глаз от Алёшиной фигуры, горестно согнувшейся у бутафорской горгульи. «А он артист, – с восхищением подумала Маша. – Кто бы подумал!»

Раскатами ударных пронеслось вступление, и пятно света выделило Алёшу. Он запел чуть хрипло, страдая, с натуральным французским произношением:

«Quand les années auront passées,

On trouvera sous terre

Deux sceletons enlancés

Pour dire a l’univers…

Combien Quasimodo aimait…[24]»

На слове «Эсмеральда» свет упал на лежащую Машу, она зашевелилась, будто пробуждаясь от вечного сна, и медленно начала вставать. Позади на экранах появилось изображение готически величественного собора Парижской Богоматери на фоне рассвета. Алёша перегнулся через перила, словно хотел прыгнуть к Маше, а она потянулась к нему, поймала взгляд, от которого мурашки побежали по коже. Вместе на сцене, разве это не чудо?

Окрылённая, «Эсмеральда» закружилась, встав на носок. Резкая боль пронзила пальцы ног, будто кто-то впился в них когтями. Что это?! Маша чуть не упала, но судорожно вдохнув, удержалась, не изменила рисунка танца. «Dance! – Танцуй!» – пел Алёша. «Танцую, я танцую, – мелькали в голове мысли между огненными всполохами боли. – Не подведу тебя!» И Маша танцевала.

Сейчас прыжок. Что же там, в туфлях? Только бы не растянуться на сцене! Маша набрала воздуха и прыгнула. О нет! – При приземлении что-то вонзилось в пятку, глубоко пробив её. Сдержав крик, Маша не остановилась. Каждый новый шаг превращался в пытку, и туфли скоро наполнились чем-то липким, щиплющим. Стали скользить. Слёзы катились из глаз, но руки порхали. Маша прыгала и снова раскручивалась в алых всплесках широких юбок. Она хваталась взглядом за Алёшу, и только это не позволяло ей упасть. Три минуты, похоже, никогда не закончатся!

Лёгкие руки то взлетали, то изображали волну. Вздымались и опускались снова пламенные ткани юбок. Взвивались локоны страстной Эсмеральды, пляшущей предсмертный танец у средневековой башни.

Алёша сделал паузу, схватился за голову. Ещё чуть-чуть! Маша принялась отсчитывать секунды до конца. Громоподобно перед заключительной частью загрохотали барабаны, и Алёша выдал на разрыв аорты:

Mourir pour toi n’est pas mourir[25].

Оркестровые барабаны зашлись в кульминации последнего такта. Последний прыжок. Закусив губу, Маша изо всех сил оттолкнулась от подмостков и, подлетев на мгновение, упала как подкошенная. В тумане перед глазами поплыли стоя аплодирующие зрители, думающие, что так и надо – Эсмеральда умерла по сценарию.

Маша попыталась встать и не смогла, отвернулась от зала, чтобы никто не заметил слёз, заливших щёки. Она молила лишь о том, чтобы осветители догадались затемнить эту часть сцены – не уползать же перед всеми. И вдруг кто-то подхватил её на руки и забормотал: «Машенька! Маша! Что с тобой?!» Она увидела мутное, склонившееся над ней лицо Алёши.

Зал затих. Что-то затараторили судьи и ведущая. Не важно что. Маша смотрела в Алёшины глаза и попыталась улыбнуться:

– Я дотанцевала…

Схватив её в охапку, он метнулся за кулисы с неистовым криком: «Врача сюда! Срочно врача!» К ним бросились люди.

– Где? Где болит? Машенька, ответь, – взволнованно говорил Алёша.

Она облизала губы и попросила:

– Туфли…

– Сейчас. – Он усадил её и стал осторожно снимать красные туфли, превратившиеся в «испанский сапожок». Маша вскрикнула, и на Алёшин костюм брызнула кровь. При виде истерзанной гвоздём пятки и кровоточащих ступней с въевшейся в кожу стружкой толчёного лезвия, Алёша обомлел.

– Надо кровь остановить, – пробормотал он. Не раздумывая, оторвал от своей рубахи пару лохмотьев и рявкнул на собравшийся персонал: – Врач где?! Я сказал «срочно»!

Испуганная Зарина заверила:

– Уже идёт… Боже! Как так получилось?

Алёша прижал ткань к Машиным ногам, и она, уже не сдерживаясь, заревела, как ребёнок:

– Бо-о-льно!

– Сейчас, маленькая, потерпи. Сейчас пройдёт, – уговаривал он её.

Из-за шторы выглянула ведущая:

– Что тут у вас происходит? О господи! Кровь… Лёша, на сцену. Судьи ждут.

– Обойдутся, – хмуро ответил Алёша. – Я не отойду от неё, пока не буду знать, что она в порядке.

У ведущей взлетели вверх брови от изумления:

– Даже так?! Ну ладно. – И она скрылась за кулисой. Послышалось радостное объявление рекламы.

Маша рыдала, не думая, что по щекам растекается тушь.

– Алёш… Алёша… Это не я эсэмэску писала… – захлёбываясь слезами, рассказывала она. – Мне телефон взломали… Вика и Юра… Случайно узнала… Я думала, ты не звонил совсем… Алёша… Что ты меня бросил…

– Глупенькая! Как я мог? Я же люблю тебя!

– Правда? – всхлипывая, спросила она.

– Конечно!

И тут подоспел врач:

– Что тут?

– Сергей Васильевич, посмотрите на её ноги, – попросил Алёша.

– Да что у вас, поветрие с ногами, что ли? – возмутился врач и занялся Машей. – Колосов, уйди, не мешай.

Но Маша вцепилась в Алёшины пальцы, вымазанные в крови:

– Не уходи.

– Не уйду. – Алёша крепко держал её за руку.

В помещении вздыбилась чёрная портьера, и, как ураган, ворвался разъярённый Штальманн:

– Колосов! Вообще охренел?! – орал он, перекрикивая музыку, сопровождающую рекламу на экранах. – Что ты себе позволяешь?! Это прямые эфиры! Прямые!

– Я в курсе, – спокойно поднял голову Алёша.

В комнату по одному зашли с недоумёнными лицами Летиция, Далан и Котэ. Штальманн размахивал руками так, будто собрался переиграть ветряную мельницу:

– Колосов, да ты понимаешь, что есть формат?! Ты обязан оставаться на сцене после песни, обязан! Хоть землетрясение, хоть теракт…

– Именно что теракт, – перебил Алёша и протянул Штальманну разбухшую от крови туфельку, начиненную острой металлической крошкой, с торчащим из стельки толстым, покрытым бурыми потёками гвоздём. Продюсер брезгливо взял туфлю за каблук, взглянул и, передернувшись, отставил на металлическую конструкцию. Его гнев сразу утих:

– А как она в этом танцевала?

Алёша пожал плечами и снова взял за руку Машу.

– Я не хотела номер срывать, – тихо произнесла она. – Извините, подвернула потом ногу при падении. Встать не получилось. Никто бы иначе не заметил…

У Алёши по спине пробежали мурашки: она терпела этот ужас, только чтобы не испортить его номер? Невероятно! Горло перекрыл ком от переполняющих грудь благодарности, восхищения, изумления. «Отважный маленький Одуванчик!» – думал Алёша, а сердце колотилось безумно. Коснувшись губами её пальцев, он чуть слышно шепнул: «Спасибо, ты…», но не нашёлся, что сказать, просто сжал Машину ладонь. Непрошеные слёзы проступили в уголках его глаз.

– Профессионализм, – задумчиво вставил Далан.

– Не профессионализм, а идиотизм, – буркнул доктор. Обработав раны перекисью водорода, он пытался теперь пинцетом достать из стопы танцовщицы мелкую стружку. – Кошмар какой! Не знаю, за что хвататься… Кто-то хорошо постарался. Теперь тебе танцевать долго не придётся.

– Неделю? – спросила Маша, скривившись от боли.

– Какую неделю?! – проворчал Сергей Васильевич. – Дай бог, чтобы ты в лодыжке связки не разорвала, а то придется гипс накладывать. Судя по всему, растяжение точно есть. Как минимум. Сейчас повезём в травмпункт.

Летиция сунула нос в туфлю и отпрянула:

– Ой, блин! У вас тут что, инквизиция завелась?

– Товарищи! Я считаю, надо со всем этим разобраться! У нас не Большой театр для таких козней! – с надрывом выдал Котэ. – Я просто настаиваю! Куда смотрела костюмер?! Таких работничков надо гнать в шею!

– Думаю, она ни при чём, – пробормотала Маша.

– Это же надо, как тебя кто-то ненавидит… – удивилась Летиция, снова с опаской заглядывая в окровавленную туфлю.

– Ненавидит. Наверняка, – подтвердила Маша и встретилась глазами с Даланом. Тот покрылся багровыми пятнами и, скрестив руки, начал рассматривать серебристый логотип шоу «V-персона» на стене. Маска всемогущего мачо вмиг выветрилась с его лица. Алёша нахмурился: если Далан замешан, он его в порошок сотрёт за Машу. Как и любого другого. Все вокруг галдели, возмущаясь и обсуждая происшествие. Алёша уже открыл было рот, но Зарина взволнованно объявила:

– Товарищи! Время не терпит. Реклама заканчивается! Возвращайтесь в зал.

Штальманн скомандовал:

– Колосов, марш на сцену! Рекламу по твоей милости запустили раньше, надо теперь пустоты заполнять.

Алёша не выпустил Машиных пальцев:

– Нет. Я поеду с ней в больницу.

– Я что, на китайском объясняю?! – вспылил Штальманн. – Или ты идёшь на сцену, или вылетаешь из шоу сейчас же!

Маша ответила за Алёшу:

– Он идёт, Игорь Вениаминович. Уже идёт.

– Я не оставлю тебя, – решительно сказал Алёша.

– Иди, – потребовала Маша, – иначе я буду чувствовать себя виноватой. И к тому же, неужели я зря промучилась в этих туфлях?

Алёша растерянно замялся, подспудно боясь, что стоит отпустить её руку, и Маша снова исчезнет. Будто прочитав его мысли, она выдавила из себя улыбку, стараясь не кривиться от болезненных процедур, которые производил врач.

– Иди, ты не должен выбыть. А я здесь. Никуда не денусь.

– Точно? – Он смотрел ей в глаза, не в силах оторваться.

– Точно.

Алёша поцеловал её кисть и, небрежно оттерев с ладоней кровь кем-то протянутой влажной салфеткой, бросился на сцену под заключительные аккорды рекламы памперсов. Ещё более взъерошенный, чем полагалось по роли, с разодранной уже по-настоящему рубахой он затормозил у микрофона. Хорошо, что петь больше не надо – он бы не спел теперь, а прокричал, завыл, как раненый зверь. Ему казалось, он чувствует всю боль, что досталась Маше. Под проигрыш краткой заставки ведущая успела шепнуть на ухо: «Лёшка, успокойся. Это театр. Не забывай играть» и с серьёзным лицом обратилась к зрителям.

– Во время номера произошёл несчастный случай. Алексей помог своей партнёрше, как настоящий мужчина. Сейчас ей оказывают помощь медики. Пожелаем скорейшего выздоровления! А теперь давайте выслушаем многоуважаемых судей.

Те высказались на удивление благосклонно, даже Далан. Только Алёше было на них наплевать, он кусал в нетерпении губы, ожидая окончания фарса. Едва выслушав вердикт жюри, он поклонился публике и метнулся со сцены обратно – к Маше.

Там уже готовились к выступлению девочки из «Твайс». Суетилась Зарина, причитала над Машей костюмер Зоя, пытаясь оправдаться. А Маша, ещё заплаканная, но удовлетворённо-успокоенная, добродушно кивала и, вооружившись чьим-то платком, стирала пятна туши с лица. Сергей Васильевич перебинтовывал ей вторую ступню. Взволнованный Алёша спросил:

– Ты как?

– Ничего, – улыбнулась Маша и прикрылась платком. – Не смотри на меня. Я, наверное, похожа сейчас на чудище.

Он сел на пол прямо у Машиных ног и нежно отвел её руки:

– Не могу не смотреть. Я слишком давно тебя не видел. Ты прекрасна.

Маша разрумянилась и смущённо уткнулась глазами в свои колени:

– Преувеличиваешь.

– Нет.

Сергей Васильевич закончил перевязку и посмотрел на них с улыбкой:

– Эх, молодёжь! Мне бы ваши годы! Только что слёзы, крики, «Скорая» ещё не успела приехать, а она уже кокетничает.

– Потому что не болит, – вздохнула Маша.

– Конечно, не болит! Лидокаинчиком обработали, укол сделали. А вот завтра ты, девочка, по-другому скажешь…

Алёша встревоженно глянул на врача:

– Сергей Васильич, скажите честно – у Маши что-то серьёзное?

Тот махнул рукой:

– Думаю, ничего страшного. Рентген сделаем. Баллончик с лидокаином выдадим. Дома отлежится. Будем надеяться, без гипса обойдётся. А вот ты, Колосов, зря девушку на руки хватаешь. Даже если она нравится тебе так сильно. Кто у нас неделю назад встать не мог, Пушкин?

Маша обеспокоилась:

– Ты не мог встать? Что случилось?

– Да всё нормально, – улыбнулся Алёша.

– Не обманывай! – настаивала Маша. – Кто, как не я, должен знать?

– С тебя уже хватит, – ответил Алёша. – Я в порядке.

Сергей Васильевич крякнул:

– Ладно, как «Скорая» приедет, я вернусь.

Группа «Твайс» отправилась на сцену, Зарина ещё куда-то, и они остались одни.

– Ты знаешь, я… – начала было Маша, но Алёша закрыл её губы поцелуем. И она поддалась, приникла к нему, обмякла. Алёша был счастлив, безмерно счастлив чувствовать клубничный запах волос, пить сладость с её губ, держать её в своих руках. Нежную. Трогательную. Родную. Он почувствовал себя дома, как путник, вернувшийся в оазис из утомительного похода по пустыне.

– Люблю тебя, – прошептал он, жадно ловя слухом её колокольчиковое «Люблю».

Глава 10

Кого прощать, кого карать…

Когда приехала «Скорая помощь», Алёша упрямо пошёл провожать Машу и уехал бы в больницу с ней, если бы та не взмолилась:

– Прошу тебя, останься! Для меня! Пожалуйста!

– Колосов, да не волнуйся ты! Она в надёжных руках, – уверял Сергей Васильевич. – Нет, ну ты посмотри на него, вцепился, как клещ! Отпусти девушку, кому говорю! Хорош обниматься!

Маша быстро написала адрес на бумажке:

– Вот. Здесь я живу. Только попробуй не прийти.

Алёша зажал адрес в ладони и склонился над Машей, она обвила его шею руками и поцеловала:

– Я буду по телевизору смотреть, как ты выиграешь. А ты обязательно выиграешь! И сегодня и вообще. Я в тебя верю!

* * *

«Скорая» уехала. Алёша потоптался у служебного входа и вернулся в концертный зал с одной мыслью: тот, кто заставил Машу страдать, должен ответить. Здесь всё нашпиговано камерами – несложно найти виновного. Хотя Алёша был уверен: имя виновника он и так знает. Убил бы гадину! И Юру этого в придачу, с его мерзкой ухмылкой. Кулаки сжимались сами. Раздуваемый мыслями гнев клокотал в груди. И пусть то и дело всплывали в голове строки из послания апостола Павла к Римлянам: «Не мстите за себя, возлюбленные, но дайте место гневу Божию», Алёша оправдывался перед ним: «Я не за себя! Я и щёку подставлю, если надо… А за Машу по стене размажу!»

Алёша зашёл в аппаратную.

– Чего надо? – оторвался от мониторов оператор.

– Записи просмотреть с камер у гримёрки балета.

Лысый оператор, расплывшийся телесами по широкому креслу, прищурился:

– А кто ты такой, чтобы я тебе показывал? Сюда вообще посторонним вход воспрещён. Так что давай, пацан, иди, своим делом занимайся.

– Я не посторонний.

– Короче, не отвлекай! Тут работы валом! Если что надо, приходи с продюсером или менеджером. Свободен.

В аппаратную заглянул охранник:

– Михалыч, проблемы?

– Да нет, – буркнул оператор, – но пацана забери. Мешает.

– Ещё вернусь, – с досадой бросил Алёша и протиснулся в щель между дверным косяком и раскачанной грудиной шкафообразного охранника.

* * *

Общую песню уже спели, до объявления результатов голосования оставалось больше часа – есть время подумать. Погрузившись в мысли, Алёша забрел в неизвестный коридор с подсобными помещениями. Из-за тускло освещённой двери послышалась возня. Алёша усмехнулся: кто-то решил уединиться в безлюдном местечке? Но вдруг раздался удар, женский вскрик и грохот падения.

Алёша толкнул дверь и не поверил своим глазам: намотав на руку длинные светлые волосы, Далан наклонился над распластанной на полу Викой:

– Сука, чуть все шоу не сорвала…

– Прекрати! – заорал на него Алёша. – Что творишь, сволочь?!

Далан обернулся:

– А, вот и ты, Колосов! Наверняка за Марию отомстить хочешь? – Он мотнул головой в сторону блондинки: – Давай, вмажь стерве хорошенько! Её рук дело.

Вика жалобно подвывала, но не вырывалась.

«Вот тебе и месть. Как в Библии говорится: «Мне отмщение. Аз воздам». Кровь за кровь, око за око… Ну, нет! Так эта фигня никогда не закончится», – с омерзением подумалось Алёше, и он сквозь зубы повторил:

– Прекрати, я сказал. Руки от неё убери!

– Ха! Ты что, рыцарем прикинулся?! – злобно сгримасничал Далан. – Да это не женщина, это змея! Ей на всех наплевать, на шоу, на эфиры, лишь бы отомстить…

И он снова замахнулся на Вику.

Без слов Алёша подскочил и с размаху саданул певца по плечу – тот отлетел в сторону, обрушив старый стеллаж.

Алёша наклонился над растрёпанной Викой. Она в ужасе закрылась от него руками и запричитала:

– Не бей! Не бей! По лицу не бей! Ещё на сцену выходить…

– Да не собираюсь я тебя бить, – ужаснулся Алёша её реакции.

– Я больше не буду-у-у! – будто не слыша его, продолжала Вика.

– Успокойся. Никто тебя не бьёт. Встать можешь? – Он протянул ей руку.

Из угла, куда упал Далан, послышались охи и ругательства. Алёша посмотрел на него и кивнул Вике:

– Этот козёл тебя больше пальцем не тронет.

Она уставилась на него неверящими, расширенными глазами и вдруг призналась:

– Но это же правда я. Это я виновата…

– Плохо, – хмуро ответил Алёша, но руку не убрал.

Вика оперлась на протянутую ладонь и села, недоумённо глядя на него:

– И ты ничего не сделаешь?

– Нет.

– Идиот, – закряхтел Далан, поднимаясь. – Она потом яду тебе подсыплет и на могилке гоу-гоу станцует. Она же всё сделала, чтобы ты вылетел сегодня вместе с Марией. Недожала немножко.

Алёша пристально взглянул на Далана:

– А ты безгрешен?

– Нет, и что? Скажи, ты реально во всю эту христианскую хрень веришь? – удивился Далан, потирая плечо. – Ёпс, тяжёлая у тебя рука, Колосов.

Он не стал приближаться, осторожничая на всякий случай, опёрся о другой, целый ещё стеллаж и продолжил:

– Ты реально считаешь, что сейчас простишь Викторию, и она не подставит тебя снова?

– Ты за меня не говори, Марк, – с неприязнью бросила Вика. – Может, его и не подставлю…

– А Машу? – спросил Алёша.

Далан заржал:

– Не могу, наивный чукотский вьюноша!

– Ты думаешь, она святая? Машка?! Не ровняй людей по себе! – возмутилась Вика. – Она сама на меня драться полезла в прошлом году – подумаешь, я про вас статейку пихнула. Край деньги нужны были. Да-да, у меня нет богатеньких родителей – мать пьёт, как лошадь. Все бабки, что я на оплату квартиры заработала, мамаша пропила, сука. В долги влезла. Нас бы резко на улицу вышвырнули. Ага. Но из-за Маши твоей распрекрасной меня с работы турнули, пришлось полгода в гнусном стриптиз-клубе отпахать. Там, кстати, все такие вещи с туфлями делают. И ничего, выживают. Я вон выжила…

– Да уж, выпахалась, стахановка, – фыркнул Далан. – Ноги не сдвигаются.

– Выпахалась, – огрызнулась Вика.

– У всех свои трудности, но не стоит лицо терять, – ответил Алёша.

– …а то потом с асфальта не соскребёшь, – продолжил Далан.

– А на вас, кстати, Марк Борисович, при желании она спокойно может подать в суд. За нанесение телесных повреждений, – сказал Алёша.

– Как и я на тебя, голубчик… – Далан снова потёр плечо, другой рукой придерживая поясницу: – Это в монастыре тебя так бить научили? Кубань-Шаолинь?

– Жизнь научила.

Далан продолжил:

– А вообще какой суд, ты обалдел? Виктория же по головам лезет к деньгам и славе. Остальное ей по барабану. Отряхнётся и пойдёт. – Он покачал головой. – Загадочный ты, Колосов. Я прусь просто.

Вика встала наконец с пола и как ни в чём не бывало спокойно поправила платье:

– Знаешь, Марк, Колосова ты не поймёшь, не тужься. Понимать нечем, у Колосова в груди сердце, а у тебя – моторчик от «Майбаха». А у меня… Не важно, что у меня… Мне сердце по статусу не положено. Компенсирую бабками. Но если что, и правда в суд подам. Надоело.

– Посмотрим, что ты завтра запоёшь, – буркнул пренебрежительно Далан.

– Вот завтра и посмотрим. А сейчас я пошла к выходу готовиться. Синяк хорошо бы замазать. Как и те, на заднице, с прошлой недели… Да, Марк? Тоже Маше спасибо за визит. Правдоискательница, блин. Пусть отдохнёт маленько.

Алёша нахмурился, раздираемый противоречивыми чувствами, главным из которых, пожалуй, была гадливость по отношению к присутствующим персонажам. Как в вонючее болото провалился. Он прочеканил:

– Иди. Но ещё раз подобное выкинешь, карьеру испорчу: с организаторами поделюсь, кто тут постоянно гадит, или видео в прямом эфире пущу. Способов много. Я находчивый. И злой.

А Вика, приглаживая волосы, ответила:

– Ой, Колосов, не пугай. Ты добрый. Когда в себе, конечно. Но расслабься: Машка своё уже получила. Больше её не трону. Обещаю. Ага. Только имей в виду: уступать тебе в конкурсе я не намерена. Пускай по-честному, но мы ещё поборемся.

– На то и конкурс.

Уже на выходе Вика остановилась и сказала:

– Слышь, Колосов, а меня ещё никто не защищал, как ты. Мне понравилось. Да, кстати, раз ты такой порядочный, должен знать – твоя Маша недолго по тебе страдала – раз-два и к Юрке Григоряну в постель запрыгнула. Может, и залетела от него, кто знает? Так что теперь сам решай, камнями в неё бросаться или прощать.

Она скрылась в коридоре, а Далан саркастически заметил:

– Укусила-таки, змея… Вот и верь бабам после этого. Дурак ты, Колосов. Романтик и дурак.

Стиснув зубы, Алёша процедил:

– Лучше молчи, а то я твои поцелуи с Машей в горах вспомню… А если вспомню, убью.

И Далан прикусил язык, поняв, что тот не шутит.

* * *

Сверкали огни вокруг конкурсантов, выстроившихся на сцене рядом с наставниками, прогрохотала пафосная заставка, театральное действо продолжалось. Публика затаила дыхание, в нетерпении ожидая объявления ведущей, а Алёша был далеко – в своих мыслях. «Ну и что же? Она была с ним… Я и сам не ангел. Но почему с ним? Ведь гнус же, самовлюблённое мурло. Может, Вика наврала? Или нет…»

Несмотря на все резоны, на зарок не ревновать, в груди щемило. Цепочки, украшения с ро́ковой атрибутикой, которыми щедро увесила шею и запястья костюмер, казались тяжёлыми, как вериги. Алёша лишь автоматически отмечал: Слава прошёл, «Твайс», Рома…

– И лидером зрительского голосования становится… Алексей Колосов! Снова! – выкрикнула ведущая. Летиция задрала его руку вверх, как рефери у бойца на ринге. Девушки в зале завизжали. Алёша поклонился, улыбнулся, помахал. Сам удивился: надо же, научился улыбаться на публику! Поклонился ещё. Благо теперь можно уходить.

Едва он спустился за сцену, позвонила Маша:

– Как обещала, рассказываю. – Слышно было, что она улыбается в трубку. – Хирург сказал: ничего страшного, разрыва связок нет, через три-четыре недели можно танцевать!

– Это хорошо, – сдержанно ответил Алёша. – Тебя довезут домой?

– Да. Не волнуйся. Мы уже едем. – Маша помолчала секунду и добавила: – И если получится, приходи. Буду ждать.

– Хорошо.

С экранов на стенах закулисья пела песню «за жизнь» Вика, но Алёше было без разницы, вылетит она или нет. Он тихо шепнул Зарине, что отлучится. Та, бледная, как привидение, пробормотала: «Да делайте, что хотите… Достали. Сумасшедший дом, а не шоу». Наскоро стерев грим, Алёша накинул куртку и, прихрамывая, направился к выстроившимся у концертного зала такси. Пересчитав смятые бумажки, Алёша решил, что на сегодня денег хватит. Он сел в автомобиль с шашечками и назвал оставленный Машей адрес. В глазах таксиста мелькнул интерес:

– А вы, случаем, не из «V-персоны»? Как его, этот, Алексей Колосов?

– Да, это я, – с изумлением кивнул Алёша.

– Подпишите, – протянул дядька блокнот.

– Зачем?

У Алёши в голове мелькнула радостная мысль о бесплатном проезде для конкурсантов – вдруг договор есть с организаторами, но таксист улыбнулся и пояснил:

– Дочка от вас с ума сходит – от телевизора не оторвёшь. Обрадуется автографу!

– А-а, ясно, – обалдел Алёша и, черкнув по вощёной бумаге, оставил первый в своей жизни автограф.

Такси понеслось по ночной столице и притормозило в небольшом дворике меж пятиэтажных хрущёвок. Алёша расплатился и вышел. Фонарь высвечивал номера квартир на табличке, серое крыльцо, огненно-красные и лиловые дубки в палисаднике. Алёша взглянул на листок с адресом, но в подъезд не зашёл. Не смог.

Углубившись в темноту двора, он сел на приземистую скамью у песочницы. Было зябко. Алёша спрятал кисти рук в карманы и втянул шею в воротник.

Редкие фигуры появлялись у подъездов: одни торопились домой, другие отправлялись в ночной загул, пьяно и шумно болтая, и снова наступала тишина. Постепенно гасли окна, но одно – на третьем этаже, прямо перед глазами – светилось. А Алёша сидел, пригвождённый обидой к деревянной скамье. Уже и мыслей не было в голове, только обрывки заунывной песни про одиночество. Сколько часов прошло, Алёша не сказал бы: уйти не мог, и шаг навстречу сделать не получалось. Выпить бы таблетку от ревности, чтоб не сверлила виски.

В окне на третьем дрогнула кисея белых штор. Показалась девушка. Сердце ёкнуло – Маша. Она не разглядела его в темноте, но сама была видна как на ладони. Маша вглядывалась в освещённую фонарями дорожку, то теребя шторы, то опираясь на подоконник. У подъезда остановилось такси, Маша вся потянулась, проводила глазами выгрузившегося из авто толстого дядьку и, разочарованно вздохнув, загрустила. Подождав немного, она приподнялась на руках и села на подоконник, чуть скривившись, забросила перебинтованную в щиколотке ногу и вторую – тоже с повязками на ступне. Уткнулась носом в окно. При виде смешной мордашки в обрамлении рыжих кудрей с приплющенным о стекло носом, у Алёши потеплело на душе: «Одуванчик… Мой красный Одуванчик! Да пошли вы все! Никому не отдам!» Он встал со своего присеста и пошёл, подтягивая ногу, к подъезду. Протиснувшись за припозднившимся жильцом, Алёша поднялся на нужный этаж и осторожно постучал.

Дверь распахнулась. Из квартиры в лицо хлынул мягкий свет, пахну́ло теплом и едва уловимой, нежной клубничной сладостью – её ароматом. В проёме в уютном домашнем платьице с плюшевыми мишками на карманах стояла Маша – стояла неловко, придерживаясь о дверной косяк, на одном лишь ребре забинтованной стопы, и солнечно улыбалась:

– Привет, а я уже думала спать ложиться…

– Привет! – ответил Алёша, чувствуя, что тает, как айсберг, заплывший в Гольфстрим.

* * *

Пасмурное утро показалось Алёше ясным – на подушке напротив лежало рыжее, взъерошенное солнышко и сонно улыбалось. Маша блаженно потянулась:

– Доброе утро, Лёшик.

– Доброе, – ответил он и укутал её плечи тёплым одеялом: – В комнате прохладно, не замёрзни.

– Наверное, отопление отключили. Ну и ну его! Мне с тобой тепло… – Она подвинулась ближе, прижалась доверчиво, щекоча шею мягкими кудряшками. Он обнял её и подумал:

«Ради этого и жить стоит».

В брюках, брошенных на полу, зазвонил телефон. Кто-то упрямо добивался Алёши, заставив его нехотя вынырнуть из-под одеяла. Это был Штальманн:

– Колосов, где тебя носит? Разрешения на прогулки, по-моему, никто не давал.

– Воскресенье же. Выходной.

– Да какая разница? Чтоб пулей вернулся на базу. Сегодня съёмки для музканала.

– Отложить никак нельзя?

– Колосов, ты что, зазвездиться успел? Не рановато? Короче, без разговоров, через два часа съёмки на базе, потом в студии. Опоздаешь, можешь не возвращаться. Надоело мне с тобой цацкаться!

– Понял, скоро буду, – буркнул Алёша и положил трубку.

Маша с сожалением вздохнула.

– Всё ясно, тебе надо ехать…

– Да.

– Подожди, я хоть кофе тебе сварю. – Забыв о порезанных ступнях, она сбросила с дивана ноги и, ойкнув, тут же откинулась назад.

– Ты зачем так неосторожно? Больно? – встревожился Алёша.

– Да ничего, – ответила она, – нормально. Дашь баллончик вот тот беленький, с лидокаином?

Он сел рядом и подал лекарство.

– Я и без кофе обойдусь, а вот как ты тут одна? Тебе лучше не вставать.

– Я всё равно не усижу и не улежу на месте, попрыгаю на левой.

– Особо не попрыгаешь. Может, твоей маме позвонить или давай я останусь?

– Нет, Алёш, не придумывай, – мотнула головой Маша, забираясь обратно под одеяло. – Брр, дубень какой… Нет, ты иди завоёвывай для меня мир. Я корыстная!

– Ужас. Я и не догадывался… Но без шуток, как ты будешь?

Она хихикнула:

– А я сейчас Катьку позову, подружку, – в квартире напротив живёт. Заняться ей совершенно нечем. Поручу ей меня.

– Точно?

– Ага, принеси телефон с кухни, пожалуйста. И носки надень, правда ведь холодно.

Алёша счастливо вздохнул: «Господи, как же это приятно, когда кто-то переживает, что ты, идиот, носок не надел и попросту можешь простудиться…» Натянув свитер и носки, он пошёл на кухню, уютную, изящную, как всё вокруг Маши. Щёлкнув кнопкой электрического чайника, он посмотрел на фотографию под магнитом на холодильнике – Маша и красивая женщина средних лет обнимали с двух сторон солидного пилота в форме – сразу ясно – семья. Алёша замер на секунду, пытаясь вспомнить, а есть ли у них с отцом общая фотография – хоть одна после того, как мамы не стало? Нет. Да и у него самого снимки только в школьном альбоме, на паспорт и на студенческий. Алёша усмехнулся: и ладно, зато за время конкурса количество фото компенсирует все годы детства.

– Алёш, ты где? – с детским нетерпением выкрикнула Маша.

– Иду.

Он сыпанул в фарфоровую чашку кофе, сахара не нашёл, залил кипятком и вернулся к Маше:

– Кофе в постель. Прости, банально. Но ни сахара, ни чая у тебя, похоже, нет. Один кефир.

– Мурр, – обрадовалась она. – Анка говорит, что лучшая диета – пластырь на рот, поэтому я еду́ покупаю редко, а сахар вообще не держу. А вот ты сейчас Катьку увидишь, не поверишь, что полгода назад она была танцовщицей – такой шарик!

– Её уволили?

– Глупый, – щёлкнула его пальчиком по носу Маша, – она беременная. Ой, сколько ты кофе кинул?

– Много?

– Да нет, нет. Всё замечательно. Спасибо, – с удовольствием соврала она и, нажав на номер быстрого набора в телефоне, весело скомандовала: – Катька, привет! Лёни нету? Хорошо! Требуешься ты! С пирожками, кнедликами, шанежками-шманежками – со всем, что Лёня ещё не схомячил. Срочно! Прям щас!

– Ну, похоже, ты не умрёшь с голоду. А то так же нельзя, – обрадовался Алёша и чмокнул Машу в щёку: – Пойду-ка умоюсь.

В розово-цветочной ванной он поразился количеству бутылочек и баночек на полках и перед зеркалом – целая выставка-продажа. Алёша вытерся махровым полотенцем, изумляясь, как Маша умудряется окружать себя всем мягким и нежным.

И вдруг из комнаты раздался голос, заставивший Алёшу вздрогнуть. Мужской. Бархатистый. Альт. Сердце заколотилось, а подсознание выплеснуло предчувствие опасности! И боли. Долгой, бесконечной. Боже! Там Маша! Одна! Он стремглав бросился из ванной.

Маша как ни в чём бывало сидела в одеяле, а рядом, упираясь руками в поясницу и выпятив круглый живот, стояла высокая молодая женщина в тёплом оранжевом халате. На журнальном столике красовался поднос с домашним печеньем и тарелка с котлетами.

– Где он?! – выкрикнул Алёша.

– Кто он? – удивилась Маша. – Тут только Катька. Познакомься. Моя лучшая подруга. Хотя вы уже виделись. Ещё в Залесской, у колодца.

– Ты не сказала, что он здесь, – укоризненно произнесла очень низким, почти мужским голосом побледневшая Катя. – Я лучше пойду…

По Алёшиной спине пробежал холодок: сомнений нет, голос тот же! Его ни с чем не спутать. Чуть хриплый, с бархатистыми полутонами. Не альт, а контральто. Голос тёмной фигуры, столкнувшей его в пропасть. В голове эхом всплыли слова: «Да, отморозок, девушек обижать нехорошо. У них есть друзья…»

Сторонясь и стараясь не встречаться взглядом, Катя прошла к выходу мимо оторопевшего Алёши, и дверь за ней захлопнулась. Он сорвался следом.

На площадке Катя дрожащими руками пыталась попасть ключом в дверной замок. Алёша схватил её за предплечья и развернул к себе:

– Убегаешь? А ведь это была ты! Я вспомнил.

Она зло посмотрела на него и процедила:

– Да, я.

– Зачем?

– За Машу. – Катя сощурила глаза. – За то, что ты, сволочь, с ней делал. Жаль, что ты выжил. Маше всю жизнь испортил и продолжаешь портить. А она, дурочка, ведётся. Надеюсь, поймёт когда-нибудь, что такие отморозки, как ты, хорошего не заслуживают.

Алёша не выдержал и, схватив за плечи, прижал её к двери:

– Кем ты себя возомнила?! Ты не Господь Бог и не тебе решать чужие судьбы! Жаль, что я выжил, да? Мне тоже было жаль. Долго. А ты знаешь, какой звук издают кости, когда ломаются? Отвратительный, страшный хруст. А потом ты просто видишь, как они торчат наружу. Эти обломки в крови и мясе. А ты вдохнуть не можешь, потому что от боли скрутило всё! Просто лежишь и умираешь. – Алёша задыхался от гнева и возмущения, выплёвывая слова Кате в лицо. Та жмурилась и вжималась в стену, пытаясь отдалиться от него, но он был слишком близко и орал вне себя от ярости: – А попробовать не хочешь?! Нет? Конечно, не хочешь! А знаешь, как это – просыпаться от того, что кости болят, будто их только что сломали?! И снова, и снова, и снова?! Каждый день! Что такое учиться ходить заново?! Говорить?! Жрать, блин, как все люди, а не через трубку?! А ты знаешь, как это – не понимать, кто ты такой? Не помнить ни хрена?! Под себя срать, потому что ты дерьмовый овощ, жалкий никчёмный кусок дерьма… И всё при девушке, перед которой виноват до смерти… Которую любишь?! Да я даже тебе этого не пожелаю! Ни хрена ты не знаешь! Жалко ей… Вот пусть полиция разберётся, насколько тебе жалко!

Катя не шевелилась, но вдруг Алёша почувствовал, как что-то бьёт его из выпяченного вперёд живота, толкается. Ребёнок? Алёша убрал руки и добавил:

– Страшно подумать, что ты будешь матерью.

– Вы чего это? – послышался испуганный Машин голос. – Алёш? Кать?

Он обернулся – Маша стояла кое-как в дверях в том же платьице, что и вчера, наспех надетом. Он подошёл к ней и взял под локоть:

– Я отвезу тебя к родителям. Здесь оставаться не стоит.

– Зачем к родителям?

– Твоя соседка опасна.

– Да ладно! Это же моя Катька! Мы лучшие подруги! – не понимала Маша.

– Маше я ничего не сделаю, – буркнула Катя, не поднимая головы. – А ты… поступай как знаешь. Полиция так полиция. Скрываться не буду.

Она попала наконец ключом в скважину и, быстро провернув его, юркнула в квартиру. Заперлась.

Опираясь на Алёшу, Маша поковыляла в комнату, продолжая недоумевать:

– Что ты там говорил? Почему? Почему Катя? Объясни! Я ничего не понимаю!

Мрачный, Алёша проговорил:

– Потом скажу. Мне надо подумать. Как вызвать такси?

Маша автоматически назвала номер и запротестовала:

– Нет, ну как это: такая разборка, а я ничего не понимаю? Что случилось? Она нахамила тебе? Не обращай внимание! Нервная, беременная. На тебя злится… из-за меня…

– Ты не всё знаешь.

– Так расскажи мне!

– Позже.

Алёша вызвал такси. Маша всплеснула руками:

– Нет, что же это такое?! Ни одного дня спокойного! Я же вас обоих люблю, а вы так ругаетесь! И был бы повод…

– Он есть.

– Так, я сейчас Катьке позвоню. Пусть она скажет, раз ты такой молчун.

Он забрал из её рук телефон:

– Погоди. Узнаешь. Чуть позже. Тебя это не касается… Одевайся.

– Я никуда не поеду! – Маша скрестила руки на груди и надула губы.

– Тебе нужен уход. И безопасность, – хмуро сказал он и протянул кофту с кресла.

Несмотря на всё возмущение Маши, на расспросы и требования, он заставил её одеться и доставил к родителям. Их приезд вызвал переполох: Машина мама засуетилась, бабушка запричитала, увидев Машу на руках таксиста, которому за это вдвое приплатил Алёша. Когда та была усажена на диван в гостиной, Алёша попросил таксиста подождать и велел ей:

– Будешь здесь, – а затем обратился к маме и бабушке: – Позаботьтесь о ней, пожалуйста.

– Ну, разумеется. Маша, почему ты не сказала, что у тебя с ногами так серьёзно? Молодой человек, спасибо! – вежливо улыбнулась мама и протянула руку: – А я Машина мама, Елизавета Сергеевна.

Алёша растерялся, не зная, что делать с холёной рукой, выставленной к самому носу, неловко пожал её, только потом сообразив, что надо было поцеловать:

– Очень приятно, Алексей Колосов. Вы извините, мне надо ехать.

– Возможно, вы останетесь с нами на завтрак? Вызовете другую машину, – сказала мама.

«Графиня Палинская», – выдало ассоциацию подсознание, хоть Алёша и не помнил, кто такая эта графиня. Внешность, речь и манеры Машиной мамы напоминали дворянку, а не ударницу труда. Алёша смутился ещё больше и произнёс:

– Нет, мне нельзя опаздывать на съёмки. Ещё раз извините!

– Алёша, позвони, когда решишь, что можешь мне всё рассказать, – потребовала Маша. – И просто позвони.

– Я позвоню. – Он быстро чмокнул Машу в макушку и ретировался, уже на пороге расслышав мамино восклицание: «Тот самый Алёша?!»

Глава 11

Ненависть и любовь

Алёша был наивен: конечно, Маша не успокоилась. Едва ей удалось отбиться от расспросов мамы и бабушки, как она достала из сумочки телефон и набрала Катю. Та долго не отвечала, но наконец произнесла гнусаво:

– Ну, чего тебе?

– Катька! Что за шоу вы устроили? – возмутилась Маша. – Я переживаю!

– Он тебе ничего не сказал?

– Не сказал. Молчит, как пень. Только: «Скажу позже, надо подумать»… Секретный агент, блин.

– Надо же…

– Так. – Маша подбоченилась, будто Катя могла это видеть. – И ты туда же? Рассказывай, что вы не поделили! А то дождётесь, что я коньки отброшу от любопытства. Трындец какой-то!

Мама заглянула в гостиную:

– Маша, как ты разговариваешь? Где ты такого набралась?

– Мам, – сердито ответила Маша, отвлекаясь от разговора: – Я и не так умею, с трудом сдерживаюсь. Представь, Алёша с Катей разругались в хлам, и ни один не признаётся, что случилось. Обалдели!

Мама покачала головой и ничего не ответила. Маша вернулась к разговору с Катей:

– Ты тут?

– Тут, – всхлипывая, ответила Катя.

– Ты что, ревёшь?

– Реву.

– Катюнь, ну не знаю, что он мог тебе такого сказать. Не обращай внимания! Он добрый на самом деле, даже если и сморозил чего… Не плачь, тебе нельзя нервничать. А ему я устрою! Довёл беременную! Сейчас позвоню и отчитаю!

– Не надо.

– Почему?

Катя высморкалась и сказала:

– Он ушёл уже? Я зайду.

– Погоди, я не дома. Он, как сумасшедший, собрал мои манатки и под белы рученьки отвёз к маме. Бормотал что-то о безопасности. Какая безопасность? При чём тут безопасность? Хотя мне понравилось, как он командовал…

Катя вздохнула:

– Тогда я приеду. Можно?

– Нужно.

* * *

Не прошло и получаса, как Катя вошла в гостиную, где восседала на диване Маша, заботливо окружённая подушками и укрытая кашемировым пледом. Катя была на себя не похожа: вся всклокоченная, с опухшими красными глазами. При виде её синюшной бледности, мама и бабушка встревожились:

– Катенька, у тебя ничего не болит? Как ты себя чувствуешь? Ты кушала? У врача давно была?

– Спасибо, нормально, – только и выдавила Катя, даже не улыбнувшись. – Мне бы с Машей поговорить. Наедине.

– Хорошо, уже ухожу, – кивнула мама и добавила: – Сейчас чаю поставлю.

– Не надо чаю, – резко ответила Катя.

На мамином лице отобразилось неприятное изумление, и дверь закрылась. Катя проверила, плотно ли.

Маша смотрела на неё во все глаза:

– Ну, Катька, ты объяснишь мне наконец?

Та присела на край кресла, встала, подошла к окну, провела пальцем по глянцевым листьям шикарной монстеры и замерла.

– Я не пойму, ты издеваешься? – спросила Маша. – Ты приехала помолчать? Мы сегодня день молчуна отмечаем, что ли?

Катя положила руки на живот и сдавленно произнесла:

– Думаю, меня посадят в тюрьму. Так что я… попрощаться пришла.

– Почему? – оторопела Маша. – Ты бредишь?

Катя прокашлялась, залпом выпила остатки сока из Машинного стакана и села, наконец, напротив подруги:

– Я не брежу. Твой Алексей меня узнал. Он собрался в полицию. – Её голос был сухим, как будто горло раздирала простуда.

– Зачем в полицию?!

Катя сглотнула ком, потянулась к стакану, но тот был уже пуст, нервно, со стуком отставила его на место, и призналась:

– Это я его столкнула. С обрыва. В Залесской.

Маша уставилась на Катю, широко раскрыв глаза, и не нашлась, что сказать. Стало тихо, только слышно было, как на кухне переговариваются домашние и льётся из крана вода. Наконец Маша вымолвила растерянно:

– Этого не может быть, Катька! Ты же хорошая. Ты не могла так человека… убить…

Катя не ответила, бесцветно глядя куда-то под стол.

– Нет, я не верю! – выкрикнула Маша. – Ты обманываешь! Не понимаю, зачем… Я же помню, когда я прибежала домой, ты с ребятами уже была там. Вы вроде с прогулки вернулись… Ты бы не успела…

– И ты сразу отправилась домой?

– Нет, я заблудилась, в какой-то овраг забрела, потом речку обходить пришлось. Я долго дорогу искала.

– А куда мы гуляли, знаешь?

– Нет.

– Мы ходили к водопаду: посмотреть, как ты снимаешься. Никита повёл нас через лес – так быстрее. Вике не терпелось поближе подобраться к Далану. Мы пришли как раз в тот момент, когда ты вопила на них с режиссёром. Далан психовал – пинал всё подряд. Не лучший момент для знакомства. Поэтому Вика, Антон и Никита свернули к ущелью: какой-то там камень посмотреть, раз уж в лес выбрались. А я побежала за тобой. – Катя перевела дух и схватилась обеими руками за живот: – Ой! Больно как бьётся!

Маша сказала холодно:

– Терпи. Что было дальше?

– Я тебя потеряла в этих долбаных кустах. Потом ты как закричишь… Я решила, что на тебя какой-то зверь напал, и схватила первую попавшуюся палку. А потом уже пошли твои причитания: «Алёша, Алёша», но слов толком не разобрать было – музыка орала с поляны. Слышу, ты кричишь: «Отпусти!» Я бегом. И вдруг вижу, как он тебя отвязывает… от дерева того. Извини, у тебя юбка была задрана и ты… так выглядела. Я подумала, что он тебя изнасиловал. У него лицо было сумасшедшее совсем…

– Он не насиловал…

Катя испытующе посмотрела на Машу и вдруг начала зло, отчётливо выговаривать слова:

– Ну да! Конечно, он пришёл в себя… Слава богу! А если бы не пришёл? Ты же могла сгореть! Заживо! Моя лучшая подруга могла тупо сгореть! Потому что у какого-то придурка крышу сорвало… Как это тебе, а?

Маша отвела глаза, сжимая в пальцах телефон так, словно это был лимон, который она хотела выдавить в чай. Катя продолжила:

– Да, я пошла за ним. С этой палкой. Алексей шатался, как пьяный, остановился только у обрыва. Он, похоже, сам собирался спрыгнуть. – Она пожала плечами. – Я помогла.

– Зачем?

– Потому что так, как он, поступают только отморозки. Таких надо уничтожать, – ответила Катя ледяным тоном. – И я не жалею, что сделала это. Ни секунды. Я защищала тебя. И поступила бы так снова. Потому что, когда мне было тринадцать, за меня никто не заступился. В нашем шахтёрском городке агрессивного быдла – хоть отбавляй. Один укуренный отморозок затащил меня за гаражи, когда я шла из школы, и так измывался надо мной, что… – Она махнула рукой. – Тебе лучше не знать… Жаль, я отключилась только потом, когда уже выползла оттуда. Кто-то вызвал «Скорую». А потом в больнице сказали, что вряд ли у меня будут дети после всех внутренних гематом и прочего. Спокойно так сказали. Следователь уговорил мать не поднимать шума – типа мне же хуже будет: зачем сор из избы выносить. Сволочь поганая. И мать у меня… тряпка просто. Она меня даже защитить не пыталась. Стыдно ей было, видите ли… Что люди скажут. – Катя сглотнула и показала на себя пальцем: – Так что вот этот живот – просто чудо! И я не могла позволить, чтобы тому, кто сделал подобное с моей подругой, всё сошло с рук. Я – не моя мать.

Катя отвернулась. Маша пробормотала:

– Ты никогда не говорила…

– Зачем о таком говорить?

– А Лёня знает? Про обрыв?

– Да. Он видел меня в лесу. С палкой. Я почему-то её не выбросила – хотела догнать тебя или ребят. Лёня тоже тебя искал. Мы столкнулись. Потом он догадался.

– Хороший, однако, друг… – поджала губы Маша.

– Я ему всё рассказала, и Лёня был согласен со мной, что монах… Алексей заслужил наказание. – Катя снова сделала паузу и хрипло произнесла: – Что ж, возможно, рожать мне придётся в тюрьме. Но, знаешь, за тех, кого я люблю, могу и убить. Тебя я люблю. Наверное, даже больше, чем Лёню. А ты? Ты теперь меня ненавидишь?

Машу раздирало непонимание и возмущение. Ком подкатывал к горлу, перекрывая дыхание. Чувствуя, что вот-вот разрыдается, Маша замотала головой:

– Нет-нет. Не ненавижу. Но Катя! Катька! Я люблю тебя, я люблю его! Я не могу выбирать! Не хочу! – Машу затрясло: – Катя, уходи, прошу тебя! Это всё должно как-то уложиться у меня в голове. Мне придётся это пережить… И пока не понимаю, как! Я не хочу на тебя злиться. Но, извини, я зла. Я очень зла на тебя. Лучше иди! Мы поговорим… Потом… как-нибудь…

– Маша… – Катя коснулась её кисти, но та вырвала руку и сказала:

– Иди. Просто иди. Я не могу сейчас!

Тяжело переваливаясь и поддерживая рукой большой живот, Катя поторопилась к выходу. Она распахнула дверь и, обернувшись, пробормотала:

– Прости…

* * *

Маша закрыла лицо руками и долго сидела не шевелясь. Господи, Катя… Как она могла выслушивать откровения, жить рядом, вытирать слёзы и думать только об одном: чтобы Алёша сгинул, исчез, испарился. Неужели его кровь не жгла ей руки? Неужели ей настолько наплевать на человеческую боль? Разве можно всё это назвать любовью? Очень странное понимание любви. Вдруг стало ясно: Катя не её защищала, она мстила за себя. И что самое страшное – было видно: она не раскаивается. Ведь так нельзя, как бы ни был Алёша виноват! Даже государство смертную казнь отменило…

Маша почувствовала капли холодного пота на спине. Катя ласковая, домашняя и Катя, представшая перед ней сейчас, – два разных человека – как близнецы: добрый и злой.

А если быть честной, Алёша тоже был разным: мрачным и весёлым, осуждающим и нежным, заботливым и грубым. Любящим и, наконец, страшным, безумным. Никто не знает, повторится ли с ним это… Но отчего-то Маша не боялась, не могла его бояться. Может, оттого, что отчасти стала ему как мать, когда нянчила его, немощного, не спала ночами у кровати, учила заново двигаться, или оттого, что они обменялись не только клетками, но частицами души, когда были любовниками?

Затрезвонил в руке телефон, Маша вздрогнула и, не глядя на номер, поднесла к уху.

– Мария? – произнёс до боли знакомый баритон. – Доброго дня!

– Здравствуйте, батюшка! – оживилась она. – Как вы?

– Спасибо, твоими молитвами. – Отец Георгий помялся, словно ему было неловко, и продолжил: – Я спросить тебя хотел, ты с Алексеем нашим связь не поддерживаешь?

– Поддерживаю.

– Хотел узнать, как он. На сердце неспокойно, хоть и не до́лжно мне. Давно его видела?

– Сегодня. Мы… вместе, батюшка.

– Не венчаны живёте? – недовольно буркнул отец Георгий и прикусил язык: – Ох, да как же вам быть венчанными, Алексей-то…

– Мы не живём вместе. Встречаемся. Он в музыкальном конкурсе участвует здесь, в Москве. Вы же знаете, как он поёт.

– Ну, добро. Значит, зря волновался. Здоров он?

– В общем, да. Более-менее. А почему мы не можем быть венчаны с Алёшей? – не удержалась Маша. – Потому что я не воцерковлена? Так он пока не настаивал.

– Ты ни при чём, Мария, хотя… и без тебя не обошлось.

– Батюшка, вы договаривайте, пожалуйста.

Иначе я с ума сойду. Столько секретов вокруг! Прошу вас!

– Алексей от церкви отлучен епархиальным судом. На три года. За грехи свои, что на тебя кидался… И за блуд…

– Какой блуд? – ахнула Маша.

– Да с тобой, наверное. Глупый он, спорить принялся с протоиреем: мол, не блуд, а любовь. Так бы епитимьями обошлось, хоть и строгими.

– Боже мой! А когда это было?

– В июне. Ходатайство сам подал. Будто наказать себя решил.

– Это ради вас батюшка, – вздохнула Маша. – Только ради вас. Алёша так скучал!

– Ох, Мария, не трави душу! Я же по закону нашему сообщаться с ним не должен. Но сердце кровью обливается.

– А вы лучше по сердцу, батюшка, поступайте, а не по закону.

Священник замолчал, и Маша поторопилась добавить:

– Я не учу вас, отец Георгий, и умничать не пытаюсь, просто, правда – так лучше. Когда Иисус жил, он ведь тоже не по писаным законам поступал. Сами знаете…

– Кхм, Мария, может, ты и права, – пробормотал священник, и Маша расслышала в баритоне нотки радости, обычной, человеческой, плохо скрытой. Он попросил: – Алёше передай, что я звонил. И, если захочет, дай ему мой телефон.

– Обязательно, батюшка! Думаю, он обрадуется.

– Благослови вас Господь.

Сердце Маши горячо забилось: «Алёшенька, Алёша» и, как прозрение, ворвалась мысль: он стал другим, потому что любит по-настоящему. Ведь всё есть в людях: и чёрт, и ангел. В каждом из нас живёт зверь, в каждом горит свет. И только от самого человека зависит, что он выберет в данный момент. Алёша сделал один выбор, Катя – другой. И это совсем не значит, что однажды Катя не решит иначе. Человек хорош тем, что не высечен из камня – он может меняться.

Маша набрала воздуха: она тоже выбрала своё, и «Маша прежняя» – та, кому было наплевать на чужие чувства, вокруг которой мир был обязан вращаться, больше не существует – она растворилась в дыме так и не зажжённого костра. Странный парень в подряснике изменил всё. Её окружали друзья, которые уже никогда не будут друзьями, её ожидала блестящая карьера, а теперь даже неясно, сохранит ли она работу – Юра наверняка сделает всё, чтобы этого не случилось. Ей хотелось известности и больших денег, а сейчас – одного: просыпаться и чувствовать тепло, болтать о пустяках, держаться за руку и видеть светлые лучики в Алёшиных глазах. Просто жить рядом с ним. Потому что Алёша помогает ей каждый день выбирать в пользу любви вместо ненависти. А она, возможно, помогает ему.

Наверное, это и есть любовь – делать выбор не в свою пользу, не брать, а отдавать с радостью и чувствовать счастье, когда человеку рядом с тобой хорошо. Маша набрала номер и произнесла:

– Алёша, я тебя люблю.

Глава 12

Достань рукой до звёзд

Взглянув на часы на телефоне, Алёша вошёл в центральное здание базы отдыха. Успел. Даже странно. В холле операторы настраивали камеры:

– О! Лёша, дай-ка мы на тебя прицелимся. Притормози.

– О’кей.

Алёша остановился. Ещё семь минут, время позволяет. Объективы ожили, и вдруг откуда-то появилась Вика: с двумя хвостиками, как школьница, в смешных тапочках-зверятах, гетрах до колена и в просторной майке-платье, едва закрывающей ягодицы.

– Привет, а я тебя сегодня не видела! Ты убегал куда-то? – ласково улыбнулась она и внезапно чмокнула Алёшу в щёку.

– Привет, – оторопел он. – Тебя подменили?

– Да знаешь, надоело всё! Ты был прав, – она невинно кивнула, – лицо терять нельзя, как бы трудно ни было.

Алёша улыбнулся недоверчиво:

– Ну, хорошо, если так. Ты же знаешь, никогда не поздно измениться…

Вика подошла к нему ближе:

– А ты у Маши был?

– Не думаю, что тебя это касается.

– Лёш, мне правда стыдно. Я всю ночь думала, заснуть не могла. – С виноватым видом она посмотрела на него снизу вверх и взяла за руку.

Алёша высвободил пальцы, едва подавив брезгливость:

– Меня Штальманн ждёт.

– Иди, – сказала она нежно и, поправив чёлку, взглянула в камеру напротив.

Поднимаясь по лестнице на второй этаж, он обернулся, недоумевая: «Что ещё за цирк?» Вика чирикала с операторами – ни дать ни взять девочка-колокольчик. Впрочем, что бы она ни надела, от неё за версту разило грязью, необъяснимой, но явственной. Руки бы вымыть. Штальманн торчал у дверей в студию.

– Явился, Колосов? Хорошо! Ценишь-таки наше шоу, – заявил он и почти душевно улыбнулся.

– Ценю, – ответил Алёша, но подумал «Слишком ласков. Не к добру».

– Тут такое дело. – Штальманн подхватил его под локоть. – Ты нужен как артист. Готов?

– Могу попробовать, если надо, – пожал плечами Алёша.

– Умница-умница, давай, вот сюда устраивайся. Сейчас всё обсудим. – Продюсер усадил его, как дорогого гостя, в кожаное кресло и одним пинком вытурил из студии зазевавшегося звукооператора.

В искусственном полумраке линзы очков отражали свет настольной лампы, и оттого квадратное лицо Штальманна казалось гротескным.

– Кофе-чаю хочешь? – спросил продюсер. – Коньяку?

«Впереди апокалипсис», – решил Алёша и отказался.

– Как хочешь. Суть дела такова: у нас шоу – это большие деньги, большие расходы. Ты сам видишь, сколько народу здесь трудится. Зарплаты, постановки, костюмы, ваше содержание – всё это деньги. Опять же эфирные часы на канале – деньги. Приз победителю – деньги. Раскрутка потом, клипы – деньги.

Алёша кивнул, не понимая, куда тот клонит.

– Ты – молодец, красавчик, тебя любит камера. Конечно, компании пришлось сделать дополнительные вложения в твоё здоровье и на устранение мелких неприятностей, типа с дверью, но! – Штальманн задрал палец вверх. – Ты лидируешь в рейтинге голосования с большим отрывом от других участников. Это значит что? А то, что зрители платят за тебя деньги. Это прекрасно, но сумму дохода надо увеличить, и в финал по сценарию должны выйти два парня и девушка. Одним из них будешь ты. Вероятнее всего, победителем. Улавливаешь?

– Нет. Не думал, что есть сценарий. Разве не зрительское голосование всё решает?

– Мда, Марк говорил, что ты немного наивен… Ну, ничего, сейчас поймёшь, парень не глупый. Послушай, ты особо о себе не распространялся, и поначалу это было плохо, а теперь – хорошо. Есть простор для манёвра. Итак, голосует у нас кто в основном?

Алёша развёл руками.

– Девочки-писюшки. Они же визжат на твоих выступлениях. Фанатки. Стадо. Этим стадом можно управлять, если знать как. Мы сначала удивились, почему они выбрали в кумиры тебя, а не Славу – такого няшку-няшечного, и не Романа – вроде куда уж брутальнее мачо. Мы на Романа ставили, если честно. Ан нет, оказывается, нынешних писюшек «чистые поля» привлекают. Я про энергетику. Вот ты у нас – бунтарь-менестрель, такой весь искренний рокер – не пристебёшься. А потому все писюшки твои. В сообщества не заглядывал? В соцсети?

– Нет.

– Зря. Стихи пишут, портреты рисуют, мечтают… Но сходятся в общем мнении: Колосов слишком закрыт, чувств не хватает, не на сцене – там ты молодца, даже меня пробирает, а в реале. Вон как все оживились, когда ты девчонку из балета со сцены на руках потащил…

– Моя личная жизнь никого не касается.

– Да твоя настоящая личная жизнь на фиг никому не нужна. Но ты артист, придётся сыграть другую. Нам нужно, чтобы в финале были два лидера – ты и Виктория Куропаткина. Девушка красивая, эффектная, мы на неё рассчитываем.

– Я при чём? – резко спросил Алёша.

– Ух, нетерпеливый! – победно встряхнул кулачками Штальманн. – Суть такая: если герой писюшек влюбляется, они влюбляются вместе с ним, и тратить деньги начинают на всё, что с ним связано – поддерживают, чтобы герой не скучал и не грустил. Они ж за него горой! И у Вики свой контингент. Мужиков, конечно, сложнее раскрутить, но тоже можно. Она вся такая секси, добавим ей нежных чувств и глубокий внутренний мир. Так мы увеличим доходность на вас обоих, а вам расширим охват поклонников. Ход проверенный. Так что сценаристы уже расписали подробно вашу историю: как вы встретились на проекте, сначала ноль зажигания, а потом вспыхнула любовь, когда ты Викторию защитил от полоумного фаната. Кстати, она сказала, что-то подобное было, а? Можно даже постановочку сделать… И кадры из лечения включить, не зря всё снимали. К тому же, если у тебя снова с ногами что-то случится, уже не так страшно. Наоборот. К месту будет. Ну и трам-парам.

Алёша хмуро смотрел на продюсера, прикидывая, когда же закончится этот глупый розыгрыш – стоило ради подобного бреда отрывать его от Маши.

– На этой неделе эфиры будут каждый день, начиная со вторника – как раз праздники, народ будет бухать и телик смотреть. До декабря мы шоу должны закончить. От тебя ничего особого не потребуется: несколько заученных фраз в интервью, романтическая фотосессия, на людях с Викой появляться, в ночной клуб, в ресторан съездить (мы оплачиваем), цветы и пара поцелуйчиков. Всё, – вдохновенно закончил Штальманн. – Ну, чего ты молчишь?

– А на коне белом к ней не надо подъехать? – глядя исподлобья, бросил Алёша.

– Неплохо, но за рамки формата выходит.

Хотя…

– Может, ещё и порно в Интернет выложить… для подъёма рейтинга? Вы только скажите, – пренебрежительно усмехнулся Алёша. – А ещё скажите, вы что курили? Или грибы не те в ресторане подали?

Улыбка сползла с лица Штальманна, превратившись в злобный оскал:

– Ты что себе позволяешь, щенок?! Думаешь, несколько раз засветилась по ящику твоя смазливая морда, и уже всё – звезда? Не обольщайся, завтра тебя забудут! А если я постараюсь, тебя забудут навсегда. Музыкой копейки не заработаешь. Ни один концертный зал в столице на пушечный выстрел не подпустит. Я уже не говорю о продюсерах: кто возьмёт долбанутого монаха-маньяка, у которого за плечами покушение на убийство?

Алёша дёрнулся в кресле, сжав кулаки:

– Это не доказано!

– Разве меня это остановит? И помилуй, кто здесь требует доказательств? Свидетелей найдём. Пустим в эфир. Слухов добавим. Не отмоешься. Ты ведь сырьё, не больше. Если я захочу, станешь новым королём, а не захочу, в дерьме потонешь.

– Похоже, я уже там. По горло.

– Будешь вякать, захлебнёшься. И девчонку твою, танцульку эту, которая порезалась, туда же запихну.

– Не посмеете, – прорычал Алёша.

– Ага, больная мозоль, – ухмыльнулся продюсер и выставил вперёд квадратную челюсть, будто напрашиваясь на удар. – Помни, любую историю можно повернуть так и эдак. Это телевидение. Раз, – он щёлкнул пальцами, – и ты герой, два – и твоя танцовщица – проститутка, на которой пробу ставить негде. А откажешься с Викой постановочный роман раскручивать, про тебя с девчонкой фильмец смонтируем, всю историю с грязными подробностями, как довела возвышенного парня до комы городская шалава. И думаешь, не найдём на неё ничего? Ошибаешься. Уже нашли. И дальше стриптиз-баров твою девочку тоже никуда не возьмут, разве что на ночной канал.

Алёша весь заледенел, а Штальманн довольно резюмировал:

– Так что ты решай, решай, мальчик. До завтра разрешаю подумать. А теперь иди, репетируй.

Штальманн вышел из студии, оставив дверь приоткрытой. Алёша откинулся в кресло. Не много ли он должен заплатить за желание петь? Продаться с потрохами? Пение его путь – но не такой ценой! Алёша порывисто встал с мыслью догнать Штальманна и послать ко всем чертям, как вдруг зазвонил телефон. Алёша поднял трубку и услышал нежное Машино:

– Я люблю тебя!

– Я тебя тоже, – ответил он, вдруг почувствовав себя безоружным перед стаей голодных тиранозавров с долларами вместо зрачков. Он сел и схватился за голову: – Я очень тебя люблю!

* * *

Тиски. Они давили сильно, не давали вдохнуть. Алёше казалось, что он зажат в них, чтобы не убежал, и вот-вот голову расплющит пресс.

– Что же с голосом у тебя сегодня? – не понимала педагог по вокалу. – Песенка такая простая. На русском. Про любовь. Давай ещё распоёмся.

Алёша кисло поморщился: «Какой может быть голос, если голова скоро треснет от напряжения».

– Ты не заболел? – обеспокоилась Ирина Викторовна.

– Нет. Но я был бы вам благодарен, если бы вы дали мне десять минут перерыва. Мне надо собраться с мыслями.

– Хорошо, иди.

– Извините, боюсь, там мне не дадут…

– Ну ладно, как скажешь. Отдохни.

– Спасибо.

Он подошёл к окну и распахнул его, подставив лицо ветру. Стало чуть легче. Но не проще.

Надо же! Ещё утром во главе угла стоял вопрос: мстить или не мстить, а теперь гнев угас – на воображаемых чашах весов беременная преступница и «монах-маньяк» уравновесили друг друга. Но стоит уронить лишнюю каплю крови, сказать слово, и баланс нарушится. «Мне отмщение, аз воздам» – крутилось в голове. «Тебе» – отвечал Алёша, оставляя прошлому прошлое, тревожась о настоящем. Хотелось заорать во всю глотку: «Господи! Что делать? Подскажи!», и Алёша, забыв об учительнице, закутавшейся в шаль у электронного пианино, сложил ладони, обращаясь к небесам в едва слышимой молитве:

«Да воскреснет Бог, и расточатся врази его, и да бежат от лица Его ненавидящие Его. Яко исчезает дым, да исчезнут…[26]»

Алёша не нашёл решения сразу, но немного успокоился, а пока решил не торопить события: день на размышления дан, его стоит на них потратить.

Вечером на выходе из столовой рядом с Даланом, которому, как ни странно, нравилась местная стряпня, Алёша заметил чужака. Длинный рыжий бородач беседовал с певцом, как со старым знакомым, и высматривал конкурсантов. Алёша угрюмо направился к дверям.

– Постой, – ухватил рыжий его за рукав. – Надо поговорить.

И по голосу Алёша сразу узнал – водопад, Залесская, помощник режиссёра или оператор, тот самый, что разыскал место. Ему наверняка поручили съёмки романтической фальшивки с Викой. Обойдётся. День ещё не прошёл.

– Извини, занят, – едва обернулся Алёша и, высвободив рукав, пошёл дальше.

Но рыжий не отстал:

– Вопрос важный. Касается того, что произошло в Залесской.

Алёша остановился. Демонстративно засунул руки в карманы:

– Что ещё о Залесской?

Рыжий съёжился под тяжёлым Алёшиным взглядом и признался:

– Я муж Кати… Ты понял какой. Давай поговорим, как мужики. Я Леонид, Лёня. А ты Алексей?

– Да, – поджал губы Алёша.

– Может, не здесь, а у тебя или вон там, в закутке.

– Странно, что ты не любишь камеры, – усмехнулся Алёша. – Оператор вроде.

Они зашли в уголок отдыха за большой кадкой с распальцованной пальмой. Рыжего понесло: то заламывая худые руки под стать кладбищенской плакальщице, то размахивая ими, как аэромен у заправки, он тараторил:

– Брат, я всё понимаю. Ты злишься на Катю. Да и как не злиться! Поступила, как стерва. Я понимаю. Но, ты вспомни, ты был никакой – в аффекте. Сам-то что натворил… И она тоже: на глазах чуть подругу любимую не убили. Просто представь себе! Вот ты бы устоял? Вот скажи. Нет, я понимаю. Но она знаешь, как любит Марусю? Я даже ревную иногда. Кажется, больше чем меня. И я Марусю люблю – мы с ней друзья и соседи уже много лет. Так и с Катей познакомились, благодаря ей. А Катя же на Маруську молится: говорит, Маша – ангел. Самая-самая. Всё для нее. Уже еле ходит – беременность сложная, – а бегает к ней: то курочку, то рыбку покушать тащит, салатики всякие. Боится, что Маша себя голодом заморит. Вот как любит. А тут такое увидеть. Катя и не сдержалась. Брат, пойми. Ведь на неё тоже нападали в детстве. Зверски изнасиловали. Она до сих пор шугается ерунды разной. Не сдавай её полиции… – умоляюще взглянул Лёня. – Уже ничего не исправить. А сын без матери расти будет. И я один. Ну как я ребенка воспитаю, а, брат?

Алёше стало неприятно. Рыжий был жалок: трясущаяся бородка, колени полусогнутые, как у нашкодившего пса, разве что хвост не поджимал за неимением оного.

– Остановись, – сказал Алёша.

– Что? Поздно? Уже поздно? Ты был в полиции?

– Не был. – Алёша смотрел на рыжего – хотелось его встряхнуть, выпрямить, вернуть человеческий облик – и добавил: – И не пойду.

Рыжий растрогался, принялся трясти Алёше руку:

– Спасибо, брат, спасибо! Век буду обязан. Только не передумай! За лечение, если надо, платить будем. Всё, что скажешь. Я и тут, кстати, всех знаю. Подскажу, познакомлю, сведу с полезными людьми…

– Ничего мне от тебя не надо. На исповедь с женой сходите. И живите по заповедям.

– Сходим-сходим, – мелко кивал головой тот, как сувенирный пёс на передней панели авто. – И обвенчаемся, и сына покрестим.

Алёша уже собрался уходить, но рыжий опять вцепился ему в кисть:

– Брат, я, может, многого прошу. Но ты, я вижу, человек хороший. Напиши Кате эсэмэску, что прощаешь. А то она уже сумку в тюрьму собрала. Целый день по дому бродит, то плачет, то за живот хватается. Боюсь, не доносит. А ведь первенец, брат…

Чтоб избавиться от него скорей, Алёша протянул руку:

– Давай мобильный.

Лёня услужливо подал трубку и, по-жирафьи вытягивая шею, нависал над Алёшей, пока тот набирал текст: «Я поступал не лучше. Иисус прощал большее. Я не держу на тебя зла. Живи спокойно». Алёша нажал на кнопку «Отправить» и, как ни странно, на душе стало легче, будто поставил жирную точку в конце долгой истории. Ненависть страшно к земле прижимает. Хорошо от нее освободиться.

Он вернул телефон горемычному мужу, и, пока тот читал эсэмэску, Алёшу посетила светлая мысль:

– Послушай. А ты ведь реально можешь мне помочь. Ты тоже, кажется, человек неплохой. И к судьбе Маши имеешь отношение.

– Я «за», я «за». Скажи как. – Лёня был весь внимание.

– Присядем. В общем, ситуация почти патовая, и я бы хотел сделать следующее… – И Алёша посвятил внезапного слушателя в свои проблемы.

* * *

Алёша был полон решимости. Цель близка. Конец тоннеля обещал быть светлым, хотя бы отчасти. Главное – до него добраться. Несмотря на то что отпустили конкурсантов отдыхать около полуночи, и на то, что вся наличность вышла, Алёша раздербанил запечатанную в конверт банковскую карточку, надеясь, что отец не заблокировал счёт. Ура! Нет. Запасшись наличкой в банкомате, Алёша снова улизнул к Маше.

В сонной квартире они оба тихонько, прихрамывая, кто во что горазд, уединились в её детской и почти до утра разговаривали шёпотом о батюшке и суде, о прощении и о том, как жили в одиночку всё это время. Просто сидели на кровати рядом, забравшись с ногами. Как друзья, может, чуть теснее, чуть ближе.

– Маш, ты любишь свою работу? – осторожно спросил Алёша.

– Очень. Не представляю, как бы я жила без танца. Это часть меня, без которой меня бы просто не было. Даже сейчас скучаю по движениям. Я – счастливый человек, знаю с детства, что хочу делать. Так хорошо, что ты теперь меня понимаешь. Ведь понимаешь?

– Да, Маш, понимаю, – со вздохом ответил он.

– Знаешь, мне кажется, общение с залом – это как сёрфинг. Зрители – волны, а ты – сёрфер, нет, скорее доска для сёрфинга, которая несётся по волнам. Всё круче, и круче, и круче. Ты танцуешь, летишь вперёд, и тебя уже не остановить. Так классно! Правда? – горели Машины глаза.

– Классно. – Он поцеловал её в лоб по-отечески, погладил по голове: – Через пару недель ты поправишься, шоу закончится, и твоя Анка возьмёт тебя обратно. Не может не взять.

– Лёшик, а как же нам видеться, если ты будешь на своих гастролях, а я – на своих? – встревожилась Маша.

– Не факт, что у меня будут гастроли.

– Алёшка, не начинай! Разве можно быть таким неуверенным? – Она его шутливо ткнула пальцем в бок. – Ты же любишь петь, а значит, всё получится.

Он криво улыбнулся:

– Иногда просто петь – мало.

– Ты не просто поёшь. Ты гениально поёшь, – с жаром ответила Маша. – И ты очень хороший актёр, такой настоящий, естественный на сцене. Ты должен выиграть! Ты должен. Помни: я хочу, чтобы ты завоевал для меня мир, – засмеялась Маша.

«А если нет, то что?» – подумал он, но ничего не сказал. Вздохнув, Алёша посмотрел на Машу. Тронул пальцами мягкие завитки, прижал её к себе, потянулся к нежным, полуоткрытым губам. Алёша поймал ртом тёплое дыхание, приник жадно, будто пловец, у которого в акваланге вот-вот закончится воздух, и, наконец, оторвался.

– Мне пора. Светает.

– Жалко… я бы тебя совсем не отпускала.

– И всё-таки надо, – сказал Алёша и, подхватив с кресла куртку, направился к выходу.

* * *

Штальманн читал в холле газету, закинув ногу на ногу, когда Алёша, сонный и злой, спустился к завтраку. Служащая поднесла кофе:

– Как вы просили, Игорь Вениаминович!

Тот только кивнул и, увидев Алёшу, выжидающе уставился:

– Ну-с, что ты решил, голубь мой?

– Пусть будет по-вашему, – выдавил из себя Алёша.

– Вот и умница. Я же говорил, умный парень. – Штальманн аккуратно сложил газету и неторопливо поднялся, протянув Алёше руку, которую тот нехотя пожал: – Люблю, когда рядом деловые люди, которые не путают бизнес и сопли. А Далан в тебя не верил… так что ты помог мне выиграть бутылку текилы. Распить можем вместе. Видишь, я лояльный.

– Не пью, – хмуро ответил Алёша.

– Совсем? – удивился продюсер. – Ну, с этим тоже надо подумать. А то будешь на вечеринках белой вороной.

– Мне не привыкать.

– Не всё сразу. Жизнь одна. Надо уметь получать от неё по максимуму, – хитро улыбнулся Штальманн.

Алёша растянул уголки губ в подобие улыбки и, как отличник перед классным руководителем, произнёс:

– Буду стараться. Меня только волнует, а вдруг я спою что-нибудь не то и не доберу баллов для финала? Что тогда? И кстати, история с Викой мне может не только поднять рейтинг, но и обрушить. Вы не рассматривали такой вариант?

Штальманн задумался и скривил губы:

– Это маловероятно. Знаешь, Колосов, опыт есть опыт. Он имеет смысл. И раз ты выбираешь славу, сам в этом скоро убедишься. Людей просчитать легко. Толпу – ещё легче. Толпа личностей не любит; она презирает всякого, кто за права и свободу. Ей нужен штамп, направление, куда мыслить. И ты научишься его задавать. Но, чтобы ты не расслаблялся, добавлю: здоровой конкуренции на нашем конкурсе никто не отменял. Не выиграешь ты, выиграет Слава или Роман. Та же Вика. Но тебе это зачем? Ты же не хочешь быть лузером… Папе своему тоже небось жаждешь доказать, что прав. Так что трудись. Ради себя самого. Ради будущего, – похлопал его по плечу продюсер.

– Да, конечно, – холодно улыбнулся Алёша. – Когда начинаем «игру в любовь?»

– Завтра эфир. После него и начнём. Голосование будет нон-стоп всю неделю, так что второй части, как обычно по субботам, не будет. Поэтому ты берёшь оператора, Зарину, садишься с Викторией в «мерс», и вы едете в ночной клуб «Антарктика». Там посидите, потанцуете, потом перед камерой первый поцелуй, и пошло-поехало. Тебе Зарина выдаст сценарий. Я подробности не помню.

– Я правильно понял, что в этом эфире ещё ничего не будет? Материала ведь нет? – уточнил Алёша, стараясь изобразить естественный интерес.

– Конечно. Послезавтра отснимем. Иди, готовься, времени мало.

* * *

– Бабушка, не закармливай меня! – потребовала Маша, стараясь не смотреть на тарталетки со взбитыми сливками, украшенные клубникой. – Я же в слона превращусь с таким питанием. Убери это!

– Машенька, а ты попробуй! Ты же болеешь. Тебе можно.

– Ма-ам, – взмолилась Маша, – ну хоть ты скажи ей. Зачем Алёша меня сюда привёз? Чтобы меня пытали пироженками? Кстати, я всё равно уковыляю в гостиную. Через десять минут Алёшин эфир, а там ещё анонс какой-то будет.

– Давай мы тебе в комнату телевизор принесём? – предложила мама. – Папа скоро придёт и перенесёт.

– Товарищи, не держите меня за инвалида!

А то я сбегу прямо сейчас. – И Маша хмыкнула: – Я, между прочим, могу на четвереньках. Ни разу не хромая.

Женская часть семьи Александровых: бабушка, мама, внучка устроилась на диване перед телевизором. Пришёл папа. Перецеловав всех по очереди, он водрузился на кресло, как обычно, вытянул ноги и принялся неторопливо поглощать кофе, сваренный мамой.

– Ну, скажи, дочка, – подмигнул папа. – Он совсем не особенный, твой Алексей. Обычный парень.

– Нет, особенный.

– Ой, у тебя вон к носу прилипло…

– Что?!

– Очки розовые, увеличительные.

Маша хмыкнула:

– А я знаю некоторых, у которых они уже тысячу лет не сползают с этого самого места. Вы таких не встречали? А, мам?

Родители засмеялись, и мама протянула папе руку, которую тот с удовольствием поцеловал. Маша весело подпрыгнула на подушках:

– Так что это у меня генетическое. Очки, встроенные в ДНК, они только активировались недавно. Вы увидите сейчас сами – Алёша классный. И да, особенный. Потому что… Да просто потому что он – мой Алёша. О-о-о, начинается. Тишина в зале, – махнула Маша руками, как дирижёр.

На экране вслед за заставкой появилась ведущая в роскошном ультрамариновом платье.

– Какая она красивая, – заметила мама.

– Ты лучше, – ответил папа.

Ведущая рассказала о том, что тема сегодняшнего выпуска – любовь, любовь и снова любовь – зрителей сегодня ждет много сюрпризов о кумирах шоу «V-персона». В формате HD появилось Алёшино лицо, пошла нарезка из прежних выступлений кастинга.

– Видишь, па, какой он, – шепнула Маша. – Ну, скажи, классный.

– Девочкам такие нравятся, это точно, – хмыкнул папа.

Маша удовлетворённо вздохнула и вдруг замерла, не веря ни ушам, ни глазам. Показывали Вику и Алёшу, не просто рядом, как двух конкурсантов, а с рассказом о любви, которая родилась на конкурсе. Сексуальная роковая Вика вдруг превратилась в кадре в невинную, домашнюю девчонку с косичками. Она подошла к Алёше и поцеловала. В щёку. Но так естественно, будто делала это каждый день, встречая любимого с работы. «Всё началось случайно, – невинно хлопала ресницами Вика. – Но потом случилась какая-то мистика. Я бы не хотела рассказывать подробности». И снова показали Алёшу, смотрящего в объектив влюблённым взглядом. «Ты прекрасна», – сказал он, и камера переключилась на Вику, зардевшуюся в счастливом смущении: «Спасибо!»

У Маши закружилась голова.

– Что это? – неприятно удивившись, спросил папа.

– Выключи, – сухо сказала Маша и потянулась к телефону.

– Нам выйти? – сочувственно предложила мама.

– Как хотите.

Маша отвернулась к окну, не видя ничего перед собой. Казалось, что она провалилась в пропасть и продолжает лететь с нарастающей скоростью, так заходилось сердце, пока шло соединение.

– Привет, – ответил Алёша.

– Ну, привет. Ничего мне объяснить не хочешь? Ты и Вика? Всё началось случайно, да? Я так рада за вас.

– Почему? – растерялся он. – Этого не должно быть в эфире сегодня.

– Ах, всё инкогнито! Извини, не получилось. Вся страна в курсе, как она «прекрасна» в твоих глазах. Даже мои родители. Хотелось похвастаться тобой отцу. Удалось.

– Ты не так поняла, Маша. Это фейк. Я люблю тебя и только тебя, – хрипло ответил Алёша.

– Почему мне не верится? Может, из-за того, что я видела по телевизору? Ты опозорил меня перед всей семьёй. Спасибо… – И Маша сорвалась на крик: – Как ты мог?! После того, как один за другим меня предавали друзья: Юра, Катя, Лёня, Вика… я осталась с тобой. Я думала, ты единственный, кому можно верить! Я верила тебе! Несмотря ни на что! Я верила! Я любила! А ты предал меня? Снова?

– Штальманн решил меня перехитрить. Но он получит своё, – удручённо пробормотал Алёша. – Я исправлю этот бред. Я люблю тебя. Всегда. В настоящем времени.

– Я не хочу больше объяснений, секретов, измен. Я устала. – Маша выронила телефон и уставилась в одну точку, думая, что сойдёт с ума.

Когда она подняла голову, родители так и сидели на своих местах, боясь заговорить. Даже папа.

– Не бойтесь, я плакать не буду, хватит, – сказала она. – А давайте досмотрим шоу.

– Не надо Маша, зачем себя мучить? – тихо произнесла мама.

– Дочур, давай лучше отвлечёмся, может, поговорим или… кино? – с неестественной улыбкой предложил папа.

– Ну что ты, – ровным холодным тоном ответила Маша. – Не будем пропускать первое шоу страны. Такая интрига. – И ткнула кнопку на пульте. – Вы как хотите. Я никого не заставляю. Если что, я могу и на кухне посмотреть. Интересно, какое у него будет лицо. И будет ли он так же восхищённо улыбаться.

Родители ничего не ответили, но не ушли, не желая оставлять дочку одну.

Экран окрасился синим на секунду, и появилась отметка канала в верхнем углу. В том же ультрамариновом платье ведущая улыбалась, дежурно сверкая изумительно белыми зубами: «Благодарим наших спонсоров – компанию «Нью Ар энд Джи». С товарами от «Нью Ар энд Джи» вам всегда будет комфортно! А теперь приглашаем всеми любимого… Алексея Колосова. Он исполнит для вас песню: «Только любить».

Девушки в зале завизжали, будто над ними загорелся потолок. Под гром аплодисментов на сцену выбежал Алёша в обтягивающих чёрных штанах и белой майке с коротким рукавом, как специально обнажающим шрамы на руках. На запястьях привычные браслеты.

– О! Видите, как повезло, – напряжённо улыбаясь, сказала Маша. – Мы ничего не пропустили – только рекламу. Вот он. Во всей красе. С гримом немного переборщил, мама, ты не находишь?

– Перестань, Маша.

– Не слушай. Я никого не заставляю меня слушать.

Алёша поднял руку, и зал подчинился, замолчал. Камера приблизила лицо Алёши. То ли гримёр действительно переборщила с пудрой, то ли на его лице не было ни кровинки. Только глаза, жирно подведённые чёрным, лихорадочно горели. Он поприветствовал публику и хрипло сказал в микрофон:

– Вам обещали сюрпризы от участников. Вот один из них – в программе произошли некоторые изменения. Вы не услышите сегодня песню: «Только любить» в моём исполнении… Группа «Ария». Песня называется «Встань, страх преодолей». – Он сглотнул и кивнул за сцену: – Давайте, ребята!

Камера выхватила обалдевшие лица судей, растерянного звукооператора за пультом, но из динамиков послышался сочный аккорд, переходящий в дружный гитарный запил. Алёша схватился обеими руками в стойку и мотнул головой, светлые волосы взлетели и опустились беспорядочно. Пристально глядя в экран, он запел:

Кто сказал, что страсть опасна, доброта смешна,

Что в наш век отвага не нужна?

Как и встарь, от ветра часто рушится стена.

Крепче будь, и буря не страшна.

Алёша стал одной ногой на прожекторы и протянул испещрённую шрамами руку в зал, раскачиваясь под ритм и продолжая петь:

Кто сказал один не воин, не величина,

Кто сказал, другие времена?

Мир жесток и неспокоен, за волной волна.

Не робей, и не собьёт она

На припеве он выпрямился, почти как солдат:

Встань, страх преодолей,

Встань в полный рост,

Встань на земле своей

И достань рукой до звёзд[27].

Камера металась от наполненной сумасшедшей энергетикой, почти светящейся фигуры Алёши к перекошенным физиономиям Штальманна и Летиции, к усмешке на губах Далана и широко раскрытым глазам Котэ. Штальманн поднял руку, пытаясь остановить запись, но пульт был не подвластен звукоинженерам. Алёша продолжал петь:

Кто сказал: борьба напрасна, зло сильней добра?

Кто сказал: спасайся, вот нора?

Путь тяжёл, но цель прекрасна, как огонь костра.

Человек, настал твой час. Пора!

Встань, страх преодолей,

Встань в полный рост,

Встань на земле своей

И достань рукой до звёзд.

– До звёзд. – Алёша перешёл на фальцет, почти женский. И ещё выше – к последнему аккорду: – До звёзд!

Он поднял вверх руку, и музыка оборвалась. Зал зашёлся в овациях. Камера снова приблизила его лицо. Алёша дышал, и капельки пота выступили над белой совсем губой.

Жюри возмущённо показывали, что у них не работают микрофоны. С оторопевшим видом, но не теряя профессиональной улыбки, вышла ведущая:

– Алексей, ты нас всех удивил. Скажи…

Он обернулся к ней и остановил, выставив вперёд ладонь:

– Спасибо, Диана. Я поясню сам. Дай мне одну минуту, пожалуйста.

Штальманн сотрясал руками, скрещивал их, подавая запрещающие сигналы, но ведущая замешкалась. Алёша, будто не замечая этого, поблагодарил её и продолжил:

– Обещанные сюрпризы. Знаете, когда я пришёл на шоу, мне сказали: публика должна знать о тебе всё. Это интересно. Я не поверил, думал, надо просто петь. Но видимо так и есть. Скажите, вам интересно узнать, кто я?

В зале раздались выкрики: «Да! Давай! Рассказывай!» Женская половина визжала, скандировала:

«А-лё-ша! А-лё-ша!» и стучала в исступлении ногами. Он снова поднял руку. Призвал к тишине. Лицо Алёши было удивительно спокойным, как у человека, которому нечего бояться и нечего терять. Он чуть заметно улыбнулся:

– Я решил, что лучше расскажу всё сам. В прямом эфире. Всё как есть.

На сцену взбежали охранники, но Алёшу это не смутило, он попросил:

– Ребята, охрана. Одна минута. Ничего личного. Всё для публики. Люди просят.

Охранники остановились неподалёку.

– Итак, кто я? Я – Алексей Колосов, двадцать два года. Бывший послушник скита. Отлучён от церкви. За то, что полюбил девушку, за то, что в порыве ревности пытался её убить. – В зале воцарилась гробовая тишина. А он резюмировал: Я – Алексей Колосов. Преступник.

Я упал с высоты в сто метров. Выжил. Был в коме больше месяца. Меня спасла та девушка, которую я пытался убить.

Я – Алексей Колосов. Инвалид первой группы. Да, ещё не сняли инвалидность. Хотя хожу. Научился.

Я – Алексей Колосов. Уличный певец. Мечтал петь с детства, но позволил себе петь, только получив второй шанс на жизнь. Я люблю петь для людей. Я пою рок.

Я – Алексей Колосов. И главное. Я люблю девушку, которую пытался убить. У неё впереди вся жизнь, надеюсь, счастливая. Я не скажу вам её имени, но она не имеет ничего общего с Викторией Куропаткиной. Как и я. То, что вы видели, – качественный коллаж от организаторов. Говорят, шоу от этого выигрывает. Попрошу аплодисменты!

По скулам Алёши играли желваки, он стиснул зубы и закончил:

– Я – Алексей Колосов. И надеюсь, вы не станете за меня голосовать. Это хорошо. Меня попросили продать мою любовь. Не продаётся. Я тоже. Я свободен. – Алёша поднял вверх «козу» из пальцев.

В оглушительной тишине зала он вставил микрофон в стойку и прошёл мимо жюри по лестнице в зал.

Оператор побежал за Алёшей, иногда успевая захватить боковой ракурс. С непроницаемым лицом Алёша шагал один, будто в пустыне. У выхода из концертного зала он подхватил небольшой рюкзак и, как был, в одной майке и брюках, вышел на заметённую снегом ночную улицу. Поёжился, но не остановился.

Кто-то закричал:

– Алексей! Подождите! Алексей! – Похоже, это был оператор.

Но Алёша уходил в темноту, в снег, не оглядываясь. Камера продолжала ловить его силуэт, пока он не растворился в метели.

* * *

– Припечатал. – Папин голос вырвал Машу из оцепенения. Она обернулась на отца и, понимая, что, возможно, она никогда больше не увидит Алёшу, не прикоснётся к нему, задрожала, еле выдавив пересохшими губами:

– Папа… что делать?

Отец запустил пальцы в густые чёрные волосы – так же, как делал Алёша, и пристально взглянул на Машу:

– Это тебя он пытался убить?

– Да. – Она опустила глаза.

– Довела?

– Да…

– И как он собирался это сделать?

– К дереву привязал и…

Мама забормотала в ужасе:

– Машенька, Машенька! Это правда? Девочка моя. Как же так? И мы ничего не знали…

Бабушка запричитала вторым голосом:

– Ушёл, и хорошо. Как же ты молчала, Маша? Монстр какой… Ужас!

Папа командирски произнёс:

– Дамы, спокойно. Почему не убил?

– В себя пришёл. У него был аффект… я такого наговорила… оскорбила его…

– Это в горах? Как я понимаю, мы его спасали с Дмитрий Иванычем.

– Да.

– И его ты выхаживала. Всё бросила ради него.

– Да.

– Любишь?

– Да, – тонким совсем, готовым сорваться в плач голосом ответила Маша. – Папа, что делать?

– Одевайся, по дороге разберёмся.

– Куда? Ты что? Зачем? – всполошились мама и бабушка.

– Не обсуждается, – отрезал папа. – Маша, не копайся.

* * *

Прогревая машину, папа сказал:

– Набери его.

– Не берёт, – всхлипнула Маша. – Обиделся.

– Он мужик нормальный. Взял бы. Телефон наверняка оставил в куртке, в концертном зале. Где можно его искать? Соображай.

– На базе, где живут участники. Под Красногорском.

– Поехали. А ты рассказывай всё и подробно. Кто он, откуда. Про ваши отношения. Но чтоб не врала больше, – сурово посмотрел отец. – От рук совсем отбилась, звезда. Дома посажу, салфетки вышивать.

– Пап, а ты его не побьёшь? Ну… за то…

Папа усмехнулся:

– А ты бы хотела?

– Нет, я за него боюсь. Ты вон какой большой… А у Алёши спина… Недавно опять встать не мог…

– А стоило бы… И ему всыпать, и тебя выпороть, – заметил папа. – И вообще, дочь, ты, конечно, женщина, но мозги иметь и твоему виду полагается. Это не дело: сначала кричать, потом плакать. Честно скажи – что с ногами произошло? Он виноват? Только не ври мне.

– Нет, мне Вика в туфли лезвия положила… – робко ответила Маша.

– Та самая?

– Да. А я не хотела портить Алёшин номер, дотанцевала до конца.

– Ладно. Болят?

– Потерплю.

До базы они добрались быстро, но приятная женщина-администратор в голубой униформе сказала, что Колосов ещё до отъезда на концерт номер освободил. Она думала, что он вылетел по рейтингу. Папа потёр подбородок, повторяя «вылетел… вылетел». Он взял телефон.

– Настюша, привет. Как-нибудь по базе у нас можно пробить, покупал билет Алексей Колосов сегодня, любой рейс в Ростов-на-Дону?

Не находя себе места, Маша мялась рядом с папой, повиснув на его рукаве – даже в удобных кроссовках стоять было чувствительно. С тоской глядя на огромную пальму в кадке, Маша молилась: «Не дай потерять его, Господи! Прости меня, дуру. Не дай! Не дай! Не дай!» Словно в ответ на её многократно повторённую просьбу папа наконец отозвался:

– Улетел домой твой Алёша. – Он взглянул на массивные часы на запястье. – Пять минут назад.

– Отвези меня в аэропорт, – попросила Маша.

* * *

Ростов-на-Дону. Узкий аэропорт в серой плитке встретил массовкой таксистов. Но теперь Маша была не одна, она прижималась к большому, надёжному, уверенному папе, чувствуя себя маленькой девочкой, допустившей непоправимую ошибку. Как можно было так легко отпустить Алёшу? Поверить телевизионной чуши? Как будто не знала изнутри эту кухню, в которой возможно всё. Маша была как в полусне, боялась ожить, выйти из анабиоза и понять, что Алёша ушёл навсегда. И значит, жизни больше не будет. Она сказала ему, что не мыслит жизнь без танца – это не так! Она не мыслит жизнь без него!

Такси остановилось у мрачного, как замок, дома на улице Парковой.

– Подождите нас, – попросил папа и спросил Машу: – Уверена, что здесь?

Она кивнула. Папа подал руку и помог дочери выйти. Чернильные тучи нависли над городом и, как в Москве, засеивали землю порошей. Ветер заворачивал полы пальто и толкал к «дворцовой» ограде. Схватившись, как за соломинку, за папину руку в кожаной перчатке, Маша с трепетом нажала кнопку домофона.

– Кто? – недружелюбно раздалось в динамике.

– Здравствуйте, меня зовут Маша Александрова, – произнесла она срывающимся голосом. – Я к Алёше. Он… дома?

Вместо ответа замок щёлкнул на калитке, и та приоткрылась. Маша с папой прошли к дому. Дверь распахнул пожилой коренастый господин в тёплом свитере:

– Проходите. Вы Маша. А с вами?

– Отец Маши. Сергей Вадимович, – протянул руку для рукопожатия папа. – Александров.

– Михаил Иванович Колосов, – представился хозяин.

– Извините, что мы так поздно, нахрапом, – улыбнулся Машин папа, который по возрасту вполне мог бы быть старшим сыном Алёшиного, и развёл руками: – Но вот дети…

– Ничего. Нормально, – кивнул Михаил Иванович и сообщил Маше: – Сын в своей комнате. Только час, как прилетел. Я вас провожу.

– Спасибо, я знаю, где. – Несмотря на головокружение и чувствительность каждого шага, Маша бросилась к бывшей столовой и без стука распахнула дверь.

Ссутулив плечи, Алёша застыл у окна. В той же белой майке, чёрных брюках, в которых был на концерте. Он устало повернулся, начав говорить: «Пап, потом», но, увидев Машу, изменился в лице.

– Ты?!

Он смотрел на неё оторопело, как на галлюцинацию.

Маша подошла к нему совсем близко, заглянула в серые глаза:

– Прости меня, Алёша! Ты можешь простить меня? – Она коснулась его холодной ладони. Алёша вздрогнул, будто очнувшись, и поднес её пальцы к губам.

– А ты?

Маша притянула к себе его голову, коснулась лбом лба:

– Родной мой, я не смогу без тебя.

Алёшины глаза засветились, одаряя Машу теплом:

– Но ведь ты…

– Никогда-никогда больше не оставляй меня! Даже если буду прогонять… Я глупая, ужасно глупая, но я тебя люблю. И ничего и никого мне больше на свете не нужно.

– Машенька. – Он с нежностью обхватил её лицо руками и целовал-целовал-целовал, не в силах остановиться. – Я же… не хотел ломать тебе жизнь, потому что я слишком люблю тебя.

– А как же ты сам? Как же твоя мечта о пении? Ты отказался от неё?

Алёша обнял Машу крепко:

– Нет. Они просто потребовали слишком высокую цену. Тебя. Меня. А предложили просто славу и просто деньги. Неравнозначный обмен. Петь можно где угодно, даже в подземном переходе…

– Зачем же в переходе? – послышался голос Михаила Ивановича.

Маша и Алёша обернулись – оба папы стояли в дверях, наблюдая за ними. И Михаил Иванович продолжил:

– Ты упёртый, сынок. Как я. Даже хуже. Смотрел я, как ты поёшь. И знаешь, что тебе скажу? Ты Колосов, а Колосовы на ерунду не размениваются.

– Спасибо, пап, – не поверил своим ушам Алёша.

– Пробьёшься, сын. И без продюсеров этих хреновых.

– Да ты не парься, пап, – улыбался Алёша, обнимая Машу. – Главное, я знаю, чего хочу. Буду работать, буду учиться. А ещё с ребятами встречусь, с которыми на море был, группу организуем.

– Группу… – хмыкнул отец. – Да ты, похоже, уже целую армию собрал!

И Михаил Иванович протянул недоумевающему Алёше планшет:

– Весь Интернет бурлит: верните нам Колосова! Между прочим, ведущий ток-шоу минут пять назад звонил, и не только он. Телефон уже оборвали. Боюсь, завтра журналисты и поклонники нас приступом будут брать. Сам посмотри.

Алёша неверящими глазами прочитал на экране планшета:

«Алексей Колосов: Любовь не продаётся! Наступает эра светлых героев…»

Сноски

1

Трудник – человек, живущий при монастыре или ските, бесплатно выполняющий работы для блага монастыря, ограниченно соблюдающий положения монастырского устава.

2

Никто не знает, как это – быть плохим, быть грустным, скрывая всё за голубыми глазами (пер. с англ.). Гр. Limp Bizkit «Behind blue eyes», слова Pete Townshend.

3

Люблю тебя… я люблю тебя… Говорит мне она (пер. с англ.). Исп. Rihanna «Te Amo», слова Mikkel S. Ericson, Tor Erick Harmansen и др.

4

Гр. Black Toast Music «This is war».

5

Скандально известная женская панк-группа.

6

В 18-й главе Апокалипсиса Иоанн Богослов описывает падение блудницы (Откр.18:2).

7

Необычная любовь (пер. с англ.).

8

Вся моя жизнь прошла в ожидании момента,

Когда я скажу тебе, что чувствую.

И хотя я пытаюсь сказать, что нуждаюсь в тебе,

Я остался здесь без тебя…

(пер. с англ.). Гр. Hurts «Stay», слова Adam Anderson, Theo Hutchcaft.

9

Вид дисциплинарного наказания, при котором священник лишается права служить в церкви.

10

И я нарекаю тебя непрощённым… (пер. с англ.). Гр. Metallica «Unforgiven», слова James Hetfield, Kirk Hammet, Lars Ulrich.

11

(Гал. 4:17)

12

Строка из одноимённого стихотворения С. А. Есенина.

13

В моем сердце пожар, И нет дождя, чтоб его затушить. А пожар сжигает сердце, И нет такого дождя, чтоб его затушить. Так что просто обними, обними меня… (пер. с англ.). Гр. W.A.S.P. «Hold on to my heart», слова Duren, Steve Edward.

14

Американский гитарист-виртуоз и автор песен, известен как гитарист рок-группы Bon Jovi.

15

Гр. Linkin Park.

16

«Луч солнца золотого» из мультфильма «По следам бременских музыкантов», слова Ю. Энтина.

17

Первая строчка песни «Numb» группы Linkin Park: «Я устал быть тем, кем ты хочешь меня видеть…»

18

Музыкальное сопровождение, фонограмма песни без слов.

19

Почему я должен ей дарить свое время? (пер. с укр.)

20

Тренировочном (пер. с укр.).

21

Песня из м/ф «Бременские музыканты» – «Мы к вам заехали на час», слова Ю. Энтина, музыка Г. Гладкова.

22

Красная река криков под маской.

Слёзы в глазах под маской.

Звёзды в моих чёрно-синих небесах под маской,

Под моей кожей глубина моего греха.

Посмотри на меня. Теперь ты видишь?

(пер. с англ.). Исп. Adam Lambert «Underneath», слова Adam Lambert, Crosby, Catt Gravitt, Tom Shapiro.

23

Молитва Святого Тихона Задонского.

24

Когда годы пройдут, под землёй найдут два скелета, лежащие вместе, которые должны рассказать миру о том, что Квазимодо любил… (пер. с фр.). Ария Квазимодо, мюзикл «Notre-Dame de Paris».

25

Умереть для тебя не значит умереть (пер. с фр.).

26

Молитва животворящему Кресту.

27

Гр. «Ария» «Встань, страх преодолей», слова Елин А.

Content

Дина Рид
Без боя не сдамся

Часть первая

Глава 1 Послушник

Глава 2 «Помилуй мя, грешнаго»

Глава 3 Шоу-балет

Глава 4 Отец-одиночка

Глава 5 Пёс

Глава 6 Меломан

Глава 7 Колодец

Глава 8 Я свободен, я один

Глава 9 Храм

Глава 10 Хлеб да вода – мужская еда

Глава 11 Кошелёк

Глава 12 Танец со звездой

Глава 13 Клипмейкеры

Глава 14 Страсти по митрополиту

Глава 15 «…и пал Вавилон»

Глава 16 Отщепенец

Глава 17 Промедление смерти подобно

Глава 18 Во спасение

Глава 19 Не искусства ради…

Глава 20 Где вы были?

Глава 21 Другой взгляд на реальность

Глава 22 Дома

Глава 23 Оплата по счетам

Часть вторая

Глава 1 Санитарка

Глава 2 Кто я?

Глава 3 Прозрение

Глава 4 Благодарность бывает разной

Глава 5 Цена творчества

Глава 6 Семья

Глава 7 Холод

Глава 8 Контрасты

Глава 9 Сколько тут метров?

Глава 10 Дружеские чаепития

Глава 11 Акации

Глава 12 Любовник

Глава 13 За ней

Глава 14 Ложь

Глава 15 Непрощённый

Глава 16 Мне осталась одна забава

Глава 17 Все средства хороши

Глава 18 Не твоя

Глава 19 Тусовка

Часть третья

Глава 1 Излучая счастье

Глава 2 Понаехали

Глава 3 Кастинг

Глава 4 Осколки

Глава 5 Шлифуем звёзд

Глава 6 Конкуренция

Глава 7 Львица на охоте

Глава 8 Дорогая ошибка

Глава 9 Танцуй или умри…

Глава 10 Кого прощать, кого карать…

Глава 11 Ненависть и любовь

Глава 12 Достань рукой до звёзд

Сноски