Мег Вулицер

Исключительные

Моим родителям, отправившим меня туда, и Марте Паркер, которую я там встретила

«На запад предстоял долгий путь,

Прилег я в поезде отдохнуть

И загрустил, увидав во сне

Себя самого и ставших друзьями мне».

«Сон Боба Дилана»

«…обладать всего лишь малой толикой таланта… было ужасно, мучительно».

Мэри Робинсон, «Твоя»

Часть первая

Странные моменты

1

Теплым вечером в начале июля того давно уже минувшего года Исключительные собрались впервые. Им было всего по пятнадцать-шестнадцать, и величать себя так они стали с осторожной иронией. Зачем-то позвали Джули Хэндлер, чужачку, а то и вовсе чокнутую, и вот теперь она сидела в уголке на неметеном полу и старалась выглядеть скромной, но не жалкой, а выдержать такой баланс непросто. В хитроумно спроектированном, хоть и задешево построенном вигваме в такие вечера, когда ни ветерка сквозь сетки не пробивалось, стояла духота. Джули Хэндлер очень хотелось вытянуть ногу или подвигать из стороны в сторону челюстью, которая при этом запускала в ее черепе приятную волну крохотных взрывов. Но если бы она сейчас каким-то образом привлекла к себе внимание, у кого-нибудь мог бы возникнуть вопрос, к чему она здесь. А ведь и впрямь, понимала она, никаких резонов тут находиться нет у нее и в помине. Случилось чудо, когда Эш Вулф кивнула ей в тот вечер возле умывальников и спросила, не хочет ли она попозже составить компанию ей и еще кое-кому. Еще кое-кому. Сама формулировка будоражила воображение.

Джули повернулась к ней глупым мокрым лицом, которое сразу же вытерла тоненьким полотенцем, привезенным из дома. «ХЭНДЛЕР» — на красной метке для прачечной по сморщенному краешку надписала мать нетвердым почерком, казавшимся теперь слегка трагическим.

— Конечно, — ответила она инстинктивно.

А если бы сказала нет? Об этом она частенько задумывалась после, с доставляющим некое странное удовольствие вымученным ужасом. Если бы отвергла беспечно брошенное приглашение и занялась своими делами, тычась невпопад из стороны в сторону, словно пьяная, слепая идиотка, уверенная: хватит с нее и того кулечка счастья, который таскает за собой. Однако же, сказав «конечно» за умывальниками в женском туалете, она угодила сюда, притулилась в уголке этого незнакомого, ироничного мира. Ирония была ей внове и отдавала диковинным сладким привкусом, как недоступный прежде летний плод. Скоро и она, и вся компания станут так ироничны, что на самый невинный вопрос не смогут ответить без легкой ехидцы. Пройдет еще немного времени, и язвинка смягчится, ирония сольется с серьезностью, а годы, укорачиваясь, полетят. И вот уже все они потрясенно и скорбно врастают в плотные, завершенные взрослые свои сущности, почти не имея шансов заново себя придумать.

Ну а в тот вечер, задолго до потрясений, скорби и застоя, когда они впервые сидели в деревянном вигваме мальчишек и одежды их еще источали душистые ароматы, оставленные предотъездными домашними стирками, Эш Вулф сказала:

— Каждое лето мы здесь так сидим. Надо бы как-то себя обозвать.

— Зачем? — спросил ее брат Гудмен. — Чтобы весь мир узнал, какие мы беспрецедентно исключительные?

— Можем назваться «Беспрецедентно Исключительные Люди», — сказал Итан Фигмен. — Пойдет?

— Исключительные, — сказала Эш. — Годится.

На том и порешили.

— Отныне, поскольку мы явно самые исключительные люди, какие, мать вашу, вообще на свете жили, — изрек Итан, — поскольку мы до того, мать вашу, убедительны, а мозги наши до того набиты важными интеллектуальными мыслями, нарекаем себя отныне Исключительными. И пусть всякий, кто нас встретит, замертво падет на нашем пути, увидав, какие же мы, мать вашу, исключительные.

И в сей смехотворно торжественный миг они воздели вверх бумажные стаканчики и косяки. Джули тоже рискнула поднять свой стаканчик с водкой и тангом — «ви-энд-ти», как они выражались, — при этом на полном серьезе кивнув.

— Чок, — сказала Кэти Киплинджер.

— Чок-чок, — откликнулись остальные.

Название было ироничным, а импровизированное самонаречение — шутливо претенциозным, но все-таки, думала Джули Хэндлер, они и впрямь исключительные. Эти подростки вокруг нее, все из Нью-Йорка, напоминали царственных особ и французских кинозвезд, озаренных неким священным ореолом. Творческими в этом лагере считались все, но здесь, насколько она могла судить, собрались самые яркие — местное ядро. Ей никогда не приходилось встречать таких людей; они были интересны не только по сравнению с обитателями Хеквилла — нью-йоркского пригорода, где она жила с рождения, — но и вообще по сравнению с внешним миром, который в тот миг казался нескладным, отталкивающим, совершенно омерзительным.

Словом, в то лето 1974 года, когда она, да и любой из них, с головой окунувшихся в умопомрачительное средоточие одноактных пьес, анимационных кадров, танцевальных сцен и акустических гитар, поднимали глаза, взору открывался столь жуткий дверной проем, что они быстро отворачивались. У двух парней на полках над кроватями стояли экземпляры «Всей президентской рати» — рядом с большими банками спрея от комаров и флакончиками бензоилпероксида, предназначенными для борьбы с бурно расцветающими на коже угрями. Книга вышла всего за пару недель до открытия лагеря, и ночью, когда гомон в вигваме постепенно стихал, переходя в сон или ритмичную шуструю мастурбацию, они читали при свете фонариков. «Как можно верить этим уродам?» — думали они.

В такой мир им и предстояло вступить: в мир уродов. Джули Хэндлер и остальные застыли перед дверью в этот мир, и что им надо было сделать — просто пройти сквозь нее? К концу лета сольется Никсон, оставляя за собой влажный слизневый след, и весь лагерь будет пялиться в допотопный «Панасоник», который прикатят в столовую владельцы, Мэнни и Эди Вундерлих, легендарно известных в крошечном сжимающемся мирке стареющих социалистов.

Вот они и собирались вместе, потому что мир был невыносим, а сами они — нет. Джули позволила себе еще одно легкое движение, то и дело скрещивая руки. Однако никто не обратил внимания, не начал выяснять, кто зазвал сюда эту неуклюжую рыжую прыщавую девчонку. Никто ее не прогнал. Она оглядела полутемную комнату, где все развалились на койках и деревянных половицах, как в сауне.

Итан Фигмен, на редкость безобразный толстяк со слегка сплющенными, словно прижатыми в пантомиме к невидимой стеклянной стене чертами лица, восседал, чуть раскрыв рот и держа на коленях пластинку. Его она одним из первых приметила после того, как на днях ее привезли сюда мать и сестра. Тогда на нем была широкополая шляпа из джинсы, и он приветствовал всех на лужайке, хватаясь за чемоданы, невинно тискаясь с девчонками и дружески пожимая руки парням. «Итан! Итан!» — кричали ему со всех сторон, и он поочередно откликался на каждый голос.

— Какой смешной мальчик, — шепнула Эллен, сестра Джули, когда они стояли на лужайке, только выбравшись из своего зеленого «Доджа Омни» после четырехчасовой поездки из Хеквилла. Он и впрямь выглядел нелепо, но Джули уже ощутила потребность опекать этого незнакомого мальчика.

— Вовсе нет, — возразила она. — Он классный.

Разница в возрасте между сестрами составляла всего шестнадцать месяцев, но Эллен была брюнеткой с непроницаемым лицом, склонной к удивительно резким суждениям, которые нередко гремели в сельском домике, где они жили с матерью Лоис, а до минувшей зимы и с отцом, Уорреном, умершим от рака поджелудочной железы. Джули навсегда запомнит, каково это — жить бок о бок с умирающим человеком, и особенно делить с ним единственную ванную, окрашенную в персиковый цвет, которую несчастный отец сконфуженно монополизировал.

В январе отец умер, и горькая боль утраты смешалась с облегчением. Об этом невозможно было думать постоянно, но и выкинуть из головы не получалось. Подкралось лето, но пустота не исчезла. Эллен никуда не хотела, но Джули просто не могла сидеть целое лето дома подавленной и смотреть на мать с сестрой, пребывающих в таком же настроении. Так и спятить недолго, решила она. В последнюю минуту ее преподаватель английского предложил поехать в этот лагерь, где согласились взять Джули на стипендию, поскольку оставалось свободное место. Никто из Хеквилла не ездил в такие лагеря — не столько из-за цен не по карману, сколько потому что даже в голову не приходило. Все оставались дома и ходили в простенький местный дневной лагерь при школе — Хеквиллскую рекреационную программу, Хек-Рек, как ее называли, — или целыми днями балдели на городском пруду, или устраивались на работу в «Карвел», или мариновались в своих сырых домах.

Денег ни у кого не было, и, похоже, никого это особо не напрягало. Уоррен Хэндлер работал в кадровой службе «Клелланд аэроспейс». Джули понятия не имела, чем он там занимается, но знала, что работы у него по горло, а зарплаты не хватит на то, чтобы построить бассейн на заднем дворике. И все же, когда ей вдруг выпал шанс отправиться в такой летний лагерь, в каком никто из ее знакомых не бывал, мать настояла, чтобы она согласилась.

— Хоть кто-то из семьи должен немного развеяться, — сказала Лоис Хэндлер, овдовевшая в 41 год, из-за чего ее все еще трясло. — Время-то прошло.

Тем вечером в вигваме мальчишек № 3 Итан Фигмен выглядел таким же уверенным, как на лужайке в первый день. Уверенным, но наверняка понимающим, что внешность его подкачала и никуда от этого не деться на всю оставшуюся жизнь. На поверхности альбома Итан начал мастерски скручивать косяки. Работа у него такая, говорил он, и ему явно нравилось, что пальцам, когда в них не зажаты ни ручка, ни карандаш, находится дело. Он был аниматором и часами рисовал короткие мультфильмы и заполнял страницы блокнотиков на спирали, всегда торчащих из его заднего кармана. А сейчас он бережно набирал в крохотный совочек зернышки, веточки и бутончики.

— Фигмен, прибавь скорости, местные возбудились, — сказал Джона Бэй. Джули еще почти ничего не понимала, но все-таки знала, что Джона, симпатичный парень с иссиня-черными волосами, падающими на плечи, и кожаным шнурком на шее, был сыном фолк-певицы Сюзанны Бэй. Знаменитая мать надолго стала главной примечательной чертой Джоны. Он то и дело невпопад употреблял фразу «местные возбудились», но на сей раз она вроде бы имела смысл. Все присутствующие действительно пребывали в возбужденном состоянии, хотя никто из них не был местным.

В тот июльский вечер Никсону еще оставалось больше месяца до того, как его вышвырнут с лужайки перед Белым домом, словно сгнившую садовую утварь. Джона Бэй с гитарой со стальными струнами сидел напротив Итана, втиснувшись между Джули Хэндлер и Кэти Киплинджер — девушкой, которая весь день неутомимо танцевала в балетной студии. Кэти была пышной блондинкой, гораздо более женственной, чем подобает большинству пятнадцатилетних девчонок. Вдобавок она была «чересчур эмоциональной», как резковато заметил кто-то позднее. Той самой девушкой, которую парни никогда не оставляют в покое, инстинктивно домогаясь ее изо всех сил. Порой контуры ее сосков отчетливо проглядывали сквозь трикотажную ткань, будто пуговки на диванной подушке, и всем приходилось демонстративно не замечать этого, как это частенько случалось в их кругу.

Надо всеми на верхней койке растянулся Гудмен Вулф, голенастый и не по годам мужественный верзила с нежной кожей, мгновенно сгорающей на солнце, облаченный в шорты хаки и буйволовые сандалии. Если и был в этой группе вожак, то точно он. Вот и сейчас на него приходилось взирать в буквальном смысле снизу вверх. Двух других парней, которые, собственно, жили в этом вигваме, вежливо, но выразительно попросили исчезнуть на ночь. Гудмен хотел стать архитектором, как слышала Джули, но никогда не вникал, на что опираются здания и как висячие мосты выдерживают тяжесть проезжающих автомобилей. Внешне он был далеко не так ярок, как его сестра, весь его облик портила поросшая щетиной нездоровая кожа. Но несмотря на несовершенства и некоторую общую инертность, он явно задавал здесь тон. Прошлым летом в середине спектакля «В ожидании Годо» Гудмен залез в осветительную будку и на целых три минуты погрузил сцену во мрак, просто чтобы посмотреть, что из этого выйдет — кто завизжит, кто засмеется и сильно ли достанется ему самому. Лежа в темноте, не одна девчонка втайне воображала, будто на ней лежит Гудмен. Огромный, как лесоруб, пытающийся трахнуть девочку, — или нет, скорее, как дерево, пытающееся трахнуть девочку.

Гораздо позже те, кто знал его в лагере, сошлись на том, что неспроста именно у Гудмена Вулфа жизнь развивалась по столь тревожной траектории. Конечно, говорили они, были и неожиданности — а впрочем, непременно уточняли сразу после, нет, это все было сплошной неожиданностью.

Брат и сестра Вулф ездили в лагерь «Лесной дух» с двенадцати и тринадцати лет, они тут верховодили. Гудмен крепко сложен, грубоват и задирист, Эш — хрупкая добросердечная красавица с длинными прямыми светло-русыми волосами и грустными глазами. В иные дни в разгар сценических импровизаций, когда класс разговаривал на выдуманном языке, мычал и блеял, Эш Вулф внезапно ускользала из театра. Она возвращалась в пустой девчоночий вигвам и укладывалась на кровать, чтобы писать в дневник, поглощая «Джуниор минтс».

«Порой мне кажется, что я слишком многое чувствую, — писала Эш. — Чувства вливаются в меня стремительным потоком, и я беспомощна перед их натиском».

В тот вечер сетчатая дверь, покачиваясь, закрылась за теми ребятами, которых из вигвама шуганули, а потом пришли три девочки, жившие по другую сторону сосен. Всего в этом освещенном единственной лампочкой конусообразном строении собралось шесть человек. Им предстояло вновь собираться вместе при любой возможности до конца лета, а в ближайшие полтора года частенько и в Нью-Йорке. У всех впереди еще одно общее лето. А в последующие тридцать с лишним лет встречаться при любой возможности будут лишь четверо из них, но это, конечно, совсем другая история.

Джули Хэндлер в начале той первой ночи еще не взяла себе гораздо более благозвучное имя Жюль Хэндлер — эта перемена сама собой произойдет чуть позже. Зовясь Джули, она все время ощущала себя не в своей тарелке; она была нескладной, кожа ее розовела и шла пятнами при малейшей провокации: когда она смущалась, ела горячий суп, на полминуты выходила на солнце. Ее каштановые волосы недавно пережили перманент в салоне «Ля ботэ» в Хеквилле, после чего ее голова стала похожа на голову пуделя, и это ее убивало. Идея сделать противную химическую завивку принадлежала матери. В год, когда умирал отец, Джули упорно разделяла волосы, раздвоившиеся на концах, и локоны ее стали виться как попало. Иногда она обнаруживала единственный волосок с бессчетным множеством посеченных кончиков и выдергивала его целиком, слушая треск, с которым волос ломался между пальцами, как ветка, и испытывая ощущение, вызывающее сдержанный вздох.

Посмотрев однажды в зеркало, она увидела, что на голове у нее какое-то ужасное разоренное гнездо. Не мешало бы постричься и завиться, сказала мать. После перманента, увидав себя в салонном зеркале, Джули вскрикнула: «Какая гадость!» — и выбежала на стоянку. Мать мчалась за ней, приговаривая, что волосы улягутся и уже завтра не будут такими пышными. «Милая, ты не будешь таким одуванчиком!» — кричала ей Лоис Хэндлер через сверкающие ряды машин.

Теперь, среди этих людей, которые уже второй или третий год приезжали в летний лагерь исполнительских и изобразительных искусств в Белкнапе, штат Массачусетс, Джули, одуванчиковая кудлатая чужачка из неприметного городка, расположенного в шестидесяти милях восточнее Нью-Йорка, как ни странно, пришлась ко двору. Просто находясь здесь, в этом вигваме, в назначенный час, каждый из них искушал других величием или хотя бы намеком на такую перспективу. Предвкушением величия.

Джона Бэй волок по полу кассетник — тяжелый, как ядерный чемоданчик.

— Тут у меня новые записи, — сказал он. — Классные акустические вещи. Только послушайте этот рифф, закачаетесь.

Остальные почтительно слушали, поскольку доверяли его вкусу, пусть даже и не понимали его. Джона закрыл глаза, слушая музыку, и Джули наблюдала, как он тащится. Батарейки садились, и начинало казаться, будто музыку, исторгаемую магнитофоном, исполняет тонущий музыкант. Но Джоне, явно одаренному гитаристу, это нравилось, а значит, нравилось и Джули, и она покачивала головой приблизительно в такт. Еще несколько «ви-энд-ти» организовала Кэти Киплинджер, налив и себе в складной стаканчик — такие обычно берут на природу и никогда не отмывают дочиста. А этот, как отметил Джона, увидав его, еще и напоминал Музей Гуггенхайма в миниатюре.

— Это не комплимент, — добавил Джона. — Стакан не должен складываться и раскладываться. Он и без того совершенный предмет.

Джули вновь поймала себя на том, что кивает, тихо соглашаясь с любыми высказываниями, звучащими здесь.

В тот первый час обсуждались книги — в основном написанные резкими и сердитыми европейскими авторами.

— Гюнтер Грасс — вот настоящий бог, — сказал Гудмен Вулф, и два других парня с ним согласились.

Джули вообще-то и не слыхивала о Гюнтере Грассе, но раскалываться не собиралась. И если бы ее спросили, она бы утверждала, что тоже любит Гюнтера Грасса, хотя для подстраховки добавила бы: «Я не так много читала у него, как хотелось бы».

— По-моему, богиня — Анаис Нин, — сказала Эш.

— Ну ты даешь! — возразил брат. — У нее сплошная претенциозная девчачья галиматья. Понятия не имею, зачем люди читают Анаис Нин. Худшая писательница всех времен.

— У Анаис Нин и Гюнтера Грасса имена пишутся с умляутами, — заметил Итан. — Может быть, в этом и заключается секрет их успеха. Я и себе такое придумаю.

— Зачем ты вообще читал Анаис Нин, Гудмен? — спросила Кэти.

— Эш меня заставила, — ответил он. — А я делаю все, что скажет моя сестра.

— Может быть, это Эш богиня, — с милой улыбкой изрек Джона.

Некоторые сообщили, что привезли с собой в лагерь книжки, которые надо прочесть к школе. Списки летнего чтения у всех оказались похожими, в них фигурировали сильные и популярные у подростков писатели Джон Ноулз и Уильям Голдинг.

— Если вдуматься, — сказал Итан, — «Повелитель мух» — прямо-таки противоположность «Лесному духу». В одном случае полный кошмар, в другом — утопия.

— Ну да, они диаметрально противоположны, — согласился Джона, употребив еще одно свое любимое выражение. Впрочем, подумала Джули, если кто-то произносит слово «диаметрально», то и «противоположные» зачастую не заставляют себя ждать.

Обсудили и родителей, но главным образом сдержанно-пренебрежительно.

— Мне, собственно, по барабану, вместе живут мать с отцом или врозь, — сказал Итан Фигмен, слюнявя косяк. — Они все в себе, то есть на меня особо внимания не обращают, а я и рад. Хотя неплохо было бы, если бы отец иногда закидывал что-нибудь в холодильник. Кормить своего ребенка вроде как модно нынче.

— Сходи в «Лабиринт», — посоветовала Эш. — Там о тебе позаботятся по полной.

Джули понятия не имела, что такое «Лабиринт» — может, в городе есть такой эксклюзивный частный клуб с длинным извилистым входом? Спрашивать не хотелось, так и невеждой прослыть недолго. Хотя она не понимала, как вообще сюда попала, Итан Фигмен вошел в этот круг не менее загадочным образом. Он был таким приземистым и невзрачным, его предплечья были будто обожжены экземой. Итан никогда не снимал рубашку. Ежедневно он проводил выделенный для плавания свободный час под раскаленной жестяной кровлей анимационного сарайчика со своим учителем, старым Мо Темплтоном, который вроде бы некогда работал в Голливуде с самим Уолтом Диснеем. Старина Мо выглядел жутковато, как Джепетто из диснеевского «Пиноккио».

Чуя, как начинает действовать влажный косяк, обслюнявленный Итаном Фигменом, Джули представила себе, как вся их слюна соединяется на клеточном уровне, и этот образ вызвал у нее отвращение, но потом она засмеялась про себя, подумав: все мы не более чем бурлящие и распадающиеся шарики из клеток. Итан, заметила она, пристально глядел на нее.

— Хм, — сказал он.

— Что?

— Да это я так, про себя. Может, захочешь тут немного задержаться.

— Ну, может, и стоит, — ответила Джули.

— Я за тобой присмотрю.

— Спасибо, — сказала она.

Итан повернулся к остальным, но в своем зыбко-воздушном состоянии Джули ощущала, что Итан отныне стал ее защитником. В ее голову лезли мысли, какие обычно возникают под легким кайфом, грезилась заполняющая вигвам мешанина человеческих клеток, из которой вырастают некрасивый добрый парень, и заурядное ничтожество в лице нее самой, и сидящая напротив нее изящная красотка, и необыкновенно притягательный брат этой красотки, и сдержанно-вкрадчивый сын знаменитой фолк-певицы, и, наконец, сексуально уверенная, слегка неповоротливая танцовщица со снопом светлых волос. Все они — лишь бесчисленные клетки, которые соединились, образовав эту особенную группу. И Джули Хэндлер, никоим образом к ней не причастная, решила вдруг, что любит эту группу. Что влюблена в нее, и останется влюбленной на всю жизнь.

— Если мать хочет бросить отца и чпокаться с моим педиатром, — сказал, обращаясь ко всем, Итан, — будем надеяться, что он моет руки с мылом после того, как поковыряется у кого-нибудь в заднице.

— Погоди, Фигмен, выходит, твой педиатр лазит в жопу всем пациентам, в том числе и тебе? — перебил его Гудмен. — Придется тебя огорчить, чувак: ему не положено этого делать. Это противоречит клятве Гиппократа. Знаешь, «пункт первый: не лезь пальцем в жопу».

— Да не лазит он никуда. Я просто хотел сказануть что-нибудь мерзкое, чтобы привлечь ваше внимание, — возразил Итан. — Я всегда так делаю.

— Ладно, мы так и поняли. Тебе мерзко от того, что твои родители расстаются, — сказала Кэти.

— Чего не можем сказать мы с Эш, — добавил Гудмен, — потому что наши родители счастливы до безобразия.

— Да уж. Мама с папой чуть ли не взасос у нас на глазах целуются, — подтвердила Эш, делая вид, что возмущена, но прозвучало это гордо.

Родители Вулфов, которых Джули мельком видела в первый день в лагере, были бодры и моложавы. Гил — инвестиционный банкир в новой фирме «Дрексел Бернхэм». Бетси — его хорошенькая жена, интересующаяся искусством и готовящая навороченные блюда.

— Все твое поведение, — продолжил Гудмен, — как бы говорит: «Меня не колышет моя семья». А на самом деле очень даже колышет. На самом деле ты страдаешь, по-моему.

— Не пытаюсь перевести разговор с трагедии моего рухнувшего домашнего очага, — ответил Итан, — но можно и гораздо более серьезные беды обсудить.

— Например? — спросил Гудмен. — Твое странное имя?

— Или резню в Сонгми? — вставил Джона.

— Как же, сын фолк-певицы приплетет Вьетнам к чему угодно, — огрызнулся Итан.

— Заткнись, — сказал Джона, но не рассердился.

На мгновенье все притихли; образы, связанные с убийством ни в чем неповинных людей, требовали тишины. Трудно было понять, как реагировать, когда злодеяние внезапно сталкивается с иронией. Судя по всему, при таком столкновении полагалось сделать паузу. Помолчать и выждать, а затем сменить тему, хоть это и ужасно.

— Должен сказать, Итан Фигмен — не такое уж жуткое имя, — сказал Итан. — Гудмен Вулф — гораздо хуже. Так могли бы звать какого-нибудь пуританина. «Гудмен Смиренный Вулф, тебе надлежит явиться в бункер».

Будучи под кайфом, Джули воспринимала все это как дружеские подколы — на том уровне, насколько в их возрасте вообще можно было воспринять суть «дружеских подколов». Настоящего остроумия в этом пока не было, но общий механизм уже работал и был готов к дальнейшей калибровке.

— С нашей двоюродной сестрой в школе в Пенсильвании учится девочка, — сказала Эш, — которую зовут Крема Симанс.

— Сочиняешь, — усомнилась Кэти.

— Ничуть, — возразил Гудмен. — Чистая правда.

Эш и Гудмен внезапно стали выглядеть искренними и серьезными. Если они и вешали лапшу синхронно, по-родственному, то наловчились делать это очень убедительно.

— Крема Симанс, — задумчиво повторил Итан. — Звучит как суп, сваренный из… разных семян. Смесь семенных жидкостей. Пахнет супом Кэмпбелла, который сразу же сняли с производства.

— Прекрати, Итан, уж очень натуралистично расписываешь, — перебила Кэти Киплинджер.

— Ну он же у нас занимается изобразительным искусством, — сказал Гудмен.

Все засмеялись, а потом Гудмен вдруг соскочил с верхней койки, сотрясая вигвам. Он взгромоздился на кровать у ног Кэти Киплинджер, фактически ей на ноги, заставив ее раздраженно приподняться.

— Что ты делаешь? — возмутилась Кэти. — Ты меня раздавишь. И от тебя несет. Боже, что это, Гудмен, одеколон?

— Да. «Каноэ».

— Терпеть не могу.

Но она его не оттолкнула. Он задержался, взяв ее за руку с длинными тонкими пальцами и ухоженными ногтями.

— А теперь давайте все почтим Крему Симанс минутой молчания, — услышала собственный голос Джули. Она не собиралась в этот вечер произносить ни слова, и едва заговорив, почувствовала, что сделала ошибку, встревая в это. Во что именно? В их дела.

— Прорезалась девчонка с Лонг-Айленда, — сказал Гудмен.

— Гудмен, с такими высказываниями ты просто ужасно выглядишь, — одернула его сестра.

— Я и впрямь ужасен.

— Да ты ужасен, как нацист, — сказал Итан. — Словно используешь некий код, чтобы напомнить всем, что Джули еврейка.

— Я тоже еврей, Фигмен, — ответил Гудмен. — Точно так же, как и ты.

— Не ври, — возразил Итан. — Даже если твой отец еврей, мать — нет. Надо, чтобы мать была еврейкой, иначе тебя просто сбросят со скалы.

— Евреи? Они не агрессивны. Не они устроили резню в Сонгми. А я просто заигрывал, — сказал Гудмен. — Хэндлер это знает, верно? Я просто ее чуть-чуть поддразнивал, да, Хэндлер?

Хэндлер. Она ощутила волнение, услыхав, как он ее называет, хотя едва ли могла вообразить, что парень может так к ней обратиться. Гудмен смотрел на нее и улыбался, и ей пришлось сдержать себя, чтобы не встать, не потянуться, не дотронуться до контуров его золотистого лица. Она никогда так долго не находилась совсем рядом с таким эффектным парнем. Джули не соображала, что делает, вновь поднимая свой стаканчик.

— О Крема Симанс, где бы ты ни была, — громко произнесла она, — жизнь твоя будет трагичной. Ее прервет несчастный случай, и причиной станет… аппарат для разосеменения животных.

В своей абсурдно двусмысленной тираде она употребила на ходу придуманное слово, но по вигваму разнеслись одобрительные возгласы.

— Видите, я знала, что неспроста ее позвала, — сказала Эш, обращаясь к остальным. — «Разосеменение». Годится, Жюль!

Жюль. Вот тут оно и произошло: мгновенный переход, после которого все стало по-другому. Робкая провинциальная никчемная Джули Хэндлер, которая впервые в жизни вызвала бурное веселье, внезапно и легко превратилась в Жюль, а это куда более подходящее имя для нескладной пятнадцатилетней девушки, уже отчаявшейся привлечь к себе чье-то внимание. Эти люди понятия не имели, как ее обычно называют; они едва ли ее замечали в эти несколько первых лагерных дней, хотя она их, конечно же, замечала. В новой обстановке появилась возможность преобразиться. Жюль — так назвала ее Эш, а тут же вслед за Эш и остальные. Теперь она была Жюль, и остаться Жюль ей предстояло навсегда.

Джона Бэй провел рукой по струнам старой гитары, доставшейся ему от матери. Сюзанна Бэй преподавала акустическую гитару в этом лагере в конце пятидесятых, когда ее сына еще на свете не было. С тех пор она каждое лето, даже став знаменитой, появлялась в определенный момент и давала импровизированный концерт, и нынешнее лето явно не станет исключением. Она приедет всего на один день, хотя никто, даже сын, не знает, когда именно это произойдет. А пока Джона взял несколько пробных аккордов, а потом заиграл наугад. Казалось, он делает это совершенно рассеянно; он был из тех, чей музыкальный талант кажется естественным, беспечным, врожденным.

— Ух ты, — сказала или просто обозначила губами Жюль — она точно не знала, вырвался ли возглас наружу, — глядя, как он играет. Она представила, что через несколько лет он станет знаменитым, как мать; Сюзанна Бэй введет Джону в свой мир, вытащит его на сцену, это неизбежно. А сейчас, когда казалось, что он вот-вот затянет одну из песен своей матери, типа «Нас ветер унесет», он вместо этого заиграл «О благодать» — в честь той существующей или несуществующей девочки из школы в Пенсильвании, где училась двоюродная сестра Гудмена и Эш Вулф.

Они провели вместе всего-то чуть больше часа, и тут одна из дежурных педагогов, преподавательница ткацкого дела и спасательница из Исландии со строгой стрижкой по имени Гудрун Сигурдсдоттир, вошла в вигвам с массивным прочным фонарем, словно бы предназначенным для ночной подледной рыбалки. Она огляделась и сказала:

— Так-так, мои юные друзья, вижу, вы тут травку курите. Ничего «клевого» в этом нет, как бы вам ни казалось.

— Вы ошибаетесь, Гудрун, — возразил Гудмен. — Это всего лишь запах моего «Каноэ».

— Простите?

— Моего одеколона.

— Нет, по-моему, вы тут все-таки травкой балуетесь, — продолжила она.

— Ладно, — признал Гудмен, — травяной компонент и правда присутствует. Но поскольку вы нас убедили, что мы ведем себя неправильно, этого больше не повторится.

— Все это хорошо. Но вдобавок у вас мальчики путаются с девочками, — сказала Гудрун.

— Мы не путаемся, — откликнулась Кэти Киплинджер, которая переместилась на кровати поближе к Гудмену, причем оба нисколько не смущались, что их видят совсем рядышком.

— В самом деле? Тогда скажите, чем вы занимаетесь.

— Проводим собрание, — изрек Гудмен, приподнимаясь на локоть. — Мы создали группу, и теперь это навсегда. Она сохранится до последнего нашего дня.

— Знаю я, как водят за нос, — усмехнулась Гудрун.

— Нет-нет, это правда. Понимаете, мы называем себя Исключительными, — сказал Джона. — В ироническом смысле, конечно.

— Я думал, мы Претенциозные Анальные Сфинктеры, — пробормотал Итан.

— Ладно, — сказала Гудрун. — Надеюсь, вы останетесь исключительными друг для друга навсегда. Но, слушайте, я не хочу, чтобы вас отправили по домам. Пожалуйста, прекращайте сейчас же. А вы, девочки, давайте быстренько к себе, за сосны.

В общем, три девчонки выдвинулись из вигвама неторопливой беспечной стайкой, освещая дорогу фонариками. Идя по тропинке, Жюль услышала, как кто-то сказал: «Джули?» Поэтому она остановилась и обернулась, направив свет на человека, которым оказался следовавший за ней Итан Фигмен.

— Или Жюль? — произнес он. — Не знал точно, какое имя ты предпочитаешь.

— Пусть будет Жюль.

— Хорошо. Ну так вот, Жюль, — Итан подошел и остановился так близко, что взгляд ее, казалось, проникал в него без преград. Другие девушки продолжали свой путь без нее.

— Отпустило немного? — спросил он.

— Да, спасибо.

— Этим нужно управлять. У тебя в голове должен быть переключатель, который можно поворачивать.

— Хорошо бы, — согласилась она.

— Можно тебе кое-что показать? — спросил он.

— Твой переключатель?

— Ха-ха. Нет. Пойдем со мной. Я быстро.

Она позволила увести себя вниз по склону к анимационной мастерской. Итан Фигмен открыл незапертую дверь; внутри стоял запах слегка обуглившегося пластика, и он включил люминесцентные лампы, которые, мигая, озарили комнату во всем ее величии. Повсюду были закреплены рисунки, свидетельствующие о труде этого причудливо одаренного пятнадцатилетнего парня. Кое-какое внимание номинально уделялось и работам других учеников анимационной студии.

Итан зарядил проектор, потом погасил свет.

— Смотри, — сказал он, — сейчас я тебе покажу содержание правой стороны моего мозга. С левой стороны, видимо, просто мертвая ткань. С самого раннего детства я лежу по ночам в кровати и представляю себе мультфильм, который крутится у меня в голове. Вот начало: есть на свете такой застенчивый одинокий мальчик по имени Уолли Фигмен. Он живет с родителями, которые вечно ссорятся, просто ужасные люди, и он свою жизнь ненавидит. Поэтому каждый вечер, когда он, наконец, остается один в своей комнате, он достает из-под кровати обувную коробку, а внутри этой коробки — крохотная параллельная вселенная под названием Фигляндия.

Он взглянул на нее.

— Рассказывать дальше?

— Конечно, — сказала она.

— И вот как-то ночью Уолли Фигмен и в самом деле обнаруживает, что может войти в обувную коробку; тело его уменьшается, и он шагает в этот маленький мир. И теперь этот пацан уже не какое-то ничтожество — он управляет целой Фигляндией, он тут главный. Все рассчитывают на него, смотрят на него, он занимается всеми аспектами жизни на планете. Политикой. Войнами. Расовыми проблемами. Музыкой. Криминалом. В Фиговом доме — это где президент живет — сидит продажное правительство, и Уолли должен навести порядок. Идею ты поняла, думаю. А может, и нет.

Жюль начала было отвечать, но Итан продолжал сбивчиво говорить.

— В любом случае такова Фигляндия. Не знаю даже, почему хочется тебе это показать, но хочется, ну и вот, — сказал он.

— Вечером в вигваме мне просто пришло в голову: не исключено, что у нас с тобой есть нечто общее. Восприимчивость, что ли. И, может быть, тебе это понравится. Но предупреждаю: может и очень, очень сильно не понравиться. Так или иначе, будь честной. В каком-то смысле, — добавил он с нервной усмешкой.

На покрытой простыней стене возник мультфильм.

«ФИГЛЯНДИЯ», промелькнули начальные титры, и гротескные персонажи начали скакать, хлопать и тарахтеть, причем все говорили голосами, немного похожими на голос Итана. Поочередно представали червеобразные, фаллические, плотоядные и очаровательные обитатели планеты Фигляндия, а сам Итан в ярком свете проектора выглядел трогательно безобразным, поскольку беззащитную кожу его руки испещряла своя уродливая дерматологическая анимация. На Фигляндии персонажи ездили на троллейбусах, играли на аккордеоне на углах улиц, а некоторые врывались в отель «Фигменгейт». Была даже фигляндская версия «Лесного духа» — летний лагерь «Лесной фигмент», куда съехались младшие версии тех же самых героев мультфильма. Жюль смотрела, как они разводят костер, а затем разбиваются на парочки и совокупляются. Ее смущали их толчки и подергивания, а разлетающийся вокруг них в воздухе пот вроде бы символизировал напряжение, но чувство стыда сразу же закрасил благоговейный трепет. Не удивительно, что Итана здесь, в лагере, любили. Он гений, теперь она это видела. Мультик закончился, и на бобине зашелестела пленка.

— Боже, Итан, — сказала ему Жюль. — Потрясающе. Необыкновенно.

Он повернулся к ней, лицо его явно сияло. Для него это был важный момент, но она даже не поняла почему. Невероятно, ее мнение, похоже, его волнует.

— Ты правда думаешь, что это хорошо? — спросил Итан. — Не просто с технической точки зрения хорошо, потому что так делают многие, видела бы ты, что умеет старина Мо Темплтон. Он был как бы почетным членом девятки диснеевских стариков, ты это знала? Фактически десятым стариком.

— Наверное, я выставлю себя дурой, — сказала Жюль, — но я не знаю, что это значит.

— Да ничего, тут никто этого не знает. С Уолтом Диснеем над его классическими картинами — типа «Белоснежки» — работали девять аниматоров. Мо подключился поздно, но явно принимал большое участие. С тех пор как я начал сюда приезжать, он каждое лето учит меня всему — действительно всему.

— Это заметно, — сказала Жюль. — Мне нравится.

— Все голоса я тоже озвучивал, — добавил Итан.

— Я так и поняла. Это можно было бы показать в кинотеатре или по телевизору. В целом чудесная вещь.

— Я так рад, — отозвался Итан.

Он просто стоял перед ней, улыбающейся, и тоже улыбался.

— Вот видишь, — голос его стал тише, от волнения он слегка охрип. — Тебе нравится. Жюль Хэндлер это нравится.

Ей было приятно слышать произносимое вслух странное имя и осознавать, что оно стало звучать для нее гораздо роднее прежнего глупого «Джули», но тут Итан совершил самый поразительный поступок: уткнулся в нее своей большой головой, подался вперед грузным телом, плотно прижался к ней, словно бы повторяя все ее контуры. Рот его впился в ее губы; она уже знала, что от него пахнет травкой, но вблизи запах был гораздо хуже — грибной, лихорадочный, перезрелый.

Она отдернула голову и сказала: «Погоди, зачем?» Наверное, он счел, что они на одном уровне — он здесь популярен, но все же полноват; она никому не известна, кудрява и скромна. Они могли бы объединиться, могли бы сплотиться. Их примут за пару, в этом есть и логический, и эстетический смысл. Хотя она высвободила голову, он еще прижимался к ней всем телом, и именно в тот момент она ощутила, какая это груда, — «куча угля», могла бы она сказать другим девчонкам в своем вигваме, вызывая смешки. «Как там называлось это стихотворение в школе — „Моя последняя герцогиня“? — сказала бы она им, ведь это, по крайней мере, подчеркнуло бы, что кое-что она знает. — А тут был „Мой первый член“». Жюль отодвинулась на несколько дюймов от Итана, чтобы ни одной частью тела с ним не соприкасаться.

— Мне очень жаль, — сказала она.

Ее лицо пылало и, должно быть, покрывалось красными пятнами.

— Да ладно, забудь, — резко бросил Итан, и тогда она увидела, что выражение лица у него стало совсем другим, будто он решил переключиться в режим ироничной самозащиты.

— Тебе не о чем жалеть, — сказал Итан. — Думаю, соображу, как жить. Как не покончить с собой из-за того, что ты не захотела со мной сосаться, Жюль.

Она ничего не ответила, просто опустила глаза и стала рассматривать свои ноги в желтых сабо на пыльном полу мастерской. На мгновенье ей показалось, что сейчас он в бешенстве развернется и бросит ее здесь, и придется пробираться обратно сквозь деревья в одиночку. Жюль представила себе, как спотыкается об обнаженные корни, и в конце концов только мощный фонарь Гудрун Сигурдсдоттир поможет отыскать ее в чаще, где она будет сидеть, прислонясь к дереву и дрожа. Но Итан тихо сказал:

— Не хочется ерундой страдать из-за этого. Так бывает, с незапамятных времен одни люди отвергают других.

— Ни разу в жизни никого не отвергала, — порывисто ответила Жюль. — Впрочем, — добавила она, — ни разу и не соглашалась. То есть никогда так вопрос не стоял.

— Ну да, — сказал он.

Он оставался рядом, пока они вместе лезли по холму обратно. Когда забрались наверх, Итан повернулся к ней. Она ожидала, что еще раз натолкнется на его иронию — может, даже в новой, озлобленной версии. Но вместо этого он произнес:

— Вот ты не хочешь этого делать со мной, а причина, может быть, вовсе не во мне.

— В каком смысле?

— Говоришь, ни разу не отказывала и ни разу не соглашалась, — сказал он. — Ты на сто процентов неопытна. Поэтому, может быть, просто нервничаешь. Твоя нервозность может скрывать твои истинные чувства.

— Думаешь? — спросила она в сомнении.

— Может быть.

— Иногда такое бывает с девушками, — прибавил он, явно преувеличивая свою житейскую осведомленность. — Так что у меня к тебе предложение.

Жюль слушала, не перебивая.

— Подумай еще, — сказал Итан. — Проводи со мной больше времени, и посмотрим, что из этого выйдет.

Просьба была вполне разумной. Она могла бы проводить больше времени с Итаном Фигменом, обкатывая мысль, не стать ли с кем-то парой. Итан был особенным, ей действительно нравилось, что он ее выделяет. Он гений, а для нее это многое значит, понимала она. И согласилась подумать еще.

— Спасибо, — сказал Итан и весело добавил, — продолжение следует.

Только доведя ее до вигвама, где она жила, Итан с ней распрощался. Жюль вошла внутрь и стала готовиться ко сну. Стянула футболку и расстегнула лифчик, высвобождая маленькие груди. На другом конце вигвама в кровати уже лежала Эш Вулф, влезшая в свой спальный мешок с красной фланелевой подкладкой и повторяющимся узором в виде ковбоев, бросающих лассо. Жюль догадывалась, что когда-то этот спальник наверняка принадлежал ее брату.

— Ну и где ты была? — спросила Эш.

— Ой, Итан Фигмен захотел показать мне один из своих фильмов. А потом мы разговорились, и стало… в общем, трудно объяснить.

— Звучит таинственно, — сказала Эш.

— Нет, ничего такого, — ответила Жюль. — Вернее, кое-что, но это было странно.

— Я знаю, какими они бывают, — произнесла Эш.

— Кто бывает, и какими?

— Эти странные моменты. Их в жизни сколько угодно, — сказала Эш.

— Ты о чем?

— Ладно, — Эш выбралась из своей постели, подошла и присела рядом с Жюль. — Я всегда как бы ощущала, что в течение всей жизни ты готовишься к особым моментам, понимаешь? Но когда они случаются, порой чувствуешь себя совершенно не готовой к ним. Вот поэтому они и бывают странными. Реальность сильно отличается от фантазий.

— Так и есть, — согласилась Жюль. — Именно это со мной и случилось.

Она удивленно смотрела на красивую девушку, сидящую у подножья ее кровати; казалось, эта девушка понимает ее, хотя она ей ничего не рассказала. Весь минувший вечер обретал разнообразные тонкие смыслы.

Первый поцелуй, думала раньше Жюль, должен притянуть тебя к другому человеку; магниту и металлу положено, соприкоснувшись, слиться и расплавиться в обжигающее серебристо-алое варево. Но этот поцелуй ничего подобного не сотворил. Жюль хотелось тотчас рассказать все это Эш. Она сознавала, что так и рождается дружба: один человек открывает странный момент, а другой решает просто выслушать, и не воспользоваться этим. Их дружба началась в ту ночь и крепла в последующие дни, становясь полновесной и важной, ничуть не похожей на те приятельские отношения, которые Жюль заводила прежде в Хеквилле. Издалека она размышляла о девочках, с которыми там дружила, — об их мягкости, верности; ее удручала мысль, что они считали ее одной из них. Она видела, как все они идут строем к своим шкафчикам в школе. Шелестят их вельветовые джинсы, волосы заколоты, или стянуты резиновыми ленточками, или распущены и лихо завиты. Все вместе, незаметные, невидимые. Она словно прощалась с этими другими девочками сейчас, здесь, в вигваме, где на ее кровати сидела Эш Вулф. Но зарождающуюся дружбу с Эш пока что притормозило присутствие Кэти Киплинджер, которая встала посреди вигвама, сбросила свой большой хитроумный бюстгальтер и выпустила на волю пару по-женски увесистых грудей, отвлекая Жюль мыслью о том, что внутри конусообразного строения эти шары явно не к месту, как квадратный колышек в круглой дырке. Жюль хотелось, чтобы Кэти тут вообще не было, и чтобы Джейн Зелл тоже не было, и вечно хмурой Нэнси Манджари, которая порой играла на виолончели так, будто исполняет траурную музыку на похоронах ребенка.

Если бы здесь были только Жюль и Эш, она бы ей все рассказала. Но рядом крутились другие девчонки, и теперь Кэти Киплинджер, облаченная только в длинную розовую футболку, передавала черничную запеканку, приобретенную днем в городской пекарне, и кривую вилку из столовой. Кто-то — неужели молчаливая Нэнси? Или, может быть, Кэти? — сказал: «Боже, до чего сексуальный вкус!» И все рассмеялись, в том числе Жюль, которая задумалась, действительно ли секс, когда он хорош, по уровню удовольствия сравним с черничной запеканкой — липкой и вязкой.

Тема Итана Фигмена теперь забылась на всю ночь. Запеканка прошла по кругу несколько раз, губы у всех стали одинаково синими, а потом девчонки улеглись по кроватям, и Джейн Зелл рассказала о своей сестре-двойняшке, точной копии, страдающей нервным расстройством, из-за которого она время от времени начинает изо всех сил хлестать себя по лицу.

— О боже, — вздохнула Жюль. — Какой ужас.

— Ага, — подтвердила Джейн. — Бывает, сидит совершенно спокойно и вдруг начинает себя шлепать. Куда ни пойдем, закатывает сцену. Люди разбегаются, когда это видят. Просто жуть, но я уже привыкла.

— Ко всему привыкаешь, с чем сталкиваешься постоянно, — сказала Кэти, и все согласились.

— Ну вот я занимаюсь танцами, — продолжила Кэти, — а у меня такие огромные сиськи. Как две почтовые сумки за собой таскаешь. Ну и что тут поделаешь? Я же все равно хочу танцевать.

— И ты должна попробовать сделать то, что хочешь, — сказала Жюль.

Она слышала, как некоторые парни в лагере, говоря о Кэти, используют между собой прозвище «Мегасиськи». Противное, но меткое.

— Все мы должны стараться делать то, чего хотим в жизни, — добавила Жюль с внезапной и неожиданной убежденностью. — А иначе какой смысл?

— Нэнси, достала бы ты свою виолончель и сыграла нам что-нибудь, — сказала Эш. — Что-нибудь атмосферное. Под настроение.

Хотя было уже поздно, Нэнси достала откуда-то виолончель, уселась на край своей койки, широко раздвинув голые ноги, и сосредоточенно заиграла первую часть виолончельной сюиты Бенджамина Бриттена. Пока Нэнси играла, Кэти встала на чей-то лагерный чемодан, опасно приблизив голову к потолочному скату, и начала исполнять медленные вольные движения, как танцовщица гоугоу в клетке.

— Вот что нравится парням, — со знанием дела поведала Кэти. — Вот чего они хотят. Хотят смотреть, как ты двигаешься. Хотят, чтобы твои сиськи слегка колыхались, как будто ты можешь стукнуть ими по голове и дух вышибить. Хотят, чтобы ты вела себя так, будто в тебе есть сила, но в то же время ты знаешь, что они выиграют бой, если до этого дойдет. Они такие предсказуемые; достаточно поводить бедрами туда-сюда, покачаться ритмично, и их это полностью захватывает. Как персонажей мультфильма, у которых из голов выскакивают глаза на пружинках. Что-нибудь такое Итан бы нарисовал.

Под розовой футболкой тело двигалось, змеясь, и майка то и дело задиралась, так что явью становился и самый смутный намек на лонную мглу.

— Мы — вигвам современной музыки и порнухи! — возликовала Нэнси. — Вигвам с полным обслуживанием, способный удовлетворить художественные и извращенные потребности любого мужчины!

Все девчонки завелись, перевозбудившись. Неистовая музыка и смех, несясь из вигвама и растекаясь среди деревьев, устремились к ребятам посланием во мраке перед отбоем. Жюль думала о том, что она ничуть не похожа на Итана Фигмена. Но и на Эш Вулф она ничуть не похожа. Она существует где-то на оси между Итаном и Эш, слегка противная, слегка желанная — еще не востребованная ни той, ни другой стороной. Не стоит переходить на сторону Итана просто потому, что он этого хочет. Как он сам сказал, ей не о чем жалеть.

В последующие дни восьминедельной смены Жюль и Итан провели немало времени наедине. Когда она была не с Эш, она была с ним. Однажды, сидя с ним в сумерках у бассейна, когда пара летучих мышей парила вокруг трубы большого серого дома Вундерлихов через дорогу, она рассказала ему о смерти отца.

— Ничего себе, ему было всего сорок два? — переспросил Итан, качая головой. — Боже, Жюль, такой молодой. И до чего же грустно, что ты его больше никогда не увидишь. Он был твоим папой. Наверное, часто пел тебе все эти песенки, я прав?

— Нет, — ответила Жюль.

Она опустила пальцы в холодную воду. Но потом вспомнила вдруг, что однажды отец пел ей песню.

— Да, — сказала она, удивляясь. — Это была народная песня.

— Какая?

Она запела нетвердым голосом:

«Просто легкий дождь тихо моросит,

Слышно, как трава под дождем шуршит.

Просто легкий дождь, просто легкий дождь,

Что ж они сделали с ним?»

И резко остановилась. «Давай дальше», — сказал Итан, и Жюль, смущаясь, продолжила:

«Просто под дождем мальчик там стоит,

Ласковым дождем, что идет много лет,

И травы уж нет,

Простыл мальчика след,

И каплет дождь слезами вослед,

Ну что ж они сделали с ним?»[1]

Когда она закончила, Итан продолжал смотреть на нее.

— Меня это убило, — сказал он. — Твой голос, стихи, все вместе. Эту песню написала Мальвина Рейнолдс. Ты знаешь, о чем она, да?

— О кислотных дождях, кажется? — предположила она.

Он покачал головой.

— Нет. О ядерных испытаниях.

— Ты все знаешь?

Довольный, он пожал плечами.

— Смотри, — сказал он ей. — Когда была написана эта песня, правительство проводило всякие надземные ядерные испытания, и в атмосферу попал стронций девяносто. И дождь смыл его на землю, он попал в траву, коровы его съели, а потом дали молоко, которое выпили дети. Маленькие радиоактивные дети. Поэтому президент Кеннеди подписал закон о запрете надземных ядерных испытаний. Это было важно. Твой папа интересовался политикой? Придерживался левых взглядов? Это очень клево. Мой папа стал злобным лентяем с тех пор, как мама ушла. Помнишь, как ссорятся родители Уолли Фигмена в моих мультфильмах? Визг и вопли? В общем, думаю, ты можешь догадаться, откуда я беру свои идеи.

— Он не интересовался политикой, — ответила Жюль. — И точно не был левым, по крайней мере, не особо. То есть он был демократом, но не более того. Радикалом он явно не был.

Она засмеялась, настолько нелепым показалось ей такое предположение. Но пресекла собственный смешок, подумав, что не так уж хорошо знала отца. Уоррен Хэндлер, тихоня, десять лет проработал в «Клелланд аэроспейс». Однажды он сказал дочерям, хотя они не спрашивали: «Работа для меня не главное». Но Жюль не спросила, что же тогда для него главное. Она почти никогда не задавала ему вопросов о нем самом. Он был худощав, русоволос, вечно занят, и вот он умер в 42 года. В голове у нее закрутились мысли о том, что ей уже не суждено узнать его по-настоящему. А потом они с Итаном вместе плакали, и это привело к неизбежным поцелуям, которые на сей раз были вовсе не так уж плохи, потому что у обоих одинаково текли сопли, и Жюль не волновало, что возбуждения она не ощущала. Вместо этого ее переполняли отчаянные мысли о том, что отец мертв.

Итан угадал, что именно такая прелюдия нужна Жюль Хэндлер. Она хотела приложить усилие; она делала что могла, чтобы это стало осмысленным. Ее жизнь стремительно менялась здесь, продвигаясь, как нарисованный в блокноте мультик. Она была никем, а теперь оказалась в самой гуще этой группы друзей, вдобавок мгновенно стала актрисой, пробуясь в постановках и получая роли. Поначалу она даже не хотела ходить на пробы.

— Мне до тебя далеко, — говорила она Эш.

Но та настаивала:

— Ты же знаешь, какая ты, когда бываешь в компании? Вот такой и будь на сцене. Преодолей себя. Тебе нечего терять, Жюль. Слушай, если не сделаешь это сейчас, то когда?

Театральное отделение собиралось ставить «Песочницу» Эдварда Олби, и Жюль досталась роль бабушки. Она изображала старую каргу, разговаривая таким голосом, о каком и подумать не могла. Итан прочитал ей лекцию о голосах, рассказав, как он придумал голоса для «Фигляндии».

— Тебе нужно, — говорил он, — представить себе голос персонажа, как будто ты его слышишь в своей голове. Если не слышишь, ты его не нашла.

Она играла женщину старше любой из своих знакомых; на спектакле два мальчика вынесли ее на сцену и осторожно усадили. Жюль еще даже не заговорила, только изобразила невнятную мимику, будто жвачку жует, а публика уже захохотала, и смех нарастал сам собой, как это бывает порой, так что к моменту, когда она произнесла первую фразу, несколько человек в зале ржали во весь голос, а одна впечатлительная наставница чуть ли не визжала. Убила, говорили все потом. Просто убила.

Смех заворожил ее в тот раз, и всякий раз в дальнейшем. Благодаря ему она становилась сильнее, серьезнее, делала каменное лицо, хитрила. Позднее Жюль подумала, что тот раскатистый благодарный смех публики в «Лесном духе» излечил ее от последствий печального года, через который она только что прошла. Но это был не единственный целебный фактор, ей помогло все целиком, будто один из европейских курортов XIX века с минеральными водами. Она хотела найти твердую дорогу к этой жизни и всем новым ощущениям, какие испытала здесь, а затем изумленно изучала.

Однажды вечером всему лагерю велели собраться на лужайке; никакой другой информации не сообщили.

— Спорим, Вундерлихи объявят, что произошла вспышка сифилиса, — сказал кто-то.

— А может, это в память о Маме Касс, — вставил кто-то еще. Певица Касс Эллиот из группы The Mamas and the Papas умерла на днях, якобы подавившись сэндвичем с ветчиной. Сэндвич оказался слухом, но умерла она по-настоящему.

— Может, Никсон подал в отставку, — сказал кто-то.

— Ага, может, он покончил с собой, — предположил другой. — Спрыгнул с балкона Уотергейта, шмяк!

— Эх, чувак, хотел бы я, чтобы так и было, — поддакнул третий. — Он заслуживает такой поганой смерти.

Итан и Жюль вместе сидели на одеяле на холме и ждали. Он опустил голову ей на плечо, желая посмотреть, что она сделает. Сначала она не отреагировала. Затем он переместил голову ей на колени, устроился и стал глядеть снизу на темнеющее небо и прыгающие японские фонарики, развешанные на проволоке между деревьями. Словно услышав подсказку, Жюль начала гладить его кудлатую голову, и при каждом таком движении он блаженно закрывал глаза.

Мэнни Вундерлих предстала перед всеми и сказала:

— Здравствуйте, здравствуйте, все! Хочу представить нашего дорогого и неожиданного гостя.

— Погляди, — сказала Эш, расположившаяся в ряду ниже, и Жюль вытянула шею между стоявшими перед ней людьми и увидела женщину в пончо цвета вечерней зари, с гитарой через плечо, идущую по траве, чтобы занять место на сцене. Это была знаменитая мать Джоны, фолк-певица Сюзанна Бэй! Вблизи она прекрасна, как очень немногие матери, волосы у нее длинные, черные и прямые — полная противоположность матери Жюль с ее прической вроде желудевой шапочки, лавсановыми брючными костюмами и напряженным лицом. Толпа восторженно приветствовала ее.

— Добрый вечер, «Лесной дух», — сказала певица в микрофон, когда все успокоились. — Хорошо проводите лето?

Публика дружно закричала в знак согласия.

— Поверьте, я знаю, что это лучшее место на свете, — сказала Сюзанна Бэй. — Я тоже три раза проводила здесь лето. Ничто так не похоже на рай, как этот клочок земли.

Затем она резко ударила по струнам своей гитары и запела. Перед последней песней она сказала:

— Я привезла с собой сегодня старого друга, который оказался поблизости. Завтра вечером ему предстоит выступить на фолк-концерте в Тэнглвуде. Я бы хотела пригласить его сейчас на сцену. Барри, поднимешься? Барри Клеймс, ребята!

Под аплодисменты вышел и встал рядом с ней, с банджо на ремне и бородатый, как терьер, фолк-певец Барри Клеймс, в 1960-е участвовавший в трио The Whistlers и, так уж вышло, летом 66-го бывший мимолетным бойфрендом Сюзанны.

— Привет, парни и дамы! — крикнул он толпе.

Хотя все музыканты The Whistlers на концерты и фотосессии для обложек альбомов надевали фуражки и водолазки, Барри, уйдя в самостоятельное плавание и выпустив в 1971 году сольный хит про Вьетнам, отказался и от кепки, и от водолазки, зачесывая волнистые каштановые волосы за уши и нося мягкие клетчатые рубахи, в которых он был похож на тихого альпиниста. Он скромно помахал обитателям лагеря и заиграл на банджо, а Сюзанна поддержала его своей гитарой. Два инструмента слились, потом стыдливо разошлись, потом опять соединились и, наконец, выдали вступление к фирменной песне Сюзанны. Она начала петь — сначала негромко, затем мощнее:

«Я гуляла по долине, я бродила по траве,

Разобраться не могла, ну чем не пара я тебе.

Ты хотел такую, как она?

Только это на сердце твоем?

И молишься, чтоб ветер нас разнес…

Чтоб не быть… вдвоем…»

После концерта, который был полон чувства и тепло воспринят, все стояли толпой и разливали розовый пунш из большой металлической чаши. У поверхности пунша вились крохотные плодовые мушки, но никто толком не мог разглядеть остальных букашек в опускающейся темноте. В то лето было проглочено несметное количество насекомых: мошкара попадала в чаши с пуншем, в салаты, даже проникала на вдохе в раскрытые рты спящих. Сюзанна Бэй и Барри Клеймс общались с обитателями лагеря. Два старых друга, бывшие любовники, крутясь в толпе подростков, выглядели счастливыми, раскрасневшимися, естественными — матерые хиппи, к которым обращались почтительно.

— А где Джона? — спросил кто-то.

Одна девушка сказала, что слышала, как он ускользнул во время концерта матери и ушел в свой вигвам, жалуясь на тошноту. Несколько человек заявили, что стыдно ему плохо себя чувствовать в эту ночь всех ночей. Глядя на Сюзанну, нетрудно было понять истоки изящной красоты Джоны, хотя в мальчишеском облике она выглядела более неуклюжей и неясной. Жюль ощущала волнение и оторопь, стоя неподалеку от матери Джоны.

— Никогда не была рядом со знаменитостью, — шепнула она Итану, зная, что звучит это провинциально, но не волнуясь из-за этого. С Итаном она уже не напрягалась. И с Эш тоже. Жюль все еще поражалась, что такая красивая, изысканная, утонченная девушка из ее вигвама предпочитает проводить столько времени с ней, но их дружба была неоспоримо легкой, открытой и настоящей. Ночью Эш частенько присаживалась у кровати Жюль, прежде чем отправиться спать; иногда они так долго шептались при выключенном свете, что остальным девчонкам приходилось шикать на них, пока они нехотя не расходились.

Теперь, после концерта, Итан потягивал пунш, как бренди из бокала, а закончив, бросил бумажный стаканчик в корзину для мусора и опустил руку на плечо Жюль.

— Сюзанна так грустно поет «Нас ветер разнесет», — прошептал он.

— Да, действительно, — согласилась Жюль.

— Сразу задумываюсь о том, как люди посвящают друг другу жизнь, а потом один из них просто уходит или даже умирает.

— У меня таких мыслей не возникло, — сказала Жюль, никогда не понимавшая этих стихов, особенно того, как один ветер может разнести двух человек в разные стороны.

— Знаю, звучит как придирка, но разве ветер не понесет их вместе? — спросила она. — Это же одно дуновение. Ветер дует в одну сторону, а не в две.

— Хм. Дай подумать, — он ненадолго задумался. — Ты права. Это бессмысленно. И все же очень печально.

Он хмурился, глядя на нее, словно размышляя, может ли печальное настроение побудить ее вновь откликнуться. Когда через несколько мгновений он поцеловал ее, пока они стояли чуть поодаль от остальных, она его не остановила. Он был к этому готов, как врач, который дал своему пациенту немного аллергена, надеясь спровоцировать реакцию. Он обнял ее, и Жюль волевым усилием попробовала захотеть, чтобы он стал ее парнем, ведь он же яркий, забавный, всегда будет нежен с ней, всегда будет пылким. Но ощутить смогла лишь то, что он ее друг, ее чудесный и одаренный друг. Она изо всех сил старалась ответить на его чувство, но теперь она знала, что вряд ли это когда-нибудь произойдет.

— Я не могу все время стараться, — непроизвольно, не задумываясь, сказала она. — Это слишком трудно. Не этого мне хочется.

— Ты сама не знаешь, чего хочешь, — ответил Итан. — Ты запуталась, Жюль. Ты понесла в этом году большую потерю. И до сих пор ощущаешь ее по стадиям — Элизабет Кюблер-Росс и всякое такое.

— Гляди-ка, — добавил он, — в ее фамилии тоже есть умляут.

— Дело не в моем отце, ладно, Итан? — сказала она чуть громче, чем следовало бы, и несколько человек с любопытством оглянулись на них.

— Договорились. Я тебя слышу.

В этот миг под свет фонаря ворвался Гудмен Вулф вместе с надутой гончарных дел мастерицей из четвертого женского вигвама, у которой под ногтями всегда была глина. Они остановились на краю круга, и девушка подняла голову к Гудмену, а тот наклонился, и они поцеловались, и их лица были эффектно подсвечены. Жюль смотрела, как рот Гудмена высвобождается, неся на себе отпечаток, заметный, она могла в этом поклясться, даже издали: след от бесцветного блеска для губ, которым пользовалась эта девушка, на его губах, как масло, как награда. Жюль представила себе, что вместо Итана перед ней Гудмен, другое лицо, другие части тела. Она даже представила себе, как занимается с Гудменом чем-то низменным, грубым, в духе Фигляндии. Вообразила мультяшные капельки пота, разлетающиеся от их соединившихся и внезапно обнажившихся сущностей. Думая об этом, она ощущала, как ее пронзает чувственная вспышка, подобная яркому свету Итанова проектора. Чувства могут нахлынуть внезапным яростным всплеском; это она постигла здесь, в «Лесном духе». Она никогда, никогда в жизни не сможет стать подружкой Итана Фигмена, и правильно сделала, сказав ему, что больше не будет пытаться. Конечно, здорово было бы стать подружкой Гудмена Вулфа, но этого тоже никогда не случится. Этим летом еще не произойдет разделения на пары, не возникнет страстных союзов, и хотя в каком-то смысле это грустно, с другой стороны, это же такое облегчение, ведь теперь они могут снова прийти в мальчишеский вигвам, все шестеро, и занять свои места в этом совершенном, нерушимом, пожизненном кругу. Весь вигвам содрогнется, готовясь ко взлету, как будто ирония в их стиле, разговоры и возвышенная дружба на собственный лад так сильны, что могут и впрямь заставить деревянную хижину подняться и ненадолго воспарить над землей.

2

Талант, ускользающий этот предмет, на протяжении полувека с лишним частенько становился темой бесед за ужином между Эди и Мэнни Вундерлих. Они никогда от нее не уставали, и если бы кто-то исследовал диалог этой пожилой уже, но до сих пор лингвистически смекалистой четы на частоту слов, он мог бы заметить, что слово «талант» всплывает вновь и вновь; хотя на самом деле, размышлял Мэнни Вундерлих, сидя в нетопленной столовой большого серого дома в несезонное время, порой произнося его, они имеют в виду «успех».

— Она стала большим талантом, — рассказывала его жена, накладывая ему половник картошки, которым постукивала о тарелку, чтобы выложить все без остатка, что никак не получалось.

Когда они впервые встретились 63 года назад, в 1946 году, она занималась современными танцами и скакала по своей спальне на Перри-стрит в одной простыне, вплетя в волосы плющ. В постели ее загрубелые подошвы царапали ему ноги. Эди была яркой авангардной девушкой во времена, когда этим можно было заниматься профессионально, но в замужестве постепенно стала не такой бурной, хотя ее домоводческие навыки не выдвигались на первый план по мере спада умений сексуальных и артистических. К большому разочарованию Мэнни выяснилось, что готовит Эди ужасно, и в течение всей их совместной жизни ее стряпня нередко напоминала отраву. Открывая в 1952 году «Лесной дух», оба понимали, что под эту затею необходимо разыскать превосходного повара. Если еда будет плохой, никто не захочет приезжать. Наняли застенчивую троюродную сестру Эди, Иду Штейнберг, уцелевшую в «лагере иного рода», как кто-то безвкусно выразился, и летом семейство Вундерлихов ело по-королевски, но в мертвый сезон, когда Ида работала неполный день, они обычно питались, как два узника ГУЛАГа. Клейкие тушеные блюда, картофель в разных вариантах. Пища была отвратительной, но беседа велась оживленно — они сидели и разговаривали о многочисленных ребятах, которые приезжали в лагерь, проходили через эти каменные ворота и спали в этих вигвамах.

Сейчас, когда к концу подходил 2009 год, они уже не могли вспомнить их всех или хотя бы большинство, но самые яркие сияли в сумраке памяти Вундерлихов, точно так же, как и сам талант мог пробиваться сквозь сплошную однородную массу и сразу выделяться своим необыкновенно пронзительным светом.

Мэнни неосознанно начал делить людей, живших в лагере в разные десятилетия, на категории. Ему достаточно было имени, а дальше в ход шли мыслительный процесс и классификация.

— Кто стал большим талантом? — вопрошал он.

— Мона Вандерстин. Ты ее помнишь. Она три раза приезжала на лето.

Мона Вандерстин? Танцовщица, вдруг озаряло его.

— Танцовщица? — неуверенно уточнил он.

Жена, нахмурившись, взглянула на него. Волосы у нее были такими же седыми, как его борода и неуправляемые брови, и он поверить не мог, что эта нахохлившаяся суровая старая голубка — та самая девушка, которая на свой необычный лад любила его еще на Перри-стрит сразу после Второй мировой войны. Девушка, которая садилась на кровать с белой чугунной спинкой и разверзала перед ним вульву; такого зрелища он прежде никогда не видел, и у него чуть ли не подкашивались колени. Она садилась там, раскрываясь, как маленький занавес, и улыбаясь ему, как будто это самое естественное поведение на свете. Он просто глядел на нее, а она без малейшего стеснения звала: «Ну? Давай же!»

Мэнни, как великан, пересекал комнату за один большой шаг, бросался на нее, руками пытаясь разъять ее еще сильнее, разорвать и овладеть одновременно — несовместимые цели, которые каким-то образом достигались за ближайший час в этой постели, словно увенчивались успехом искусные переговоры о заключении мира. Она хваталась за прутья кроватной спинки, раздвигала и сводила ноги перед ним. Ему казалось, что она может убить его — случайно или умышленно. Она неистовствовала в тот день и долго еще потом, но в конце концов исступленность сошла на нет.

От прежней стройной и гибкой девочки осталась лишь похожая на сырную терку пяточная ткань. Тело ее расплылось еще в начале шестидесятых, и не в родах было дело, зачать Вундерлихи как раз не могли, и, хотя это причиняло боль, со временем ее притупили все эти подростки, прошедшие через «Лесной дух». Эди в поздние зрелые годы физически перестроилась по образу пирамиды. Однажды Мэнни осознал: она сложена, как один из вигвамов, которые видны из их окна через дорогу, — один из тех вигвамов, которые простояли все это время и ни разу не нуждались в ремонте, вообще ни в чем не нуждались, потому что были столь примитивны, первичны и самодостаточны.

— Мона Вандерстин не была танцовщицей, — возразила нынешняя Эди. — Подумай хорошенько.

Мэнни закрыл глаза и задумался. Перед ним послушно представали, как музы, разные девочки из лагеря: танцовщицы, актрисы, музыкантши, ткачихи, стекольщицы, гравировщицы. Вспомнилась одна особенная девушка, по самые локти погружавшая руки в ведро с фиолетовым красителем. Он ощутил в своих задранных брюках былые биение и волнение, хотя это было лишь фантомное возбуждение, поскольку он сидел на гормонах, лечась от рака простаты, и молочные железы у него набухали, как у девочки, — гинекомастия, так называется это печальное состояние, — и приливы шли, совсем как те, на которые жаловалась его глуповатая мать, обмахиваясь журналом Silver Screen в бруклинской квартире. Мэнни был теперь физически ущербен, химически кастрирован — молодой доктор Фейг с явной радостью употреблял это слово, — и ничто его больше не заводило. Он представил себе имя Мона Вандерстин, и навстречу устремился новый образ.

— Да, у нее были волнистые светлые волосы, — сказал он жене с мнимой уверенностью. — Тогда, в пятидесятые, она приехала в лагерь с одной из первых групп. Играла на флейте, а потом поступила… в Бостонский симфонический оркестр.

— Это было в шестидесятые, — недовольно ответила Эди. — И на гобое.

— Что?

— На гобое играла, а не на флейте. Я это помню, потому что у нее было язычковое дыхание.

— Что такое язычковое дыхание?

— Ты разве никогда не замечал, что у музыкантов, играющих на деревянных духовых инструментах с язычками, всегда специфический неприятный запах изо рта? Из-за того, что сосут этот бамбук, как панды. Никогда не замечал, Мэнни? Неужели?

— Нет, Эди, не замечал. Никогда не обращал внимания, чем пахнет изо рта у нее или еще у кого-то, — ханжески промолвил он. — Помню только, что она была очень талантливой.

Еще он помнил, что у нее были узкие бедра и округлая приятная попка, но об этом умолчал.

— Да, — согласилась Эди. — Она была очень талантливой.

Вместе они ели свою картошку, поблескивающую коричневым соусом, а порознь каждый думал о Моне Вандерстин, которая была так талантлива, а потом и славу обрела на какое-то время. Впрочем, если в давние шестидесятые она играла в Бостонском симфоническом оркестре, то кто знает, чем она занимается сейчас, если не лежит еще в могиле.

Вундерлихи были старше всех; они, седовласые, парили, как бог и богиня, продолжая жить в своем доме через дорогу от лагеря. Экономический кризис стал бедой для всех летних лагерей — кто же заплатит восемь тысяч долларов за то, чтобы его дети лепили горшки? — и Вундерлихи не хотели держать слишком много мест по программам, предлагавшимся раньше. Они отказались от факультативов по дизайну компьютерных игр и клоунаде. Пару лет назад они взяли на работу молодого энергичного человека по имени Пол Уилрайт, чтобы он занимался планированием и руководил повседневной деятельностью, но на занятиях сохранялся плачевный недобор. Они не знали, что делать, знали только, что ситуация так себе, и что в конце концов она достигнет критической черты.

В любом случае они не собирались продавать лагерь. Они его слишком любили, чтобы так с ним поступить; это была маленькая утопия, и приезжавшие сюда дети могли выбирать профиль по своему усмотрению, чтобы они всегда были одинаковыми — тоже утопистами. Никогда Вундерлихи не пойдут на такую сделку — по крайней мере до смертного одра, но и тогда продадут лагерь только тому, кто сохранит миссию «Лесного духа» в ее первозданном виде, какой она была всегда. Лагерь должен оставаться целостным, служить своей ценной цели — нести в мир искусство, из поколения в поколение.

Каждое Рождество бывшие обитатели лагеря забивали почтовый ящик Вундерлихов письмами с рассказами о своей жизни, и Эди или Мэнни неспешно шли в дальний конец подъездной дорожки, открывали тугую дверцу серебристого ящика, а потом приносили почту в дом, где Эди читала мужу письма вслух. Порой она пропускала строчки или целые абзацы, когда они становились слишком скучными. Оба не особо интересовались семейной жизнью своих бывших учеников: в какой колледж поступили их дети, кому сделали коронарное шунтирование — подумаешь, охи и ахи, да всем живется нелегко, и если ты уцелел в передряге, зачем об этом писать? Уцелел — ну и хорошо. Иногда Мэнни думал, что лучше бы выпускники лагеря присылали Вундерлихам сокращенные, усеченные версии рождественских писем, чтобы все содержание свидетельствовало лишь о большом таланте человека. Слайды, звуковые фрагменты, рукописи. Примеры, показывающие, чего они добились за годы и десятилетия, с тех пор как покинули «Лесной дух».

Но именно тут вопрос о таланте становился скользким, ибо кто вообще может сказать, действительно ли «Лесной дух» выявил в ребенке зарождающийся талант и придал ему импульс, или талант присутствовал всегда и раскрылся бы даже без этого лагеря. Мэнни Вундерлих большую часть жизни придерживался первой точки зрения, хотя в последнее время, когда в его бороде стали множиться седые волоски, придавая ему заснеженный и обманчиво мудрый облик, считал, что они с женой — всего лишь проводники в поезде талантов, собирающие билеты многочисленных блестяще одаренных детей, которые проезжают через Белкнап, штат Массачусетс, по пути к другим, еще лучшим краям. Он удрученно думал, что в каждом из этих ребят «Лесной дух» породил, главным образом, ностальгию. Заканчивая поздравительную открытку, выпускник лагеря непременно напишет такие слова:

«Дорогие Мэнни и Эди!

Хочется, чтобы вы знали: каждый день своей жизни я вспоминаю, как проводил лето в лагере. Хоть я и выступал в Париже, Берлине, где угодно, и хотя Фонд Барранти в прошлом году предоставил мне возможность по-настоящему сосредоточиться на моем либретто и больше не преподавать в консерватории, ничто не сравнится с чудесным „Лесным духом“. Ничто! Посылаю вам свою любовь».

Всякий раз, впадая в уныние, Мэнни Вундерлих уходил в себя и ощущал, как напряженно бьется его сердце, глядел через дорогу и дальше, на зимнюю лужайку, где высились, как минареты, верхушки вигвамов. Он чувствовал, что падает в бездну, и только голос жены мог вытянуть его обратно, как будто она его дергает за подтяжки, или более ранняя, дьявольски сексуальная ее версия тискает его член, возвращая к жизни.

— Мэнни, — проговорила она откуда-то из других времен. — Мэнни.

Он приподнял стекленеющие веки, заглянул в ее глаза, строгие и синие.

— Что? — спросил он.

— Смотрю, ты пропал, — сказала она. — Давай поговорим о ком-нибудь еще. Сегодня мы получили очень интересную открытку. С одним из рождественских писем внутри.

— Давай, — согласился он, выжидая.

Кого из бывших обитателей лагеря ему сейчас предстоит попробовать вспомнить? Флейтиста, танцовщицу, певицу, дизайнера сюрреалистических театральных декораций? Все они в тот или иной момент побывали здесь.

— Тебе понравится, — сказала жена.

Она улыбнулась, рот ее смягчился, что редко случалось в последнее время.

— От Итана и Эш.

— Ой! — вымолвил он и умолк, выразив подобающее почтение.

— Я тебе прочитаю, — сказала она.

3

Конверт, сделанный из пергамента, такого плотного и гладкого, что, казалось, он натерт ланолином и специальными маслами, пару дней пролежал нераспечатанным в прихожей на столике для почты и ключей в квартире Хэндлер-Бойдов, прежде чем его решили открыть. Таким образом на протяжении многих лет здесь терпели неполноту собственной жизни в сравнении с любыми событиями, о которых шла речь в письме. Всякий раз, когда они открывали конверт, Жюль чувствовала себя так, будто сейчас появится и выжжет воздух над собою огненная стена. В конце концов, впрочем, время и возраст взяли свое, и зависть, которую она испытывала к жизни друзей, приглушилась, стала управляемой; однако же и теперь, когда пришло рождественское письмо, Жюль позволила себе ощутить новый легкий всплеск застарелого чувства. Не в том дело, что письма от Эш и Итана когда-либо излучали раздутое себялюбие, даже во времена, когда их жизнь впервые стала столь исключительной. Напротив, в своих письмах они всегда как будто намеренно сдерживались, словно не желая обременять друзей подробностями собственных судеб.

Письмо от Эш и Итана ежегодно приходило в защитной оболочке — плотном, квадратном, пухлом конверте, на обороте которого был указан только адрес отправителя, хотя и не тот, по которому они жили дольше нескольких недель в году: «Ранчо Бендинг-Спринг, Коул-Вэлли, Колорадо».

— Что же это за ранчо такое? — спрашивал Деннис у Жюль поначалу, когда была приобретена эта недвижимость. — Коров разводят? Отдыхать туда ездят? Ума не приложу.

— Нет-нет, это налоговое ранчо, — отвечала она. — Понимаешь, они там разводят налоговые льготы. Одно-единственное такое на весь мир.

— Доброго слова от тебя не дождешься, — говорил он скорее в шутку, слегка щелкая ее по носу, но еще тогда оба знали, что зависть ее сама по себе ничтожна, что она представляет собой болезненно распухающую оболочку, и Жюль может лишь отпускать саркастические шуточки, чтобы вытеснить легкий гнев и сохранить дружбу с Эш и Итаном. Без таких шуток, сарказма, потока ворчливых замечаний она не смогла бы вполне примириться с тем, как много есть у Эш и Итана по сравнению с ней самой и Деннисом. Поэтому она без умолку болтала о жизни на налоговом ранчо, рассказывая Деннису о ковбоях, нанимаемых для того, чтобы накидывать лассо на налоговые льготы, которые так и норовят убежать; еще она описывала, как владельцы ранчо Итан и Эш сидят на садовых качелях, с довольными ухмылками наблюдая за действиями работников.

— Ни одного работающего ребенка на этом ранчо не найдешь, — говорила Жюль Деннису. — Хозяева очень гордые.

Но ее сценарий предполагал, что в действительности Эш и Итан все-таки ленивые и порой жестокие надсмотрщики, хотя оба они при этом слыли вежливыми и щедрыми к людям, на них работающим, и не рефлекторно, а по-настоящему. Вдобавок, как всем известно, Эш и Итан постоянно трудятся сами, переходя от проекта к проекту, то художественному, то благотворительному. Даже Итан, имея за плечами череду успехов, которая на момент, когда пришло рождественское письмо 2009 года, охватывала два с половиной десятилетия, никогда не останавливался и ни разу не хотел взять паузу. «Останавливаясь, умираешь», — изрек он однажды за ужином пару десятков лет назад, и все сидевшие за столом грустно согласились. Остановка — это смерть. Прекращаешь действовать — значит, сдался и вручил ключи от мира другим людям. Для человека творческого единственный выбор — постоянное движение, пожизненный водоворот, в целом направленный вперед, пока не иссякнут силы.

Идеи Итана Фигмена были еще гораздо более ценными сейчас, нежели в 1984-м, когда он, всего три года назад окончив Школу изобразительных искусств в Нью-Йорке, подрядился сделать анимационное телешоу для взрослых под названием «Фигляндия». После того как пробный выпуск был готов и хорошо себя зарекомендовал, телекомпания заказала целый сезон. Что особенно важно, Итан закрепил за собой право озвучивать главного героя, Уолли Фигмена, и второстепенного персонажа, вице-президента Штурма, и в этом качестве, равно как и в других, сделался незаменимым. Он также настоял на том, что ему надо остаться в Нью-Йорке, а не переезжать в Лос-Анджелес, и после долгих метаний туда-сюда компания уступила, фактически открыв под это шоу студию в офисном здании в центральной части Манхэттена. В первый же год «Фигляндия» стала сенсационным и прибыльным проектом. Лишь немногие знали, что свою технику Итан освоил в анимационной мастерской на территории летнего лагеря под опекой старины Мо Темплтона, которого при жизни, как поняла Жюль, наверняка ни разу не называли молодым Мо Темплтоном. Итан же на протяжении всех своих многолетних свершений оставался моложавым. В пятьдесят он выглядел все так же невзрачно, как в пятнадцать, но кудри окрасились в цвет пережженного серебра с золотистым отливом, а заурядная внешность придавала шарм. То и дело кто-нибудь узнавал его на улице и говорил: «Привет, Итан», — как будто знаком с ним лично. Хотя он по-прежнему часто носил футболки с китчевыми трафаретными мультяшными фигурками, некоторые его сорочки были сшиты из дорогих тканей, напоминающих оболочки японских фонариков. Еще на заре его успешной карьеры Эш настоятельно советовала делать покупки в более приличных местах — настоящих магазинах, а не столиках на уличных углах, говорила она, — и через какое-то время он вроде бы даже стал с удовольствием носить кое-что из своей одежды, хотя ни за что не признался бы в этом.

У Итана было столько идей, что они напоминали слоги, которые при синдроме Туретта надо выплевывать хаотичными вскриками и взрывами. Многие из них, даже большинство, давали ту или иную отдачу. После успеха с шоу он, пользуясь своим положением, стал в 1990-е годы активистом движения против детского труда и основал в Индонезии школу для детей, вызволяемых из рабства. Вместе с ним в этой миссии участвовала Эш, и их благотворительная деятельность была вполне искренней, а не просто коротким и быстро надоедающим этапом. Сейчас Итан уже второй год вел «Семинары мастерства» — недельную фандрайзинговую программу, которую он организовал на курорте в калифорнийской Напе, где политики, ученые, визионеры из Силиконовой долины и деятели искусств выступали перед привилегированной публикой, презентуя разнообразные идеи. Первый год прошел очень успешно. Еще отставая на несколько шагов от других подобных конференций, «Семинары мастерства» быстро набрали вес. Хотя сейчас был только декабрь, уже вовсю продавались билеты на следующий сезон, несмотря на то что никто из докладчиков еще даже не получил приглашения.

Жюль и Деннис Хэндлер-Бойд читали рождественское письмо Фигмена и Вулф вечером в период между Рождеством и Новым годом. Нью-Йорк пребывал в своем ежегодном послепраздничном и предпраздничном кризисе. Транспорт не ходил. Семьи из пригородов слонялись по тротуарам с пестрыми хозяйственными сумками. Невзирая на подкосившуюся экономику, люди еще приезжали сюда на праздники, просто не могли оставаться в стороне. На улицах гремели музыкальные фонограммы, в том числе новомодные ужасные рождественские песенки пятидесятых годов, от которых «помереть хочется», как сказал в тот день Жюль один из ее клиентов. Всех жителей Нью-Йорка утомляла и раздражала эта временная оккупация их города, они пребывали в состоянии навязанного празднования. Жюль только что пришла домой после встречи со своим последним клиентом за день и за целую неделю. Несколько лет назад многие терапевты, в том числе она, перестали использовать слово «пациенты». Однако наличие клиентов еще казалось слегка неестественным; у Жюль возникало ощущение, будто она предприниматель, занимается, скажем, маркетингом или консалтингом — туманными областями, которых она никогда по-настоящему не понимала, хотя с годами через Итана и Эш они с Деннисом познакомились с людьми, зарабатывавшими себе на жизнь именно такими способами. Больше никто не хотел быть пациентом, каждый хотел быть клиентом. Вернее, каждый хотел быть консультантом.

Последним клиентом в ее расписании на тот день была Дженис Клинг — немного забавное имя с учетом того, что Дженис не желала прекращать лечение, вообще никогда. Она приросла, как детеныш сумчатого животного, и ее привязанность была трогательна и беспокойна. Она стала посещать Жюль много лет назад, еще когда училась на юридическом факультете Нью-Йоркского университета и боялась сократического метода, погружаясь в молчание, когда ее вызывал грозный профессор. Теперь Дженис, которая поначалу мечтала о преподавательской работе, стала перегруженным и низкооплачиваемым юристом в экологической организации. Она много работала, пытаясь спасти мир от последствий отмены государственного регулирования, но в кабинете у Жюль опускалась на стул с поникшими плечами и безнадежным выражением лица.

— Не могу больше жить без интимных отношений, — сказала Дженис недавно. — Ходить на собрания, бороться с подлыми законами, какие придумывают республиканцы, а потом падать в койку одной и в полночь подъедать остатки тайской лапши. Даже, знаете, пользоваться вибратором в моей гулкой квартире, где нет возможности повесить что-нибудь на стены. Грустно в таких вещах признаваться? Особенно по поводу гулкого вибратора. Печально же звучит, понимаете?

— Конечно, нет, — ответила Жюль. — У вас на работе должны раздавать вибраторы, раз требуют столько, что времени на личную жизнь найти не можете.

— И даже если можете найти время, — тут же добавила она.

Они вместе посмеялись над образом перегруженных женщин-специалистов с вибраторами. В начале своей терапевтической практики Жюль утвердилась как «смешной» доктор. Некоторые терапевты похожи на заботливых мам, облаченных в халаты и всегда готовых усадить заболевшее дитя на колени. Другие сбивают с толку, держась подчеркнуто прохладно и бесстрастно. Жюль особо не покровительствовала, но и холодной никогда не была. Вместо этого была забавной, подбадривала, клиенты смеялись, смеялась и она сама, а попутно делалась вполне достойная работа.

Сегодня на приеме Дженис Клинг говорила на свою обычную тему, рассказывая про одиночество, и, может быть, из-за рождественской поры весь разговор пронизывало отчаяние. Дженис сказала, что не представляет себе, как люди держатся год за годом, ни с кем интимно не соприкасаясь.

— Как они это делают, Жюль? — спросила она. — Как мне с этим справиться? Надо пойти к… проститутке для близости.

Она сделала паузу, а потом взглянула с резкой ухмылкой.

— А может, я уже хожу, — заявила она, показывая. — К вам.

— Ну, если я проститутка для близости, — весело сказала Жюль, — то брать с вас надо гораздо, гораздо больше.

Обычно она брала немного. Когда в медицине ввели регулирование, все изменилось. Теперь большинство страховых компаний оплачивало лишь несколько сеансов, а остальные расходы клиенту предлагалось брать на себя. И, конечно, для многих терапию заменили лекарства. Встречаясь время от времени, Жюль и еще кое-кто из клинических социальных работников, с которыми она дружила, обсуждали, насколько ухудшилась обстановка в этом году по сравнению с прошлогодней. И все же они не бросали практики, держались за нее. Всем клиентам Жюль приходилось туго — и доктору, их лечившему, тоже, хоть они и не знали об этом.

И вот она пришла домой с очередного сеанса, отмеченного смехом и слезами. Они с Деннисом уже без малого десять лет жили в скромной новостройке на западной окраине города. На их улице стояли довоенные многоквартирные дома, строения из бурого песчаника и богадельня, где в солнечную погоду во дворике выстраивались в шеренгу старики, восседающие в инвалидных колясках с закрытыми глазами и повернутыми к свету розовыми и белыми головами. Но улицы здесь были чистыми и спокойными, через два квартала на Бродвее располагался неплохой супермаркет, квартира принадлежала им, и Жюль с Деннисом обосновались тут надолго. Сейчас, когда она открыла дверь, в прихожей разносились ароматы — похоже, Деннис готовил в пароварке курицу с китайской приправой из пяти специй. Жюль постояла, разглядывая накопившуюся за день почту — унылую кучку счетов и открыток. Рядом с этой свежей грудой уже целые сутки пролежал нераспечатанным на столике в прихожей квадратный конверт.

Рождественское письмо.

Жюль принесла его в кухню, где стоял над плитой Деннис в толстовке с эмблемой Ратгерского университета. Плотно и грубовато сложенный, с размашистыми движениями, он всегда казался слишком большим для их нью-йоркской кухоньки. За разрастающейся на лице щетиной он очевидно не слишком следил. «Мой чиа-пет», — называла она его в постели еще в самом начале, 28 лет назад. Он был массивен, черноволос, брутален, безыскусен — по крайней мере в том смысле, что не было в нем никакого искусства, никакой личной потребности в утонченной эстетике. Он любил играть по выходным в тачбол с друзьями, которые иногда приходили потом в гости на пиво с пиццей, без очевидной иронии на лицах давая друг другу пять. Некоторые из них, как и Деннис, были УЗИ-специалистами, а он выбрал эту область не столько потому, что с детства мечтали копнуть поглубже, а потому, что после бурной студенческой юности, едва придя в себя, — а все, чему он учился в Ратгерсе, так и не помогло определиться с будущей профессией, — увидел в метро заманчивое объявление о наборе на курсы подготовки врачей ультразвуковой диагностики. Сейчас, десятилетия спустя, он работал в популярной клинике в китайском квартале. Порой по пути домой, минуя длинные ряды китайских лоточников, он покупал бадьян, или длинные бобы, или шишковатый корень, похожий на руку старого колдуна. Взаимодействие с этими торговцами придавало ему самому легкий налет экзотики.

Деннис отвернулся от плиты и с половником, роняющим на пол капли, шагнул навстречу жене.

— Привет, — сказал он, поцеловав Жюль. Их губы упруго слились, и они продлили поцелуй.

— Привет, — наконец отозвалась она. — Пахнет вкусно. Давно пришел?

— Час назад. От желчного пузыря — прямиком на кухню.

Тут он заметил конверт в ее руке.

— Ух ты, письмо, — воскликнул он.

— Да, — ответила она. — Письмо от наших друзей-фермеров.

— То есть в этом году ты не хочешь изменять традиции? Мне снова читать вслух? Никак не отпустишь это?

— Давно отпустила, — сказала она. — Мне просто нравится. Один из немногих наших ритуалов — для тебя, бывшего католика, и меня, бесшаббатной еврейки.

— Какой? А, бесшаббатной, — развеселился Деннис. — Ну да, именно так я тебя всем описывал.

— И все-таки нуждающейся в зачитывании рождественского письма, — добавила Жюль.

— Ладно. Погоди только, есть вино, — сказал он.

— Отлично. Спасибо, милый.

Он подошел к буфету, налил два бокала красного, потом сел с ней за стол в кухне, где редко ужинали. По узкому оконцу с видом на аллею лупил снег. На мгновенье воцарилась тишина, пока Деннис проталкивал палец внутрь конверта, оказавшегося темно-красным с внутренней стороны. Внезапно Жюль вспомнила спальный мешок Эш из лагеря с многозначительной алой подкладкой. На открытке был, как всегда, запечатлен новый рисунок Итана Фигмена на рождественскую тему. На сей раз он изобразил волхвов — пухлых и экстравагантных в своих мантиях и цилиндрах, причем каждый диковиннее предыдущего. Жюль и Деннис вместе изучили рисунок и полюбовались им. По углам обнаружились мелкие ремарки — мимолетные шуточки об экономических невзгодах и маленькие сгустки смолы в виде человечков, над которыми пузырились, как в комиксах, диалоги. «Привет, я Франкинсенс[2]. Вообще-то я монстр Франкинсенса, но вечно путают».

Однажды рождественское письмо представляло собой праздничный календарь с окошками, за которыми прятались чудесные картинки. В другой раз, едва открывали открытку, оттуда звучала музыкальная заставка «Фигляндии», несмотря на то, что технологии еще не были такими продвинутыми, как сейчас, и казалось, будто внутри открытки сидят крошечные дети и поют песенку. В 2003 году, запомнилось, открытка взрывалась и осыпала всех розовым порошком, хотя некоторые адресаты явно перепугались, решив, что получили бомбу в письме, и это шокировало Итана и Эш, воображавших, что получится очень круто. Так что рождественская открытка присмирела, но всякий раз она содержала классическую иллюстрацию Итана Фигмена и подробный отчет о минувшем годе.

Поначалу письма носили шутливый, игривый оттенок, но вскоре превратились в более серьезный проект. Жюль и Деннис сами не писали: помимо того, что Жюль получила еврейское воспитание, да и просто понятие «рождественская открытка» казалось старомодным, в последнее десятилетие год на год не приходился. Иные годы для них были катастрофическими, но это никогда не затягивалось надолго. По большей части годы им выпадали вполне обыкновенные или слегка разочаровывающие. Что вообще написали бы о себе они с Деннисом? «За последние месяцы Жюль потеряла двух клиентов, чьи страховые планы больше не предусматривают психологической помощи». Или: «Деннис по-прежнему работает в клинике в китайском квартале, хотя там такой дефицит специалистов, что на той неделе один пациент шесть часов дожидался УЗИ органов малого таза».

А у Итана Фигмена и Эш Вулф годы проходили совсем иначе, и на каждое Рождество они с явным удовольствием рассылали письма всем своим друзьям. Жюль представляла себе, как поначалу они усаживались за эту работу вдвоем — у Эш была зеленовато-голубая печатная машинка «Смит-корона» еще в Йельском, а потом, спустя несколько лет, одна из первых моделей «Эппл», так называемый «Скинни Мак» угольного цвета, — и, отталкивая друг друга, добавляли по нескольку фраз в письмо. Теперь, когда Эш с Итаном столько лет прожили вместе, Жюль могла лишь вообразить, как они сидят вдвоем в просторной комнате за письменным столом, который некогда был секвойей или гигантской жеодой, время от времени вскакивают и прохаживаются, спрашивая друг у друга: «Если мы расскажем о поездке в Бангалор, это не прозвучит эгоцентрично? Или оскорбительно?»

А может, рождественское письмо перестало быть совместным проектом. Быть может, Эш читает его вслух Итану, неторопливо семенящему по беговой дорожке перед панорамной стеной, а он одобрительно кивает, тем самым становясь, по мнению обоих, соавтором. Или, может, Итан зачитывает его своей помощнице Кейтлин Додж, которая предлагает редакционные правки, а затем рассылает по списку адресов. Жюль сознавала, что уже не может даже предположить, сколько приблизительно людей получает рождественские письма от Фигмена и Вулф. Она понятия не имела, что это может быть за число, точно так же как несколько лет назад, к стыду своему, перестала соображать, какова сейчас численность населения Земли.

Насколько широко простираются дружеские связи Эш и Итана — такие вещи не найдешь в интернете. Многих ли они считают друзьями? Как вообще с ними подружиться? Жюль точно входила в круг их ближайших друзей. Она видела все, что происходило между ними за последние три десятилетия в Нью-Йорке, а также в предыдущее десятилетие в вигвамах, театре и столовой «Лесного духа». Жюль всегда была в курсе их дел, а этим могли похвастать лишь очень немногие из тех, кто появился позже нее. Наверное, любой из тех, кто получал эти письма, радовался. Каждый хотел получить рождественское письмо от Итана Фигмена, а заодно и от Эш Вулф. Таких людей насчитывались сотни, а может, и пара тысяч.

«Дорогие друзья,

и уже на этих словах у нас заминка, потому что в течение всего года получаем столько писем, так же начинающихся с обращения „Дорогие друзья“, с просьбами о пожертвованиях на те или иные нужды. А по большей части мы этим просителям вовсе не друзья. Но вы в полном смысле слова относитесь к этой категории, и мы вас любим, так что, пожалуйста, простите нас за то, что снова обрушиваем на вас подробный отчет за минувшие 12 месяцев. Вы, если хотите, можете отплатить той же монетой, и на самом деле мы надеемся, что вы это сделаете.

Пишем с ранчо в Колорадо, где затаились с парой детишек и компанией отличных исполнителей. Эш, работающая над постановкой „Троянок“, которых поставит весной в театре „Оупен Хенд“, пригласила сюда целую труппу, и замечательно, что они согласились бросить все свои многочисленные дела и приехать.

Так что все спальни заполнены троянскими женщинами или, по крайней мере, троянскими женщинами из Ассоциации актеров. Мы взволнованы, ведь еще покупая это ранчо мы фантазировали, что когда-нибудь оно станет неким центром искусств (Эш признается, что претенциозно на это рассчитывала), и вот мечта осуществилась.

С вечера мы разжигаем камин, и актеры встают с петухами. Греческая трагедия! Переизбыток насильственных смертей! Катание на возах с сеном! Чем плохо? Что касается Итана, то он берет на праздники давно намеченный перерыв и надеется прочесть книги, которые следуют за ним из одного города в другой, из одной страны в другую, с самолета на самолет, но пока что он их едва раскрыл. На электронной читалке у него история бейсбольных парков низшей лиги и краткое объяснение теории струн. Что бы это ни значило. Спросите у Итана — но не раньше января. Может быть, к тому времени он дочитает до конца, хотя его бесит, что читалка лишь показывает, сколько процентов книги он прочел, а не количество страниц. Это, считает он, на 92 % глупо.

Но происходят и вещи гораздо более важные. Инициатива против детского труда за прошедший год расширилась благодаря доброте и милосердию людей, которым мы тоже писали: „Дорогие друзья“. (Но мы к ним не питаем и малой доли тех чувств, какие испытываем к вам. Честное слово.) Ни к чему здесь вдаваться в детали той существенной работы, которую проводит Инициатива, меняющая жизнь самых беззащитных детей в Азии (подробнее вы узнаете об этом по ссылке A-CLI.org). Скажем лишь, что у нас в нью-йоркском офисе работают необыкновенно самоотверженные люди, и трудятся они с такой отдачей, которая нас всегда поражает. Жаль, нет у нас возможности проводить больше времени на месте, но этот год оказался плодотворным для „Фигляндии“. В свой 24-й сезон (ой!) это древнее телешоу, как ни странно, процветает.

Весь этот год мы работали, ездили вместе с нашими сотрудниками и несколькими помощниками из ЮНИСЕФ в Индонезию, Индию и Китай, где следили за расширением школы „Пембебасан“ („Освобождение“), в создании которой нам выпала честь участвовать. Выкроили и немного времени на путешествия просто для собственного удовольствия. Отрезвляющей трагедии детского труда и тому, как столь многие американские корпорации по-прежнему делают вид, будто этого не происходит, невозможно противопоставить испытанные нами приятные ощущения. Но первый и главный способ решения проблемы — рассказывать людям о ней. Именно этим мы и продолжаем заниматься.

В порыве нестерпимой гордости мы хотели бы рассказать вам о нашей дочери Ларкин Фигмен, которой удалось дожить до 18 лет с именем, парящим в области между английским поэтом-мизантропом 20 века и небезызвестным мультипликационным персонажем. Друзья, она самая невероятная девушка! Она отправилась с нами в индонезийский отрезок нашей поездки, как делала и раньше, и работала помощницей в школе „Пембебасан“, но сразу после этого ей пришлось вернуться в колледж. Как известно большинству из вас, она учится в альма-матер своей мамы, Йельском университете, живет в Давенпорте и специализируется сразу в двух областях — театре и истории искусств. Мы бы любили ее, даже если бы она была помешана на математике, чего уж точно о ней не скажешь. Однако, как знают многие из вас, таков ее младший брат Мо, и из-за этого мы его любим ничуть не меньше. Мо учится и живет в школе Корбелла в Нью-Хэмпшире и считает, что папино телешоу могло бы быть ГОРАЗДО лучше, а пьесы, которые ставит его мама, скучны, но он все равно нас любит.

Если говорить серьезнее, Мо каждый день проживает со своим расстройством. Мы склоняем головы перед всеми знаниями, которыми он делится с тремя „нейротипиками“ в своей семье, — и о собственной неврологии, и о нашей.

В январе мы запускаем фонд, который будет изучать новейшие научные данные о расстройствах аутистического спектра. Еще хотим добавить здесь, что скоро мы будем сообщать новые и важные новости о Фонде бедности, потому что многие из вас спрашивали, чем можно помочь».

Письмо занимало еще одну печатную страницу мелким шрифтом. Всю содержавшуюся в нем информацию Жюль уже знала, поскольку обычно разговаривала с Эш несколько раз в неделю, а с Итаном регулярно обменивалась краткими сообщениями по электронной почте. Две пары по возможности вместе ужинали, хотя в последнее время не очень часто, но неважно; они были близки, они были спаяны. Жизнь у них была очень разной, настолько разной, что Жюль уже не могла поддерживать постоянный уровень зависти. По существу, она перестала завидовать, позволила этому чувству отступить или раствориться, так что оно ее не донимало. И все же каждый год, когда приходило рождественское письмо, она на какое-то время погружалась в мрачные мысли, как часто делала в течение всего года в былые дни.

К моменту, когда Деннис закончил читать вслух, Жюль увидела, что бутылка вина каким-то образом опустела. Так себе вино — хорошего они никогда не покупали, а брали любое долларов за девять, такую сумму они себе произвольно установили, — но Жюль пила все время, пока он ей читал, рука ее поднималась и опускалась, хотя она едва замечала, что делает. Теперь она ощутила, как гудит голова от неприятного пойла. Она повторила на новый лад прежнюю глупую, недобрую шутку, которую порой роняла в прошедшие годы:

— Почему они называют это Фондом бедности? Выходит, они ее поддерживают?

— Ну да, пора бы уже кому-нибудь что-то с этим сделать, — пробормотал в знак согласия Деннис.

— Знаешь что, Деннис? Я уже почти перестала думать о них всякие глупости, но эти мысли очень предсказуемо лезут в голову вновь, когда мы этим занимаемся. Помнишь прошлый год? Мы читали письмо, пили, а потом пошли гулять под снегопадом на Риверсайд-драйв. Я шутила, что упаду сейчас в сугроб и умру одновременно от гипотермии и зависти. Как мы говорили, именно так напишет коронер в своем отчете.

— Точно, — сказал Деннис, еще раз улыбнувшись. — Но ты все же не умерла. Ты пережила это, и снова переживешь.

Все годы, что они были женаты, он часто улыбался ей с некой сочувственной привязанностью. Он помнил их прогулку, холодный вечер, жену, которую любил, несмотря на повторные вспышки той склонности, от которой она в основном избавилась.

— Так или иначе, — сказал он, — на Рождество вечно все наперекосяк. Тоже такое сезонное эмоциональное расстройство, да? Сам всегда из-за этого беспокоюсь.

— Этого не случится. Ты в полном порядке, — ответила она. — Ты очень стабилен.

— Ты тоже, — сказал Деннис, убирая бокалы.

И все-таки Жюль продолжила краткую вереницу неприятных мыслей о двух самых старых друзьях, с которыми познакомилась в нежную пору своей жизни и которые так по-доброму относились к ним с Деннисом, упорно трудились каждый день, участвуя в разных проектах, нередко бескорыстно. Она представила себе, как Эш присаживается поговорить с эксплуатируемым ребенком в индийском Бангалоре, пока сама Жюль мило беседует со своей клиенткой, адвокатом Дженис Клинг, чьи проблемы по сравнению с этим воображаемым ребенком в Бангалоре кажутся едва ли стоящими того, чтобы их распутывать.

Дженис Клинг была права: Жюль — проститутка для близости. Она позволяет людям платить ей скромные суммы за сострадание, шутливые разговоры с ними и поддержку. Никто никогда не изменился в полной мере под руководством Жюль; измениться — это же так сложно, с трудом осуществимо и едва заметно. Никто не умер, но никто и не преобразился. Пациентам нравилось приходить в ее маленький кабинет, потому что она была остроумна, с ней было приятно проводить время. Они ужаснулись бы в былые годы, когда она была гораздо хуже, если бы каким-то образом увидели изнутри мозг своего терапевта, сосредоточенный на ее друзьях Итане и Эш, — если бы смогли разглядеть его клокочущие части, атрофированные части, части, раскрывавшие ее подлинную натуру. Сейчас язык ее казался сорвавшимся с цепи, весь рот ее ощущал опасность распада, когда она разговаривала.

— Это просто мой обычный рецидив, — говорила она мужу. — Уверена, это пройдет.

— Непохоже, что ты заранее не знала всего, о чем они напишут в письме, — сказал Деннис.

— Именно. Но, кажется, стоит мне только увидеть это в виде отпечатанных на странице слов, я снова вспоминаю обо всем. Ничего не могу с этим поделать. Несмотря на всю мою нынешнюю умудренность, я мелочна и предсказуема.

Жюль ощутила, как изменилось в комнате освещение, переменился и ее внутренний свет, все вокруг нее, внутри и снаружи, все как будто потемнело. У нее не было сил продолжать разговор об Эш Вулф и Итане Фигмене. Она была сыта этим по горло. В голове у нее медленно тикало под действием выпитого крепкого дешевого вина, собственные заботы ей досаждали. Она сказала:

— Ты же знаешь, что я их люблю, верно? Мне надо убедиться, что ты это знаешь.

— Боже, конечно. Тут и говорить нечего.

— Помнишь, насколько хуже я была раньше?

— Само собой, — ответил он.

Жюль знала: зависть никогда никого и ничего не красит. К чему еще приводила зависть на протяжении всей истории, как не к тому, чтобы затеять смуту, начать войну, убрать свидетеля, разрушить все и выставить завистника в еще менее выгодном свете? Если бы те, кому завидуют, действительно знали, что такое зависть, они держались бы подальше от этих опасных завистливых людей. Но единственным человеком, когда-либо знавшим масштабы и глубину той зависти, которую испытывала именно Жюль, еще со времен, когда это чувство было гораздо тягостнее, был Деннис, а он почти никогда не возражал.

— Я хочу сказать, — продолжила Жюль, — что они очень близкие наши друзья. Мы не они, а они — не мы, и все же мы можем любить друг друга. Но раньше, когда ты читал письмо, мне хотелось по ходу бормотать всякие мелкие гадости, как я обычно и делала. Я действительно устала от того, в какие предсказуемые края заводят меня мои мысли. Хотела бы я не видеть собственного потолка и стен. Не осознавать своей малости.

— И в чем же ты мала? — спросил он.

— Да во многом, — она сделала паузу. — Деннис, а ты считаешь меня проституткой для близости?

— Что? — недоуменно произнес он.

— Меня так клиентка назвала. В общем, суть в том, что я всего лишь беру с людей деньги и сижу, выслушивая их рассказы, отпуская смешные и добродушные реплики, чтобы они не чувствовали себя такими одинокими.

— Неправда. Я знаю, что ты по-настоящему хорошо работаешь. Твои клиенты любят тебя. Все эти подарки, которые ты получаешь, вот этот кактус.

— Трудно по-настоящему ощутить, что люди вообще меняются.

— Ты о себе или о них?

— И о них, и о себе, — сказала она. — Когда ты читал рождественское письмо со всей его целенаправленностью, всеми проектами, о которых в нем идет речь, я вспоминала, как сама строила все эти планы в молодости. Но больше ничего этого нет.

— Просто ты выросла.

— Эш с Итаном никогда не откладывали своих планов. И они точно никакие не проститутки.

— Вот это верно. Они не проститутки, — ответил Деннис. — Они просто люди. Люди-бобы.

Это была их старая шуточка, хотя Жюль уже не могла вспомнить, к чему она относилась. Как и у всех пар, у них за десятилетия накопилось немало собственных шуток, и некоторые из них отсеялись и смешались, так что теперь были непонятны.

Она съела отменно приготовленную мужем курицу с пятью специями — мясо нежное, как маленький кошелек для мелочи, сказала она ему, — «не то чтобы я когда-нибудь ела кошельки, а вот если бы попробовала, он точно был бы таким же нежным», — однако Жюль словно бы опустилась еще ниже в собственных глазах. У Эш с Итаном был личный повар, знающий, какие блюда им нравятся, а какие — нет. Здесь же, в этой кухоньке, Деннис использовал китайские приправы, которые нашел в ларьках на Канал-стрит по пути в метро, после целого дня в клинике, где он водил датчиком по теплому гелю, нанесенному на участки человеческих тел. Он изрядно потрудился над своим цыпленком, а она изрядно потрудилась над Дженис Клинг и другими клиентами, пришедшими до нее; тем временем в Коул-Вэлли, в штате Колорадо, на ранчо Фигмена и Вулф всюду пульсировали доброта и усердие. Эш и Итан никогда не сидели сложа руки, не успокаивались. Работа, которой они занимались, непременно воплощалась в какое-нибудь чудо. Если они готовили курицу, накормить можно было целый субконтинент.

Жюль провела ногой в носке по кухонной плитке, которую невозможно было отмыть до конца. Эту недорогую плитку можно было натирать бесконечно, но все равно она выглядела молочно-желтой, намекая на то, что в этом доме не хватает то ли денег, то ли внимания к деталям. Никакая согбенная женщина не ползала по полу на коленях, чистя эту плитку еженедельно. Эта вновь мелькнувшая густая вспышка зависти к Эш и Итану превратила меня в свинью, подумала Жюль. Дело же не в том, что у Эш с Итаном нет своих проблем. Они действительно просто люди-бобы. Во-первых, сын у них страдает расстройством аутистического спектра, а это очень печально. Давным-давно, когда Мо было три года, Жюль ездила вместе с Эш на его двухдневное диагностическое обследование; они вместе ездили в Нью-Хейвен, в Йельский детский исследовательский центр. Итан тогда был в Лос-Анджелесе и не мог отменить своих встреч, поэтому он попросил Жюль поехать вместо него.

Водитель Итана и Эш усадил обеих женщин и Мо в черный «Рендж Ровер», и по дороге Эш сказала:

— Ну вот, опять по важному делу в Нью-Хейвен. На сей раз не затем, чтобы пообедать со старым профессором или прочитать лекцию, а чтобы узнать, что не так с моим несчастным и необщительным малышом.

Смысл ее слов был таков: это просто ужас. Мо ее не слышал: он нацепил наушники размером с тарелку и смотрел мультик, пристроив маленький экранчик у себя на коленях. Две женщины несколько секунд смотрели на ребенка, потом Эш расстегнула ремень безопасности и потянулась к нему, прижавшись лицом к его нежной шее. Он заерзал, пытаясь отстраниться, но понял, что ремень не пускает, и в конце концов прекратил дергаться.

Когда они только еще ехали туда, Жюль знала, что диагноз Мо поставят на следующий день, и казалось очевидным, что это будет. Но почти до самого обследования им в голову не приходило, что Мо «в спектре», как нынче принято называть это в обиходе, будто бы говоря о «химии», считая все это типичными напастями современной эпохи. Напротив, Мо до последнего момента вел себя по большей части беспокойно, и пожилой знаменитый детский психиатр несколько часов расспрашивал его, чего он боится, когда ложится вечером спать.

В конце следующего дня, на обратном пути из Нью-Хейвена, Эш в машине плакала, разговаривая по мобильнику с Итаном, который в Лос-Анджелесе проводил свои неотменяемые встречи. Жюль было неловко сидеть рядом, лучше бы она не слышала их разговора. Эш сказала Итану:

— Нет, я знаю, что ты меня любишь, я не об этом.

И еще:

— Я знаю, что его ты тоже любишь. В твоей любви никто не сомневается, Итан. Просто иногда мне надо поплакать. Нет, он смотрит мультфильм. Надел наушники. Совершенно ничего не замечает. Я бы тоже так хотела.

Затем она несколько мгновений слушала Итана, внезапно произнесла: «Хорошо», — и передала трубку Жюль, которая от неожиданности вздрогнула.

— Что такое? — прошептала Жюль. — Почему он хочет поговорить со мной? Вы же проходите через это вдвоем, друг с другом.

— Не знаю. Просто поговори с ним.

— Слушай, привет, Жюль, — сказал Итан по телефону напряженным голосом. — Останешься сегодня на ночь с Эш? Это вообще возможно? Не хочу, чтобы она была одна. То есть понимаю, там будут дети, и Роуз, и Эмануэль, но мне бы очень хотелось, чтобы ты тоже была рядом. Потому что ты можешь, — тут его голос слегка дрогнул, — можешь ей напомнить, что мы, знаешь, всегда со всем справлялись. Так было всегда, с самого начала, с ее родителями и Гудменом. Напомни ей об этом, ладно, а то она совсем разбита. Может, сумеешь ее убедить, как я уже пытался, что у Мо будет нормальная жизнь. Иначе и быть не может. У нас есть ресурсы, и все будет хорошо. Мы сделаем так, чтобы все было хорошо. Пожалуйста, скажи ей это. Но скажи попозже, когда Мо рядом не будет, чтобы он ничего не услышал вдруг, хорошо?

Жюль заночевала у Итана и Эш, в доме на Чарлз-стрит, с прислугой и роскошными деликатесами, появлявшимися ниоткуда, как по волшебству. Она сидела на цокольном этаже дома возле маленького бассейна, а Эш бесконечно долго плавала, совершая короткий рывок, держа голову над водой, и время от времени останавливалась, поднимая взгляд и спрашивая:

— А вообще все будет хорошо, как ты думаешь?

— Да, — отвечала Жюль, наклоняясь, чтобы взять Эш за мокрую руку. — Будет. Точно знаю, что будет.

И она говорила всерьез. В жизни Эш всегда все налаживалось. Их семья продолжила жить дальше, включая сына, который прежде казался просто эмоционально неустойчивым, но теперь получил конкретный диагноз: первазивное расстройство развития без дополнительных уточнений, или ПРР-БДУ. У него было расстройство аутистического спектра, объясняли врачи, и вот ему, наконец, можно по-настоящему помочь. Фигмен и Вулф всегда умели сплотиться — как в далеком прошлом семья Вулфов. Но утраченные возможности — это в любом случае болезненно. Так было, когда брат Эш, Гудмен, фактически в одночасье загубил свою жизнь, а потом глупо и импульсивно пустился во все тяжкие, словно бы пытаясь заодно испортить ее и всем окружающим.

К нынешнему, 2009 году имя Гудмена Вулфа уже редко всплывало. Впрочем, порой, даже не видя его десятилетиями, Жюль ясно представляла его лицо и голые мохнатые ноги в подрезанных джинсах образца семидесятых (подрезают ли сейчас вообще джинсы, превращая их в обтрепанные шорты?). Гудмен был совершенным, застрявшим в юности. Эш, которая вела невероятно насыщенную жизнь, достойную длинного рождественского письма, оставалась чувствительной, какой была еще в свои юные годы, но имела на то веские основания. У нее был сын-аутист, который уже почти вырос, — и кто знает, что случится с ним после школы-интерната в Вермонте, где он жил большую часть года? Еще у нее была бурная, необычная, трудная семейная история. Жюль была рядом с Эш в самые значимые для нее моменты и знала, как Эш страдает.

Однако сейчас, в этот вечер, когда Жюль с Деннисом читали последнее рождественское письмо, в голове у Жюль вереницами пробегали завистливые мысли, утихающие не так быстро, как ей бы хотелось. Спать они с Деннисом улеглись рано, а присланная Итаном открытка с волхвами торчала на батарее. Всю зиму отопление в квартире было либо слишком интенсивным, либо скудным. Эта ночь выдалась зябкой, и они лежали рядом, муж обхватил ее массивными руками, все же не дававшими достаточного тепла. Она обнимала его и, наверное, тоже не вполне согревала. Вдали от них, в камине на колорадском ранчо, пылал, разгораясь, огонь.

* * *

Через полтора года после того, как Деннис Бойд впервые впал в серьезную депрессию, они с Жюль Хэндлер встретились поздней осенью 1981 года на вечеринке. В том сентябре она переехала в город после колледжа, надеясь стать актрисой — комедийной, «характерной», чему способствовали ее рыжеватые волосы. Она, впрочем, знала, что идя по стопам Люсиль Болл, точно ее не превзойдет. Им с друзьями и в голову не приходило, что могут случаться такие вещи, как депрессии. Вместо этого они думали о своих временных работах, прослушиваниях, магистратурах, о том, как подыскать квартиру со стабильной арендной платой, и о том, считается ли отношениями, если переспишь с кем-нибудь дважды. Они постигали мир опытным путем, а душевная болезнь к числу таких экспериментов не относилась. Хотя всех их знакомых наверняка можно было назвать слегка чокнутыми, в серьезную депрессию никто из них ни разу не впадал. Жюль была слишком наивной, чтобы многое знать о психическом расстройстве, если только оно не представало перед ней в буйном, улично-агрессивном мужском обличье или в форме предельного женского отчаяния, как у Сильвии Плат. Любые другие проявления до нее совершенно не доходили.

Изадора Топфельдт, устроившая вечеринку, предварительно немного рассказала о Деннисе Бойде, но о его депрессии не упомянула. Называя людей, которые придут к ней в гости, она сказала Жюль:

— Ах да, еще мой сосед снизу Деннис Бойд. Помнишь, я тебе о нем говорила?

— Нет.

— Ну как же. Деннис. Старина Деннис, — Изадора чуть выпятила челюсть и развела руками, изображая его. — Такой большой бородатый парень с густыми черными волосами. Он нормальный, понимаешь?

— Нормальный? В каком смысле?

— Ну, вот мы с тобой и большинство наших знакомых ненормальные, а Деннис не такой. Даже имя возьми: Деннис Бойд. Как брусья рядком. Деннис. Бойд. Кого угодно на свете могут так звать. Он как… ну просто парень. Не имеет никакого отношения к искусству, и этим отличается от тех, кого мы знаем и любим. У него временная работа в клинике, на звонки отвечает. Понятия не имеет, чем хочет заниматься в жизни, но уж точно не расписывать Сикстинскую капеллу. В общем, не творческий человек. Он из Метачена, это в Нью-Джерси, работяга такой, «весь из скобяной лавки» — так он, по-моему, говорил дословно. А поступил в Ратгерский университет. Играет в парке с друзьями в тачбол, — добавила Изадора, как будто это была экзотическая подробность.

— С твоих слов просто очаровашка получается. Зачем ты его пригласила?

Изадора пожала плечами.

— Мне он нравится, — сказала она. — Знаешь, на кого он похож на самом деле? На молодого копа.

Здание, в котором соседствовали Изадора Топфельдт и Деннис Бойд, представляло собой узкий многоквартирный дом без лифта в западной части 85-й улицы, рядом с Амстердам-авеню. Тогда, в начале восьмидесятых, этот квартал еще считался сомнительным. Любой житель Верхнего Вест-Сайда в те годы непременно рассказывал, как его по крайней мере однажды ограбили или чуть было не ограбили, — это был своего рода переходный обряд, посвящение. Изадора разговаривала со своим соседом Деннисом у почтовых ящиков, пару раз они пили кофе в ее квартире, в которой, в отличие от квартир большинства их знакомых, был настоящий обеденный стол, прислоненный к стене единственной комнаты, с опускающейся доской, которую Изадора собиралась поднять к приходу гостей. Недавно вечером после совместно распитой бутылки теплого розового вина Деннис сдержанно поведал Изадоре, что случилось с ним в колледже; и хотя Изадора любила посплетничать, она не пересказала эту историю о его депрессии и госпитализации ни Жюль, ни кому-то еще из гостей, потому что, как объяснила позднее, это было бы нечестно по отношению к нему.

В тот год Жюль окончила университет штата в Баффало и, проведя лето с матерью в Хеквилле, где все оставалось таким же, как всегда, но кое-что слегка изменилось — семейный итальянский ресторан превратился в маникюрный салон, та же участь постигла и «Дресс-коттедж», а обитавшая по соседству чета Ванчиков умерла от последовавших друг за другом сердечных приступов, и дом их был продан иранской семье, — и нашла себе чрезвычайно дешевую квартиру-студию в Вест-Виллидже. Здание, похоже, было пожароопасным, зато находилось в городе. Наконец-то она могла сказать, что живет здесь, в месте, где жили все ее друзья из «Лесного духа», когда она с ними только познакомилась. Теперь она от них ничем не отличалась.

Эш с Итаном жили в противоположном конце города, в Ист-Виллидже, и их собственная квартира-студия — первая квартира, в которой они жили вместе, — была ничуть не лучше, чем у нее. Там имелся работающий камин, но единственная комната была крошечной, с кроватью-чердаком и чертежным столом под ней. Все они жили своей жизнью в скромных квартирках, как оно всегда и получалось сразу после учебы. Жюль не стыдилась своей убогой комнатушки на Хорейшо-стрит. По вечерам она работала официанткой в итальянском кафе «Ла белла лантерна». Приходившие туда подростки из пригородов, недавно перебравшиеся в город, весело заказывали оранжады, которые они называли aranciatas, грассируя, как лингвисты. Днем Жюль, когда могла, ходила в театры на пробные прослушивания, перезвонили ей только один раз, но она продолжала ходить.

Ее друзья были слишком милы, чтобы предположить, что она может задуматься о другой сфере деятельности. Это родители без спроса всучивают тебе пособия для подготовки к вступительным экзаменам на юридический факультет, а когда ты отвечаешь отвращением или гневом, начинают оправдываться:

— Я же просто хотела, чтобы у тебя был запасной вариант за спиной.

Адвокатский мир был полон таких отступивших, но не театр. Никто никогда не «отступал» в театр. Этого надо хотеть по-настоящему, всерьез.

Еще только переехав в Нью-Йорк, Жюль думала, что хочет этого по-настоящему. Три лета, проведенные в «Лесном духе», подарили ей это желание, и оно сохранилось в ней. Она стала играть на сцене уверенно, порой даже смело. Ее неловкость в общении, казалось бы, превратилась в сознательный образ. Теперь она иногда одевалась странно, экзотично, а читая, надевала маленькие очки, как у Джона Леннона. Ей нравилось отпускать идиосинкразические замечания — даже не совсем в шутку, — и она с удивлением обнаружила, что другие актеры, как правило, не были забавными, так что на самом деле эта аудитория оказалась очень простой. Достаточно было бросить фразу с легким этническим оттенком или кажущуюся смешной — «мои кишкес, мои кишкес!», говорила она, когда ей в живот попадал фрисби, и все актеры вокруг хохотали, хотя Жюль знала, что жульничает, что на самом деле это не смешно, а лишь на грани смешного.

Итан понял эту разницу, когда она ему рассказала.

— Ну да, это своего рода жульничество, — согласился он. — Ненавязчиво так намекаешь на свои еврейские корни.

— Но, знаешь ли, — отвечала она, — намекала я определенно на закон Фанни Брайс, принятый Конгрессом в тысяча девятьсот тридцать седьмом году.

— Это не в счет, если ты отпускаешь свои нешуточные шуточки перед молодыми актерами из местечек вроде Айовы, — сказал Итан. — Они просто счастливы, что попали в Нью-Йорк, они считают тебя классной и восторгаются.

— Пусть так, — сказала Жюль.

Все больше окружавших ее людей узнавало, кто она такая; круг ее общения расширялся, охарактеризовать его становилось труднее. Почти все в ее среде любили обниматься. Актеры приносили на открытые прослушивания коробки с салатом и пластиковые вилки и рассаживались у стен в больших, насквозь продуваемых комнатах и коридорах, устраивая в ожидании совместную трапезу. Однажды во время открытого прослушивания к бродвейскому шоу Жюль заснула, опустив голову на колени безропотному чернокожему гею по имени Блейн. Все актеры были очень естественны; конечно же, мужчины часто обменивались взглядами, но Жюль замечала и заигрывания между очень красивыми мужчинами и очень красивыми женщинами. Она наблюдала за всем этим, как младшая сестренка, чье присутствие уже никого не раздражало. Время от времени и ей перепадало мужское внимание. Но актеры были по большей части озабочены фотографиями крупным планом, приглашениями на повторное прослушивание и пробами, и даже когда она спала однажды с приветливым невысоким блондином по имени Стью из Миссури, разбудили ее звуки его пения. Сначала она подумала, что он поет для нее, но потом осознала, что он просто распевается к предстоящему прослушиванию. Пел он песню «Они были вами» из мюзикла «Фантастикс».

— О чем ты подумала? — спросил он, закончив. — Можно опробовать на тебе еще раз?

Теперь Жюль и Эш вместе учились актерскому мастерству в частной студии легендарного педагога Ивонны Урбаняк, женщины под восемьдесят, носившей тюрбан — предмет этот не так уж хорошо смотрится на женщине, если только у нее не безупречные черты лица, и обычно наводит на мысль о химиотерапии.

— Она — миниатюрная копия Айзек Динесен, — всегда говорила Жюль любому, кто готов был слушать, считая это замечание умным, хотя на самом деле оно было довольно бессмысленным.

Ивонн была необыкновенно харизматичной, а порой способной на внезапную жестокость.

— Нет, нет, нет! — не раз говорила Ивонн Жюль.

Эш была в классе одной из звезд, Жюль числилась среди худших.

— Второй снизу точно, — сказала как-то Жюль. Эш пробормотала что-то, возражая, но особо не настаивала.

В тот год, когда им было двадцать два, Жюль и Эш по четвергам встречались вечером на занятиях в едва обставленной гостиной дома из бурого песчаника, куда приходило еще десять человек, в основном постарше. Они читали сцены, выполняли упражнения, нередко кто-нибудь в классе плакал. Случалось, что и Эш. Жюль ни разу не плакала там; иногда, видя, как кого-то из других актеров, разыгрывающих этюды, заносит, она ощущала скачок нервного напряжения и внезапное необъяснимое желание смеяться. У нее не было сильной эмоциональной связи с делом, которым она занималась в актерском классе, — она никак не могла ее обрести. Пыталась убедить себя, что комедийному актеру не нужно находить эмоциональную связь. Что достаточно быть смешным жеребенком, победоносно топающим по сцене. Но и это у Жюль не очень-то получалось. Во время актерской разминки она смотрела, как Ивонн в тюрбане сидит на складном стуле, курит и поглядывает на учеников, рассредоточившихся по комнате. Жюль видела, что Ивонн ее заметила, а потом быстро перевела взгляд на кого-то еще.

Каждую неделю после занятий Жюль и Эш съедали поздний ужин в русском ресторане в Ист-Виллидже, где пышные пироги катались по намазанным маслом овальным фарфоровым тарелкам. Эти ужины были заключительным пунктом программы и приносили облегчение. После напряженных занятий Жюль радовалась накрахмаленным салфеткам и масляному блеску, который можно слизывать со своей вилки, приятно было и сидеть напротив Эш один на один.

— Мне надо бросать это, — говорила Жюль.

— Не надо. У тебя отлично получается.

— Ничего подобного.

Эш всегда подбадривала Жюль, невзирая на правду, состоявшую в том, что получалось у Жюль не так уж хорошо и ничего особенного ей не светило. Может быть, неплохо получалось в пятнадцать лет, но то была мимолетная и необычная вспышка. Ее премьера в лагере, в «Песочнице», стала лучшим ее спектаклем, за которым в оставшиеся два лета там последовали чуть более слабые имитации. Затем в колледже, даже пройдя отбор в несколько пьес, Жюль понимала, каков ее реальный уровень. У некоторых актеров есть решимость, но нет таланта; другие ярко одарены, но ранимы, и мир должен их открыть для себя, прежде чем они отпрянут и исчезнут. А еще есть такие актеры, как Жюль, которая старалась изо всех сил, и это напряжение бросалось в глаза.

— Двигайся дальше, — говорила Эш. — У тебя же все на месте, верно?

Вот Жюль и двигалась, без наград и поощрений от кого-либо, кроме своих друзей.

И все-таки Жюль, метавшуюся между напряженными занятиями у Ивонны и всеми этими бессмысленными открытыми прослушиваниями, еще можно было назвать «актрисой». В этом качестве ее и представили Деннису Бойду на ужине у Изадоры Топфельдт. Денниса, в свою очередь, Изадора представила так: «Мой сосед, тот самый очень милый молодой человек, временно работающий в клинике». Они застенчиво поздоровались. Когда в 1981 году тебе двадцать два и ты знакомишься с представителем противоположного пола, ты не задумываешься о том, что вы могли бы стать парой. Единственной парой их возраста, которую Жюль знала, были Эш с Итаном, а они не в счет, ведь они ни на кого не похожи. Слегка причудливый феномен детской влюбленности между Эш и Итаном необъясним.

Ужин, на котором появился Деннис, проходил в один из тех вечеров, которые спонтанно случались в начале восьмидесятых, когда все первым делом учились готовить и выставляли на стол замысловатые блюда из ограниченного ассортимента, поскольку в распоряжении каждой хозяйки были одни и те же две доступные кулинарные книги. В тот вечер свечи роняли красные восковые языки на скатерть и подоконник Изадоры, оставаясь там вечной коркой, но это не имело значения; захудалая обстановка и даже сама квартира будут брошены, когда вся жизненная разминка исчерпает себя и на смену старым желаниям явятся новые. Тогдашнюю эпоху пронизывал дух экспансии. Все одинаково ненавидели Рональда Рейгана, и Жюль Хэндлер поражалась, что другим людям в Америке — похоже, большинству людей — он на самом деле нравится. Прежде откровенно нелепым казался Никсон, и, насколько она могла судить, таким же был и Рейган с его набриолиненными волосами и подплечниками, как у какого-нибудь недотепы-дядюшки.

— Вы когда-нибудь замечали, — сказала однажды своим друзьям Жюль, — что у Рейгана голова как-то скособочена? По форме она напоминает резиновую макушку бутыли с этим коричневым клеем. Как же этот клей называется… а, гуммиарабик.

Все засмеялись.

— Наш президент — Клейкая Головка, — сказала она.

— И отчасти в этой связи, — продолжила разошедшаяся Жюль, вспомнив, что как-то сказала Итану еще в лагере, когда они вместе гуляли ночью, — вы замечали когда-нибудь, как похожи карандаши на колли? Ну, на Лесси?

Нет, никто не замечал. Кто-то достал карандаш, и Жюль показала: если смотреть на него со стороны, у карандаша появляются оранжевая бахрома, напоминающая шерсть колли, и черный кончик, похожий на собачью морду. Да, да, все увидели, но продолжали думать о Клейкой Голове и о том, как к собственному отчаянию живут сейчас в его Америке, в краю обширном и перегруженном.

После двадцати волосы у Жюль Хэндлер уже не вились, а ниспадали с головы отдельными прядями. Глядя на них позднее, она осознает, что волосы ее были на свой манер почти так же плохи, как раньше, хотя, по крайней мере, не хуже, чем у кого-то еще, потому что все стриглись одинаково — и мужчины, и женщины. Они делали себе дешевые стрижки в парикмахерской на Астор-Плейс, где никто не критиковал тебя, не косился раздраженно на твои волосы, приговаривая: «Ну и как вы хотите, что мне с этим сделать?» Жюль приходило в голову, что сидение в парикмахерском кресле на Астор-Плейс — противоядие от долгого просиживания на стуле в материнском доме. Она не ощущала, что здесь на нее смотрят, как целое лето смотрела на дочь Лоис Хэндлер, пока та не уехала.

Дом на Синди-драйв, который всегда был маленьким и слегка неряшливым, после колледжа казался трагичным. С тех пор как в 1974 году умер отец, мать не могла поддерживать жилище в приличном состоянии; почтовый ящик висел косо, на крыльце валялась старая керамическая тыква, доверху набитая рассыпающимися пожелтевшими экземплярами газеты Heckville Harbinger. Лоис полностью сосредоточилась на Жюль с той минуты, как та вошла в парадную дверь, и за столом, похоже, сидела и зорко следила, как дочь ест. Но на Астор-Плейс твой тощий парикмахер-андрогин — то ли он, то ли она — едва ли вообще смотрит на тебя, когда стрижет твои волосы, а глядит в основном в зеркало и на другого тощего андрогинного парикмахера в противоположном конце большого подвального помещения. Парикмахерские кресла сотрясала песня группы Ramones, и можно было закрыть глаза и слушать ее в такт странно приятным звукам собственных влажных волос, отсекаемых от головы.

А на той вечеринке почти у каждого гостя волосы были всклокочены, как у псов сразу после собачьего боя под дождем. Но не у Денниса Бойда, который сидел напротив Жюль Хэндлер, отделенный от нее толстой свечкой, как дорической колонной. У него были обычные волнистые черные волосы, оконтуренное темной тенью слегка небритое лицо и глубоко посаженные темные глаза, выглядящие так, будто под ними легкие синяки. И впрямь непонятно было, кто он и что он. В такую пору жизни можно не знать, что ты собой представляешь, но это нормально. А о людях ты судишь не по их успехам — почти никто из знакомых в 22 года не добился успехов, ни у кого не было хорошей квартиры, чего-то ценного, дорогой одежды, высоких заработков, — а по их привлекательности. Крупного сложения сосед Изадоры Деннис все еще был в рабочей одежде, его мятая белая рубашка с воротником на пуговицах наводила на мысль о комплекте чистых хлопчатобумажных простыней. Он действительно выглядел основательным, как сказала Изадора, и да, действительно напоминал молодого копа со своей короткой традиционной стрижкой, массивными руками, чистой рубашкой и характерным акцентом жителя Нью-Джерси. Не так уж трудно было представить его в униформе. В то же время он был застенчивее любого другого человека в комнате, в том числе Изадоры, девушки по имени Джанин Бэнкс, которую Изадора знала по своему родному городу, и парня по имени Роберт Такахаси из копировального центра, где работала Изадора. Роберт был невысоким красавчиком с колкими черными цыплячьими волосами и сложением, похожим на компактную игрушечную фигурку. Он был геем, рассказала Изадора, и происходил из жившей в Америке традиционной японской семьи, которая стала стыдиться его с тех пор, как он признался, и потом больше никогда не заводила речи о его ориентации. Впрочем, всякий раз, отправляясь домой в Питсбург, он брал с собой бойфренда, если таковой на тот момент был, и мать варила лапшу-удон и готовила угря в соусе для обоих, обращаясь с парочкой по-доброму.

На мгновенье Жюль подумала, что, может быть, надо познакомить Роберта со своим другом Джоной Бэем, но сочла, что Джона еще не совсем готов встречаться с кем-то после своего летнего приключения в Вермонте на ферме, где он обитал с другими членами Церкви объединения — мунистами, как их называли. В эту церковь его втянули, когда он, окончив Массачусетский технологический институт, жил в Кембридже. По причинам, которых никто не понимал, Джона легко поддался религиозной обработке, жил на ферме и считал себя мунистом, пока друзьям не удалось месяц назад уговорить его вернуться в Нью-Йорк, чтобы депрограммировать его. Теперь он отлеживался, словно отдыхая после плена, и еще не был готов встречаться с мужчинами. И все-таки Жюль могла себе представить Джону с Робертом Такахаси; это был приятный образ — два стильных, привлекательных парня с шелковистыми черными волосами.

За столом Роберт Такахаси завел разговор о том, что один из его друзей в копировальном центре, Трей Спайделл, очень болен. Роберт рассказал, что его чрезвычайно встревожило то, как это произошло. Однажды вечером после работы они вдвоем поехали в ночной клуб «Лаймлайт», и под сводами перестроенной церкви начали танцевать. Рубашки были сняты, ампулы с амилнитритом вскрыты, хотя был будний вечер, — ну а в самом деле, почему бы нет? Шел 1981 год, они были молодыми парнями с модными прическами, каждый день, просыпаясь, шли на работу, которая не требовала больших умственных усилий. Можно оставаться на ногах допоздна и танцевать. За медленными танцами следовали быстрые, они вместе скакали под «Запятнанную любовь», сердца их колотились, а потом они закончили вечер в квартирке Трея, где жили вместе.

— Мы стали дурачиться, — объяснял теперь Роберт. — Это нас заводило.

Все внимательно слушали, как будто он рассказывает небывалую историю.

— Трей очень классный, поверьте мне на слово.

— Так и есть, — отозвалась Изадора.

— А потом в комнате вроде как стало темнее, и я просто водил пальцем по его плечу, и сказал что-то типа: «Иду по точкам». А он спросил: «Что?» Я сказал: «По твоим родинкам». Он возразил, что никаких родинок у него нет, и как бы обиделся. Пошел в ванную, чтобы доказать свою правоту, я последовал за ним, он включил свет, и на нем были ярко-фиолетовые точки, словно кто-то взял фломастер и просто нарисовал их. На следующий день он в обеденный перерыв сходил к дерматологу, и на работу уже не вернулся. И теперь он в больнице, и говорят, что это рак. Очень редкая разновидность. Пригласили врачей из других больниц на консилиум. Одного даже из Франции.

Только что Трей Спайделл был в полном порядке, рассказывал им Роберт, двадцатишестилетний парень в прекрасной форме, а теперь он в Сент-Винсенте, в специализированном отделении, где занимаются сложными случаями. Роберт боялся, что в копировальном центре вентиляционная система покрылась токсичным налетом, который отравил Трея и скоро отравит остальных сотрудников, как «болезнь легионеров» пустила свои споры среди участников съезда. Он беспокоился, что следующими слягут они с Изадорой.

— Думаю, в понедельник утором нам надо уходить из копировального центра, — сказал он. — Просто валить оттуда. Жуткое место, как ни крути.

— Ты слишком переживаешь из-за этого, — ответила Изадора. — У одного из наших сотрудников рак, Роберт. Люди заболевают раком, даже молодые.

— Медсестра в Сент-Винсенте сказала, что таким раком болеют только старики.

— У моей сестры Эллен в прошлом году был опоясывающий лишай, — вставила Жюль. — Такое обычно тоже случается только с пожилыми людьми.

— Вот именно, — сказала Изадора. — Спасибо, Жюль. Если у Трея Спайделла какой-то старческий рак, это не значит, что во всем центре вспыхнет эпидемия.

— Каков мой наступательный план, когда меня что-то тревожит? — сказал вдруг Деннис, и его голос в общем разговоре удивил Жюль, поскольку она заметила, что за столом он говорил меньше остальных. Все выжидательно посмотрели на Денниса, и он, похоже, почувствовав себя неуверенно, слегка сбавил обороты.

— В общем, — продолжил он, — я вот что делаю: пытаюсь выработать себе поведенческую модель.

— Модель? — переспросила Изадора. — А что это такое? Звучит в духе разгульных шестидесятых.

— Это просто такая штука, когда ты задумываешься о том, что в твоей реакции соответствует действительности, а что нет, — ответил Деннис. Он облизал губы, нервничая из-за всеобщего внимания.

— Я знаю про модели поведения, — сказала Жюль. — Я писала реферат об этом, когда изучала психологию.

— Вот как. Здорово, — сказал Деннис.

Они посмотрели друг на друга и улыбнулись.

— Место освободите! — ни с того ни с сего громко воскликнула Изадора.

Роберт и Джанин застонали, и это ее обидело, а Жюль и Деннис промолчали, просто в легком замешательстве уставившись в свои тарелки. Затем Изадора повернулась к Роберту и сказала:

— По-моему, тебе надо расслабиться, Роберт. Всем нам надо. Именно поэтому я принесла на десерт шикарный жирный косяк.

Похоже, косяк никого особо не заинтересовал; Жюль даже точно не поняла, что это такое. Изадора порой пересыпала свою речь неестественными словечками. Роберт Такахаси остаток вечера пребывал в мрачной отстраненности, поэтому Изадора стала разговорчивее, словно боясь, что тишина в комнате разрушит один из первых званых ужинов, что она устроила в своей жизни. Обыкновенный с виду Деннис Бойд еле помещался на хлипком обеденном стульчике, который Изадора по дешевке купила в «Торговом ряду на Третьей Авеню» — одном из этих безумных магазинов с узкими проходами, торгующих мебелью, однослойной туалетной бумагой и шлепанцами, причем все это свалено в одну кучу без всякой логики. Жюль беспокоилась, что Деннис все-таки сломает стул, свалится с него и засмущается. Она не хотела, чтобы он оконфузился, он и без того неловко себя ощущал. Это заинтересовало Жюль, ведь она и сама еще слегка тушевалась в обществе, даже после колледжа, давно утвердившись в большинстве групп в роли девушки тихой, но немного забавной. Обычно ей требовалось какое-то время, чтобы постепенно войти в этот образ, и в тот вечер она перед ужином постояла у высокой книжной полки Изадоры, бормоча себе под нос, какие из книг она уже прочитала, а какие лишь якобы прочитала. Она наклоняла голову, чтобы лучше рассмотреть книги, и то и дело вытаскивала какой-нибудь том с полки и действительно начинала стоя ее читать.

После внезапного эмоционального и страшного рассказа Роберта о Трее Спайделле и последующего уныния за столом, на авансцену вышла Изадора, к ней присоединилась ее подруга Джанин, и обе долго рассказывали о своей работе в школьных буфетах. Наконец всем так наскучило слушать этих двух девиц, сидя на шатких стульях за столом, что Жюль рассказала собственную историю о работе, которая была у нее на втором курсе в Баффало.

— Я специализировалась на театре, а вторым предметом шла психология, — сообщила она сидящим за столом. — Играла в пьесах, а еще помогала преподавателю психологии, проводившему опыты на других студентах, которым платили по двадцать долларов. Я выполняла один эксперимент, в котором надо было попросить своего подопытного описать свое самое болезненное эмоциональное переживание. «Все это будет конфиденциально», — заверила я их.

Она поведала собравшимся, как эти студенты, которых она никогда прежде не знала, но, возможно, видела в кампусе, свободно рассказывали о разрывах со школьными возлюбленными, о смерти своих матерей, а однажды даже о том, как погиб, неудачно нырнув, одиннадцатилетний брат. Но произносимые ими слова были несущественны; они не знали, что единственным аспектом, который она изучала в рамках эксперимента, был язык тела. Жюль следила за их руками, за движениями головы, и делала заметки. Через какое-то время необработанный эмоциональный материал начал звучать для нее как обыкновенные откровения. Чужая боль реально овеществилась, и Жюль уже не могла ее недооценивать или пропускать мимо ушей. Она даже представляла себе, как среди этих людей сама сидит и рассказывает о смерти своего отца, и голос ее так же срывается и дрожит, как у них. Они испытывали облегчение, делясь с ней своей болью, хотя на самом деле было неважно, насколько внимательно она слушает.

По ходу ужина нога Денниса Бойда несколько раз билась об стол — этот парень был таким крупным, что для этого ему было достаточно лишь слегка приподнять ее над полом. Изадора сказала:

— Деннис, прекрати, а то это уже похоже на спиритический сеанс, — и хлопнула его по руке. Она частенько била мужчин, якобы любя.

— А что Деннис делал? — спросила Жюль.

— Ногой качал, — ответила Изадора. — Как мальчишка.

— Я и есть мальчишка, — сказал Деннис. — Ну, или был когда-то.

— Не все мальчишки качают ногами, — заметила Жюль, вроде как флиртуя на свой манер, хотя с чего принято считать, что игривость непременно свидетельствует о флирте и сексуальном интересе? Почему об этом не свидетельствует серьезность? Или грусть?

— Этот мальчишка точно качает, — сказала Изадора. — Постоянно, поверь мне.

Примерно год спустя Изадора уедет из Нью-Йорка, начнет кочевать по стране и ночевать на диванах у друзей своих друзей — за тридцать лет до того, как такой диванный серфинг стал обычным делом, — присылая Жюль и Деннису нелепые открытки с таких придорожных достопримечательностей, как Музей гамбургеров, или из «настоящего» дома старушки, которая жила в башмаке.

— Настоящего? — спросила Жюль у Денниса, когда та открытка пришла по почте. — Как может у старушки быть настоящий дом в башмаке? Она же не настоящая. Это детский стишок.

Они вместе посмеялись над Изадорой. А с 1983 года никто не слышал о ней ни слова. Затем, гораздо позже, в 1997 году, когда уже вовсю работал интернет, Жюль попробовала ее погуглить и нашла единственное упоминание «И. Топфельдт», владелицы собачьей парикмахерской в Помпано, в штате Флорида. Могла ли это быть Изадора? Она не помнила, чтобы Изадора когда-нибудь говорила о любви к собакам. В Нью-Йорке почти ни у кого в двадцать с небольшим лет не было собаки. Но жизнь явно брала людей в оборот и меняла их до неузнаваемости — даже для тех, кто некогда хорошо их знал. Собачья парикмахерша, в которую превратилась Изадора, наверняка все также шлепала по руке собачьего парикмахера в салоне и в ходе рабочего дня жизнерадостно и властно разглагольствовала о жизни. Жюль подумывала набрать номер парикмахерской «Избалованная дворняжка» в Помпано, но понимала, что если и сделала бы это, то лишь потому, что они с Изадорой были знакомы давным-давно, а не из реального желания с ней поговорить. За несколько секунд Изадора доказала бы, что до сих пор верна себе, все такая же отчужденная, высокомерная и надоедливая, даже по телефону, и Жюль сказала бы:

— Ладно, наверное, мне пора идти. Очень приятно было поговорить с тобой.

Впрочем, сильная штука — ощущать, что некогда водил с человеком знакомство.

Жюль все-таки поискала Изадору в интернете еще раз, в 2006 году, рассчитывая найти ту же самую приносящую странное утешение информацию о собачьем салоне. Определить в сети местонахождение человека из прошлого — все равно что отыскать его под стеклом в постоянной музейной коллекции. Знаешь, что он по-прежнему там, и тебе кажется, будто он там останется навсегда. Но на сей раз, когда Жюль набрала фамилию Изадоры, первой выдачей оказалось платное объявление о смерти, случившейся четырьмя годами ранее, в 2002 году, с рассказом о дорожно-транспортном происшествии на трассе в окрестностях Помпано. Аварии, похоже, всегда происходили «в окрестностях» мест, о которых ты слышала, но никогда не в них самих. Речь явно шла о той самой Изадоре Топфельдт, указывалось, что ей было 43 года, что она выпускница университета штата Нью-Йорк в Баффало, а из родных у нее осталась только мать.

— Деннис, — позвала Жюль напряженным громким голосом, сидя за компьютером и видя перед собой известие о смерти, не вполне понимая, что с этим делать и какие чувства испытывать. Хотелось заплакать, но она даже точно не знала почему. — Смотри.

Он подошел и встал позади нее.

— О нет, — сказал он. — Изадора.

— Да. Которая нас познакомила.

— До чего же грустно.

— И мне.

Жюль с Деннисом подивились обоюдно испытанной печали, которая оказалась гораздо острее и мучительнее той привязанности, что они когда-либо ощущали по отношению к Изадоре Топфельдт еще во времена их знакомства.

На той первой вечеринке Деннис Бойд сидел напротив Жюль Хэндлер, и всякий раз, когда взгляд его слегка влажных темных глаз устремлялся на нее, она ощущала новую приятную вспышку интереса с его стороны. Много времени прошло с тех пор, когда ей по-настоящему нравился какой-нибудь мальчик, или мужчина, как уже начинали называть сверстников. В студенческие годы в Баффало все носили стандартные комплекты одежды, так что тела выглядели одинаково бесполыми; в помещении же парни ходили в плотной фланели, опрокидывая в себя банки с пивом. Играли в настольный футбол — нудную игру с кучей рукояток; популярным местом был и автомат «Миссис Пакман» в задней части бара «Крамлиз», где все тусовались по вечерам в пятницу и субботу. У Жюль периодически случался слегка тошнотворный секс с двумя разными неинтересными парнями — все ребята с театрального отделения были геями или же интересовались только очень красивыми девчонками, которые учились на театральном отделении. После этого она долго стояла под душем в кабинке у себя в общаге, надевая резиновые шлепанцы, чтобы не подхватить грибок.

В блоке с ней соседствовала группа на редкость противных девчонок, не говоря уже о том, что все они были неопрятны и учились спустя рукава. Просто не повезло, что ее с ними поселили. В блоке стояла вонь, распространяемая горячими расческами для выпрямления волос. Девицы самозабвенно и с презрением орали друг на друга, как будто дело происходило в реабилитационном центре для душевнобольных. «ВЫЛИЖИ МНЕ КИСКУ, АМАНДА, КАКОЙ ЖЕ ТЫ ЛЖИВЫЙ МЕШОК С ДЕРЬМОМ!» — вопила одна девчонка через всю общую комнату с ее протекающей бескаркасной мебелью, и вывернутыми наружу коробками от пиццы, и с крохотным телевизором «Сони Тринитрон», и, конечно же, с горячими расческами, валяющимися повсюду, как рыцарские мечи в свободный от сражений день.

На первом курсе, в день, когда выпал первый снег, Жюль Хэндлер дошла до телефонной будки, расположенной через дорогу от общаги, носившей подходящее дурацкое название — «Кирпич», — и там, опуская в аппарат монету за монетой, позвонила Эш Вулф в Йельский университет. Как только Эш ответила, Жюль ощутила степень ее целеустремленности.

— Алло, — произнесла Эш рассеянным, отчужденным голосом человека, пишущего работу о Мольере.

— Эш, здесь просто ужасно, — сказала Жюль. — Такая громада. Знаешь, сколько тут студентов? Двадцать тысяч. Как целый город, в котором я никого не знаю. Я похожа на иммигрантку, в одиночку приехавшую в Америку. Меня зовут Анна Бабушка. Пожалуйста, приезжай, забери меня отсюда.

— Ах, Жюль, — ответила Эш. — Жаль, что ты расстроена.

— Я не расстроена. Я несчастна. Точно говорю.

— Потерпи немного, ладно? Ты же там всего два месяца.

— По собачьим меркам это десять лет.

— Можешь сходить в студенческую консультацию.

— Ходила. Но мне не только это нужно.

Жюль пять раз беседовала с очень милой растрепанной социальной работницей по имени Мелинда, доброй, как самая заботливая мать, сочувственно кивавшей, пока Жюль жаловалась, как глупо складывается жизнь в колледже. Позднее она с трудом могла припомнить, что сказала ей Мелинда, но в тот момент ее присутствие оказалось утешительным и необходимым, и, конечно, Жюль неосознанно имитировала некоторые приемы, применявшиеся Мелиндой, позднее, когда сама начала терапевтическую практику.

— К колледжу надо привыкнуть, — сказала Эш. — Я поначалу так же себя чувствовала, но в последнее время стало лучше.

— Ты учишься в Йельском университете, Эш, это совсем другое дело. А тут одни пьяные рожи.

— Здесь тоже многие напиваются, — возразила Эш. — Поверь мне. Если хорошенько прислушаешься сейчас, услышишь, как в Давенпорте блюют.

Жюль расслышала лишь звук чиркающей спички. Эш с сигаретой в руке часто походила на курящую фею или ангела-правонарушителя.

— Ну а здесь прямо присасываются к бочонкам с пивом, глотки под краник подставляют, — сказала она. — Да еще на следующей неделе обещают тридцать дюймов снега. Пожалуйста, приезжай на эти выходные, пока меня не погребли заживо.

Эш задумалась.

— На следующие выходные? Ладно. Мы приедем в пятницу, — сказала она.

Мы. Эш Вулф и Итан Фигмен, ко всеобщему изумлению, стали говорить «мы» и «нас» в последнее лето перед выпускным классом средней школы, и это «мы» сохранилось даже после того, как осенью они отправились в разные колледжи.

К выходным, как и было обещано, Эш с Итаном появились в Баффало, в общаге, где жила Жюль. Эш маленькая, красивая и светлоликая, Итан — взмокший и взъерошенный после долгой поездки. Они привезли из Нью-Йорка кое-какие гостинцы неотложной помощи, предназначавшиеся для того, чтобы подлечить одиночество Жюль в северной части штата. Рогалики было почти невозможно разрезать, а сливочный сыр с зеленым луком слегка расплавился, постояв у переднего сиденья под обогревателем старой машины, доставшейся Итану от отца, но они вчетвером принялись за еду в комнатенке Жюль в шлакоблочной общаге, закрыв дверь, чтобы не слышать ужасных соседок.

— Ладно, я поняла, о чем ты. Тебе надо бежать от этих девчонок, — спокойно сказала Эш. — Просто, один раз на них взглянув, я вижу, что ты не преувеличиваешь.

— Посмотри, прикинь, кто умнее всех в аудитории, — посоветовал Итан. — Послушай их высказывания. Потом пообщайся с ними после занятий и навяжи себя им.

— Навязать себя? — переспросила Эш.

— Блин, я не в этом смысле, — сказал Итан. — Боже, простите. Я такой идиот.

После выходных Жюль начала следовать их совету и часто убегала от соседок. Повсюду вокруг себя она обнаружила колонии разума; в своем несчастье она не умела их распознать. Она попереглядывалась с парой студентов из своей секции «Введение в психологию», а потом образовала с ними учебную группу. В психологической лаборатории, а позднее в студенческом союзе они с Изадорой Топфельдт и еще несколькими слегка альтернативными личностями сидели на модульной мебели и разговаривали о том, как все они на дух не переносят своих соседей. Потом они пошли на другой конец кампуса, в бар под названием «Бочка», и все напились ничуть не меньше завсегдатаев «Крамлиз». Дело происходило на севере штата Нью-Йорк, где снег ложился слоями, вздымаясь, как оставленный без присмотра лимонный пирог с безе в «Хеквилл дайнер». Они пили и пили, ощущая уют и родство, пусть даже без особой близости.

Изадора Топфельдт, шумная и широкоплечая, выкрикивала резковатые, но правдивые замечания.

— По крайней мере, ты быстро сообразила, что, если будешь забавной, это пойдет тебе на пользу, — сказала она Жюль. — Наверное, это спасло тебе жизнь. Но ты не настолько забавна, без обид, так что тебе, наверное, надо развивать и некоторые другие качества, если сможешь.

Изадора предпочитала винтажные платья с застежкой на спине; в своей комнате в общаге, а потом и в квартире за пределами кампуса, она всегда заставляла Жюль затягивать молнию, и однажды наступит момент, когда ей придется чуть запнуться и протащить застежку над большим куском плоти. Тогда она задержала дыхание, словно бы так проще пройти по опасному маршруту. Их дружба продолжалась до конца учебы, а потом доползла и до первых месяцев после выпуска, но, вероятно, недолго еще ей было суждено длиться, предполагала Жюль, потому что Изадора была нищей и, как в итоге выяснилось, бесконечно самовлюбленной.

Однако в первые месяцы 1981 года, ровно за 21 год до смерти Изадоры Топфельдт, когда дружба еще теплилась, Изадора стала учиться устраивать взрослые вечеринки, и в тот вечер гости послушно сидели за ее впервые разложенным столом в квартире на 85-й Западной улице. В тот год везде подавали курицу «Марбелья». Черносливины, эти непопулярные плоды, измельченные и блестящие, с мясистыми потрохами, наконец оказались к месту. Недолгое время все блюда посыпали кинзой, и за столом возникало легкое оживление с разговорами о том, нравится приглашенным кинза или нет, и непременно кто-нибудь из присутствующих заявлял: «Терпеть не могу кинзу. На вкус как мыло».

Изадора поскребла по дну сервировочной тарелки и сказала:

— Есть ли на свете что-нибудь печальнее тонюсенького кусочка несъеденной курицы на вечеринке?

— Хмм, — откликнулась Жюль. — Есть. Холокост.

Повисла пауза, потом раздался неуверенный смех.

— До сих пор меня убиваешь, — сказала Изадора.

А для сидящих за столом добавила:

— В колледже Жюль была очень забавной.

— Приходилось, — сказала Жюль. — Я жила с самыми противными девчонками. Надо было сохранять чувство юмора.

— Ну а какой была в колледже Изадора? — спросил у нее Деннис.

— Деннис, колледж был еще только прошлой весной, — вставила Изадора. — Я была такой же, как сейчас.

— Ногу придержи, — предупредила она, поскольку казалось, что Деннис того и гляди еще раз приподнимет стол коленом.

— Да, — сказала Жюль. — Она была такой же.

Но, конечно, сейчас Изадора ей нравилась меньше, потому что она меньше в ней нуждалась и видела ее отчетливее. Эш с Итаном и опять же Джона были друзьями, с которыми она виделась и разговаривала постоянно.

— А какая она сейчас? — спросила Жюль. — Вы же соседи.

— Да она меня в страхе держит, — сказал Деннис.

На мгновенье настала тишина, а потом все одновременно рассмеялись, словно бы прикрывая случайный момент истины.

Деннис ушел рано, сославшись на то, что ни свет ни заря ему предстоит играть в тачбол в Центральном парке. Никто из гостей не мог себе представить, как можно вставать в такую рань на выходных, особенно ради спортивных игр.

— Мужская компания собирается на Овечьей поляне, — пояснил он.

И, обращаясь к Роберту Такахаси, добавил:

— Надеюсь, ваш друг скоро поправится.

Затем он откланялся с легкой улыбкой, адресованной либо всем присутствующим, либо, возможно, персонально Жюль, и направился вниз по лестнице в свою квартиру.

Как только он ушел, Изадора тут же заговорила о нем.

— Мужская компания, классно же, да? — сказала она. — Знаю, с виду кажется, будто он сделан из простых деталей — не в том смысле, что примитивных, а просто не из таких засранных, как у нас. Но истина сложнее. Да, он вполне нормальный, играет в тачбол, не такой вечный нищеброд, как мы.

— Говори за себя, — возразил Роберт Такахаси.

— Но на самом деле он депрессивный. Он мне рассказывал, что на первом курсе в Ратгерсе впал в настоящую депрессию и по сути сломался. Перестал ходить на занятия, не сдал ни одной работы. К тому моменту, как он попал в систему здравоохранения, целый год почти не появлялся в столовой — карточка у него вроде бы так и осталась не просканированной. Питался одной лапшой быстрого приготовления, даже не заливая ее кипятком.

— Как можно это есть, не заливая? — спросила Джанин. — Саму лапшу или пакетик с приправами? Или и то и другое?

— Понятия не имею, Джанин, — нетерпеливо произнесла Изадора. — В службах здравоохранения увидели, в каком он состоянии, и позвонили его родителям. А затем отправили его в медицинский отпуск и положили в больницу.

— Психиатрическую? — уточнил Роберт Такахаси. — Боже мой.

За столом воцарилась почтительная, тревожная тишина, колеблющаяся, как воздух над свечами.

— Да, — сказала Изадора. — В ту самую, где лечились все эти поэты.

— Не в том смысле, что Деннис Бойд поэт. Едва ли, — добавила она, хотя особой необходимости в этом, по мнению Жюль, не было. — Но его отправили на самый север, в Новую Англию, потому что в Ратгерсе психиатр посмотрел Денниса и сказал его родителям, что там необыкновенно хорошее подростковое отделение. А еще и страховка покрывала лечение. Поправившись, он вернулся в Ратгерс и окончил его, пройдя дополнительные курсы и летнюю школу. У него не очень-то получалось, но ему дали диплом.

— А в какой больнице обычно лечились эти поэты? — спросила Жюль.

— Ты же знаешь. Знаменитая клиника на Беркшир-Хилс, — ответила Изадора.

— Лэнгтона Халла? — удивилась Жюль.

Деннис действительно лежал в психиатрической больнице Лэнгтона Халла в Белкнапе — том самом городке, где располагался «Лесной дух». Он много времени провел в этом городе через четыре года после того, как там жила она.

Под конец вечера Изадора подала эспрессо из кофемашины, которую ей купили родители, а она так толком и не разобралась, как с ней обращаться. Наконец она достала обещанный косяк, произнеся «погнали, чувачок» с так называемым ямайским акцентом, выдвинула подбородок над куриными кебабами, словно под неслышные звуки регги, и папироса пошла по кругу.

— Представьте себе, что я в такой затейливой вязаной растаманской шапке, убрала под нее все волосы, — воскликнула Изадора. — Вообразите, что я черная.

Жюль баловалась травкой в ранней юности, и ей на всю жизнь хватило. Вся эта шмаль в семидесятые годы истощила ее, и сама мысль о кайфе теперь ее раздражала. Она представила себе, что слишком много и громко разговаривает, общительна и даже чуть надоедлива, и от одной этой картины стало не по себе, так что она едва вдохнула дым, подозревая, что так же поступил и Роберт Такахаси, который, похоже, тоже предпочитал оставаться в здравом уме. Только Джанин с Изадорой присосались к большому косяку, как к соске, смеясь и отпуская свои непонятные шуточки о том, как раньше вместе работали в закусочной.

Уходя из квартиры, Жюль столкнулась на лестнице с Деннисом Бойдом, который шел выносить мусор, но не смогла ему сказать: «Мы говорили о тебе, и я узнала, что ты был в больнице Лэнгтона Халла. А о „Лесном духе“ когда-нибудь слышал?»

Вместо этого она сказала:

— Привет. Ты пропустил печенье.

— Жалко. Люблю печенье, — ответил он. — Но стараюсь его не есть. А то пузо растет. Пока что не хочу быть похожим на папашу. Или вообще не хочу.

Для наглядности рукой, свободной от перевязанного мусорного мешка, который казался мокрым сквозь полупрозрачный белый пластик, он похлопал себя по животу. Теперь он был в зеленой толстовке и джинсах — одежде, надеваемой после вечеринки. Вскоре выяснится, что он слегка заторможен из-за лекарств, которые принимал от депрессии. В то время антидепрессанты были грубыми, сбивали депрессию большой неуклюжей лапищей, а не более деликатной лапкой, которую станут применять позднее.

— А еще ты пропустил припасенный Изадорой косяк, — сказала Жюль с улыбкой, которая, как ей казалось, выглядела сардонической. Она бы ни слова не сказала против Изадоры Топфельдт, если бы Деннис первым не начал, но она предполагала и надеялась, что они ее воспринимают одинаково.

— Слово какое-то не очень знакомое. Косяк. Это же травка, верно?

— Ага.

— Хочешь выпить или еще чего-нибудь? — спросил Деннис Бойд, и Жюль ответила «нет, спасибо», она устала и сыта после ужина, и сегодня в нее больше никакая выпивка не влезет. Она действительно старалась держать себя в руках после четырехлетнего пьянства, окружавшего ее со всех сторон в Баффало. Но он лишь поинтересовался, не хочет ли она зайти, и она не знала, как ответить правильно, по-взрослому. Приглашение удивило ее, поэтому она сказала «нет», хотя почти сразу же осознала, что хотела бы зайти в его квартиру. Ей хотелось посмотреть, как он живет, увидеть его скромное имущество. Она была уверена, что он аккуратен, вдумчив, трогателен.

— Ну ладно, — сказал он. — Хорошо. Тогда всего доброго. До встречи.

— До встречи, — сказала она. Если бы она еще чуть присмотрелась к нему, увидела, что он так молод, крепок и незрел, в руке у него перевязанный мусорный мешок, а рукав толстовки на плотном волосатом запястье коротковат, то, может быть, у них бы что-то началось уже в тот вечер. Однако потребовалось еще три месяца — срок, в течение которого они выполняли свои жизненные задачи порознь, казалось бы, ни к чему не готовясь, но, как выяснилось, готовясь к очень многому.

Жюль Хэндлер снова встретила Денниса Бойда зимой на улице. Он опять держал в руках пластиковый пакет и показался ей подтянутым, но немного неухоженным. Она шла в копировальный центр, чтобы сделать ксерокопию сцены из пьесы к прослушиванию. Пьеса, как она припоминала гораздо позднее, называлась «Обезьяны на Марсе». Роль ей не досталась, но все равно никто об этой пьесе никогда не слышал. Деннис шел домой из «Фудленда». В коротких мультфильмах Итана Фигмена, вспомнила Жюль, всякий раз, когда персонаж нес из магазина купленные продукты, из пакета выглядывал стебель сельдерея. «Сельдерей, да! — довольно откликнулся Итан, когда она спросила его об этом. — Понимаешь, в моем мире принято считать его универсальным символом продовольственных товаров».

У Денниса не было с собой сельдерея. Она увидела верхушку коричневой пластиковой бутылки и была тронута, осознав, что это «Боско», шоколадный сироп, который не появлялся в ее жизни с самого детства. Он приобрел «Боско» и кукурузные чипсы. Жюль вспомнила рассказ Изадоры о том, что Деннис лежал в психиатрической больнице, и подумала, что он до сих пор не очень-то понимает, как о себе заботиться. А впрочем, кто на самом деле понимает? Жюль так и не отправила заявку и чек в «МетЛайф», чтобы приобрести медицинскую страховку, хотя мать заставила ее поклясться, что она сделает это. «Вот будешь умирать, и тебя положат в бесплатную палату», — говорила Лоис, но на 22-летнюю девушку все это не произвело ни малейшего впечатления. Она осталась незастрахованной, более того, ни разу не пользовалась плитой, стоявшей на ее противной кухоньке, только однажды разогрела набитый рисом носок, когда у нее шею свело после занятий в классе Ивонны. Ей тогда пришлось целый час отрицательно мотать головой в ответ на все вопросы. Но мысль о большом, мрачном, небритом Деннисе Бойде, который не может о себе как следует позаботиться, ее огорчила. Образ мужчины с пластиковым пакетом в руках запечатлелся в ее сознании, закрытый наглухо, как сам мешок. Много лет спустя в их семье почти все покупки будет делать Деннис, а по вечерам ему предстоит заталкивать мусор в маленькую дверцу на стенке уплотнителя отходов. Поначалу она понимала, на что идет; она не смогла бы сказать, что стала жертвой обманной рекламы. Ей доставался обыкновенный крепкий парень с хозяйственной сумкой, симпатичный, неуклюжий, достойно преодолевающий депрессию с помощью мусорного мешка.

— Я пройдусь с тобой, — сказал Деннис, и Жюль согласилась, и он проводил ее до копировального центра. Задребезжал дверной звонок, и они вошли и вместе постояли в белоснежном зале, вдыхая терпкий запах тонера. Там была Изадора Топфельдт в красной рабочей рубашке-поло, с волосами, собранными в косички, как у маленькой девочки, выглядящая еще более эксцентричной и маргинальной, чем в прошлый раз, когда Жюль ее видела. Казалось, Изадору вогнал в состояние работницы-зомби стрекот машин с огоньками, мельтешащими туда-сюда по стеклянным панелям. Позади ее друг Роберт Такахаси расправлял края чьих-то документов. Жюль поздоровалась и напомнила ему, что они встречались у Изадоры.

— Ага, привет, — сказал он и улыбнулся.

— Как дела? — спросила она. — Твой товарищ по работе болел?

— Трей. Он умер в ноябре.

— О, боже мой.

— Знаю. Мне пришлось упрашивать его родителей прийти на похороны. В то время они с ним не разговаривали.

Нетвердым голосом Роберт добавил:

— Согласен, что рак у него вызвала не эта вентиляционная система. Но все это было очень странно и очень быстро, никак не могу перестать об этом думать.

— Мне очень жаль, — хором сказали они с Деннисом, и Роберт, стоя перед ними, заплакал. Все чувствовали себя чуть неловко, никто не знал, что сказать, поэтому они просто помолчали. Наконец Деннис поставил свои покупки на стойку и потянулся через нее, чтобы заключить Роберта Такахаси в обычные медвежьи объятия, обхватив его так же, как мог бы обхватить футбольный мяч, пробегая с ним через поляну в Центральном парке. Это было зрелище: крупный грубоватый парень в плотной зимней куртке и маленький красавчик-азиат в красной рубашке, и жест этот был хотя и довольно неловким, но искренним, и Роберт, казалось, испытывал благодарность. Большой Деннис отпустил его, потом Жюль похлопала Роберта по руке, и наконец Роберт отвернулся в слезах и ушел к бумажным кипам, окружавшим его со всех сторон, потому что, невзирая на скорбь, время было все-таки рабочим.

Жюль почувствовала, что надо немедленно покинуть это место, где очень молодой человек заболел, а потом и впрямь умер; кроме того, здесь работал человек властный и непривлекательный, и еще один человек, переполняемый горем. В таком месте можно понять, что и масштабы твоей собственной жизни ограничены, как и у всех, несмотря на призрачный блеск рейгановских лет, эпохи Клейкой Головы. И вспомнится, что блеск недолговечен, что жизненные возможности неизбежно иссякнут мало-помалу, как орган, дающий сбой. Когда Жюль развернулась и вышла вместе с Деннисом, отправилась с ним в его квартиру, где понятно было, что теперь они вместе лягут в постель, она реально представляла себе, что они сбрасывают ограниченные возможности и неприятности, и даже смерть — смерть от редкого старческого рака или по любой другой причине, — и устремляются в какой-то распахнутый и неизведанный простор. Он перекинул пакет с покупками через плечо, взял ее за руку, и они помчались вперед.

* * *

Секс в двадцать два был сплошной идиллией. Секс в двадцать два — это не студенческий секс в восемнадцать, несущий с собой бремя незащищенности, нервных окончаний и стыда. Секс в двадцать два — это и не самоудовлетворение в двенадцать, когда просто тихонько и осторожно лежишь в своей узкой кровати и думаешь: значит, можно испытывать такие ощущения, просто делая это? С другой стороны, секс в двадцать два — это не секс в пятьдесят два, который, случаясь позднее за все минувшие десятилетия в ходе долгой семейной жизни Хэндлеров-Бойдов, мог становиться внезапным приятным сюрпризом, пробуждавшим одного из них от сна.

Но секс в двадцать два, да, это действительно нечто, думала Жюль, и мысли у них с Деннисом явно совпадали. У обоих еще были совершенные, или достаточно совершенные тела; позднее им предстоит в этом убедиться, хотя в тот момент они этого не понимали. Робкие, умирающие от смущения, но такие возбужденные, они в тот день впервые сорвали с себя одежду друг перед другом у подножья кровати-чердака в его квартире, и она заставила его взобраться по лесенке первым, чтобы он не смог смотреть на нее сзади, — зная, что в этом случае, когда она поднимет ногу, перебираясь на следующую ступеньку, на краткий миг разверзнется и проявится самая сокровенная ее область. Волоски, тень, разведенные губы, узенький анус — о боже, как она могла ему позволить увидеть это зрелище?

— Только после вас, милостивый государь, — сказала она.

О боже, неужто она действительно это сказала? А почему? Проститутку викторианской эпохи из себя строила — протягивая руку? Темный, мохнатый Деннис нагишом полез вверх по лестнице. Она смотрела, как его принадлежности совершают те же самые движения, только в мужском варианте, как покачивается, если не болтается, его мошонка, а пушистый зад раздваивается, пока он, сгибая колени, взбирался по вертикальной лестнице в койку под потолком. Кровать-чердак Денниса Бойда располагалась так высоко, что они не могли в ней сидеть прямо, только в полусогнутом состоянии, или же лежать ровно, или лежать друг на друге, как бутерброд из двух машин.

Постель располагала к такой близости, какая для Жюль была непривычной, и которая сейчас ее тревожила. Деннис сказал:

— Хочу посмотреть на тебя.

Лицо его было так близко, что он действительно мог полностью ее разглядеть.

— О боже, а надо ли? — спросила она.

— Надо, — торжественно произнес Деннис.

Она надеялась, что ее подбородок не слишком испещрен угрями, которые усеивали нижнюю половину лица на подходе к месячным, и попыталась вспомнить, как оценила себя, посмотрев утром в зеркало. Деннису, отметила она, уже надо бы побриться. Эдакий крепыш с мощной грудью и большим членом, лобковые волосы похожи на небольшую черную набедренную повязку, но при этом она видела, что поджилки у него трясутся. Удрав из копировального центра, они себя ощущали парочкой, избежавшей адского, безысходного будущего. Секс в двадцать два может от этого спасти — секс с человеком, готовым распахнуть свою жизнь и впустить туда тебя.

Этому человеку предстояло сейчас взобраться по лесенке первым, явить ее взору тестикулы, обернутые плотным темным волосяным клубком, своеобразным защитным атавизмом. Так беззащитны этих яички в тоненьком мешочке (мелькнула безумная мысль: вот и еще один мешок ему приходится таскать), что даже большой, сильный, атлетически сложенный мужчина кажется хрупким. Но это была иллюзия: он не настолько уязвим, напротив — властвует над ней. Когда он поцеловал ее в губы через миг после того, как голова его оказалась прямо между ее ног, она словно жареного на огне попробовала. Она вся сочилась; шла какая-то кисло-сладкая химическая реакция, которая убивала ее, но ему явно нравилась. Он улыбался, довольный, что подарил ей основательный, неподдельный оргазм, который она получила, отведав жареного. Она застонала, и тут он сказал: «Ты чудо!» Она и стала настоящим чудом, откликнувшись так, что он сам обрадовался собственной удаче. Он доволен своим внушительным членом, ей это было ясно без слов. Он достиг бы оргазма, даже если бы она просто подула ему на яйца, всколыхнув волосы, росшие на них, как марсианская трава.

Час спустя они потягивали в постели молоко, слегка окрашенное в «Боско», из высоких стаканов с логотипом «Пурпурные рыцари Ратгерс», и капли струились по их шеям, потому что они не могли как следует сесть, а вместо этого скособочились, будто два пациента на вытяжке в какой-нибудь больнице при лыжном шале, и в самых общих чертах рассказывали друг другу о себе. Она узнала о его семье в Метачене, о маме с папой и трех братьях. Семейный бизнес — скобяная лавка под названием B&L. Буква «L» означала фамилию Ласк, но Ласки давным-давно продали свою половину предприятия Бойдам. Однако сохранились оба инициала. Двое из братьев Денниса планировали вскоре взять управление магазинчиком в свои руки. При желании Деннис тоже мог бы присоединиться к ним, но, как он поведал Жюль, мысль о том, чтобы так распорядиться своей жизнью, подобна «душевной смерти». Ей стало легче, когда он это сказал. Человек, употребляющий выражение «душевная смерть», непрост. Он пил из студенческих футбольных стаканов и прикидывал, как бы обзавестись собственной кофейней. Его родные вечно сидели без денег, но на каждое Рождество покупали дорогие подарки и украшали фасад дома в Метачене огоньками в стиле рококо и вертепом с механической озвучкой. Случались большие торжества, когда все просиживали часами на диванах и креслах с откидными спинками, но особой радости это не приносило, просто скучно было и «свербело», как сказал Деннис. Всегда ощущалась напряженность, объяснил он ей, потому что по большому счету никто друг другу не нравился.

— Чуть что, сразу бьемся с братьями, — рассказывал он ей.

— Когда? Сейчас?

— Тогда. Я о прошлом говорю.

— Извини, — отозвалась она. — Конечно, ты мог и прошлое, и настоящее иметь в виду. Я и подумала: может, вы до сих пор деретесь.

— Нет, — сказал Деннис. — В этом случае мы были бы дебилами. А я стараюсь не быть таким. Вырос же среди дебилов.

И встревоженно добавил:

— А что, похож?

— Вовсе нет, — ответила Жюль, но она поняла, о чем он, и почему спрашивает. Он выглядел типичным парнем, каких она пачками видала в торговом центре в детстве, а затем и повсюду на свете, в том числе в колледже. Прежде ее никогда не привлекали просто мужчины, но в нем ей это мужское начало нравилось. Ему досталось, но он был основательным, большим, надежным. Вспомнился собственный отец; рак превратил Уоррена Хэндлера в зыбкий листик — когда он заболел, худоба его сама по себе усугубилась. И все же, когда Жюль была маленькой, он казался ей большим. Она вспомнила, как отец возвращался с работы домой и расспрашивал дочерей об их учебе.

— Расскажите о новой математике, — говорил он. Тогда именно так называли этот предмет, не понимая, что, когда приписываешь чему-то новизну, оно уже в силу этого быстро устаревает. Он весь пребывал в настоящем времени, а потом ушел, и с годами, прибавившимися с тех пор, стало труднее думать о нем как о человеке, который вообще когда-либо был нынешним. Теперь ее отец принадлежал прошедшему времени — удержать настоящее никак нельзя было, оно не далось. Но вот Деннис Бойд, воплощенное настоящее, и в постели с ним старую, дочернюю часть мозга Жюль возбуждают соединительные провода. Представить себе: человек, который не уйдет! Большой обыкновенный человек. В пятнадцать лет она потеряла отца, а чуть позже Итан Фигмен попытался привлечь ее к себе своей личностью, родной и милой, но физически ей не подходящей. Она не поддалась бы такому притяжению.

Деннис, крепыш без явных исключительных дарований и страстных желаний в какой-либо области — а спокойное, стабильное воплощение чистейшего настоящего, — каким-то образом сумел это сделать.

Несправедливо, что у Итана не получилось, а Деннис сумел; она так и не смогла это оправдать — только почувствовать. Она помешалась на Деннисе. Еще лежа с ним рядом, она раздумывала, когда же сможет вновь его увидеть. Никакой эстетической хитрости в Деннисе не было, никакой особой тонкости, разве что застенчивость его восхищала. Он спокойно продирался сквозь мир. Если он сидел на шатком стуле, то мог его сломать. Если входил в женщину своим большим толстым членом, обязательно надо было правильно изогнуться, иначе она закричала бы от боли. Ему приходилось осторожничать, подстраиваться. Все мальчишки в его доме, подрастая, орали матери: «Ма! Сделай нам макароны „Крафт“ с сыром!» Они никогда не орали на отца, который, надувшись, сидел перед телевизором и смотрел футбол и документальные фильмы про Третий рейх. Его они побаивались, и до сих пор это чувство не прошло.

Когда Деннис добрался до той части своей жизни, которая была связана с пребыванием в больнице Лэнгтона Халла, голос его стал неуверенным и вопросительным, и он смотрел на Жюль, пытаясь понять, не станет ли эта информация решающей преградой. Не слишком ли он неуравновешен для нее, не будет ли она теперь вечно считать его стационарным больным в халате, съедающим казенный ужин в пять пополудни? Женщина в начале романа с мужчиной может не суметь отделаться от такого образа. Но на самом деле ее волновал не его образ. Она раздумывала, признаться ли, что уже знает о его депрессии и госпитализации от Изадоры. Если признаться, то придется рассказать Деннису, что все они говорили о нем на той осенней вечеринке после того, как он покинул квартиру Изадоры.

— Ох, — только и произнесла она с озабоченным видом, коснувшись его руки точно так же некстати, как дотронулась до руки Роберта Такахаси в копировальном центре.

В тот вечер, после того как они наконец расстались, Жюль позвонила Эш и, как только та ответила, сообщила: «Ну вот, я кое с кем переспала». Они с Эш разговаривали ежедневно и виделись в актерском классе раз в неделю, а то и чаще. Эш работала неполный день в офисе своего отца, ведя картотеки, которые называла худшей работой в мире, а еще ходила на прослушивания. Недавно ее взяли на роль русалки в экспериментальной пьесе, которую предстояло две недели разыгрывать на складе в Астории, в Куинсе; по-видимому, постановщики были заинтересованы в том, чтобы привлечь ее и к своему следующему спектаклю. Это было начало, настоящее начало, и, хотя платили очень мало, Гил и Бетси Вулф компенсировали аренду квартиры, где она жила с Итаном. Стабильного заработка у Итана, который рисовал мультфильмы на заказ, не было. Он уверял, что вот-вот получит настоящую работу в анимации. А до сих пор он выполнил множество мелких заказов и постоянно делал наброски в блокнотиках на спирали, отягощавших его задний карман.

— С кем? — недоверчиво спросила Эш.

— А почему ты говоришь таким потрясенным тоном? Есть же, как известно, желающие увидеть меня нагишом.

В трубке трещало, и связь прерывалась; Эш с Итаном недавно получили в подарок от родителей Эш один из новомодных беспроводных телефонов, но эта большая и массивная штуковина едва ли того стоила, поскольку сигнал вечно пропадал, прежде чем успеешь толком поговорить.

— Как-как тебя увидеть? — переспросила Эш. — Я не расслышала.

— Нагишом.

— А, вон чего. Ну да, ну да, конечно. Просто ты ни с кем не спала с тех пор, как мы обе жили в одном городе, — сказала Эш. — В прошлом у тебя всегда были любовники-невидимки, когда ты о них рассказывала.

— Не называй их любовниками.

— Я всегда так говорю.

— Знаю. Вы с Итаном — любовники. Мне это никогда не нравилось, но я тебе не говорила.

— Что еще тебе не нравилось? — спросила Эш.

— Ничего. Все остальное мне в вас нравилось.

Она говорила правду, так и было. В Эш до сих пор мало что могло вызвать возражения. Не упрекать же ее в том, что она употребляет слово «любовник». Разговаривать с Эш сейчас, рассказывать ей о Деннисе было по-своему почти так же приятно, как лечь с Деннисом в постель. «Он весь в настоящем времени», — хотелось ей сказать, но Эш попросила бы объяснить подробнее, а Жюль не смогла бы. Может быть, его соответствие настоящему времени свидетельствует о том, что ему не хватает будущего; может быть, раз у него еще нет никаких собственных планов, вообще ничего кроме того, что есть под рукой, она не может на него рассчитывать. Но она уже знала, что это не так.

Довольно скоро, предполагала Жюль, предстоит совместный ужин. Наверное, в каком-нибудь дешевом индийском ресторане на 6-й Восточной улице. Все будут очень внимательны и разговорчивы, Итан с Эш будут бомбить Денниса любезностями над шипящими железными тарелками с тандури. Но в любом случае все увидят, насколько Деннис другой, и немного удивятся, хоть Жюль и предупреждала. Кто-нибудь упомянет бассейны Дэвида Хокни. «А что это такое?» — спросит Деннис бесхитростно, не стыдясь, и Эш объяснит, что Дэвид Хокни — художник, часто рисующий красивые бирюзовые бассейны, и что всем вместе надо сходить на его выставку. «Неплохо бы», — поддержит Деннис. А когда вечер закончится, скажет Жюль: «Твои друзья такие милые! Давай сходим с ними на эту выставку Дэвида Хэкни». Она спокойно поправит: «Хокни». А они скажут, когда позвонят ей на следующий день: «Он явно от тебя без ума. И это главное».

Он не разбирался в искусстве, не мечтал стать актером, мультипликатором, танцором или гобоистом. Он не был евреем, хотя бы наполовину. Никто в его жизни не был похож на Жюль или ее друзей. В городе, еще с самого колледжа, Жюль наталкивалась порой на кого-нибудь из «Лесного духа»; всякий раз, когда это случалось или когда Эш встречала кого-то из лагеря, они созванивались и драматическим голосом произносили: «Мне было видение». Люди, ездившие в «Лесной дух», даже те, с кем они там не дружили близко, представляли мир искусства и творческих возможностей. Но мир Изадоры был другим; он включал в себя искусство, но теперь каждому приходилось думать и о том, как заработать на жизнь, и они делали это как бы с презрением к деньгам, которые лишь позволяли им жить как хочется. Ничто не было таким сгущенным и серьезным, как раньше, в «Лесном духе». Они рассредоточивались, разбегались, оставались близкими друзьями, но попадали в условия, которые выглядят совершенно разными, когда ты сам по себе. Деннис, чуждый искусства, был очень умен и очень старателен. Он не был дебилом. Ей хотелось быть рядом с ним, прикасаться к нему, ей нравился его запах, нравилась его кровать под потолком и мысль о том, как ему с ней хорошо. Он считал ее утонченной, словно бы видя всю пищевую цепь утонченности. Для него она была похожа на других питомцев «Лесного духа» — более земных, чем он сам. Деннис любил узнавать что-то новое, заметила она, и всегда задавал вопросы. Расскажи о первой пьесе, в которой ты играла. Расскажи, как живется, когда у тебя есть сестра. Расскажи про систему Станиславского. Расскажи о своей лучшей подруге Эш. Не было другой жизни, какой он стремился жить, за исключением, казалось, жизни, в которой нет места депрессии. Он не был экстравагантным, объясняла Жюль Эш, зная, что, хотя вроде бы хвалит Денниса, для обеих это звучит скорее как признание его состоятельности. Не экстравагантен, но все равно нравится. До чего же стыдно выяснить, что на самом деле тебе по душе выпендреж.

Затем две пары еще не раз поужинают вместе, и Эш с Итаном окончательно примут Денниса в свой замкнутый мир. Нередко к ним будет присоединяться Джона, хотя всегда слегка неловко получается, когда все приходят с парой, кроме одного. Вся компания начинает выделять этого человека, как будто скрашивая его одиночество, как будто такое состояние неестественно. Жюль представляла себе, как она сама устраивает ужин в своей квартирке с дешевыми тарелками и столовыми приборами. Можно было бы усесться вчетвером на принадлежащее Жюль жалкое подобие взрослой мебели. Она воображала, как через много лет они будут вспоминать эту пору своей жизни, словно бы разглядывая ее сквозь четкую, как следует отполированную линзу. Все разговоры, которые тогда велись. Весь съеденный хумус. Все дешевые национальные блюда, кухонную утварь и невзрачные украшения, какими они пользовались, когда были чуть старше двадцати.

— Это серьезно? — спросила Эш по телефону наутро после того, как Жюль переспала с Деннисом. В конце концов, Эш знала, что у нее самой все было серьезно в тот момент, когда она переспала с Итаном, а может, и еще раньше.

— Да, — ответила Жюль, представляя себе темное лицо Денниса Бойда над ней, всего в нескольких дюймах от потолка. «Осторожнее, — сказала она, прикрывая руками его череп. — Я не хочу, чтобы ты разбил себе голову». «Ну нет, с разбитой головой я тебе не пригожусь», — сказал он, и тогда она забеспокоилась, что он думает сейчас о том, что однажды, в колледже, уже расшиб себе голову и трещина зажила, и что Жюль ничего об этом не знает, хотя она, конечно же, знала.

— У него было нервное расстройство, Эш, и он мне все об этом рассказал, но он не знает, что я и так знала, — поспешила вдруг уточнить Жюль. — Вот как ты думаешь: сказать ему, что я уже знала, или неважно, если умолчу, и лучше об этом забыть?

— Скажи, — безапелляционно заявила Эш. — Надо сказать. Он должен знать, что ты знаешь. Секретов с самого начала быть не должно.

— Это ты говоришь? — весело, но колко переспросила Жюль.

Повисла длинная пауза.

— Да, — ответила наконец Эш.

Казалось, она совершенно в этом уверена. И неважно, что уверенность Эш в невозможности начинать отношения с секретов таила в себе немалое лицемерие; Жюль знала, что действительно надо внести поправку в сказанное Деннису.

— Я вроде как соврала на днях, — сказала она ему при следующей встрече, а увиделись они в Центральном парке, собираясь пойти в зоопарк.

— Я уже знала о твоей истории, твоем расстройстве, когда ты об этом заговорил, — продолжила Жюль, едва они миновали турникет. — Мне не следовало делать вид, будто для меня это неожиданность. Изадора всем рассказала, когда ты ушел.

— Неужели? Шутишь. Ну вот это плохо, — ответил он. — Это как раз мой страх насчет того, что происходит, когда ты выходишь из комнаты. Все говорят о тебе нечто невыносимое для тебя самого.

Они прошли по тропинке и через изогнутый вход в здание с пингвинами, и он сказал:

— Но теперь я все-таки могу с этим справиться. Похоже, для меня это уже не так уж важно.

— Правда?

Деннис кивнул и пожал плечами. Человек, который сломался в Ратгерсе на первом курсе, был не совсем тем самым человеком, который лежал с ней голым в постели. Тот прежний человек поправился. Человек нынешний может позаботиться о другом человеке, а при необходимости и позволить, чтобы о нем самом позаботились. Заботиться о другом человеке Жюль научилась у Итана; он преподал ей урок о том, как преданно вкладывать все свои силы в чью-то жизнь. Она увидела, как это делал сам Итан — чудесно и естественно. Деннис нуждался в заботе; он был хоть и силен, но уязвим. И он взывал к ней так, что объяснить это Эш было бы трудно, но тут она вспомнила вечер, когда впервые увидела Эш и Итана вместе; в тот вечер она тупо размышляла: «Что? Что это?» Красота любви отчасти в том, что не надо ее объяснять кому-то еще. Можно отказаться объяснять. Если любовь настоящая, вовсе не обязательно ощущаешь необходимость вообще что-то объяснять. О ней не надо говорить со своими ближайшими друзьями, чтобы она стала настоящей. Никто другой не должен это проверять и подтверждать. Это — твое. Деннис становился ее любимым; странное дело, так оно и было. Она хотела, чтобы он знал о ее чувствах, хотя она стеснялась о них говорить, оказалась целомудренной, когда дело дошло до взаимной любви.

— Я знал, что семейная история у меня мрачная, — сказал он, когда они вошли в серый мрак заповедника для пингвинов. Эти мускулистые и решительные маленькие создания рассекали воду, как быстроходные катера, пока школьники стояли среди рыбного зловония и наблюдали, приникая руками, носами и разинутыми ртами к стеклянной стене. Казалось неправомерным не учиться больше самой, иметь возможность днем пойти с мужчиной в зоопарк или в постель. Деннис и Жюль держались поодаль. Он стоял, опустив руки в карманы, и сказал:

— Моя бабушка Лу, папина мама, никогда не выходила из дома — и ее папа, похоже, тоже. Бывая у нее, мы всякий раз как будто попадали в страшную темную комнату, где никто толком не разговаривал. Бабушка никогда нас ничем не угощала. Только печеньем, которое называлось «венскими пальчиками».

— Помню такое печенье.

— Ну да, но у тебя оно вряд ли было все поломанное, как у нее. Мы усаживались с тарелкой сломанных «венских пальчиков» перед нами, и название всегда меня пугало, как будто это человеческие пальцы, пальцы евреев. У бабушки вечно сквозил бытовой антисемитизм: евреи то, евреи се. Но не беспокойся, тебе не придется с ней встречаться, она умерла. Когда заходило солнце, кто-нибудь включал самую крошечную настольную лампу. Я дождаться не мог, когда же мы уйдем! Но никогда не связывал ничего такого с собой. Или даже с папой, который и впрямь малообщительный. Я просто думал, что он меня не любит, но дело было не в этом. Он по сути не вылечился от депрессии, так мне сказал мой психиатр в больнице. Но никто в моей семье ничего подобного не признает. Они против терапии. Их смутило происшедшее со мной. По-моему, они считают, что в колледже я расклеился, а вот если бы остался дома и работал с братьями в магазине, был бы в полном порядке.

Тогда Жюль вскользь упомянула, что знает о психиатрической больнице Лэнгтона Халла по своим летним поездкам в лагерь; она видела в центре города знак, указывающий дорогу, где расположена лечебница. Он, в свою очередь, сказал, что тоже знает о «Лесном духе», видел указатель на дороге в окрестностях Белкнапа. По его словам, он представлял себе, каково было бы отправиться вместо больницы туда. Да, и он, как выяснилось, тоже ел черничный пирог, когда группа пациентов гуляла по городу с одной из медсестер.

— Девочка из моего вигвама в «Лесном духе» однажды назвала его вкус сексуальным, — сказала Жюль.

— Ух ты.

— Тогда я этого толком не понимала.

— Я понимаю. Больше никогда такой вкуснятины не ел, — Деннис посмотрел на нее, впервые за весь разговор заглянул ей в глаза и в странном тусклом свете, рядом с плавающими и переваливающимися пингвинами и завороженными детьми, нагло заявил:

— По-моему, ты такая же вкусная.

Она мягко улыбнулась, зарделась и отвернулась, но он взял ее за руку и поцеловал ладошку, прижав к губам. Потом опустил ее руку и сказал:

— На самом деле ты очень разная. Никогда таких не встречал, правда.

Жюль не знала, что сказать; нахлынувшее счастье лишило ее дара речи, и она промолчала. Они вместе вплотную приблизились к стеклянной стене, разглядывая пингвинов.

Деннис пережил депрессию, но больше он в нее не впадал; антидепрессант, который он принимал, был одним из так называемых ингибиторов МАО. «Как председатель Мао», — объяснил он ей в тот вечер после зоопарка, когда они сидели на раскладной кровати в ее квартире, которая была лишь немногим лучше его жилища.

— И каким же должен быть ингибитор МАО? — спросила она. — Угрозой капитализму?

Деннис вежливо улыбнулся, но выглядел серьезным, озабоченным. Он подал ужин, кое-что приготовленное собственноручно, «ничего особенного», предупредил он ее, не понимая еще, что сам этот жест покоряет. Он мог бы вытащить из этих своих мешков комья грязи, а она все равно была бы довольна. Раскладывая еду по полотенцу, наброшенному на ее кровать, он пояснил, что здесь только блюда и приправы, которые она, по его наблюдениям, ела раньше или хотя бы просто упоминала в числе своих любимых.

— На вечеринке у Изадоры ты была одной из тех, кто говорил, что любит кинзу, — сказал он. — Мне это запомнилось. Пришлось в два места сходить, чтобы ее найти. Парень в корейской лавке пытался всучить мне петрушку, но я стоял на своем.

Деннис и Жюль ели морковь и корешки сельдерея, макая их в соус с кинзой, который он приготовил, а потом теплые еще спагетти, которые он принес в пластиковом контейнере.

— А ты когда-нибудь готовишь? — спросил он.

— Нет, — смущенно ответила она. — Я вообще ничем таким не занимаюсь. Даже медицинскую страховку не оплатила.

— Не очень понимаю, какая связь, ну да ладно, — сказал он. — Это нормально. Я люблю готовить.

Недосказанным осталось то, что было бы нормально, если бы он в итоге взял на себя готовку в их паре. Они быстро становились парой, или уже стали. Потом он добавил:

— С едой кое-какие проблемы. В общем, из-за этого ингибитора МАО мне много чего нельзя есть.

— Правда? — заинтересовалась она. — Чего, например?

Он перечислил, что ему противопоказано: копченые, маринованные или консервированные мясные продукты, выдержанные сыры, печень, паштет, китайский стручковый горошек, соевый соус, анчоусы, авокадо. А еще, сказал он, кокаин, хоть это и не еда.

— Кокаин мне точно нельзя, — предупредил Деннис. — Так что, пожалуйста, не давай его мне.

— Какая жалость, — ответила Жюль. — Хоть я и сказала, что обычно не готовлю, завтра как раз собиралась сделать тебе сэндвич с трехлетней гаудой и кокаином. И затолкать тебе в нос.

На самом деле, глядя на вкусную бесхитростную еду, которую он принес, она так растрогалась, что захотела купить кулинарную книгу, из тех, какие есть у всех, и, может быть, даже приготовить ему что-нибудь со временем. Испытать свою плиту, посмотреть, загорается ли малая горелка. Выходит, любовь творит чудеса — вызывает желание ринуться в бестолковую кухоньку своей квартиры-студии и выяснить, все ли устройства там работают? Почему на двоих, а не на одного, готовить стоит? Это же почти стыдно, так ведь и в домохозяйку превратиться недолго, и она не могла это объяснить, но к ним пришла любовь, пришло время заботиться друг о друге, а значит — кормить и готовить.

— Просто беда, — сказал Деннис. — Такой сэндвич мне бы точно понравился.

— Чисто из любопытства: а что случится, если ты съешь что-то из этих продуктов? — спросила она. — Опять депрессия начнется?

— Нет, — ответил он. — Гораздо хуже. Может резко подскочить давление. Мне целую брошюру про это дали. Пища, в которой есть тирамин, может меня погубить.

— Никогда не слышала о тирамине, — сказала Жюль.

— Это соединение содержится во многих продуктах. И серьезно, я могу от него умереть.

— Не надо. Пожалуйста, не надо.

— Ладно. Ради тебя не умру.

Влюбиться в человека эмоционально неустойчивого значило не только уделять внимание тому, что он ест, но и знать, что с ним может случиться большая беда.

Сейчас он в полном порядке, заверил он ее, нормальное расположение духа закрепил таинственный ингибитор МАО, который вносил изменения в его мозг, проникал туда, как заключенные в перчатки пальцы хирурга и перемещал туда-сюда различные части. Он действительно в порядке, повторил он. Фактически прекрасно себя чувствует. И он принадлежит ей, если она того хочет.

4

После того первого лета в «Лесном духе» возвращение домой было бедствием. Лоис и Эллен Хэндлер казались Жюль слишком заторможенными; неужто в них вообще ничего не возбуждало любопытства? Обе они подолгу бывали пассивны, а потом внезапно затевали споры на самые скучные темы, какие только можно себе представить. О том, какую длину подола в этом сезоне рекомендует журнал Glamour. Не слишком ли много насилия для подростков в новом фильме Чарлза Бронсона. Лоис: «Да». Эллен: «Нет». А больше всего возмущало то, что они даже не осознавали, какую боль испытывает вынужденная жить с ними под одной крышей Жюль. В то лето она стала высокомерной, втихаря была всем недовольна, хотя не знала этого о себе до тех пор, пока мать и сестра не явились в последний лагерный день на своем «Додже Омни», выглядевшем зеленее и приземистее, чем когда-либо. Из окошка вигвама она видела, как машина ползет по узкой ухабистой дороге. Жюль чувствовала себя посторонней, когда ее впервые пригласили в компанию к Эш и остальным, но вот теперь настоящие посторонние едут к ней и нагло останавливаются на дороге за вторым девичьим вигвамом, стремясь забрать ее в свое племя.

— Неужели мне необходимо ехать с ними? — спросила Жюль у Эш. — Так нечестно.

— Конечно, надо поехать. Мне тоже придется уехать со своими, когда они заявятся. Они вечно опаздывают. Мать обожает таскаться по антикварным лавкам.

— Тебе хорошо возвращаться в свою семью, — сказала Жюль. — Твое место там. И ты сможешь жить с Гудменом, и вся прочая здешняя публика будет жить рядом, у тебя есть целый город. Я к тому, что тут нельзя сравнивать, Эш. Я как в Сибири. Буду резать запястья и оставлять кровавый след на своей пригородной улице, которой досталось название Синди-драйв. Можешь в это поверить? Синди? А ты на какой улице будешь жить снова?

— Центральный парк, Западная.

— Что и требовалось доказать.

— Ты слегка драматизируешь.

— Просто безумие, что мне надо туда возвращаться. Что придется опять жить там, на гребаной Синди-драйв, в гребаном, гребаном Хеквилле, с матерью и сестрой.

— Мы все время будем видеться, — возразила Эш. — Это лето не уйдет просто так, будто и не было его.

— Как раз этого я и боюсь, — сказала Жюль.

Эш обняла ее, и боковым зрением Жюль углядела, что Кэти Киплинджер чуть раздраженно отвернулась. Жюль не осуждала ее; девчонки мигом обнимались, пользуясь любой возможностью, когда эмоции захлестывали. Девушкам, как детям или котятам, нравилось, когда их тискают. Но, может быть, Кэти Киплинджер рассердилась из ревности. Каждая хотела, чтобы Эш ее обняла, даже не из чувственных побуждений, а просто в стремлении быть выделенной. Кэти была сексуальна, но Эш была любимой.

В то утро, последнее лагерное утро 1974 года, Жюль перелистывала принадлежащий Эш выпускной альбом «Лесного духа» на пружинках, какой всем вручили накануне. У Эш, как и у Жюль, альбом был испещрен сентиментальными комментариями других обитателей лагеря. Но у Эш они отличались от надписей в альбоме Жюль, в основном составленным в таком духе: «Жюль, ты очень забавно сыграла в пьесе Олби. И оказалась ЗАБАВНЫМ человеком по жизни, о чем бы я никогда не догадалась! Надеюсь, и дальше у тебя отлично все получится. Давай не теряться! — Твоя подруга и соседка Джейн Зелл». Несколько симпатичных мальчиков признавались в том, что целое лето были безмолвно и безнадежно влюблены в Эш. Итан Фигмен прекрасно знал: хоть он и жаждал стать бойфрендом Жюль, но согласился бы и просто быть ее близким другом.

Несколько парней, не имея возможности сказать что-либо Эш напрямую, наконец высказали это в ее альбоме. Чувства выражались примерно так:

«Дорогая Эш,

Знаю, что мы с тобой едва перемолвились словом. Вряд ли ты помнишь, но однажды, когда я на лужайке упражнялся на фаготе, ты проходила мимо и сказала мне: „Классно звучит, Джефф!“ И Богом клянусь, как будто роль моя в жизни такая — стоять на этой лужайке, чтобы ты проходила мимо. Знаю, мы, оркестранты, не такие шустрые и остроумные, как вы, театралы. Впрочем, про фагот есть неплохая шутка:

Чем похожи фаготы на судебные тяжбы?

Все аплодируют, когда дело закончено.

Ну так вот. Прежде чем отсюда уехать, хочу, чтобы ты знала, что я все лето был совершенно в тебя влюблен, пусть даже всего лишь через лужайку.

С нежностью,

Джефф Кемп (Джефф с фаготом, не другой Джефф,

болван, играющий на трубе)».

Джефф Кемп вернется к своей жизни, своему школьному оркестру и металлическим складным стульям на концертной сцене, и целый год продержится без любви Эш Вулф, и она станет олицетворением всего того, что ему нравится в девушках. Девушках как высших существах. Нежных голубках, но таких заботливых и добрых, что непременно одна должна быть рядом. Даже Жюль ощутила это легкое дуновение, исходящее от Эш.

— Обещаю тебе, — сказала Эш в тот последний лагерный день, 23 августа 1974 года, — я не дам тебе ускользнуть.

Не только в Эш, самой близкой подруге, нуждалась Жюль, но и во всех остальных, и в том ощущении, которое у нее возникало в их компании. Но подлинное летнее чувство уже растворялось, слабело. Для нее это было необычное и замечательное лето, но запомнила его и вся страна: действующий президент на глазах у всех покинул Белый дом! Он помахал им рукой, как будто уходил после собственного особенного лета. Она никак не могла уехать отсюда сейчас, и слезы наворачивались на глаза. Вдалеке подъезжали другие машины. Над всеми голосами Жюль различала голос Итана. Еще раз, точно как в день приезда, он был в самой гуще, помогал товарищам по лагерю и их родителям, всю свою массу используя для того, чтобы поднимать чемоданы и спортивные сумки и заталкивать их в распахнутые багажники ожидающих машин. Плакала не только Жюль. Плечо футболки Итана с котом Феликсом весь день оставалось влажным.

— Не хочу уезжать, вообще не хочу туда ехать, — обратилась Жюль к Эш, но в этот миг в вигвам вошли мать с сестрой; они не постучались, а просто вторглись, как полицейская облава, ведомые вожатой Гудрун Сигурдсдоттир, которая сказала: «Смотрите, кто тут есть!» Глаза Гудрун были откровенно грустными. Вечером ей предстояло улететь из аэропорта Логан в Бостоне домой, в исландский Рейкьявик, а на следующий год она вновь прилетит, проведет здесь еще одно лето и больше никогда в жизни не приедет на этот клочок земли.

Жюль не увернулась от объятий матери, которая, казалось, была по-настоящему взволнована и рада ее видеть, хотя, пожалуй, отчасти эти чувства просто перенеслись из долгого трудного года после болезни и смерти мужа. Лоис Хэндлер понятия не имела, что увозит домой другого человека, совсем не ту робкую печальную растяпу с завивкой, какую забросила сюда в конце июня.

— Проверь, на месте ли твои туалетные принадлежности, — сказала Лоис, и Жюль, шокированная этим выражением, сделала вид, что не расслышала.

— Думаю, у Жюль все на месте, — сказала Эш. — Мы тут ничего не оставили.

— Жюль? — переспросила Эллен, глядя на сестру. — Почему она тебя так называет?

— Все меня так называют.

— Ничего подобного. Никто не называет. Боже, да ты вся искусана, — сказала Эллен, взяв руку Жюль и повернув ее для обследования. — Как ты это выдержала?

— Даже не заметила, — возразила Жюль, хотя заметила, но не придала этому значения. Комары летали туда-сюда сквозь дырку в ее сетке, случайно образовавшуюся в форме свастики, пока она спала.

Теперь Жюль с матерью и сестрой потащили ее пожитки к машине, но перед ними внезапно предстал Итан, ухвативший с одной стороны ее чемодан.

— Я Итан Фигмен. Тот самый парень, с которым ваша дочь ходила на анимацию, миссис Хэндлер, — некстати ляпнул он.

— Это правда? — спросила Лоис Хэндлер.

— Истинная правда. Я отвечал на любой неотложный вопрос об анимации, какой возникал у Жюль летом. К примеру, она могла спросить: «Разве не „Пароходик Вилли“ был первым звуковым мультфильмом, Итан?» А я говорил: «Нет, Жюль, но это был один из первых мультфильмов с синхронизированным звуком. Кроме того, тогда мир впервые мельком увидел Микки Мауса». В общем, суть в том, что я был всегда к ее услугам. Вы воспитали замечательную девушку.

— Заткнись, — шепнула ему Жюль, когда они стояли у машины. — Такое несешь, как из задницы. Зачем ты это делаешь? Разговариваешь словно псих какой-то.

— А что ты хочешь, чтобы я сказал? — шепнул он в ответ. — «Я не раз целовал вашу дочь и пытался пощупать ее чуть повыше, миссис Хэндлер, только вот ей это не нравилось, хотя и она от меня без ума? Так что мы пробовали, пробовали, но так ничего и не вышло»?

— Тебе вообще незачем разговаривать с моей матерью, — отрезала она. — Неважно, понравишься ты ей или нет.

Он пристально посмотрел на нее.

— Важно.

Лицо у Итана было раскрасневшимся и выразительным; к нему обращались со всех сторон, как в первый день лагеря, когда на нем была широкополая шляпа из денима, которую он больше не надевал.

— Ты похож на медвежонка Паддингтона, — сказала ему однажды Жюль насчет этой шляпы.

— А это плохо? — спросил он.

— Да нет, не плохо, — неуверенно ответила она.

— Тебе не нравится шляпа?

— Я ее не люблю, — уточнила она. В его жизни она навсегда останется единственной, кто говорит ему правду, даже когда другие врут. В шляпе он выглядел еще хуже, чем обычно, а ей хотелось, чтобы он смотрелся мало-мальски достойно.

— Раз не любишь, больше никогда не буду ее носить, — сказал он. — Она уже исчезла. Умерла для меня.

— Нет, нет, носи, — жалобно воскликнула Жюль. — Не мне решать, что тебе носить, а что — нет.

Но шляпа больше ни разу не появилась, хотя до их знакомства он ею очень дорожил. Критические замечания о том, как он одевается, казались неуместными, и она жалела, что вообще что-то сказала, поскольку такие суждения предполагали, будто она на него претендует, и нечестно было оценивать его гардероб, когда сам он физически ее не привлекает. Итан Фигмен не виноват был в том, что он толстый, сутулый, лобастый мальчик; таким он останется на всю жизнь, и, может быть, однажды, думала она, его полюбит такая же девушка, и они объединят силы как два наивных безумца, сидящие в кровати с ручками, карандашами и пухлыми блокнотами и с душком изо рта. Но эта девушка — не она.

Жюль уже попрощалась с Эш, Кэти и милым красавцем Джоной Бэем с его гитарой.

— Жюль, — сказал он, беря ее за руки, — как здорово, что ты сюда приехала. Ты действительно классная. До скорого, ага?

Он обнял ее, этот загадочный парень, на которого ей нравилось смотреть, но о котором она никогда не мечтала.

— Продолжай играть на гитаре, — сказала она невпопад. — Ты такой хороший.

Их дружба была спокойной и неглубокой. Легкой. Легкая, бесхитростная дружба с парнем — это замечательно.

— До встречи, Жюль, — сказала Кэти, когда они прощались.

— Ты здесь преуспела, — добавила она, а затем посмотрела мимо Жюль туда, где из длинной черной машины выбирались ее высокие, светловолосые, статные родители.

— Мне пора, — сказала она, быстро обняв Жюль, и та ощутила, как к ней прильнули, а потом отпрянули груди Кэти, побежавшей навстречу матери с отцом, которые уже махали ей руками.

Гудмен Вулф, к которому Жюль все лето оставалась безмолвно и стоически привязанной, не разыскивал ее, чтобы хотя бы коротко попрощаться, и она тоже не стала его разыскивать. Но теперь ей захотелось увидеть его еще раз, и она старалась найти его среди публики, которая стояла на лужайке или волокла сумки к машинам на стоянке. Куда бы она ни глянула, всюду видела массу плачущих и обнимающихся людей; казалась, все они пережили одно и то же потрясение. В толпе бродили Вундерлихи, всем желая упорного труда и удачного года и заверяя, что следующим летом все опять соберутся вместе.

Жюль стояла и смотрела по сторонам. Она разглядела Гудмена Вулфа за оконной сеткой в столовой, в темной уже и закрытой комнате. Почему он там сейчас, когда все остальные здесь?

— Я на минутку, — сказала Жюль сестре.

— Я не буду дальше загружать машину без тебя, Джули, — заявила Эллен. — Я тебе не долбаная служанка.

— Знаю, Эллен. Мне надо кое с кем повидаться. Сейчас вернусь.

— Я вообще не хотела сегодня ехать, — негромко, словно сама себе, добавила Эллен. — Мама заставила. Она подумало, что это будет мило.

Жюль развернулась и пошла в столовую. Запахи, оставшиеся после завтрака, уже почти улетучились, и теперь их тут не будет целый год. Пока что она могла различить яичную примесь и какую-то органическую моющую жидкость; но все это было приглушенным и печальным, рассеивалось быстро, как дымный след от самолета в небе, а печальнее всего было видеть, как Гудмен Вулф сидит за столом у окна, сложив руки, прислонив голову к сетке, словно в глубокой, угрюмой задумчивости. Когда Жюль вошла, он поднял глаза.

— Хэндлер, — сказал он. — Ты что тут делаешь?

— Все уезжают. Я увидела тебя, и стало интересно, почему ты здесь сидишь.

— Ну ты же знаешь, — ответил он.

— Нет, — возразила она. — Правда не знаю.

Брат Эш вскинул голову.

— Я каждое лето через это прохожу, — сказал он. — Сегодня особенно тяжело.

— Мне как-то думалось, ты будешь выше этого, — честно сказала она.

— Что ты думаешь и как оно на самом деле — вещи совершенно разные, — ответил Гудмен.

— Наверное, — сказала Жюль, не совсем понимая, с чем она соглашается.

Тело Гудмена сузилось и вытянулось с начала лета, ноги уже не помещались в огромные сандалии. Он выплескивался из любого окружения, в какое попадал. Если бы он тогда встал и подошел к ней, взял за плечи и резко повалил на стол возле маленькой металлической стойки с бутылкой соевого соуса и солонкой со слоем рисовых зернышек сверху, она бы сделала с ним что угодно, сделала бы это среди бела дня, когда снаружи со всех сторон стоят обитатели лагеря, а некоторые даже заглядывают внутрь. Как только Гудмен уложил бы ее на этот стол, она взялась бы за дело, двигаясь, как одна из тех сексуальных фигурок в Фигляндии точно зная, что надо делать, поскольку по иронии судьбы как раз Итан Фигмен ее научил — и мультиками своими, и ласками-поцелуями, которые они безуспешно воплощали в жизнь.

— Жизнь суровая штука, — сказал Гудмен. — По крайней мере моя жизнь. Родители считают меня редкостным раздолбаем. Просто потому, что я не такой добросовестный, как Эш. Я хочу стать архитектором, как Фрэнк Ллойд Райт, знаешь? Но папа говорит, что я не все для этого делаю. Что все? Мне шестнадцать. И просто потому, что меня попросили из моей последней школы. И просто потому, что я не похож на Эш.

— Так нечестно. Никто не похож на Эш.

— Вот расскажи им это. Мне постоянно одно дерьмо достается, — сказал Гудмен.

— Тебе?

Никто его не ругал, насколько она знала. Он свободно шагал по земле, как избалованное, драгоценное вольное создание. Лето явно было для него лучшей порой. Здесь он мог работать над своими маленькими моделями зданий и мостов; здесь мог кайфовать, лизаться с девчонками, скользить сквозь безупречное, легкое лето. В конце концов он когда-нибудь остепенится, и все у него сложится, думала она.

— Они не должны так с тобой обращаться, — сказала Жюль. — У тебя огромный потенциал.

— Ты так думаешь? — спросил он. — Учусь я хреново. Никогда не довожу дело до конца, так мне говорят.

Он опять взглянул на нее.

— Ты забавный человечек, — сказал он. — Забавный человечек, попавший в ближний круг.

— Какой еще ближний круг? Не льсти себе, — ответила она, потому что именно такие слова порой говорили девочки парням, которые начинали вредничать и которых надо было слегка одернуть.

Гудмен лишь пожал плечами.

— Тебе разве не надо готовиться к отъезду или к чему там? — спросил он, показавшись вдруг очень сонным, начинающим отступать от нее, терять интерес.

— А тебе не надо? — сказала Жюль и двинулась, не дожидаясь ответа. Ей ни с того ни с сего пришло в голову, что освещенный коридор позади нее наверняка подсвечивает ореол, оставшийся от ее кудрявой и выцветшей завивки. Гудмен самонадеян, а она позволила ему вовсю распушить перья; был в нем этот изъян, точно так же как в ней изъян составляли ее собственные физические несовершенства и неуклюжесть. Но он вместе с тем был преисполнен возможностей, как и его сестра. Все стрелки указывали на Гудмена и Эш, и, конечно, ей хотелось следовать этим стрелкам. Только что Жюль и Гудмен вместе пережили миг, в который он чуть-чуть приоткрылся перед ней. Защищая его, она недоумевала, как его родители могут быть такими требовательными и придирчивыми. Гудмену Вулфу надо просто позволить существовать в естественной форме, растягиваться по всем поверхностям, возноситься над людьми, прикрывать глаза и шептать, а если переспросишь, он не повторит. Но в мире, вдали от «Лесного духа», свои напряги. Идиллия заканчивается сегодня, и она жалела его и себя, ведь ее собственная идиллия тоже заканчивалась.

Жюль потянулась к нему, чтобы обнять на прощанье, точно так же, как обнимала Джону Бэя, с таким же отмеренным уровнем близости, но услыхала позади шаги, а затем раздался голос сестры:

— Мы так и стоим на месте, пока остальные разъезжаются, Джули. Ты собираешься загружаться в машину или нет?

Жюль напряглась и увидела Эллен с матерью, которые обе были слишком ярко освещены сзади, так что силуэты их причесок напоминали, соответственно, клапан и колпачок. Разъяренная Жюль откликнулась:

— Я же тебе сказала, Эллен, я сейчас.

— Ехать далеко, Джули, — добавила мать, хотя голос ее был мягче, чем у Эллен.

Гудмен даже не представился. Просто кивнул им, бросил «Пока, Хэндлер!» Затем потопал прочь в своих буйволовых сандалиях и вышел через шаткую дверцу-ширму. Жюль тотчас услыхала крики: «Ага, вот он где!» И еще: «Гудмен, Робин взяла у мачехи „Полароид“, и мы хотим тебя поснимать!» Жюль так и не довелось его обнять. Не довелось ощутить, как прижимается к ней костяная пластина его груди. Теперь его уже слишком долго не будет рядом с ней и остальными, они не то чтобы знали это — быть может, лишь чувствовали. Гудмен упрям и заносчив, но, теперь она знала, еще и уязвим. Он из тех парней, которые падают с дерева или ныряют со скалы и погибают в семнадцать лет. Из тех, с кем непременно что-нибудь да случится. Она ни разу не ощутит, как грудь его прижимается к ее груди — что за жалкое желание, девчачье, желание «смешного человечка», — хотя, конечно, она все же сумеет почувствовать, как бы это могло быть, ведь этим летом зажглось ее воображение, и теперь она могла почувствовать что угодно. Она обрела дар ясновидения. Но испытать это на деле помешали мать с сестрой, нелепо возникшие в дверном проеме столовой в самый неподходящий момент.

— Тебе что, нравится этот мальчик? — осторожно спросила мать.

— Это уж наверняка, — вставила Эллен.

В минуты перед отъездом из лагеря Жюль Хэндлер так горько плакала, что, забравшись наконец на заднее сиденье машины, почти ничего не видела. В последние дни ей казалось, что этим летом ее сердце раскрылось, — теперь она воспринимала такую музыку, какой никогда раньше не слушала, и сложные романы (Гюнтера Грасса — ну или, по крайней мере, она собирается прочесть Гюнтера Грасса), которых никогда бы раньше не прочитала, и людей, с какими иначе никогда бы не познакомилась. Но на заднем сиденье зеленого «Омни», ползущего по непролазной грунтовой дороге, ведущей на главную трассу в Белкнапе, Жюль ломала голову, стала ли она минувшим летом добрее — или всего лишь еще ничтожнее. Она как будто впервые увидела жировой горбик сзади на материнской шее, словно бы прилепленный туда шпателем. В пассажирском зеркале, когда Эллен опустила его, чтобы взглянуть на свое отражение, а это она сделала через несколько секунд после того, как влезла в машину, Жюль приметила чересчур тонкий, удивленный изгиб бровей сестры, эстетически сразу же обозначавший Эллен Хэндлер как человека, который никогда бы не вписался в этот лагерь.

Жюль решила, что не стала ни великодушнее, ни ничтожнее. Уезжала она как Джули, а возвращается уже как Жюль — человек, способный различать. И в результате она не могла смотреть на мать и сестру, не понимая, кто они на самом деле. Они увезли ее от людей, которыми она всегда будет грезить. Увезли ее от этого. Машина добралась до трассы и притормозила, затем мать повернула влево и нажала на газ. Из-под колес брызнул гравий — Жюль увозили из «Лесного духа», как жертву тихого, но насильственного похищения.

* * *

Дом на Синди-драйв выглядел еще хуже, чем в день, когда она отсюда уезжала, но трудно было точно сказать почему. Сейчас она выйдет из своей душной спальни и отправится в кухню за стаканом чего-нибудь холодненького, минуя логово, где сестра с матерью грызут фисташки, словно бы издавая зубами резкие выстрелы, и смотрят тупое летнее телешоу «Тони Орландо и Дон». Жюль прихватила банку «Тэба» из упаковки, которую сестра держала в холодильнике, а потом заперлась в спальне и позвонила Эш в Нью-Йорк.

Никогда не знаешь наперед, кто ответит по телефону в квартире Вулфов. То ли Эш, то ли Гудмен, то ли их мать Бетси — но точно не отец, Гил, — или же какой-нибудь друг семьи, неопределенно долго гостящий в «Лабиринте». Тут и разгадывалась загадка, встававшая перед Жюль, когда в лагере случайно упоминалось название «Лабиринт». Жюль казалось, что речь идет о частном клубе. А на самом деле имелось в виду здание на углу Централ-парк Вест и 91-й улицы, где жила семья Вулфов. «Цербер — наш привратник», — так говорила Эш, и эту отсылку Жюль поняла лишь после того, как сходила в Хеквилльскую публичную библиотеку и заглянула в энциклопедию.

— Приезжай в город, — сказала Эш.

— Конечно, обязательно.

Она не смогла признаться, что боится: во время учебного года в жестком нью-йоркском свете другие осознают, что ошиблись, и отправят ее восвояси, вежливо пообещав, что скоро позвонят.

— Мы целый день просто слоняемся туда-сюда по квартире, — поделилась Эш. — Папа бьется в истерике, говорит, что Гудмен разгильдяй и когда-нибудь станет безработным. Жалеет, что мы оба не поехали в банковский лагерь. Говорит, я должна написать мощную пьесу и заработать кучу денег. Свою версию «Изюма на солнце». Белую версию. Меньшего от меня не ждет.

— Все мы будем безработными, — сказала Жюль.

— Ну и когда ты приедешь?

— Скоро.

Иногда Жюль сочиняла по ночам письма Эш и Итану, Джоне и Кэти, даже Гудмену. Послания Гудмену, сознавала она, получались очень кокетливыми. А в игривом письме не выражаешь своих чувств, не пишешь: «Ах, Гудмен, я знаю, что ты не подарок, вообще-то ты сволочь порядочная, но, несмотря ни на что, я в тебя влюблена». Взамен пишешь: «Привет, Хэндлер на связи! Твоя сестра зазывает меня в город, но там же вроде бы одни трущобы». Насколько это отличается, размышляла она, от того, как общался с ней Итан. У того что на уме, то и на языке, он никогда ничего не таит. Раскрывался перед ней, давая понять, что предлагает себя, а вот нужен ли он ей? И когда она сказала «нет», не притворился, будто он вообще не о том говорил, а просто сказал: давай попробуем еще раз. Вот и попробовали. И хотя в конце неудавшегося эксперимента не оставалось горечи, он все-таки признался, что его навсегда слегка ранил ее отказ.

— Самую малость, — сказал он. — Вроде как видишь человека, раненного на войне, и миллион лет уже прошло, а он по-прежнему чуть прихрамывает. Разве что в моем случае надо знать о ране, чтобы ее заметить. Но это на всю жизнь.

— Неправда, — неуверенно возразила она.

Она, как положено, написала Итану, рассказав, как ужасно проводит время в Хеквилле, и он тотчас ответил — в 1974 году люди, даже подростки, часто писали друг другу длинные письма. Его послание испещряли фигурки из «Фигляндии». Они танцевали, ловили рыбу, выпрыгивали из зданий и приземлялись со звездами над головами, но в целом невредимыми. Чем угодно занимались, только не целовались и не трахались. Таких картинок он не стал вставлять в письмо, адресованное Жюль, и поскольку обычно у него там и сям мелькали рисунки, изображающие сексуальную активность, их отсутствие на полях нынешнего послания было заметно. Но опять же, как и в случае с очень легким военным ранением, надо было знать об этом, чтобы разглядеть — или в данном случае увидеть, что этого нет.

«Дорогая Жюль, — выводил Итан Фигмен шариковой ручкой, почерком тонким, мелким, изящным, столь разительно контрастирующим с пухлой рукой, державшей перо. — Я сижу в моей комнате с видом на Вашингтон-сквер, сейчас три часа ночи. Опишу тебе свою комнату, чтобы ты сама ощутила обстановку. Во-первых, представь себе запах „Олд Спайс“ в воздухе, создающий атмосферу таинственную и как бы морскую. (Не надеть ли мне шапочку „Каноэ“, как у кое-кого из наших знакомых? Тебя бы это возбудило?) Затем представь себе, если угодно, комнату с решеткой на окне, потому что мы с папой живем на первом этаже этой халупы (нет, не ВЕСЬ народ из „Лесного духа“ богат!) и снаружи бродят торчки. Комната забита бессмысленным хламом — хотел бы я тебе сказать, что мусор в ней высокохудожественный, но на самом деле она заполнена упаковками от печенья „Ринг Дингс“, телепрограммами и спортивными шортами: из такой комнаты ты бы точно захотела удрать от меня навсегда. А, погоди, ты ведь уже это сделала. (ШУТКА!) Знаю, ты в общем-то не удрала, хотя если бы я тебя рисовал, то обязательно поместил бы рядом с твоими ногами эти самые значки, обозначающие стремительный бег, будто тебя уносит ветер…

Уносит „вдаль“.

(Между прочим, ты чертовски права, когда называешь бессмысленной строчку „уносит вдаль“ в песне „Ветер тебя унесет“).

Ладно, я очень-очень устал. Рука моя трудилась целый день (как бы намекаю на шуточки про дрочку), и ей нужно поспать, да и мне тоже. Эш и Гудмен хотят поскорее собрать у себя всех наших, ориентируемся на выходные через неделю. Скучаю по тебе, Жюль, и надеюсь, что ты переживешь начало осени в Хеквилле, который, слышал, славится своей осенней листвой — и тобой.

С любовью,

Итан.

P. S. На этой неделе случилось странное: меня выбрали для дурацкой статьи в журнале Parade под названием „Подростки, на которых стоит обратить внимание“. Рассказал им про меня директор „Стайвесанта“ — моей средней школы. Встречаюсь на неделе с интервьюером и фотографом. Когда выйдет статья, придется совершить ритуальное самоубийство.»

* * *

Они встретились в городе в субботу после начала учебного года. Жюль приехала на поезде железной дороги Лонг-Айленда и вышла из приземистого здания Пенн-стейшн с рюкзаком за плечами, будто в поход собралась. А вот и они, ждут ее на широкой лестнице центрального почтамта через дорогу — Эш, Гудмен, Итан, Джон и Кэти. Между ней и ними уже есть разница. У нее с собой рюкзачище, вокруг пояса обмотан свитер, и тут внезапно до нее дошло, сколь неудачный выбор она сделала: примерно так отправляются на отдых всякие старперы. Ее друзья одеты в тонкие индийские хлопковые рубахи и вельветовые ливайсы, и никакой поклажи у них нет, ведь они здесь живут, незачем всюду таскать свое барахло за собой, словно кочевникам.

— Вот видишь? — воскликнула Эш. — Ты выжила. И теперь мы снова все вместе. В полном составе.

Она так искренне это сказала; она всегда была серьезным, верным другом, и никак иначе. Она не была забавной, подумала тогда Жюль, уж точно нет. За всю жизнь Эш никто никогда не назвал бы ее забавной. Называли милой, изящной, притягательной, деликатной. Кэти Киплинджер тоже была не забавной — она была бескомпромиссной, шумной, эмоциональной. Роль смешной девчонки в компании отводилась исключительно Жюль, и теперь она ощутила облегчение, вновь войдя в образ. Кто-то спросил ее, как дела в школе, и Жюль рассказала, что по истории сейчас проходят русскую революцию.

— А вы знаете, что Троцкого убили в Мексике? — чуть возбужденно спросила она. — Вот почему там нельзя пить воду.

Эш взяла Жюль под руку и сказала:

— Да-да, ты точно все такая же.

Итан стоял, чуть раскачиваясь, слегка нервничая. Сюжет про него в журнале Parade вышел на этой неделе, и, хотя на самом деле это была всего лишь врезка внизу страницы, сопровожденная не слишком ужасной фотографией Итана, с падающими в глаза кудрями, за работой, друзья безжалостно отнеслись к интервью, в котором он, отвечая на вопрос о том, почему он предпочел анимацию рисованию комиксов, вроде бы сказал: «Что не гуляет, то не вставляет».

— Ты правда так сказал? — допытывался Джона Бэй за обедом в пабе «Авто» в здании «Дженерал моторс», где все расселись по двое на шасси настоящих автомобилей и ели блюда, подаваемые точно такими же официантками, какие обычно в придорожных заведениях обслуживают клиентов прямо в машинах. Вдали выводили из проектора на стену очередную серию «Трех балбесов», пытаясь воссоздать атмосферу кинотеатра для автомобилистов на открытом воздухе.

— Ни одной девчонке никогда не нравились «Три балбеса», — сказала Жюль, не обращаясь ни к кому конкретно.

— Да-да, прямо так и сказал, — печально ответил Итан Джоне во мраке.

— Зачем? — спросил Джона. — О чем ты вообще думал, Итан? Неужто не понимал, как это прозвучит? Моя мать всегда говорит: общаясь с журналистом, можешь сколько угодно думать, что владеешь ситуацией, но на самом деле вечно попадаешь впросак. В семидисятом году она давала большое интервью Бену Фонг-Торресу в Rolling Stone, и ее до сих пор спрашивают про ту самую строчку о «любви к себе». Ей приходится вновь и вновь повторять: «Это было полностью вырвано из контекста». Она, конечно же, говорила не о мастурбации, а как бы о самоуважении. Дело не в том, что журналисты обязательно стараются тебя подловить. Просто у них свои задачи, которые могут совершенно не вписываться в твои интересы.

— А вот попробуй сам дать интервью, — сказал Итан.

— Да в жизни никто не станет брать у меня интервью, — возразил Джона, который и впрямь был нерешителен и мягок. Его лицо, впрочем, было необыкновенно красивым — уж об этом кто-нибудь мог бы его расспросить.

— Хотел бы я дать интервью, — вставил Гудмен.

— О чем же можно сделать интервью с тобой? — спросила Кэти. — О твоем детском леденце в форме моста «Золотые ворота»?

— Да о чем угодно, — ответил он.

— На днях приходил мой школьный психолог с брошюрами по профориентации, — сказала Жюль. — Теперь нам надо думать, как стать специалистами. Найти себе поприще.

Она на мгновенье задумалась.

— Думаете, большинство людей, у которых уже есть поприще, — спросила она, — как-то случайно на него наткнулись? Или выбирали прицельно, решая все разузнать о бабочках или японском парламенте, потому что знали: так они смогут выделиться?

— Большинство не выбирает с умом, — сказал Джона. — Они вообще в таком ключе не думают.

Но именно в тот момент Жюль страстно захотела, чтобы свое поприще появилось и у нее. Ни одна область ее пока что не зацепила; театр не в счет, ведь тут она не блещет. И все же ей нравилось участвовать в спектаклях в лагере, нравился момент, когда весь актерский состав собирался вокруг режиссера. Ей было по душе, что постановка напоминает плавучий остров, и в этот миг ничто не казалось более важным, чем совершенствование этого острова.

Итан Фигмен почтительно помалкивал, пока все болтали о тех поприщах, которые себе найдут или не найдут, или которые найдут их сами. Сошлись на том, что Эш могла бы многого добиться в своей области, «но я должна знать, что мне этого действительно хочется», уточнила Эш. Вот Итан точно нашел свое поприще, или оно его нашло еще в детстве, когда неудачный брак родителей был в самом разгаре, и вот ночью он лежал в постели, мечтая о мультяшной планете, которая существует в обувной коробке под детской кроватью. Хотя он и ляпнул глупость репортеру журнала Parade, Жюль подумала, что, может быть, Итан движется к чему-то большому и никто из них не может составить ему компанию в этом путешествии.

— На Джоне лежит проклятие сына знаменитости, — вставил Гудмен.

И добавил:

— Хорошо бы и у меня мать была знаменитой. А так придется самому прославиться, а это гораздо труднее.

Они рассмеялись, но лень Гудмена была подлинной. Он хотел получить все на блюдечке, даже хотел, чтобы кто-то другой создал ему репутацию. Итан был единственным из них, кто на самом деле приобретал репутацию, и остальным уже казалось, что он может ее разрушить.

В потемках паба «Авто» три балбеса на экране постоянно лупили друг друга по голове. Мо угрожал Керли, как Адольф Гитлер какой-нибудь мелкой сошке. На самом деле не такая уж большая разница между балбесом Мо и Адольфом Гитлером, подумала Жюль, этими двумя сумасшедшими, так же схожими своей агрессивностью, как и прямыми черными волосами. Но посмотрите, до чего милы Итан и Джона, думалось ей. Не Гудмен — тот вовсе не мил. А вот Итан с Джоной могут пленить вас своим дружелюбием. Итан неряшлив, но пылок, а Джона — сдержанный, мягкий вариант мужской доброты. Она не знала, что на самом деле любит Джона Бэй, что ему хотя бы просто нравится. У него были красивые волосы, как у его знаменитой матери, и длинные пальцы, которые бегали по струнам гитары, но он был рассеян, всклокочен, и никто толком не знал в полной мере, каков он, не считая того, что на него приятно посмотреть, с ним весело, а если расспросить хорошенько, он расскажет, как через мать познакомился с другими знаменитыми певцами. Однажды он рассказал, что, когда был маленьким, Джони Митчелл у себя на кухне в Лорел-каньоне приготовила ему хот-дог с тофу.

В этот день после обеда они отправились прямиком в Виллидж, и поскольку на дворе стоял золотой век легкой, мягкой марихуаны — и последние деньки, когда можно что угодно делать в городе, на свежем воздухе, — они, прогуливаясь по 8-ой улице, в открытую пустили по кругу косяк. Они заглядывали в лавки, где торговали всякими фенечками и плакатами, а потом сели на метро и отправились на окраину, где рыхлой размазанной массой вывалили наружу. Шестеро в ряд, занимая всю ширину тротуара, двинулись по Централ-парк Вест к 91-й улице, которая в те дни слегка не в меру кайфовала, хотя в конце концов весь Манхэттен невообразимым образом захватят богачи, и останется очень мало районов, где даром не захочешь гулять. А теперь они всей компанией вошли в «Лабиринт».

* * *

В 1970 году, когда ему было одиннадцать лет и он сидел за кулисами на Ньюпортском фолк-фестивале, где его мать была одним из хедлайнеров, Джона Бэй попался на глаза фолк-певцу Барри Клеймсу из группы The Whistlers. Барри Клеймс и Сюзанна после своего романа остались друзьями и часто натыкались друг на друга в музыкальном кругу. В последние месяцы их отношений Барри частенько наведывался в лофт на Уоттс-стрит, но никогда не проявлял особого интереса к Джоне, который в то время был очень тихим темноволосым малышом, миниатюрной копией своей матери, печальным, вечно играющим в «Лего» — эти адские штучки, которые могут попасть под босую ногу и на несколько недель оставить на ней глубокие отметины.

Но здесь, сейчас, в Ньюпорте, Джона выглядел и вел себя иначе. Теперь он не просто играл в «Лего», а сам стал музыкантом и бродил за сценой на всех фолк-концертах, играя на любой гитаре, какая под руку подвернется. «Толковый паренек», — сказал Барри кто-то из персонала, кивнув на Джону, который сидел и томно напевал странную песенку, сочиненную на ходу. Своим высоким, детским голосом Джона выводил:

«Я ломтик хлеба, просто тост —

Хоть кусай,

Хоть ломай.

Маслом смажешь —

И глотай…»

На этом слова и музыка иссякли, и Джона утратил интерес и положил гитару. Но Барри Клеймс признал, что сын Сюзанны и фрагмент его песни очаровательны. Самому Барри недавно пришлось прекратить сочинять песни. Ему все равно не стать хорошим текстовиком, как Пит, другой участник группы The Whistlers, которому вечно доставалась вся слава. Барри подошел к Джоне и затеял на банджо диковинный сложный рифф, который, естественно, захватил внимание Джоны. «Классно звучит», — сказал мальчик. Барри пожал плечами и кивнул. В течение следующего часа они сидели вдвоем в гримерке The Whistlers, пока остальные участники трио были где-то в другом месте, и музыкант преподал Джоне долгий терпеливый урок на своем банджо с нарисованной на поверхности радугой и угостил его сырными кубиками, нарезанными фруктами и шоколадными пирожными, которые входили в райдер группы. Они быстро подружились, тем более что Барри ощущал в этом острую необходимость. От сына Сюзанны Бэй он ждал хоть немного детского чуда, которым мог бы воспользоваться и он, Барри Клеймс. Он хорошо понимал, что из всех трех участников группы The Whistlers он наименее популярен. Когда он спросил Сюзанну, можно ли забрать Джону на день, отвезти его в дом, который арендовали The Whistlers, и дать ему вволю полазить по утесам, Сюзанна согласилась. Барри был приличным парнем, «добряком», как говорили. Джона нуждался в мужской компании, он не мог все время находиться при матери.

На следующее утро Барри Клеймс встретил Джону в гостинице и повез его в имение, которое снял для группы менеджер. Оттуда открывался вид на гавань, дом был по минимуму обставлен белой плетеной мебелью, по комнатам расхаживала домработница, разливающая в кувшины лимонную воду. Они сели вместе в солярии, и Барри спросил:

— Так почему ты не хочешь повозиться с гитарой, посмотреть, что получится?

— Повозиться?

— Ну да. Поиграть что-нибудь, как ты делал на днях. Начальные куски песен у тебя очень неплохо получались.

— Вряд ли я смогу это повторить, — вежливо ответил Джона.

— Ну, если не пробовать, точно не узнаешь, — сказал Барри.

Джона час просидел с гитарой, а Барри, устроившись в уголке, за ним наблюдал, но обстановка была такой необычной, что мальчик нервничал и ничего не выходило.

— Не беда, — твердил Барри. — Завтра еще придешь.

Отчего-то Джоне и впрямь захотелось прийти сюда опять; никогда прежде никто кроме матери не уделял ему столько внимания. Вновь сидя в той же гостиной на второй день, Барри Клейс спросил у него:

— Жвачку любишь?

— Жвачку кто угодно любит, — откликнулся Джона.

— Это точно, — сказал Барри. — Звучит как песня, которую ты напишешь. «Жвачку кто угодно любит». Но это новая. Классная. Ты должен попробовать.

Он вытащил из кармана пачку с виду обыкновенной жвачки «Кларкс Тиберри», и Джона воскликнул:

— А, ну такую-то я уже пробовал.

— Это специальная серия, — возразил Барри. И протянул пластинку Джоне, который ее развернул и, сложив, отправил в рот.

— Горькая.

— Только поначалу.

— Вряд ли она станет очень популярной, — заметил Джона.

Горечь ушла, и осталась жвачка как жвачка, самая обычная, от какой появляется столько слюны, что даром не надо.

— Итак, — приступил к делу Барри. — Гитара или банджо? Выбирай себе отраву.

— Гитара, — сказал Джона. — А ты играй на банджо.

— Я тебе подыграю, чувак, — ответил Барри.

Он откинулся на кушетку, наблюдая, как Джона с трудом пробирается через несколько аккордов, которым научила мать. Барри взял банджо и заиграл. Это продолжалось полчаса, час, и в определенный момент Джона заметил, что стены комнаты, похоже, становятся выпукло-вогнутыми, гнутся, но не рушатся. Это напоминало землетрясение в замедленной съемке, только ничего при этом не дрожало.

— Барри, — наконец выговорил он. — Стены.

Барри с интересом наклонился вперед.

— А что с ними?

— Они дышат.

Барри улыбнулся, спокойно оценив слова Джоны.

— Иногда так бывает, — сказал он. — Ньюпорт — особое место. Просто воспринимай как есть и радуйся. У тебя есть воображение, Джона. Расскажи, что ты видишь, ладно? Опиши мне. Понимаешь, мне никогда особо не удавалось хорошо описывать происходящее вокруг. Это один из многих моих недостатков. А ты явно родился с описательным даром. Тебе очень, очень повезло.

Двигая рукой, Джона видел, как за ней следует еще дюжина рук. Он сходил с ума и знал это. Он был маленьким мальчиком, сходящим с ума, но иногда такое с людьми случается. У него был двоюродный брат Томас, который в старших классах стал шизофреником.

— Барри, — произнес Джона упавшим голосом. — Я шизофреник.

— Шизофреник? Думаешь? Нет, нет, неправда. Ты просто умеешь по-настоящему видеть и творить, Джона, вот и все.

— Но вещи открываются мне в другом свете. Я ничего такого не чувствовал раньше, а теперь это так. Я очень боюсь.

— Я о тебе позабочусь, — великодушно сказал Барри Клеймс и протянул свою ручищу Джоне, которому оставалось лишь взять ее. Джона боялся, но в то же время ему хотелось смеяться и разглядывать следы своих пальцев, остающиеся в воздухе. Когда Джона ощутил необходимость свернуться в позу плода в утробе и немного покачаться, Барри присел рядом, закурил и терпеливо смотрел на него.

— Послушай, — сказал Барри в какой-то момент, когда день уже клонился к закату, — почему бы тебе не поиграть еще на гитаре — может быть, попеть еще какие-нибудь забавные слова. Так ты потратишь свою творческую энергию с толком, чувак.

И тут Джона заиграл, а Барри призывал его спеть. Слова лились из Джоны, и Барри они казались замечательными, он сходил в другую комнату за магнитофоном, вставил кассету и запустил ее. Джона пел слова, в большинстве своем бессмысленные, но это же здорово, когда тебя называют «чувак», вот он и запел голосом Барри Клеймса.

— Сделай-ка мне сэндвич с арахисовым маслом, чувак, — пропел он якобы на меланхолический лад, и Барри сказал, что это бесценно.

Так продолжалось почти час, и Барри переставил кассету на обратную сторону.

— Спой что-нибудь про Вьетнам, — попросил Барри.

— Я ничего не знаю про Вьетнам, — ответил Джона.

— Да ладно, куда там. Все ты знаешь о грязной войне, которую ведет наша страна. Мама брала тебя с собой на марши мира, однажды и я ходил с вами, помнишь? Ты как мистик. Дитя-мистик. Неиспорченный.

Джона закрыл глаза и запел:

«Скажи, что не уйдешь, чувак,

В страну червей, грязной грязи во мгле…

Скажи, что не уйдешь туда, чувак,

Ведь жить надо здесь, на земле…»

Барри уставился на него.

— А где эта страна, про которую ты поешь?

— Сам знаешь, — ответил Джона.

— Ты про смерть? Ничего себе, да ты тоже умеешь нагнать мрачняка. Не уверен, впрочем, насчет «грязной грязи», но нищим выбирать не приходится. Идея сильная, и даже мелодия хорошая. Из этого и впрямь могло бы что-то выйти.

Он протянул руку и легонько потрепал Джону по щеке.

— Неплохо сработано, парень, — сказал он и, довольный, щелчком выключил магнитофон.

Но Джона, хоть и закончил играть на гитаре и сочинять слова, до конца дня продолжал бредить. Если он смотрел на колоду для разделки мяса в огромной кухне, древесное волокно плыло, словно это была целая колония живых существ, разглядываемых под микроскопом. Древесное волокно плыло, стены пульсировали, а движущаяся рука оставляла след. Быть шизофреником — это сильно выматывает, это все-таки ужасно. Джона сел на пол в гостиной дома, обхватил голову руками и заплакал.

Барри стоял и смотрел на него, не зная, что делать.

— Вот же фигня какая, — пробормотал он.

В конце концов явились два других участника The Whistlers в компании нескольких фанаток.

— Кто этот малыш? — спросила красивая девушка.

На самом деле ей самой на вид не больше шестнадцати, заметил Джона, ближе к его собственному возрасту, чем к мужскому, но она, как и остальные, недосягаема. Он был совершенно один.

— Похоже, он вырубается, — сказала она.

— Я шизофреник, как мой двоюродный брат! — признался ей Джона.

— Ого, — сказала девушка. — Правда? Ах, бедный малыш. У тебя раздвоение личности?

— Что? Нет-нет, — сказал Барри. — Тут кое-что другое. И он не шизофреник, он просто сильно переживает.

— Его мать — Сюзанна Бэй, — добавил он для усиления, и у девушки глаза на лоб полезли. Барри подошел к Джоне и присел рядом.

— С тобой все будет отлично, — прошептал музыкант. — Обещаю.

И действительно к тому времени, когда Барри отвозил Джону обратно, галлюцинации стихли. Остались лишь отдельные бледно-розовые и зеленые пятнышки на белой поверхности. И все же эти галлюцинации затаились, напоминая Джоне, что могут вернуться в любой момент.

— Барри, я свихнулся? — спросил он.

— Нет, — ответил бывший возлюбленный его матери. — Просто у тебя очень развито воображение. Таких, как ты, мы называем по-особому: славный старина.

Он попросил Джону ничего не рассказывать матери о том, как он себя чувствовал сегодня.

— Знаешь ведь, как матери переживают, — сказал Барри.

Джона не расскажет ей о случившемся. Он не мог так разговаривать с ней: она не такая мать, а он — не такой сын. Она любила его и всегда заботилась о нем, но главное ее счастье заключалось в работе; он с этим мирился. Ему это даже не казалось неестественным. Почему работа не должна приносить ей больше счастья, чем мальчик со своими потребностями? Ее работа склонялась к ее потребностям. У нее был врожденный выдающийся голос, она и на гитаре играла превосходно. Сочиняла отличные песни — не великие, но голосом своим она их возвышала, так что они казались великими. Мир, в котором вырос Джона, был наполнен ранними звонками и фургонами, набитыми аппаратурой, а временами случался марш на большой аллее в Вашингтоне, который к их прибытию обычно бывал уже никаким не маршем, а просто очередным грандиозным концертом, проводимым на улице. Кто-нибудь всегда вел Джону вверх по отдельному металлическому трапу в самолет; порой он мог забыть в гостиничном номере свой фонетический учебник, и в следующий город ему присылали новый. Он проводил много времени в одиночестве — собирал машинки из «Лего» и сам себе рассказывал, что умеют делать эти машины.

Сюзанна Бэй написала песню о своем сыне, которая если и не стала таким гимном, как «Ветер нас унесет», то по крайней мере еще пару десятилетий приносила впечатляющие отчисления. Песня «Мальчик-бродяга» в итоге провела Джону через Массачусетский технологический институт.

— Я вам говорю, она в буквальном смысле слова это делает, — объяснял Джона друзьям, когда все отправились в колледжи. — В «Меррилл Линче» есть фонд моего имени, он прямо так и называется — «Денежный рыночный фонд Мальчика-Бродяги», так что мне всегда будет хватать на учебу и расходы.

Если бы галлюцинации в компании Барри Клеймса были единичным эпизодом в 1970 году, полагал Джона Бэй, то этот опыт мог бы просто пополнить его жизненные впечатления. Он мог бы даже испытывать по этому поводу некую странную гордость. Но казалось, что весь следующий год группа The Whislers непременно попадала туда, где была Сюзанна. Они выступали на одних и тех же фолк-фестивалях, делили сцену за сценой, и Барри разыскивал Джону, словно они и впрямь друзья. Согласно этой легенде, Джона жаждал освоить банджо; он и не пытался это оспорить. Он действительно изучил банджо, его гитарная техника в тот год тоже улучшилась, но в промежутках между уроками он ходил в гости к Барри и, находясь там, всякий раз вскоре впадал в галлюцинации, сидел и сочинял фрагменты песенок, которые Барри прилежно записывал на магнитофон. Однажды Джона выдал целую песню о персонаже по имени Моллюск-эгоист, и Барри счел ее особенно забавной. Джона пел что в голову взбредет:

«…Океан только мой, навсегда,

Не про вас в этом море вода…

Я, может, правда-правда на себя молюсь,

Но так случается, когда ты моллюск»

— Последние две строчки слегка неумелые, — сказал Барри. — Себялюбие ни с кем не «случается». Просто люди так себя ведут. К тому же ты втискиваешь слишком много слов. А «правда-правда» — это в песне совсем не звучит. Но ничего, задумка отличная. Моллюск-эгоист хочет захапать целый океан! Не слабо, да ты прямо-таки гений, чувак.

Барри никогда не отвозил Джону обратно в отель, пока тот не придет в себя.

— В смысле — пока не станешь таким, какой ты в обычном мире, — объяснял Барри. — А не тем славным стариной Джоной, каким тебя делает творческое воображение — похоже, не без моего участия.

Джона никогда никому не рассказывал, какие чувства он испытывает, часами оставаясь наедине с Барри, и ни разу никто не заподозрил ничего необычного. Сама Сюзанна радовалась, что Джона обрел в жизни отеческую фигуру; его биологический отец, говорила она ему в детстве, был мужчиной на одну ночь, фольклорным архивистом из Бостона по имени Артур Уиддикомб, с которым она познакомила Джону, когда ему было шесть лет. Артур был серьезным молодым человеком, выглядящим старше своих лет, в потрепанном пиджаке, с аристократическими чертами лица и такими же длинными ресницами, как у сына. Он сжимал в руках старый портфель, битком набитый академическими трудами об истории американской народной музыки и связанных с ней политических движений со времен Джо Хилла и далее. Артур пришел к ним в гости в лофт на Уоттс-стрит ровно один раз, непрерывно и нервно курил, а затем, когда прошло достаточно времени, удрал, словно освободившись от тяжкой трудовой повинности.

— По-моему, ты его спугнул, — заметила Сюзанна, когда он внезапно ушел.

— Что сделал? — переспросил Джона, который на протяжении всего визита своего биологического отца сидел очень тихо и почтительно. По настоянию матери он предложил Артуру Уиддикомбу чашку боярышникового чая.

— Своим существованием, — пояснила мать.

После этого имя Артура порой всплывало, но не очень часто, и не то чтобы Джона по нему скучал. Сказать, что Барри Клеймс занял отцовское место, было сильным преувеличением — видит Бог, этого вовсе не случилось, еще когда Барри спал с Сюзанной, — хотя, быть может, Барри с Джоной общались больше как отец с сыном, чем это себе представлял Джона, ведь на самом деле к Барри он относился очень противоречиво — как большинство сыновей к своим отцам. Лишь когда отцы не бывают дома, их можно возвеличивать и обожествлять. Барри Клеймс был своего рода шилом в заднице. Он был властным, требовательным, и когда Джоне не хотелось записывать музыку на магнитофон Барри, иногда сердился или становился холодным, и тогда Джоне приходилось извиняться и стараться, чтобы Барри снова обратил на него внимание. «Послушай, послушай, я спою еще одну песню для тебя», — говорил в этих случаях Джона, хватал гитару или банджо и на ходу сочинял что-нибудь, что угодно.

Примерно лет в двенадцать Джона словно бы понял наконец, что происходившее с ним в течение года всякий раз, когда он виделся с Барри, происходило именно с ним. Он мысленно возвращался во все эти долгие дни, которые проводил с участником группы The Whistlers в арендованных домах и гостиничных номерах, «входя в творческое безумие», как они в итоге стали называть это состояние, а затем часами просиживая с Барри, сочиняя глупые тексты, испытывая страх, успокаиваясь, шагая, ощущая, как сжимаются челюсти, плавая в бассейнах и в океане. А однажды он ел в автокафе гамбургер и ощутил, как бутерброд пульсирует в руках, будто забитой корове все же каким-то образом удавалось сохранять биение своего уничтоженного сердца (с тех пор Джона больше никогда в жизни не ел мяса). Все эти ощущения и действия исходили не от шизофреника, даже не от «творчески безумной» личности. Это были, наконец, — наконец понял Джона, чтобы это понять, понадобился почти целый год, — ощущения и поступки человека, находящегося под влиянием.

Вернувшись в Нью-Йорк на несколько недель подряд, Джона отправился в книжный магазин Св. Марка в Иствиллидже. Взрослые мужчины и женщины стояли, разглядывая романы, книги об искусстве, журналы Partisan Review и Evergreen Review. Джона подошел к прилавку и с трепетом шепнул продавцу:

— У вас есть книги о наркотиках?

Продавец с ухмылкой посмотрел на него.

— Тебе сколько лет, десять? — спросил он.

— Нет.

— Наркотики. В смысле — психотропные вещества? — уточнил продавец, что бы это ни значило, и Джона подыграл, ответив, что как раз это и имеет в виду. Продавец отвел его в отдел, набитый книгами, вытащил одну и подтолкнул ее к груди Джоны.

— Вот настоящая библия, дружок, — сказал он.

В ту ночь Джона, сидя в кровати, читал «Двери восприятия» Олдоса Хаксли. Одолев всего четверть книги, он уже знал, что сам, как и автор, испытал на себе воздействие галлюциногенов, хотя в случае Джоны этот опыт не был добровольным. Он вспомнил разные моменты, когда бывал в гостях у Барри Клеймса, достал тетрадь по математике и на чистой странице перечислил еду, которую они ели вместе — не во время творческого безумия, а в самом начале каждой встречи, прежде чем наступало безумие. Он записывал:

1) жевательная резинка «Кларкс Тиберри»

2) ломтик фунтового торта

3) порция хлопьев «Тим»

4) НИЧЕГО (?)

5) еще раз жвачка «Кларкс Тиберри»

6) яблоко

7) луковое пюре «Липтон» с картофелем фри

8) полпорции десерта «Ринг-Динг»

9) опять жвачка «Кларкс Тиберри»

Все понятно, кроме четвертого раза. Он точно помнил, что в тот раз ничего не ел и не пил, поскольку только что перенес желудочный грипп. Но что же случилось в тот день? Обычно Джона очень хорошо помнил события, происходившие даже несколько месяцев назад, и теперь он мысленно вернулся в тот день, когда сидел в доме, который Whislers снимали в Миннеаполисе. Барри попросил его сходить отправить письмо. Вручил его Джоне и сказал: «Сделай доброе дело — отнеси в почтовый ящик на углу».

Но Джона обратил внимание, что на письме нет марки, и тогда Барри сказал: «Да ты глазастый». И дал Джоне марку. А дальше что было?

Джона ее лизнул. Получается, он все-таки что-то проглотил, не так ли? Лизание марки было запланировано. Двенадцатилетний Джона оглянулся на предыдущий год своей жизни с жутким осознанием того, что все это время фолк-певец потихоньку кормил его наркотиками — психотропными веществами, — и рассудок его напрягался и искажался, мысли загонялись в западню нейронной сети, и форму этой сети меняли галлюциногены, которые Барри Клеймс давал ему в своих собственных целях. Бывали остаточные эффекты — моменты, когда Джона просыпался ночью, считая, что продолжает бредить. Поводя рукой в поле своего зрения, он порой все еще видел следы. Он уже начинал думать, что его разум разбит навсегда, хотя и не был шизофреническим — просто хрупким. Хрупким и склонным видеть образы, которых на самом деле нет. Вдобавок он все больше путался в представлениях о реальности, которая теперь казались ему не вполне уловимой.

И вот, когда мать Джоны захотела взять его с собой в Калифорнию, где ей предстояло выступать на фолк-фестивале «Золотые ворота», он отказался, сказав, что уже слишком вырос, чтобы оставаться ребенком певицы, слоняющимся за кулисами с повешенным на шею пропуском в любое место. Он думал, что на этом все закончится, но не тут-то было. С фестиваля Джоне позвонил Барри Клеймс, у которого сохранился домашний номер Сюзанны.

— Я так расстроился, что не смог дать тебе еще один урок игры на банджо, — сказал Барри по междугороднему телефону. Где-то далеко на заднем плане раздались аплодисменты; Барри звонил из-за кулис, и Джона мог себе представить, как он снимает свои летные очки и вытирает слезящиеся глаза, затем снова надевает очки, повторяя это полдюжины раз.

— Мне надо идти, — сказал ему Джона.

— Кто звонит? — спросила, входя в комнату, няня.

— Ну же, не делай этого, Джона, — сказал Барри.

Джона промолчал.

— Ты необыкновенно творческая личность, и мне нравится заряжаться твоей энергией, — продолжил Барри. — Я думал, тебе тоже было интересно.

Но Джона лишь повторил, что ему надо идти, и быстро повесил трубку. Барри Клеймс перезвонил десяток раз, и Джона не понимал, что можно просто не отвечать. Каждый раз, когда звонил телефон, Джона брал трубку. И каждый раз Барри Клеймс говорил, что заботится о нем, скучает по нему, хочет его видеть, что Джона для него самый главный человек, включая всех его знакомых фолк-певцов — даже включая его маму, и Боба Дилана, и Пита Сигера и Вуди Гатри. Джона еще раз напомнил, что ему пора уходить и повесил трубку, внезапно ощутив жуткий рвотный позыв — из тех, что, кажется, вот-вот перейдут в настоящую рвоту, но не переходят. На следующий день Барри звонил три раза, еще через день — дважды, потом — только один раз. Затем вернулась с гастролей Сюзанна, и Барри больше не звонил совсем.

Несколько месяцев спустя Барри Клеймс внезапно ушел из группы The Whistlers и начал сольную карьеру, выпустив альбом политических песен. В одном хите с этого альбома припевом шла антивоенная баллада, которая больше проговаривалась, чем пелась:

«Скажи, что не уйдешь, чувак,

В страну червей, взрытой грязи во мгле.

Скажи, что не уйдешь туда, чувак,

Ведь жить надо здесь, на земле».

Впервые услышав песню по радио, Джона воскликнул: «Что?» Но в комнате никого не было, и никто не услышал его. «Что?» — повторил он. «Грязная грязь» поменялась на улучшенный вариант — «взрытую грязь». Джона вообще не знал, что такое «взрытая», но главная идея и мелодия песни определенно принадлежали ему, а потом Барри Клеймс доработал ее, перестроил и превратил в нечто свое. Джоне некому было об этом рассказать, некому пожаловаться на несправедливость. Уж точно не матери. Его музыку украли, его мозгом манипулировали, он очень долго пребывал в растрепанных чувствах, хотя всячески старался это скрывать. По ночам он иногда видел следы гравировки на потолке, и тогда он лежал без сна и пережидал их, чувствуя облегчение, когда наступало утро и комната становилась обыкновенной, нормальной. Песня «Скажи, что не уйдешь, чувак» стойко держалась где-то в середине чартов, потом опустилась ниже, и всякий раз, когда ее крутили по радио, Джона ощущал, что вот-вот взорвется, но изо всех сил держался и превозмогал себя. Наконец песня исчезла и вернулась лишь много лет спустя, выходя на всех подряд сборниках «лучших песен 60-х», и в конце концов кислотные вспышки воспоминаний померкли, стали реже и слабее. Однажды Джона встревожился, увидав на белой стене узор из зловещих листьев и лоз, но затем сообразил, что это всего лишь обои.

К тому моменту, когда все они осенью 1974 года вошли в многоквартирный дом «Лабиринт», где жили Гудмен и Эш Вулф, остаточные проявления былых глюков у Джоны стали совсем уж редкими, да и на Барри он уже меньше сердился за то, что тот украл его произведение и чуть не разжижил его мозг. Теперь ему приходилось думать о других вещах. Он учился в старшей школе, присутствовал в целом мире. Джона примерно с детского сада знал, что ему нравятся мальчики — нравится думать о них, нравится «случайно» трогать их во время игр, — но только в пубертатном периоде позволил себе осознать смысл этих мыслей и этих прикосновений. Однако он еще не вступал в контакт ни с одним мальчиком, и представить себе не мог, как это будет происходить, и будет ли вообще. Он не собирался никому рассказывать о своих желаниях и считал, что вполне сможет жить монашеской жизнью. Музыки в его жизни тоже не будет. Музыку из него забрал, выкачал жадный Барри Клеймс, хотя Джоне не раз говорили, что он способен сделать блестящую музыкальную карьеру и что у него, конечно, есть имя.

В «Лесном духе» Джона частенько скручивал косяки с друзьями, но делал это вызывающе, зная, что сам употребляет наркотики, а остальные — нет. К этому моменту Джона уже пару лет не общался с Барри Клеймсом, и за это время изменился и подрос. Свои темные волосы он отращивал очень длинными, а этим летом в лагере начал было отпускать и бороду, только не совсем понимал, что с ней делать. Брить? Игнорировать? Превратить в жиденькую китайскую бородку? Он мельком глянул в зеркало утром перед первым неофициальным сбором питомцев «Лесного духа» и бритвой соскреб всю эту ерунду, как картограф стирает земельный массив с рождающейся карты.

— Хорошо, — оценила мать, когда он появился в кухонной зоне лофта. — Не собиралась ничего говорить, но так гораздо лучше.

В последнее время она чаще бывала дома, сидела за столом с сигаретой, газетой и пачкой контрактов. Сюзанна еще могла собирать полные залы, хотя и не такие большие. Теперь билеты на ее концерты порой брали не в партер, а на галерку. В эти дни она время от времени выступала в каких-нибудь загородных точках с дорогими горшочками фондю и минимальными заказами из двух напитков. Пока тянулись семидесятые, ее слушатели заметно старели, превращались в потребителей нежных блюд и все более тонких вин, но старела, конечно, и Сюзанна. Порой Джона смотрел на мать и видел: хотя она еще красива, выглядит гораздо лучше других матерей, теперь она больше не похожа на милую девочку-хиппи в пончо, которую он помнил с раннего детства. Особенно запомнился Джоне момент, когда он сидел рядом с ней в гастрольном автобусе во время ночного переезда, уткнувшись головой в ее плечо, а нити пончо щекотали ему ресницы в полутемном, сонном автобусе. Как у многих певиц, сила Сюзанны Бэй, чувственная, мягкая, политически окрашенная, по крайней мере отчасти обитала, как всегда казалось, в ее волосах. Теперь же длинные волосы немного старили ее, и он боялся, что она обретет тот самый облик ведьмы средних лет, который культивировали некоторые взрослые длинноволосые женщины.

Джона защищал ее, хотя она его никогда особенно не защищала. Он не позволял ей защищать его, не рассказывал о происходящем в компании Барри Клеймса, так что же ей полагалось сделать? Поражало и ужасало, что она сохранила дружбу с Барри, и они иногда вместе появлялись на концертах фолк-музыки, ходили ужинать в город или по пути. Джона и думать не желал о Барри Клеймсе, поверить не мог, что ему надо выслушивать рассказы о Барри даже сейчас, после того, как в его детстве тот целый год накачивал его наркотиками, терроризировал, воровал его музыку.

С тех пор как Джона начал проводить приносящие облегчение летние месяцы в «Лесном духе», он твердо настроился сосредоточить мысли на своих друзьях, а не на этом человеке. Лето в Белкнапе было необыкновенным, как и уверяла его мать, но в этом году Сюзанна появилась с Барри, о боже, и Джона так разъярился, что не знал, что делать. Он ринулся с холма и помчался к своему вигваму, где лежал в удушливой тьме; к счастью, никто туда за ним не последовал, хотя он предполагал, надеялся, что кто-нибудь это сделает — мальчик, несуществующий мальчик-утешитель.

Теперь Джона и остальные стояли в золоченой кабине лифта в «Лабиринте», поднимаясь. По части дизайна у родителей Вулфов был отменный вкус, всегда думал Джона с тех пор, как впервые побывал в квартире Эш и Гудмена, хотя этот вкус был еще и непрост, требовал усилий. Стены выкрашены в сочные и задумчивые цвета, всюду разбросаны разнообразные подушечки. Пес Вулфов, весело скачущий золотистый ретривер по кличке Нудж, радостно обнюхал всю компанию, но в итоге никто не обращал на него внимания. Джона и его друзья разбрелись, осваивая разные комнаты. У Вулфов была отличная стереосистема с огромными колонками, но на Джону это не произвело впечатления. В городском лофте матери на Уоттс-стрит с пустыми белыми стенами и простыми деревянными полами стереосистема была шикарной, датской, гораздо лучше этой. Уж о чем о чем, а о качестве звука Сюзанна Бэй точно заботилась. Аппаратура Вулфов относилась к высшему классу, но это был лишь один из многих подобных вариантов. Джона думал о том, как Эш и Гудмен росли среди вещевого изобилия. Упав, кто-то из них тут же оказывался на подушке; в «Лабиринте» к их услугам было все необходимое на целую жизнь.

А пока что, вместе перекусив в гостиной, они молча разбились на парочки. По задумке, как будто это само собой разумеется, прекрасный Джона Бэй оказался с прекрасной Эш Вулф, и поскольку это был ее дом, она спросила, не хочет ли он взглянуть на ее комнату. Он уже бывал там, но почувствовал, что сейчас увидит ее с другой стороны.

Они упали на ее топкую кровать, небрежно и как попало окруженную куклами персонажей, собранными за все эти годы, пока их сначала любила маленькая девочка, а потом разбрасывала беспечная отроковица с друзьями. Джона с удовольствием спал бы здесь с Эш и животными, просто спал бы себе и спал. Но вот она рядом с ним на кровати, тяжелая дверь закрыта, и на самом деле, хоть он и понимал, что не чувствует к ней никакого влечения, Эш Вулф напоминала необычный и красивый предмет. Ему всегда нравилось смотреть на нее, но ни разу не довелось до нее дотронуться. Он не испытывал потребности ощутить это прикосновение — она же не была веселым, стремительным длинноногим мальчиком. Теперь, впрочем, он стал прикидывать, что, может, и неплохо было бы ее потрогать. Они всегда считались в компании самыми красивыми; хоть она и девчонка, прикоснуться к ней, возможно, так же приятно, как к самому себе.

— У тебя такие потрясающие глаза, Джона. Почему мы не сделали этого летом? — спросила Эш, когда Джона неуверенно попробовал потереться ладонью об ее предплечье. — Мы потеряли драгоценное время.

— Ага, это была большая ошибка, — сказал он, хотя это была неправда. Конечно, прикасаться к ее руке приятно, но этому шелестящему движению недостает остроты. Они лежали, прижимаясь друг к другу, и оба сомневались.

— Мне так хорошо, — сказала Эш.

— Мне тоже.

В постели обычно говорят такие вещи — «мне хорошо» и «мне тоже»? Или чаще молчат, не в силах вымолвить ни слова, зачарованные, или же кричат и скачут, как обезьяны? Раньше Джону целовали девочки в лагере, и на вечеринках в школе Далтона, и он вежливо целовал их в ответ, хотя в последние годы в такой ситуации старался представлять себе мальчиков, и в его воображении милая девичья головка превращалась в вихрастую голову смеющегося гибкого отрока.

Он нравился многим девочкам и минувшим летом в «Лесном духе» ходил за руку с белокурой пианисткой Габби. Джона по-доброму относился к этим красоткам, которые ему симпатизировали. Эш была просто самым ярким примером такой девчонки.

Любовь же, казалось ему, должна обладать поистине наркотической силой. Как будто жуешь резинку «Кларкс Тиберри» с подмешанной в нее смесью, а потом ощущаешь, как повсюду вокруг взрываются твои нейроны. Именно этот момент вспоминал он всякий раз, когда считал, что сходит с ума. Он мог точно зафиксировать ту самую долю секунды, когда в него попадал наркотик. Джоне немного хотелось испытать то ощущение — не слишком сильно, самую малость, — но ему было безразлично, скучновато и спокойно.

В постели Эш Вулф друзья очень долго целовались. Это был марафон поцелуев, не возбуждающий, но и вовсе не плохой, потому что Эш напоминала что-то вроде цветущего луга. Она казалась ходячей версией собственной спальни, изобилующей потайными уголками, сюрпризами и удовольствиями. Ее слюна была водянистой и безобидной. Солнце мерцало над Центральным парком, день угасал, а поцелуи так и не перешли во что-то большее, и это было действительно прекрасно.

Выходя из спальни Эш и все еще держа ее за руку, Джона ощутил, что сегодня вся их компания всерьез разбилась по парочкам. Гудмен и Кэти исчезли в комнате Гудмена и очень далеко зашли вдвоем, возможно до конца, и Джона вспомнил, как однажды в вигваме мельком увидел огромный болт Гудмена, когда парни переодевались, отправляясь купаться. Размер этого орудия потряс его, заставил отвернуться, а затем осторожно повернуться обратно, хотя к этому моменту член уже спрятался в облегающие трусы, где превратился в многозначительно ниспадающий изгиб.

Дверь у Гудмена закрыта, объявила тем временем Эш, быстро пройдя по холлу для проверки. Джона представил себе хаос, царящий в комнате Гудмена, годами не заправляемую постель, наполовину готовые и заброшенные архитектурные модельки, одежду, которую он швырял повсюду, просто потому что можно. В понедельник утром первым делом явится домоправительница Фернанда, вот тут она и встанет, в комнате Гудмена, среди подросткового зловония, складывая, разглаживая и дезинфицируя. Джона внезапно представил себе, как Гудмен пристраивается между крепких ног Кэти Киплинджер, этот образ взбудоражил, и он отбросил его прочь.

А вот Жюль с Итаном, они-то где? Надо полагать, эти двое, самые невзрачные в группе, тоже наверняка уединились и ласкаются. Он знал, что в течение лета они пытались стать парой, хотя Итан в конце концов сказал, что между ними на самом деле ничего не было.

— Она просто мой друг, — признался он. — Мы так договорились.

— Ясно, чувак, — ответил Джона.

Идя вслед за Эш по холлу, ведущему в гостиную, и направляясь в кухню, чтобы попить чего-нибудь после всех этих поцелуев, Джона услышал звук и повернулся. На полу за кушеткой, в алькове большой помпезной гостиной, сидели Жюль с Итаном. Что они тут делают? Ни секса, ни даже поцелуев. Играют в настольную игру «Трабл», которую выкопали из ящика под сиденьем у окна, где хранятся все сокровища игорных вечеров семейства Вулфов за многие годы: «Трабл», «Жизнь», «Монополия», «Скраббл», «Морской бой» и еще пара малоизвестных игр под названиями «Символограммы» и «Каплуи!», о которых никто за пределами семьи Вулфов, понятное дело, никогда не слышал.

Итан и Жюль углубились в игру, их ладони барабанили по пластиковому пузырю, издавая странно приятный «чпок», доставляющий такое же удовольствие, как поскрипывающая под ногами листва. Игра «Трабл» основана на идее о том, что людям нравится новизна этого звука. Людям хочется новизны. Секс — это тоже новизна. Если Кэти Киплинджер отсосала Гудмену Вулфу, то в конце его болт мог выпрыгнуть из ее рта с таким же «чпоком», как подталкиваемый купол в «Трабле». Джона провел такую параллель лишь сейчас, услышав этот звук и увидев Итана и Жюль, эту не-пару, сидящую и играющую в игру с тем удовольствием, какое испытывают двое людей, которым не надо делать ничего телесного и экстремального. Ему невольно пришли в голову слова к песне:

«Вот его болт промелькнул в пузыре,

Весело чпокнув, как в детской игре…»

Джона представил себе, как он сидит с Барри Клеймсом и пишет эти дурацкие строчки, увидел, как Барри внимательно слушает, пока крутятся колесики его кассеты. Образ вызывал тошноту, и он попробовал вернуться к мыслям об Эш. Задумался, дорос ли он уже до того, чтобы стать бойфрендом Эш Вулф, и если да, то что из этого следует. На миг показалось, что быть бойфрендом — все равно что быть герцогом или графом, как будто теперь ему надо следить за своей землей и разрезать ленточки. Эш взяла его за руку и провела мимо пары, играющей в настольную игру, потом в кухню, где они попили воды из-под нью-йоркского крана из стаканов для сока, а затем вновь через холл, мимо наверняка слишком далеко зашедшей парочки, Гудмена и Кэти, и наконец в комнату отдыха, заполненную камышами, торчащими из керамических урн, и низкими перинными кушетками.

— Давай полежим, — сказала Эш.

— Только что лежали, — ответил Джона.

— Знаю, но тут мы еще не лежали. Я хочу опробовать с тобой каждую кушетку и каждую кровать.

— В мире? — спросил он.

— Ну, со временем. Но начать можем с этой.

Он не мог ей сказать, что сейчас ему больше всего хочется заснуть рядом с ней. Никаких прикосновений, поцелуев, никакого возбуждения, никакого бледного мельтешения точек на широкой белой поверхности. Никаких ощущений, никакого осознания. Просто спать возле человека, с которым тебе хорошо. Быть может, это и есть любовь.

5

Из многих людей, которые приходили в квартиру на шестом этаже «Лабиринта» и проводили там день, два, а то и больше, большинство с таким удовольствием ощущали себя желанными гостями, что забывали задаться вопросом, а не должны ли они сейчас быть где-то еще. С годами многие начинали считать себя почетными членами семьи Вулфов, проникаясь мимолетной уверенностью, что получить разрешение оставаться здесь сколько угодно — это все равно что быть одним из них. Но сколько бы раз Жюль Хэндлер ни заходила в фойе, где ее с буйным восторгом встречал пес Нудж, и ни устремлялась затем по длинному коридору, увешанному фотографиями Вулфов, занимающихся разнообразными делами, она никогда не ощущала себя уместной, точно так же как не была своей в том вигваме в первый вечер. Но и незваным гостем себя уже не считала.

Гил и Бетси Вулф, похоже, без лишнего любопытства относились к Жюль, внезапно ставшей ближайшей подругой их дочери, и когда она оставалась на ужин, задавали ей вопросы если и формальные, то вполне дружелюбные («Жюль, ты когда-нибудь пробовала куриную сальтимбокку? Нет? Да это же преступление!»), и все-таки Эш говорила, что ей всегда рады и она может приходить, когда захочет. Для бывших обитателей «Лесного духа» этот дом служил постоянным местом встреч. Джона, который с того сентябрьского дня стал первым серьезным бойфрендом Эш, безвылазно торчал здесь в течение недели и на выходных. Кэти, которая теперь официально стала подругой Гудмена — тоже с того самого поворотного дня, — хранила свой леотард в принадлежащем Гудмену ящике комода, что казалось Жюль и Эш жестом в высшей степени зрелым. Кэти и Гудмен часто ругались, и доносившиеся сквозь стены слова звучали как спор взрослых людей, а не подростков. «Совсем как в пьесе „Кто боится Вирджинии Вулф?“» — шептала Эш. Суть споров обычно сводилась к убежденности Кэти, что в их отношениях верховодит Гудмен. «ПРЕКРАТИ ОБРАЩАТЬСЯ СО МНОЙ КАК с мусором!» — орала Кэти, но ярость ее тотчас же изливалась слезами. «Не реви, — говорил Гудмен. — Это же так предсказуемо. Ты делаешь это по команде». Порой он вдруг отправлял ее домой. Проходили дни, в течение которых Кэти вообще ничего от него не слышала, и тогда она звонила в «Лабиринт», требуя объяснений, где он был. Они вели себя как муж с женой, чья семейная жизнь испортилась уже в медовый месяц.

Итан заглядывал к Вулфам при любой возможности, хотя часто оставался дома, делая один из своих короткометражных мультиков. Его работавший государственным защитником отец, с которым он делил тесную квартиру в Виллидже с тех пор, как мать сбежала с педиатром, разрешил ему превратить столовую в анимационную мастерскую, поэтому большой стол занимала работа Итана, и в воздухе стоял пластиковый запах целлулоидной анимационной краски. Денег у семьи Итана, как рассказал он Жюль, очень мало. Государственная старшая школа Стайвесант, где он учился, была, конечно, бесплатной, но чтобы туда попасть, надо было пройти тест, и принимали только самых толковых ребят в городе. «Благодарю Бога за Стай», — говорил Итан. Хотя школа была известна как мощный учебный центр по математике и естественным наукам, учителя уважали большой талант Итана и позволяли ему работать по индивидуальным проектам, и дерзкие смешные мультфильмы, которые он снимал раз в пару недель, принимались на ура. Жизнь Итана протекала хаотично и беспокойно. В отцовской квартире было действительно грязно, и он сказал Жюль, что ни за что не хотел бы, чтобы она ее увидела, и это ее вполне устроило, поскольку она сама ему говорила, что ни за что не хотела бы, чтобы кто-нибудь из их компании увидел дом в Хеквилле — не потому, что там грязно, это неправда, а просто потому, что он обыкновенный.

С тех пор как Жюль впервые побывала в квартире Вулфов, ей хотелось одного — находить способы и предлоги заглядывать туда еще. Но временами мать по непонятным причинам ее не отпускала. Как будто Лоис Хэндлер понимала, что постепенно теряет дочь — может быть, уже потеряла. Жюль выражала все более откровенное презрение к матери и сестре; дом казался маленьким, как анимационный сарайчик, а семья казалась невероятно провинциальной. «Тони Орландо и Дон»! Шторы оливкового цвета! Просто ужас. Вулфы же были космополитами, культурной, деятельной семьей, у которой вся жизнь — сплошной праздник. Эш и Гудмен передразнивали свою симпатичную, похожую на паву мать, когда перед Ханукой она произносила слово «латке».

— Ничего с этим не могу поделать, — говорила Бетси Вулф в свою защиту. — В детстве мне не приходилось слышать это слово. Ваш дедушка очень бы расстроился, если бы видел, как я грею сковородку с этими штуками.

— С какими этими штуками, мама? — подначивал Гудмен.

— Лат-ки, — говорила она, и остальные Вулфы дружно хохотали. В честь отсутствия прочных еврейских корней у матери они, отмечая Хануку, вешали над дверью «омелу латке» — свисающий с веревочки единственный картофельный блин, под которым каждый гость мог рассчитывать на поцелуй. Сама идея «омелы латке», некой шутливой затеи, свойственной только одной этой семье, была чужда Жюль. Она с тоской вспоминала собственное детство, которое по сравнению с этим было чахлым, как латке на виноградной лозе.

У Вулфов получалось все, каждый из них был стильным, но на свой особый манер. Бетси, выпускница колледжа Смита, являла собой стареющий гламурный типаж Новой Англии, из объемного пучка ее волос то и дело выбивались отдельные пряди. Гил был банкиром компании «Дрексель Бернхэм», хоть это его и тяготило. Эш — малышкой, которая далеко пойдет, став актрисой или драматургом, и с которой все обращались очень бережно. Гудмен был тревожно харизматичным парнем, который вечно не доводил дела до конца, злил отца и развлекал других людей своим очаровательным переменчивым нравом. Еще в седьмом классе его выгнали из традиционной мужской школы за жульничество. «За откровенное жульничество», — уточнила Эш для Жюль. Остальные ученики, в отличие от Гудмена, шалили исподтишка. Он же всегда вел себя броско и шумно, действуя опрометчиво и напоказ.

В раннем детстве у Эш и Гудмена была одна спальня на двоих, и каждый вечер они подолгу не засыпали, разговаривая и рассказывая друг другу всякие истории.

— Мы придумали своего героя — злобного гигантского мыша, — сказала Эш. — Его звали Мишка-Мушка, с ума сойти, правда? Но он был настолько реален, что мы со страхом думали, будто он того и гляди войдет в нашу комнату и убьет нас. Как-то ночью — это было совсем давно, у нас на кроватках еще стояли ограждения — мне показалось, что я его слышу. И я схватилась за бортик и заорала: «Мишка-Мушка!» И Гудмен сделал то же самое. Мы оба застыли в кроватях, крича «Мишка-Мушка!» в одинаковом оцепенении. Зашла мама — по-моему, она подумала, что мы сошли с ума. Но мы с Гудменом отчетливо его видели. Мне понравилось бредить наяву вместе с братом. Позднее у нас появились отдельные комнаты, и такого уже не было. Потом у него в школе не заладилось с учебой, а все шишки достались мне одной: мол, уж я-то не должна облажаться. Должна учиться идеально, творчески подходить. Но мне очень не хватает того чувства оцепенения в компании с кем-то. С ним.

И тут Жюль ощутила, что тоже видит грубые контуры огромной мыши. Вся семья жила ярко: забавные эпизоды, праздники, ужины, катание на коньках в Центральном парке, глубокая связь, которая могла существовать между братом и сестрой. Все это было чуждо Жюль, и все это было желанно.

— Ну и что же ты от них получаешь? — однажды спросила ее сестра Эллен, когда она готовилась к поездке в город на выходные.

— Все, — только и смогла ответить она.

Несколько лет спустя, на первом курсе колледжа, она жила в общаге в одном блоке с компанией противных девчонок и однажды ночью сбежала в комнату глуповатого парня по имени Сет Манцетти, который заинтересовал ее в основном своей большой, как у сатира, головой и легким моховым запахом, исходящим от тела. Жюль Хэндлер очень спокойно лежала на его кровати, покрытой велюровыми простынями, и размышляла о том, как пять минут назад лишилась девственности. Она быстро прикинула, что еще не привыкла к такому положению, и все-таки ей хотелось в нем пребывать. Бедра ее пульсировали, соски набухали от усердного внимания сатира. Но именно в этом состоянии ей теперь предстояло остаться, в него она хотела бы возвращаться и, может быть, иногда в нем жить. Не с Сетом Манцетти, конечно, а в постелях и коридорах секса и любви, взрослой любви. Жюль Хэндлер жалела, что не сумела как-нибудь хитроумно подтолкнуть Гудмена Вулфа к чувственному прикосновению к ней в то первое лето или хотя бы в течение следующих полутора лет, которые вся их компания провела с ним раньше. Скромной непритязательной девушке следует подарить один такой миг, просто чтобы она смогла узнать, чего ей не хватает, а затем жить дальше. Чтобы не надо было вечно тосковать об этом, раздумывать об этих неведомых ощущениях.

Родители Вулфов часто устраивали вечеринки. Время от времени Жюль, заходя в их квартиру на выходных, лишь обнаруживала, что Гил или Бетси стоят в фойе с парой гостей.

— Жюль, у нас тут была увлекательная беседа о стульях, — сказал однажды Гил. — В следующем месяце свадьба у Мишель, двоюродной сестры моей жены.

— Ого. Поздравляю.

— Я предупредил ее, что у нас тесно, но она сказала, что самые радостные моменты своей жизни провела в гостях у нашей семьи, когда росла, поэтому мы согласились. Они даже хотят, чтобы мы пригласили диджея.

— Гудмен умеет диджеить! — крикнула Эш из гостиной, где она, удобно устроившись рядом с Нуджем, сидела у окна с блокнотом и писала пьесу.

— Теперь и глагол такой есть? — переспросил отец. — Диджеить? Вот уж чего не знал.

— Он отлично разбирается в музыке, папа, — сказала Эш, входя в комнату. — Ты должен его нанять.

Так Гудмен был нанят, и на свадьбе оказалось, что он умело крутит сорок пятые, вставляя в промежутках многозначительные намеки.

— Следующая песня исполняется для Мишель и Дэна, — выдал он, наклонившись вплотную к микрофону, чтобы голос звучал искаженно. — Ведь сегодня предстоит одна из тех ночей, которые проводят в белом атласном одеянии. Пока Дэн… с нее этот атлас… не снимет.

Жестикулируя одной рукой, другой он опустил иглу на пластинку, и зазвучали мяукающие вступительные аккорды песни.

— Может быть, тебе стоит обратить внимание на радио, — сказала потом его мать. Предполагалось, что это замечание будет полезно, но в то же время оно отражало семейную тревогу о том, что у Гудмена еще не обнаружилось никакого «настоящего» таланта. Да, он хотел стать архитектором, но нельзя же стать архитектором, забывая поставить балку. От него добивались «целенаправленных действий», как часто говорил отец. Но зачем ему уже сейчас нужно уметь что-то делать? Жюль недоумевала. Шестнадцатилетний Гудмен был индифферентным, беспокойным учеником в своей альтернативной старшей школе. Стояние за вертушкой на свадьбе кузины Мишель позволило ему вновь обрести свою летнюю мощь. Когда вечеринка закончилась, оставшиеся ночевать гости разлеглись на кушетках, кроватях и коврах, как бабочки на булавках.

Каждый год в «Лабиринте» устраивалась и новогодняя вечеринка, вот на нее и пришли друзья по лагерю. Они поглощали слоеные канапе, прохаживаясь по комнате в заключительные часы 1974 года, и Эш прихватила шейкер с мартини и принесла его в темную, неопрятную спальню Гудмена. В кресле в виде большой подушки, набитой пластиковыми шариками, Эш уселась на колени к своему бойфренду Джоне. Жюль смотрела из угла, как Кэти Киплинджер прижимается к Гудмену на кровати с набалдашниками в форме ананасов, касаясь губами его уха. Его уха! А он, невозмутимый, явно довольный, запустил руку в светлые волосы Кэти. Жюль думала о том, что ее собственным нелепо рыжим волосам недостает шелковистости, столь желанной для таких парней, как Гудмен, и для всех мужчин на свете. Но Итану, похоже, не хотелось этим летом запустить руку в такие волосы. Ему нужны были только волосы Жюль, нужна была только Жюль.

Теперь они, Итан и Жюль, с приближением полуночи сидели, как само собой разумелось, рядом, и когда официально наступил Новый год, губы Итана Фигмена соприкоснулись с губами Жюль, и он жаждал узнать, насколько долгий и крепкий поцелуй ему будет позволен. Поскольку это была новогодняя ночь, она не сразу отстранилась от него. Но все-таки через несколько секунд отпрянула со словами:

— Итан, что мы делаем?

— Ничего, — ответил он. — Это был ностальгический поцелуй. Окрашенный в сепию. Такой поцелуй, когда люди… одеты в цилиндры… а дети катают обручи по улице и сосут леденцы.

— Точно, — выдавила она из себя, улыбнувшись.

Жюль заметила, что на кровати Гудмен, похоже, хочет проглотить Кэти, вобрать ее в себя. Но подобной бурной активности не происходило между Эш и Джоной, которые продолжали целоваться, как две тождественные птицы на ветке, сообща передающие червяка туда-сюда, из клюва в клюв.

— С Новым годом, Жюль Великая, — сказал Итан Фигмен, глядя ей в глаза.

— Я не великая, — возразила она.

— А я думаю — да.

— Почему? — не удержалась Жюль от вопроса. Она не напрашивалась на комплименты, а просто хотела понять.

— Просто ты очень естественная, — ответил он, пожав плечами. — Не такая нервная, как некоторые девчонки — те, что постоянно следят за фигурой или делают вид, будто они чуть глупее парней. Ты честолюбивая, сообразительная, ты такая забавная, ты настоящий друг. И, конечно, ты очаровательна.

Он снова обнял ее — прекрасно понимая: хотя подобные моменты — странные моменты — могут время от времени возникать, все равно ничего сексуального или хотя бы романтического между ними никогда не произойдет. Они друзья, просто друзья, хотя дружба очень многое значит.

— Я на самом деле не великая, — настаивала она. — Во мне нет никакого величия.

— А, по-моему, есть. Просто оно не напоказ, и мне это нравится. Но тебе надо делиться им и с другими, — сказал Итан. — Не только со мной.

— Хотя, — добавил он через мгновенье охрипшим голосом, затем прочистив горло, — когда его увидят, в тебя сразу вцепятся, и мне будет грустно.

Жюль не была ни красивой, ни чувственной. Почему же он так верен ей и своему представлению о ней? Его преданность рождала в ней желание быть лучше, чем она есть на самом деле: умнее, веселее, с более широким кругозором. Будь лучше, строго велела она себе. Будь хорошей, как он.

Чуть позже Жюль и Итан приготовились ко сну, лежа рядом в берлоге Вулфов на белом ковре, по-видимому, сделанном из собачьей шерсти. Большой аквариум отбрасывал пузырящийся тусклый свет на книги, выстроенные по всем четырем стенам. Имена авторов подтверждали, что в этом доме живут вдумчивые, интеллигентные, современные люди, читающие Мейлера, Апдайка, Стайрона, Дидион. Жюль могла бы шепнуть Итану, что очень счастлива сейчас, но это звучало бы как поддразнивание. Она лежала рядом с ним, улыбаясь, и ему пришлось сказать:

— Что тут веселого? Смеешься надо мной?

— Нет, конечно, нет. Просто мне хорошо, — осторожно сказала она.

— Стариковское слово, — отозвался Итан. — Может быть, ты его употребила, потому что примеряешься к старости.

— Может быть.

— Тысяча девятьсот семьдесят пятый. Разве эта цифра не выглядит чрезвычайно старой? Тысяча девятьсот семьдесят четвертый уже к ней подталкивал. А мне нравился семьдесят второй, вот он для меня в самый раз. На вопрос, какой сейчас год, по-моему, всегда надо отвечать: Тысяча девятьсот семьдесят второй. Джордж Макговерн, помнишь его? — он вздохнул. — Старину Джорджа?

— Помню ли я его? Я не совсем тупая, Итан.

— Просто он пришел и ушел. Мы его выдвинули, как идиоты, и нас еще и побили, а потом прошло время. Все на свете, — запальчиво произнес он, — будет все дальше и дальше отходить от того, что выглядит привычным для нас. Я где-то прочитал, что большинство по-настоящему сильных чувств, что ты когда-либо испытаешь, возникает примерно в нашем возрасте. А все, что придет потом, будет казаться все более и более разбавленным, приносить все больше и больше разочарования.

— Ну не говори так. Быть этого не может, — возразила Жюль. — Мы еще даже ничего не сделали. Вообще ничего.

— Знаю.

Оба притихли и загрустили, размышляя об этом.

— Но ты хотя бы начинаешь, — сказала Жюль. — Журнал Parade так считает.

— Я правда ничего не сделал, если говорить об опыте, — ответил он. — Жизненном опыте.

— Ага, опыте, как у Гудмена? — спросила Жюль, стараясь придать своему голосу пренебрежительный оттенок, как будто те чувства, которые они с Итаном испытывают в своей платонической дружбе, гораздо выше физических удовольствий, которые Гудмен регулярно получает от Кэти Киплинджер и дарит ей. Ее губы на его ухе. Ее ноги танцовщицы, раздвигающиеся, чтобы его пенис мог точно попасть в дырочку.

— Да-да, конечно, секс и прочее. Эмоциональные вещи, — сказал Гудмен. — Мрачные, мрачные нравы.

— Из всех моих знакомых тебя меньше всего можно назвать мрачным, — сказала Жюль.

Итан глубок, тревожен, но он как-то бодро приспосабливается к любой ситуации.

— А почему девушкам всегда нужен кто-нибудь мрачный и унылый? — спросил Итан. — Я вижу унылого человека в твоем будущем. Человека и впрямь несчастного.

— Неужели?

— Да. А я тем временем буду сидеть дома с пустым холодильником и своими мультяшками, оплакивая разгром демократов в семьдесят втором году. Пожалуйста, присылай мне открытки из внешнего мира, — попросил Итан. — Отправляй их по почте туда, где я проведу остаток своей одинокой жизни.

— И где же это будет?

— Ты просто посылай открытки по адресу: Итану Фигмену, Дуплистое Дерево номер шесть, Белкнап, Массачусетс, ноль один двести шестьдесят три.

— Красиво звучит, — ответила Жюль, живо представив себе, как Итан в своем дупле греет себе чай на огне, облаченный в стеганый атласный халат с малиновым отливом. В этом образе он превратился в некоего мохнатого лесного зверя из книги К. С. Льюиса, все же сохранив характерные черты лица Итана.

— А что, если дела не наладятся? — спросил Итан. — Об этом я и правда никогда не думал. В «Лесном духе» я всегда был таким, знаешь, странным на вид анимационным малым, веселым толстячком, крутящим косяки, а все остальные понимали, что дела мои, в общем, хреновые. Да я и сам это знал. Смотришь вечерние новости, сидишь с папашей перед телевизором, поедаешь бифарони. Но мы с тобой и все наши знакомые — мы были слишком юными, чтобы различать детали. Сонгми, вся эта фигня. Нас как бы потеряли из виду.

— Точно.

Жюль едва ли приходило в голову, что другие люди не потерялись из виду. Она не знала, каково это — попасть в настоящую драму. Делать что-то важное. Быть храбрым. Храбрость — до чего же невообразимая мысль.

— Не могу решить, хорошо это или плохо, — сказал он. — Определенно хорошо в той части, что мы остались в живых. Я не умер бессмысленной смертью в Ханое — наверняка же мог бы случайно выстрелить в себя из своего эм шестнадцать. С другой стороны, плохо, что мы лишились опыта. Понимаешь, о чем я? — спросил Итан, вдруг приподнявшись в темной берлоге. К его волосам прилипли пушинки от ковра, словно налет снега, упавшего туда, когда он на мгновенье высунул голову из Дуплистого Дерева номер шесть, чтобы посмотреть, какая погода на улице.

— Опыта? — переспросила Жюль.

— Ну да, его тоже, но и еще кое-чего, — сказал Итан. — Прозвучит претенциозно, но я хочу поменьше думать о себе.

Он сделал паузу и взглянул на нее, ожидая реакции.

— Не совсем тебя понимаю.

— Я хочу поменьше думать о том, чего мне хочется и что я упустил. Я хочу думать о других вещах — других людях вообще в других местах. Я так устал от всех этих ироничных шуточек, понятных только посвященным, от воспроизведения строчек из телешоу и книг. От всего… очерченного мира. Мне нужен безграничный мир.

— Безграничный мир, — повторила Жюль по той лишь причине, что именно такие вещи они говорили друг другу, считая это остроумным. Как раз такие разговоры Итану, как он уверяет, больше не нужны.

— Ты можешь это получить, — быстро сказала она. — Я уверена, что все это у тебя может быть.

— Это будет моей целью в новом году, — подхватил он. — А у тебя какая будет цель?

— Понятия не имею.

— Ну, расскажешь, когда придумаешь, — сказал он и так широко зевнул, что она смогла увидеть многочисленные пломбы у него во рту.

Жюль предполагала, что ее цель не будет такой благородной, как у него. Она захочет чего-нибудь такого, что будет касаться ее самой и принесет ей удовольствие. А тут она внезапно поняла, чего ей хочется: чтобы ее полюбил человек, которого зовут не Итан Фигмен. Жестокость этого осознания ошарашила, но теперь она знала, что хочет быть любимой и откликаться на любовь, даже если человек окажется недостойным. Она хотела чуть ли не съесть этого человека — и чтобы он ее чуть ли не съел. Гудмен подошел бы для этого идеально. Она вспоминала, как он запустил руку в волосы Кэти Киплинджер, а рот его пропитался ее бесцветным блеском для губ. Но Гудмен уже занят, да и вообще он — ужасный выбор во многих отношениях, не говоря уже о том решающем обстоятельстве, что он не желает Жюль, и никогда не возжелает — а это было важнейшим элементом: нужно, чтобы и она была желанной. Она жалела, что не может добиться такого от Гудмена в этом году — последнем полном году, который все они проведут вместе. Еще даже не зная этого, она испытывала интуитивное чувство неотложности. Чего она хотела — и хотела прямо сейчас, — так это быть любимой человеком, который ее волнует. Ничего дурного в этом не было. Но все равно оставалось чувство, что это нехорошо по отношению к Итану и нечестно.

В других комнатах кутилы начинали разбредаться. Коллеги Гила Вулфа нетвердо опирались на своих жен. Жены тащили мужей, и все они пробирались к вешалке в холле, которая фактически превратилась в сплошную груду безликой одежды.

— Извини, разговор действительно интересный, но мне пора спать, — сказал Итан и отвернулся от Жюль, не зная о ее тайном новогоднем решении, так что взору ее предстала искривленная стена его спины, которая вырастала и падала в утро и в настоящее начало 1975 года.

* * *

В тот последующий год в их среде происходили перемены не разительные, а исключительно неуловимые. Удлинялись лица, слегка менялся почерк, появлялись новые спальные привычки. Новогоднее желание Жюль не сбылось, и она по большей части оставалась поглощенной драмами в отношениях между ее друзьями, которые ходили в разные школы — Кэти и Эш в две разные дорогие частные школы для девочек, Джона в дорогую частную школу с совместным обучением, Гудмен в дорогую «альтернативную» школу, а Итан — в элитарную государственную среднюю школу. В Хеквилле Жюль сидела в разных классах своей огромной школы, глядя из окна, как ей казалось, в сторону Нью-Йорка. Эш и Джона перестали быть парой, расставшись в конце февраля по причинам, которые лишь туманно объясняли другим.

— Я рада, что у нас были отношения, — говорила Эш по телефону Жюль. — Но теперь они закончились. Грустно, конечно, но я действительно занята, так что, наверное, особой разницы нет.

Эш написала пьесу «Обе стороны» с единственной женской ролью — о жизни Эдны Сент-Винсент Миллей[3]. Она исполнялась на «Вечере талантов» в школе Брерли, и посмотреть ее пришли все друзья. Публика смолкла и внимала, пока эффектная маленькая Эш стояла на сцене в ночной рубашке со свечой в руке и нарочно заговорила так тихо, что все инстинктивно наклонились вперед, чтобы не пропустить ни слова.

Джона после разрыва тоже особо не распространялся на эту тему, но это скорее соответствовало его обычной манере. Он стал заниматься в клубе робототехники при школе Далтона, и хотя другие ребята, которые допоздна просиживали в лаборатории со своими механизированными созданиями, были ничуть не похожи на Джону — ни у кого из них еще не было подружки, и ни у кого вообще никогда не будет такой подружки, как Эш, если только они не сотворят ее из деталей для роботов, — он не возражал и на самом деле чувствовал себя комфортно среди шестеренок, моторов и батарей. В сдержанности Джоны его друзья видели проявление подлинного чувства — в их представлении Джона и Эш пережили сильную, но хрупкую любовь.

Насколько тихо расстались Эш и Джона, настолько шумным и трудным получился месяц спустя разрыв между Гудменом и Кэти. «Вечно этой Кэти что-то нужно», — часто жаловался Гудмен. С его точки зрения она всегда должна была знать, когда он позвонит, когда они смогут встретиться, когда ей можно зайти. Гудмен периодически отдалялся, словно бы зная, что при таком поведении она сама же в итоге будет страдать. И все же когда Кэти однажды попыталась с ним порвать, хоть и не по-настоящему, а просто полагая тем самым упрочить свою власть, он разозлился. Бури Кэти Киплинджер и Гудмена Вулфа стали таким обычным делом, что никто не воспринимал их всерьез.

Разрыв же, когда он случился, произошел не вследствие бури. В марте 1975 года семья Вулфов отправилась в отпуск в Тортолу на Виргинских островах, и на гладком белом пляже Гудмен познакомился с британской девушкой, которая жила в отеле со своей семьей. Джемма была милой и озорной, и поздно вечером, когда и одни, и другие родители укладывались спать, Гудмен уходил с ней. Однажды ночью он вернулся в гостиничный номер в два часа со знаком отличия в виде свежего засоса, и отец пришел в ярость.

— Мы понятия не имели, где ты находишься, — воскликнул Гил Вулф. — Думали, тебя похитили.

Но они вовсе этого не думали.

После отъезда Вулфов из Тортолы Гудмен чувствовал, что никогда больше не увидит Джемму, девушку, которая разговаривала и выглядела, как более сексуальная и более искушенная Хейли Миллс, но теперь ему не хотелось продолжать встречаться с Кэти Киплинджер, которая предъявляла ему столько требований. Он резко порвал с Кэти наутро после того, как его семья вернулась домой, и она плакала и названивала ему, надеясь, что он передумает, и требовала долгих телефонных разговоров и спешных встреч с Эш, Жюль, Джоной и Итаном, но никто из них не беспокоился за нее всерьез.

Затем несколько недель компания испытывала неловкость при общении, и когда все собирались вместе на выходные, либо Кэти, либо Гудмен не появлялись. Так они некоторое время занимались своеобразным перетягиванием каната, пока наконец не оказалось, что оба слегка отошли и могут снова терпеть присутствие друг друга. Но в отличие от Джоны и Эш, которые просто вернулись в предыдущие дружеские ипостаси, Кэти и Гудмен теперь, находясь рядом, держались неестественно и отчужденно.

— Когда двое расстаются, они обычно избегают друг друга, — сказал Гудмен. — Но мы все время видимся в нашей маленькой группе. Это ненормально.

— У Джоны с Эш вроде бы получается, — заметил Итан.

— Джона с Эш и есть ненормальные, — возразил Гудмен.

Три месяца спустя, в конце июня, вновь приехав в «Лесной дух», их шестерка возобновила свое летнее общение в полную силу, хотя Кэти Киплинджер появлялась на их сборищах в мальчишеском вигваме № 3 все реже и реже.

— Где она? — спрашивал Гудмен других девчонок.

И те всякий раз отвечали:

— Танцует.

Кэти, окончательно оправившись от отношений с Гудменом, вернулась в танцевальную студию и несмотря на свои слишком большие груди и слишком широкие бедра танцевала все же с явной легкостью и силой, словно уже была профессионалом. Ее талант здесь не упускали из виду, а лелеяли.

— Сходи за Кэти, — попросил Гудмен однажды вечером Эш, когда все они сидели возле третьего мальчишеского вигвама. — Скажи, что в вигваме ее ждут.

— Боже, Гудмен, тебе не все равно, здесь она или нет? — спросила сестра.

— Я просто хочу, чтобы все опять были вместе, как раньше, — ответил он. — Давай, позови ее. Иначе я пригоню в твой вигвам Мишку-Мушку, и ночью он тебя убьет. Давай-давай. Приведи Кэти. Хэндлер, ты уж проследи, чтобы она пошла, ладно?

Итак, Эш отправилась вместе с Жюль, и эта миссия казалась важной. Когда тебя просят выполнить распоряжение Гудмена Вулфа, это волнительно. Уже по дороге до них донеслась музыка. Самый грустный регтайм Скотта Джоплина «Утешение», который Жюль знала с тех пор, как двумя годами раньше посмотрела «Аферу» в Хеквилл-молле. Сквозь незанавешенное окно танцевальной студии было видно, как крупная блондинка танцует с высоким чернокожим парнем, пока крутится пластинка. Танцора звали Трой Мейсон, ему было семнадцать, и он впервые проводил лето в «Лесном духе». Он был из Бронкса, сюда приехал по стипендии, как Жюль. Спокойный, крепко сложенный танцор с пышной прической афро, один из пяти небелых ребят в лагере («Нам нужен более широкий охват», — говорил Мэнни Вундерлих). За обедом на этой неделе Трой упомянул, что никогда в жизни не ел брюссельской капусты, даже не слышал о ней. В ответ Кэти положила ему на тарелку целую гору из салат-бара, ему понравилось, и он попросил добавки. А теперь он мечтательно, но сдержанно танцевал с ней под этот печальный регтайм.

Жюль и Эш сиротливо стояли у окна, глядя на пиршество. Любовь. Вот что открывалось их взору. Ни одна из них еще не испытала этого — ни прекрасная Эш, ни некрасивая Жюль. Они пребывали вне любви, а Кэти — внутри. Грудь подводила ее в профессиональном отношении, но обстоятельства уносили ее еще дальше. Она порвала с Гудменом Вулфом, с этой волнующей, но неуправляемой фигурой, с катастрофой, а не с бойфрендом. Подруги не смогут вернуть ее в третий мальчишеский вигвам в этот вечер — а может быть, и никогда.

Стоя у ежевичного куста в темноте, Эш прошептала:

— Что же я теперь скажу брату?

* * *

В конце второй половины последнего полного дня того второго лета Мэнни и Эди Вундерлих собрали всех на лужайке. Кое-кто предположил, что сейчас появится Сюзанна Бэй — она еще ни разу не показывалась, — но Джона сказал друзьям, что в этом году его мать не приедет. Она заканчивает последние треки к своему альбому, подписав контракт с новым лейблом, после того как получила грубый отказ от «Электры». Этот альбом был даже не фолковым, а фактически носил «оттенок диско», пояснил Джона, стараясь говорить по возможности беспристрастно. «Диско-фолк».

— Долк, — поправил Итан.

— Она ставила мне один из треков, — сказал Джона, — и на самом деле под эту музыку можно немного потанцевать. Когда будете слушать, пожалуйста, не смейтесь, ладно?

Так или иначе, на сей раз Вундерлихи собрали всех на лужайке не для того, чтобы послушать Сюзанну Бэй, а для того, чтобы сделать аэрофотоснимок, на котором все обитатели лагеря будут лежать во весь рост на траве.

— Ваши вожатые будут ходить по рядам, чтобы помочь вам занять правильное положение, — рокотал Мэнни в мегафон. Он впадал в экстаз всякий раз, когда получал возможность обратиться к целому лагерю. Рядом с ним стояла сияющая Эди в кафтане. Они поднимались туда годами, Вундерлихи, оба динозавры в области искусства, как же можно относиться к этому без уважения? Вундерлихи знали таких людей, как Боб Дилан, который в начале шестидесятых, будучи еще юным агнцем с лицом молочного цвета, сидел в их квартире в Гринвич-Виллидже, куда его прислала Сюзанна Бэй, дружившая с ним по совместным выступлениям на зарождающейся фолк-сцене.

— У Мэнни с Эди будет подходящая вписка для тебя, — видно, сказала ему Сюзанна. — Я преподавала гитару в их летнем лагере. Горя с ними знать не будешь.

Юный фолк-певец явился к Вундерлихам в тоненькой курточке с поднятым воротником и шляпе, напоминающей казачью папаху, и, конечно, они радушно и дальновидно его приютили.

Теперь Мэнни Вундерлих стоял рядом с женой на лужайке, объясняя, как все обитатели лагеря своими телами образуют для аэрофотоснимка буквы алфавита, складывающиеся в слова «Лесной дух — 1975». В тире улягутся трое младших и самых низкорослых ребят. Больше часа ушло на то, чтобы каждый изогнулся правильно, и Мэнни с Эди ходили по рядам и вносили коррективы, как хореографы, ставящие массовое авангардное представление.

Жюль легла макушкой поверх холодных голых ступней Итана; ее собственные ноги касались большой головы Гудмена, и она точно знала, что это ее самое тесное соприкосновение с ним за всю жизнь. Какая жалость: поскольку она — девушка с той внешностью, что у нее есть, ей приходится использовать ноги, и только ноги. Для пущей верности она изогнула пальцы ног, надавив на твердое мужское основание черепа Гудмена. При этом она могла ощущать, как стопы Итана давят на ее собственную голову, ведь и он тоже мог лишь украдкой чуть дотронуться до нее ногой, теперь ему ничего другого не позволено.

Пока все они лежали неподвижно, в небе задрожал рокот самолета, а затем показался и сам двухмоторный аппарат. В нем сидели повариха Ида Штейнберг со смотрителем территории Дейвом, у которого была летная лицензия. Ида, проведшая отрочество в концлагере, должно быть, ощущала нереальность выписывающего виражи арендованного самолета, подростков, снующих туда-сюда в скоплении, которое означает не смерть, а ее противоположность.

«Лесной дух — 1975». Ида подняла «Никон F2» и запечатлела момент.

В тот вечер на прощальной тусовке в рекреационном зале Кэти Киплинджер и Трой Мейсон в обнимку танцевали каждый танец, медленный или быстрый. Играли Rolling Stones, Cream и The Kinks, а Гудмен первый час сидел за диджейским пультом. Но видеть Кэти в объятиях ее друга-танцора было для Гудмена чересчур, и он ринулся обратно в третий мальчишеский вигвам, где наспех смешивали «ви-энд-ти» на всех. Гудмен опрокинул несколько стаканчиков, а остальные хранили уважительное молчание, пока он вдруг не объявил, словно озадаченный этим осознанием: «Я вдрызг пьян».

Вдали продолжали играть песни; Вундерлихи великодушно разрешили продолжать прощальную вечеринку допоздна, сколько понадобится. Снаружи вигвама блеснул особенно яркий луч света, а за ним появилась преподаватель ткачества и спасатель Гудрун Сигурдсдоттир со своим надежным исландским фонарем, оснащенным мощной батарейкой, которая наверняка их всех переживет.

Она вошла в вигвам со словами: «Спокойно, расслабьтесь, это дружеский визит». И, чего обычно не бывало, уселась на одну из мальчишеских кроватей, где неожиданно зажгла сигарету.

— Никогда не делайте, как я, — сказала им Гудрун, докурив. — Во-первых, доказано, что курение приводит к раку. Ну и вопрос безопасности. Есть же такое выражение: «Это место может вспыхнуть, как деревянная изба»?

— Нет такого выражения, — сказал Итан. И вежливо добавил: — По крайней мере, я такого не слышал.

Они немного посидели, но после того как Гудрун погасила сигарету в складном стаканчике и сказала, что ей пора уходить, они попросили ее еще чуть-чуть задержаться. Это была 28-летняя шатенка, слегка потрепанная жизнью, но не чуждая экзотики. Жюль задумалась, как живется человеку из богемы в Рейкьявике и чувствует ли себя Гудрун одинокой там. Никому никогда и в голову не приходило попросить вожатую Гудрун рассказать о себе, хотя она всегда была рядом и проявляла доброжелательность. Она преподавала ткацкое дело и присматривала за бассейном в лагере, где большинство людей практически не плавало. По утрам она учила горстку энтузиастов прыжкам в воду, хотя поверхность бассейна не отличалась особой чистотой. На ней скапливались листья, и в тумане, опускающемся как раз перед используемой для побудки записью симфонии Гайдна «Сюрприз», которую заводили ежедневно в семь утра, у бассейна можно было увидеть, как Гудрун Сигурдсдоттир в красном спортивном костюме вылавливает сачком все опавшие природные частицы и мертвых или обреченных лягушек, которые на свою беду спикировали туда минувшей ночью.

— Гудрун, скажи мне одну вещь, — попросил сильно пьяный Гудмен. — Как ты думаешь, почему женщины так себя ведут? Вот она вся такая несчастная, потом тебя забирает целиком, а дальше начинает все портить. Туда-сюда, потихоньку. Почему вечно в отношениях такая хрень?

Когда-нибудь бывает по-другому? В Дании тоже так?

— Я не из Дании, Гудмен.

— Нет, конечно, я знаю. Я просто интересовался, знаешь ли ты, как с этим в Дании.

— Выкрутился, Вулф, — вставил Итан.

— О чем именно ты спрашиваешь? — уточнила Гудрун. — Почему я считаю, что проблемы между мужчинами и женщинами мира таковы, каковы они есть? Хочешь знать, будут ли те проблемы, которые ощущаете вы, малолетки, сопровождать вас всю оставшуюся жизнь? Всегда ли будет болеть сердце? Ты об этом спрашиваешь?

Гудмен смутился.

— Вроде того, — сказал он.

— Да, — произнесла вожатая внезапно громким голосом. — Всегда будет больно. Хотела бы я ответить тебе как-то иначе, но это было бы неправдой. Мои разумные и добрые друзья, отныне всегда будет так.

Никто не мог вымолвить ни слова.

— Вот мы и вляпались, — изрекла наконец Жюль, и остальные восприняли это как типичное высказывание Жюль Хэндлер, замечание не такое уж умное, но вставленное в нужный момент. Итану нравилось, когда она шутила или говорила нечто сардоническое; он был самым благодарным слушателем в мире. Но на самом деле Жюль сказала «мы вляпались» потому, что ей хотелось удостовериться: она по-прежнему важна для этих людей. Она уже представить себе не могла свою жизнь без них, хотя в итоге ей придется с этим смириться.

Последняя лагерная ночь выдалась холодной, и когда по косым деревянным стенам мальчишеского вигвама застучал дождь, сидевшие внутри девчонки разбежались, понурив головы. Им хотелось в теплые постели, хотелось, чтобы лето не заканчивалось, но оно уже прошло.

Вернувшись в город, Гудмен продолжал горевать и практически не просыхал. Когда начался учебный год, он пьянствовал в будни после обеда, тревожа родителей, которые боялись, что его вышибут из очередной школы. Они сразу же отправили его к психоаналитику, которого многие рекомендовали.

— Гудмен сказал, что доктор Спилка хочет, чтобы он рассказал ему все, — поделилась Эш с Жюль. — Чтобы он рассказал ему, как проходило, цитирую, «половое сношение» с Кэти Киплинджер. Родители платят за это шестьдесят долларов в час. Ты когда-нибудь слышала, чтобы кто-то столько платил мозгоправу?

В течение учебного года во время постоянных неотложных поездок в город Жюль наблюдала, как Гудмен становится все более угрюмым. В один из ноябрьских уик-эндов они всей компанией вновь отправились в паб «Авто», и на сей раз Кэти привела с собой своего бойфренда Троя Мейсона. Они сели вдвоем в допотопный форд и лизались, пока на экранах во все стены братья Маркс демонстрировали свой древний эстрадный номер. Гудмен сидел в отдельной машине рядом с сестрой и, нахохлившись, глядел сзади на Кэти и Троя.

— Гудмен очень тяжелый, даже для Гудмена, — шепнула Эш на ухо Жюль, чуть отдалившись от других, чтобы можно было поговорить, когда все они потом стояли на платформе метро. — Сколько прошло — восемь месяцев — с тех пор, как они с Кэти расстались. Срок вполне достаточный. Знаешь, в своем рабочем ботинке в кладовке он держит водку.

— Прямо туда наливает?

— Нет, фляжку спрятал в ботинок. Не расплескивается куда попало, Жюль.

— Почему он так расстроен? — спросила Жюль. — Ведь он сам с ней порвал.

— Понятия не имею.

— Мне нравится Кэти.

— И мне нравится, — сказала Эш. — Мне только не нравится то, что из-за всего этого происходит с моим братом.

— Похоже, она действительно влюблена в Троя, — заметила Жюль. — Представь себе, каково это — каждую ночь видеть голого парня-танцора. Вот уж действительно нечто. Видеть его… чресла.

Две девушки заговорщицки рассмеялись.

— А потом, на следующий день, можно сходить к психоаналитику, — продолжила Жюль, — улечься на кушетку и во всех подробностях рассказать, как проходило половое сношение. Наверняка он хочет узнать об этом потому, что сам никогда такого не испытывал.

— Мы с Джоной почти что сделали это, ты знаешь, — сказала вдруг Эш. — Этот акт. Она приподняла подбородок в сторону Джоны, который в этот момент стоял впереди на платформе рядом с Гудменом.

— Правда? Ты никогда не рассказывала, — Жюль потрясло то, что она об этом не знала; обычно она знала многое.

— В тот момент мне казалось, что нельзя об этом рассказывать, — ответила Эш. — Он достал презерватив «Троян», я его попросила, мне было любопытно — но он хотел, чтобы все сделала я, и, конечно, я не понимала, что делаю. Мы нуждались в руководстве, а его не было. Ни один из нас не был готов взять инициативу на себя.

Затем она добавила:

— Поэтому мы для вдохновения посмотрели порнофильм.

— Да ну? Какой же?

— «За зеленой дверью». Угадай, сколько реплик у Мэрилин Чэмберс в этом фильме.

— Двенадцать.

— Ни одной. Она вообще не разговаривает. Только занимается всеми видами секса, позволяет делать с собой разные вещи, вставлять всякие предметы. Такой мерзкий сексизм. Клянусь, посвящу свою жизнь феминизму. Мы с Джоной смотрели фильм вместе, и это был кошмар, но я не могла отделаться от одной мысли: хотя это всего лишь кино, чистое притворство, актерам платят за съемки, а в реальной жизни все они наверняка сидят на героине, но, похоже, они и впрямь увлеклись. Кажется, мы с Джоной думали об одном и том же: происходящее «за зеленой дверью» было гораздо ярче всего того, что когда-либо делали мы. Нам с Джоной действительно было хорошо, я не говорю, что не было. Но мы не совсем сливались друг с другом. Не как Кэти и Трой. Джону очень трудно считывать, он словно бы все время стоит за ширмой. Понимаешь? За ширмой, а не за зеленой дверью.

— Как жалко, Эш, — сказала Жюль. — Это как у меня с Итаном. Не судьба.

Вернувшись в «Лабиринт», Гудмен зашел в чуланчик в своей спальне, сунул руку в рабочий ботинок, вытащил фляжку с водкой «Smirnoff» и вскоре раскраснелся, стал слезлив и неприятен. Ближе к вечеру родители пришли с концерта в «Ботанических садах». На волосах у Бетси в последнее время появился легкий серебристый налет, ей было уже сорок пять.

— Музыка была потрясающей, — сказал Гил. — Сплошной Брамс. Заставило задуматься, до чего же талантливы некоторые люди. Настоящий талант — редкость. Вот у Эш он есть, и я жду не дождусь, как она этим даром распорядится.

— Не дождешься, папа, — возразила Эш.

— А я не беспокоюсь, девочка моя, — ответил отец. — Ты продвигаешься со своими пьесами и всеми этими делами. «В обе стороны» — это было чудесно. Когда-нибудь ты станешь очень знаменитой.

— В отличие от твоего мальчика, — пробормотал Гудмен. — Который никуда не продвигается.

Сердитым пьяным взглядом Гудмен взирал на них с одного из туго обтянутых обивкой диванчиков в середине комнаты, где всегда собиралась вся семья. Эш ушла в свою комнату, Гил отправился в холл. Бетси переместилась в кухню, готовить соус болоньезе, а Итан поспешил ей на помощь.

— Итан, — сказала Бетси, — будь моим су-шефом. Можешь нарезать лук, а тем временем расскажи, что нового происходит в этом твоем мультипликационном мире.

— «Ханна-Барбера», — добавила она.

— Простите?

— «Ханна-Барбера». Разве не так называется студия, где делают мультфильмы? Этим мои познания и ограничиваются, — пояснила она.

— А, понятно, — сказал он.

По пути в кухню Итан повернулся к Жюль и предложил:

— Присоединяйся к нам.

— Хорошо.

Когда Жюль, следуя за ним, проходила мимо Гудмена, все еще распростертого на кушетке, тот внезапно вскочил и схватил ее за руку. Вздрогнув, она опустила глаза, и он невнятно сказал ей:

— Знаешь что? Ты очень даже ничего, Хэндлер.

Он продолжал крепко держать ее за руку, поэтому она не двигалась. Итан уже громыхал в кухне вместе с Бетси; Жюль и Гудмен остались в комнате одни. До этого они были наедине только один раз — прошлым летом в столовой, в самый последний день лагеря, и прервали их ее мать и сестра. И вот выпал шанс восполнить этот перерыв.

Гудмен приблизил свое огромное, как глыба, лицо к ее лицу, повергнув Жюль в глубокую панику. Но это было не то паническое чувство отвращения, которое она впервые ощутила с Итаном в мультипликационной мастерской. Это было возбуждение; да, оно, настоящее, отчетливое, как жираф или фламинго. Несмотря на то, что Гудмен пьян, невзирая на то, что до сих пор он никогда не проявлял к ней никакого интереса, он ее возбуждал почти до дрожи. Она вспоминала, как на аэрофотоснимке ее ноги оказались на голове у Гудмена и как это предельно несексуальное соединение позволило на миг ощутить, что именно ей принадлежит никому не принадлежащий парень — по крайней мере тот, который никогда не может принадлежать ей. Она даже не могла попробовать представить себе это зрелище — Гудмен Вулф во всей красе за зеленой дверью.

Поскольку больше никого рядом не было, а его голова оказалась прямо перед ее головой, Жюль инстинктивно закрыла глаза и приоткрыла рот. Незнакомые губы Гудмена, тоже раскрытые, прижались к ее губам. Кончик языка Жюль, как тонкий стебелек, пророс, приникнув к языку Гудмена, и оба языка устроили ту безмолвную, странную пантомиму, которую, по-видимому, умеют исполнять все языки на свете. Жюль услыхала собственный стон, она поверить не могла, что не удержалась от того, чтобы не издать звук. Исступленный поцелуй длился еще мгновенье, пока Гудмен вдруг не закрыл рот и не отпрянул от нее, точно так же как она сама в свое время отпрянула от Итана. Взглянув на него, она поняла, что он уже находится где-то в другом месте, думает о чем-то или ком-то еще. В середине этого поцелуя, столь волновавшего ее, ему стало скучно. Так уж вышло, что неуклюжая, но порой забавная лучшая подружка сестры проходила через гостиную, и Гудмен лениво подумал: можно сделать что-нибудь с Хэндлер. Вот он и поцеловал ее, просто потому, что она попалась под руку, и, хотя этот поцелуй вызвал у нее громкий стон, в его представлении ради этого не стоило напрягаться.

— Ладно, побалдела, и хватит, — сказал Гудмен. — Иди помоги готовить ужин.

— Не будь дебилом, — ответила она, на что он протянул руку и спутал ей волосы.

В английской литературе, знала Жюль, героиня редко бывает простушкой. Чаще заурядная девочка в конце концов оказывается вовсе даже не заурядной — выходит так, что она все время втайне была прекрасной, хотя и неким причудливым или необычным образом. Подходящему мальчику, а в итоге подходящему мужчине нужно это распознать. И когда это произойдет, он ее полюбит. Нельзя просто быть заурядной и в то же время героиней; едва ли такое вообще позволяется.

Для Гудмена поцелуй Жюль был скучным и, наверное, даже чуть неприятным. Может быть, ее стон вывел его из равновесия, побудил оставить всю эту затею. Ей никогда не было так стыдно.

* * *

Вскоре для их шестерки все закончилось. А если и не закончилось, то до полной неузнаваемости изменилось по сравнению с тем, как оно было поначалу. Жюль так и не удалось сделать паузу и посмотреть, как исчезает эта лучшая часть жизни, а потом ее оплакать. Во второй Новый год, который она отмечала с ними, в новогоднюю ночь, которая положила начало бесконечно рекламируемому году двухсотлетия Америки, к «Лабиринту» весь вечер подъезжали такси, и швейцары направляли всех к нужным лифтам. Многие кнопки в южном лифте загорались, сигнализируя прибытие на разные этажи, распахивались двери на одну вечеринку за другой. Заканчивался 1975-й — еще один год в череде позорных лет. В свои мультфильмы Итан вставлял поражение США и военное отступление из Вьетнама. Его анимационные персонажи в буквальном смысле хромали в сторону дома, хныкая и охая явно различимым голосом Итана.

Третьего числа на вечеринке у Вичей собрались в основном дети студенческого возраста из этой семьи со своими друзьями; когда двери распахивались, в сторону лифта веяло сирокко дыма от травки. А шестого Жюль Хэндлер и Итан Фигмен вместе зашли в квартиру Вулфов, где чередовались красные, белые и синие цвета и звучала расслабленная музыка Херби Хэнкока — наигрываемая бегающими по клавишам пальцами музыка стареющих папаш. В глубине гостиной облаченная в длинное лиловое чудо-платье Эш вежливо слушала самую старую подругу своей матери.

— Конечно, вам, девушкам, больше не надо учиться отдельно от ребят, как нам в свое время, — говорила Селест Педди, уже пьяненькая от бокала шампанского. — Мы с твоей мамой жили в одном доме в колледже Смит, но могу себе представить, что девушка вроде тебя, вся такая манящая, захочет, чтобы ее развлекали мальчики, особенно после того, как она провела столько времени в школе Брерли.

Эш вежливо улыбнулась.

— Да, я уж точно за совместное обучение, — сказала она.

— Слава богу, больше не приходится учиться ради замужества, — хихикнула Селест Педди. — Такова была наша доля, и мы всю жизнь об этом жалели. Но теперь все по-другому. Можно добавить, что Глория Стайнем тоже окончила колледж Смита.

— Я знаю, — сказала Эш. — Она замечательная. Я планирую присоединиться к женскому движению в колледже. В это дело я действительно верю.

— Молодец, — заметила, оглядывая ее, Селест. — Нам нужны женщины, похожие на тебя и Глорию Стайнем. Просто нельзя допустить, чтобы наши интересы отстаивали всякие унылые лесбиянки.

— Ой, что я несу! — тут же воскликнула она. — Что это со мной стряслось? — она приложила к губам ладонь и засмеялась. — Кажется, я слегка пьяна.

Увидев пришедших Жюль и Итана, Эш вскочила и, извинившись перед подругой матери, бросилась навстречу своим друзьям.

— Давайте, пойдем, — шепнула Эш. — Селест Педди начинает раскрывать свою истинную сущность.

Они выскользнули из гостиной и двинулись через холл в комнату Эш, которую в последнее время заполонили призмы, рисунки Итана Фигмена, чучела животных и тонкий слой собачьей шерсти. К половине одиннадцатого Гудмен уже напился.

— Где же твой бойфренд? — спросил Гудмен у Кэти, когда та явилась в одиночестве. Хотя все они понимали, что ее присутствие здесь выглядит странно, еще более странным было бы ее отсутствие. Кэти объяснила, что Трой в этот вечер танцует на бенефисе Алвина Эйли в «Городском центре». На сцену он выйдет лишь на заднем плане, но это выступление — часть долгой пробной процедуры, которую ему надо пройти, чтобы попасть хотя бы в запасной состав труппы. Так что вот она, Кэти, застенчиво одинокая в новогоднюю ночь, но пытающаяся выглядеть непринужденно, одетая в черную блузку с индейским принтом, чуточку более нарядную, чем блузки, которые обычно носят девушки, благодаря россыпи крохотных зеркал на груди. Жюль в этот вечер надела крестьянскую блузу и крестьянскую юбку — «уместно в этой толпе, в которой я как крестьянка», сказала она Итану.

Джона пришел в старинной сорочке под смокинг, которую раздобыл в магазине винтажной одежды, и Жюль вновь подумала, что он недоступен, непостижим, и жаль, что нельзя у него спросить: «Что с тобой творится?» Она постоянно всячески раскрывалась, все чаянья и чувства напоказ, а Джона никогда этого не делал, и она жалела, что не может выяснить подробности. На сей раз он принес кальян, который нашел в углу лофта своей матери, куда часто приходили поиграть музыканты. «Это мой вклад в вечер», — изрек Джона, показывая длинную фиолетовую стеклянную трубку и комочек гашиша. Вся компания начала дымить, затягиваться и булькать, и Жюль так сильно приторчала, что лишь через некоторое время осознала, что Джона, Кэти и Гудмен в конце концов исчезли из комнаты.

— Куда они ушли? — спросила она, но Итан и Эш, пребывая в полнейшей эйфории, не расслышали ее или не обратили на ее слова внимания. Она опустилась на груду кукол, потом выбрала одну, бесцветного древнего единорога, и поднесла к лицу. Запах шел точно такой же, как от Эш.

Чуть погодя вновь появился Джона, и Жюль спросила, где он был.

— Помогал нашим друзьям поймать тачку, — ответил он с улыбкой.

— Ты о чем?

— Гудмену и Кэти. Они сказали, что наметили тайное приключение. Впрочем, они были в край обдолбанны и боялись, что сами не сумеют поймать машину. Понятия не имею, что такое «тайное приключение», да я и не спрашивал. Посадил их в такси и вернулся в дом.

Он упал на кровать, место, где он обычно лежал с Эш, опустил веки с поразительно длинными ресницами и через несколько секунд вроде бы заснул.

Совсем близко к полуночи Дик Кларк, выглядящий почти так же по-мальчишески и глуповато, как всегда, начал новогодний обратный отсчет, пока на сцене для оркестра, воздвигнутой на Таймс-сквере, пели Average White Band. Эш, Итан, Джона и Жюль уселись смотреть на это по телевизору, и когда упал шарик и заиграла музыка, парни целомудренно расцеловали девушек по очереди. Поцелуи навели Жюль на мысль о том, где сейчас находятся Гудмен с Кэти и как выглядит их приключение; она ощутила легкую ревность и понадеялась, что оно разочарует их обоих.

— Боже, я под кайфом, — воскликнула Эш. — Average White Band еще поют? Какая же это невероятная тоска. Просто отвлекайте меня, ладно? Мне не нравятся эти ощущения.

Эш для полного улета хватило всего-ничего — она же так мало весила и все ощущала сильно и сразу.

Когда к часу ночи у Эш зазвенел ее розовый «телефон принцессы» («мой ироничный телефон принцессы, — настаивала она, — купленный, когда мне было двенадцать, ясно?»), Итан потянулся и взял трубку.

— Дом Вулфов, — произнес он. — Вулфов, ну то есть волков, сейчас кормят. Мы даем им кусочки Красной Шапочки, слегка поперченные. Можно принять сообщение?

Но затем Итан сказал:

— Что? Гудмен? Что с тобой? Боже.

Он знаком велел всем притихнуть, а когда его не послушали, громко потребовал, чтобы они заткнулись. Джона выключил проигрыватель, игла противно скользнула и с искаженным звуком остановилась, и все посмотрели на Итана, который выглядел потрясенным, слушая, что ему говорят по телефону.

— Ты же мне лапшу на уши не вешаешь, правда? — сказал наконец Итан. — А с ней все в порядке? Что? Ладно, погоди, я их позову.

Итан прижал трубку к груди и сказал Эш:

— Пойди скажи родителям, чтобы поговорили по телефону. Твой брат арестован.

— Что? — переспросила Эш.

— Эш, просто сходи и скажи им.

— А что он такого сделал? — голос ее зазвенел, и она даже всплеснула руками.

— Кэти сказала, что он ее изнасиловал.

— Это безумие.

— Иди! Скажи родителям, чтобы взяли трубку! — потребовал Итан. — Это единственный телефонный звонок, который разрешается сделать.

Эш метнулась из комнаты по холлу, продираясь через скопление взрослых. Вскоре Вулфы были на связи, и Итан тихо повесил трубку на параллельном телефоне в комнате Эш.

— Как я понял, они попросили таксиста отвезти их в «Таверну на лужайке», — пояснил Итан всем присутствующим в комнате.

— Это и было приключение? — взволнованно спросил Джона. — «Таверна на лужайке»?

— Да, — ответил Итан. — Видимо, они хотели посмотреть, можно ли сделать небольшую вставку в новогоднюю вечеринку, перехватить каких-нибудь закусок и шампанского. Вроде бы Кэти сказала, что ничего не выйдет, их вышвырнут, а Гудмен не согласился. И, похоже, у стола администратора царил такой хаос, что они действительно прошли внутрь незамеченными. В общем, они прихватили с подноса пару бокалов шампанского и проскользнули через фойе в кладовую. Там они начали как бы дурачиться, сказал Гудмен, а потом что-то случилось. Он говорит, это было полнейшее недоразумение. Но люди услышали визг Кэти, мгновенно нагрянули полицейские, и Кэти им сказала, что он ее изнасиловал, так что они его арестовали. А ее отвезли в больницу на обследование и все дела.

— Боже мой, — простонал Джона, стукнув себя по голове. — Это же я поймал им тачку.

— Ну и что? Ты ни в чем не виноват, — сказала Жюль. — Ты же не знал, что произойдет.

— Все равно, — уперся он. — Я и гашиш принес. Он принадлежал одному из музыкантов, которые приходят на джем к матери, и эта штука куда крепче нашей дряни.

Он испытующе посмотрел на своих друзей.

— Я накачал их наркотой, — сказал он. — Это я во всем виноват.

— Джона, — строго возразил Итан, — прекрати сейчас же. Не понимаю, с чего ты вдруг начал чудить. Значит, ты поймал им тачку. Большое дело. Дальше, гашиш принес. Мы все регулярно кайфуем вместе с той самой минуты, как познакомились друг с другом. Никого ты не накачивал. Гудмен вообще весь год ходит обкуренным. Это не имеет отношения к тебе и твоим действиям, понятно?

— Понятно, — тихо ответил Джона, но выглядел он потрясенным и сникшим.

— Дело в том, — начала Жюль, но тут же осеклась. — Ладно, ничего.

— Говори, — подбодрил ее Итан.

Каждый из них размышлял молча, думая по возможности напряженно и быстро, даже Джона, который, кажется, с большим трудом избавлялся от пугающего чувства вины. Поэтому Жюль осторожно спросила:

— Есть ли… какая-то вероятность? Очень не хочется задавать этот вопрос, но, понимаете, он все-таки возникает, верно?

Парни промолчали, а потом Итан сказал:

— Гудмен говорит, нет. Говорит, что ничего плохого не сделал. Но способен ли он на это? А я? — задумчиво прибавил он.

Все тревожно молчали.

— У него действительно случаются легкие вспышки, — сказал Джона. — Но я всегда думал, что это просто перепады настроения.

— Враждебность — это лишь одна его сторона, — заметила Жюль.

— Ой! — тут же воскликнула она. — Этот разговор совсем не понравился бы Эш.

Они посмотрели на дверь в ожидании возвращения Эш.

— А что с Кэти? — спросил Итан. — Если это неправда, зачем она так сказала? И впрямь до сих пор так злится, что он с ней расстался?

— Она действительно чуть с ума не сошла, когда это случилось, — сказал Джона. — Но она из тех девчонок, что вечно сходят с ума.

Все кивнули. Кэти Киплинджер была самой несчастной девчонкой, какую любой из них близко знал, хотя, когда Жюль выросла и отправилась в школу для трудных подростков, один из ее преподавателей раздал всему классу брошюрки «Пограничная личность: во власти гнева». Хотя название было дурацким, сам материал всесторонне характеризовал неуверенность в себе и саморазрушение, рассматриваемые сквозь призму порезов, пищевых нарушений и отчаянных ночных звонков терапевтам. Что происходит с неуверенными девочками, задумалась теперь Жюль. Они считают, что вправе быть неуверенными, поскольку знают, что другим людям будут интересны — хотя и неприятны — их заботы. Жюль никогда не считала, что ей положено почти столько же, сколько этим нуждающимся в помощи девочкам. Им доставалось все внимание. Мальчики переключались на них, и возникали непростые ситуации.

Я никогда не попаду в заведомо непростую ситуацию с парнем, думала Жюль Хэндлер с необъяснимой легкой вспышкой отчаяния. Мне никогда не достанется такое внимание. Что бы я ни сделала, все внимание, какое я получу, будет исходить только от преданного и упрямого Итана Фигмена, который будет любить меня до моего последнего дня, и даже потом. Она представила себя в виде подземной груды костей, перевитой и облепленной червями, а Итана на поверхности — стоящим на коленях на траве и рыдающим. Следом возник образ Кэти, лежащей на полу в кладовой, в ресторане, сверкающем, как дискотека, и сейчас эта картина тоже несколько раздражала. Почему всегда все достается таким девушкам? Может быть, Кэти врет. Может быть, ей приходится лгать, чтобы поддерживать всеобщий интерес к себе. Мало того, что у нее груди как у Мэрилин Чэмберс и лицо опытной женщины. Все будут и дальше уделять Кэти Киплинджер столько внимания, сколько она захочет. Даже сейчас, в эту самую минуту, ей наверняка уделяют внимание врачи, медсестры и полицейские, даже ее родители. Все они толпятся за занавеской на станции скорой помощи и разговаривают с Кэти мягкими, но пытливыми голосами.

Жюль осознала, что в гостиной наступила тишина. Вечеринка заканчивалась, Вулфы отправляли гостей домой. Дверь спальни распахнулась, на пороге стояла Эш, а за ней — отец.

— Мы едем в полицейский участок, — сообщила Эш. — Лично я считаю, что всем вам было бы лучше подождать здесь, но родители хотят, чтобы вы ушли.

— Мы поедем с вами, — сказал Итан.

— Нет, — возразил Гил. — Ни в коем случае.

— Кто-то из нас может навестить Кэти, — предложил Итан. — Можем разделиться.

— Мы даже не знаем, где находится Кэти, — сказала Эш.

— Ты не спросила, в какой больнице?

— Нет, я об этом не подумала.

— Тогда выясним позже, — сказал Джона. — Но сейчас все мы поедем в полицейский участок.

— Мы хотим поехать, — продолжил он с нажимом и тревогой. — Очень, очень хотим.

— Нет, ребята, так не пойдет, — стоял на своем Гил Вулф.

— Папа, они понадобятся мне там, понимаешь? — сказала Эш. — Они мои друзья.

Измученная, она посмотрела на отца.

— Пожалуйста, папа, — сказала она. — Пожалуйста.

Глядя на нее, отец выдержал паузу. Эш с прежним выражением лица не двигалась с места.

— Ладно, — уступил он. — Но поспешите, все вы.

Они быстро собрались. В суматохе никто особо не раздумывал, как они предстанут перед полицией, когда от них явно несет травкой и спиртным, но в те годы такие вещи еще сходили с рук, и никого это не беспокоило. Они вышли друг за другом решительно, но не без страха и волнения, и обнаружили свои куртки на вешалке в коридоре. Все остальные куртки разошлись, за исключением одинокого дождевика «Лондонский туман», принадлежащего младшему коллеге Гила из «Дрексель Бернхэм», который вырубился в гостевой комнате.

— Очень надеюсь, что Кэти в порядке, — обратился Итан к Эш, пока они дожидались лифта. — Ты не знаешь, с ней кто-нибудь разговаривал?

— Без понятия, — ответила Эш. — Зачем она сказала, что Гудмен это сделал? Явная туфта.

Никто не поддержал и не возразил. Жюль, нервничая, протянула руку и провела ею по обоям из оберточной бумаги от подарков, которыми был обит вестибюль.

— Мы во всем разберемся, — сказал Гил Бетси. — Я позвоню Дику Педди, чтобы он подключился в качестве адвоката. Он был здесь буквально десять минут назад, надо было сразу взять его с собой.

Он прервался и покачал головой.

— Гудмену нельзя тут оставаться, так ведь? Надо куда-нибудь уехать. Может, на Тортолу.

Джона повернулся к Жюль и нервно пробормотал что-то.

— Что? — переспросила она.

И он снова повторил:

— Я их накачал.

— Прекрати, Джона, — цыкнула она на него. — Ты совсем спятил.

На улице Вулфы забрались в уже дожидавшееся такси. Жюль, Итан и Джона стояли перед «Лабиринтом» на том же месте, куда несколько часов назад прибыла куча гостей, одетых в длинные пальто и бережно прижимающих к груди бутылки в золотистой или серебристой фольге. Теперь их троица осталась с пустыми руками, а еще одного такси на горизонте не было видно.

6

Ученик частной средней школы Гудмен Вулф, совершивший правонарушение в парке — обозначение длинное, нескладное и незапоминающееся, — провел первые часы года двухсотлетия США, поочередно рыдая и засыпая в камере следственного отдела в местном полицейском участке — комнате без окон, которую он делил с двумя пьянчугами, совершенно не помнящими инкриминируемых им действий. Одно преступление, по-видимому, предполагало справление малой нужды в общественном месте, другое — попытку изнасилования. После того как Дик Педди приехал и провел долгое время внутри, он вышел в зону ожидания и сообщил Вулфам и друзьям Эш, что предъявить обвинение Гудмену сегодня никак невозможно. Ему придется провести здесь остаток ночи, а затем, вероятно, и весь завтрашний день. Может быть, в пятницу во второй половине дня Гудмена доставят на Центр-стрит 100, для предъявления обвинения. Нет смысла всем чего-то ждать здесь, объяснил адвокат, пообещав, что позаботится обо всем и будет постоянно на связи с Гилом и Бетси. Что касается Кэти, то никто не даст им никакой информации о том, куда ее отвезли.

— Всем счастливого двухсотлетия, — пробурчала себе под нос Эш, когда они вышли на улицу. Она казалась такой маленькой в своем лиловом выходном платье и нелепой лыжной куртке.

На улице их ждали несколько фотографов. Они подошли и пристали с расспросами:

— Ваш сын действительно изнасиловал ту девушку в «Таверне на лужайке?»

— Он невиновен?

— Гудмен на самом деле хороший человек?

В тот момент они казались грубыми, но ретроспективно выглядели на редкость вежливыми. Когда Бетси Вулф, невысокая, грациозная и аристократичная, сказала: «Ладно, хватит уже», — фотографы действительно захлопнули крышки своих объективов и отступили.

На улице рядом с Эш шел Итан. Джона замешкался, неуверенный в своей роли бывшего бойфренда Эш. Он словно бы не допускал, что ей захочется принять от него утешение; всю свою жизнь он старался избегать допущений. Оба родителя Вулфов были слишком расстроены, чтобы продолжать разговоры с дочерью и ее друзьями, и нетвердо шагали вперед, поддерживая друг друга. Жюль могла бы подойти и встать рядом с Эш, взять ее под руку, но проблемы Эш вдруг показались непреодолимыми и выходящими далеко за пределы понимания Жюль. Вместо этого Жюль пошла одна, в нескольких шагах позади нее. Итан же сразу понял, что Эш нуждается в человеке, который помог бы ей прямо сейчас. Не спрашивая, он приобнял Эш и привлек ее к себе; Эш быстро склонила голову на округлое плечо Итана. Все они шли по улице в утренней синеве, и через каждые несколько метров на обочине тротуара приходилось огибать очередную связанную и брошенную новогоднюю елку.

Они поймали такси в разные стороны и распрощались. В последние минуты Итан Фигмен продолжал обнимать Эш Вулф, как никогда не обнимал ее раньше. Жюль заметила это и ничего не сказала, ведь это явно было всего лишь аберрацией. Итан только что сказал Эш, что, по его мнению, ей надо отправиться домой и попробовать заснуть.

— Я хочу, чтобы ты несколько часов побыла дома, ладно? — услышала Жюль его слова. — Просто отключись от всего. Ложись в кровать рядом со всеми этими дурацкими куклами…

— Они не дурацкие.

Эш чуть улыбнулась; Итан сумел ее подбодрить даже сейчас.

— Ну, на мой взгляд, все-таки немножко дурацкие, — сказал он. — Иа-Иа. И Тряпичная Энни со своей диковинной головой, покрытой волосами из пряжи. Знаешь, ты могла бы связать эту пряжу в узелки, одеть Энни в коричневую униформу и назвать ее Кноттци. С буквой «к», но звучит почти как «наци».

— Ты сумасшедший, — возразила Эш, продолжая улыбаться.

— А еще у тебя есть кукла этого жуткого прыгающего человечка из теста от компании «Пиллсбери», который весь серый и, надо же, якобы выглядит так, будто сделан из свежего теста? До чего же непривлекательно! У некоторых детей бывают плюшевые мишки, а у тебя — кукла из сырого теста.

— Не говори ерунды, я его заказала, когда мне было восемь лет, — сказала Эш. — Вместе с рогаликами «Пиллсбери» в коробках.

— Строго говоря, он не животное, — продолжал Итан. — Но укладывайся с ними со всеми и немного поспи.

А я о тебе позабочусь.

Эти слова были сказаны беспечно, но с чувством; он брал на себя обязательство, именно в тот момент все произошло, и Жюль видела это, но не поняла. Они все просто продолжали идти по разноцветной улице.

Рассказ Гудмена еще предстояло тщательно разбирать вновь и вновь, как и версию Кэти. Жюль изложила эту историю по-своему, пытаясь придать ей некий смысл. Жюль думала так: в разливающейся сентиментальности новогодней ночи Гудмен и Кэти продолжили с того места, где остановились в минуту расставания. По ее версии произошедшего, Гудмен целовал Кэти в той кладовой, потом дело зашло дальше, и в какой-то момент Кэти наверняка вспомнила Троя и попыталась выскользнуть. Но Гудмен уже не мог остановиться. Он был слишком близок к цели, надо было идти дальше, а протесты Кэти казались признаком страсти.

Зачем ей понадобилось его обвинять? Дело в том, поведал позднее Дик Педди, что она растерялась. Она беспокоилась, что Трой порвет с ней, если узнает об этом маленьком приключении. Никому не разрешается разговаривать с Кэти, предупредил Дик Педди, потому что теперь она обвинитель, противная сторона. Но Кэти была еще и их другом, и хотя она играла в компании странноватую роль — сексуальной, меланхоличной танцовщицы, чересчур эмоциональной, — она все же была одной из них, и она не стала бы так жестоко мстить Гудмену, но почему-то сделала это.

Адвокатские счета были огромными — «гротескными», как выразился Гил Вулф. Внезапно оказалось, что всякий раз, когда Жюль заходила в «Лабиринт», Гил и Бетси говорили о деньгах. Не велись больше разговоры о предстоящих президентских выборах и о том, сможет ли скромный фермер победить действующего главу государства. Это уже никого не волновало. Стихли и недавние пересуды об Уотергейте, или об уходе из Вьетнама, или о новой выставке Уорхола.

— Гонорары Дика Педди — это позор, к тому же наши жены знакомы еще со времен учебы в колледже Смит, — сказал однажды вечером за ужином Гил, разрезая приготовленную Бетси фаршированную корейку. — Скоро все мы окажемся в богадельне.

— Это не совсем так, — возразила Бетси.

— Хочешь взглянуть на наши счета? С радостью переложу их на тебя, дорогая. Тогда ты поймешь, в каком состоянии из-за этого пребывают наши финансы.

— Не надо так язвительно разговаривать с мамой, — вмешался Гудмен.

— Отлично, тогда я буду язвительно разговаривать с тобой. Я с восторгом расскажу тебе, как однажды ты вернешь мне долг, несомненно, расплатишься всеми доходами от твоей архитектурной карьеры. До тех пор, пока твое первое здание не рухнет, потому что ты дурака валял на лекциях по строительной безопасности.

— Гил, прекрати, — перебила Бетси, кладя руку на плечо мужа. — Прекрати сейчас же.

— А что я делаю?

— Нагнетаешь, — сказала она, и глаза ее увлажнились, а губы задрожали и искривились.

— Ничего я не нагнетаю, уже и так нагнетено.

— Я просто хочу, чтобы все было хорошо, — сказала Бетси. — Я хочу преодолеть эту черную полосу в нашей жизни, а потом Гудмен сможет поступить в колледж и изучать все, что ему нравится. Архитектуру… или… зулусские племена. Я только хочу, чтобы все было хорошо. Чтобы наша семья снова была счастлива. Я хочу, чтобы это осталось позади.

Предполагалось, что осенью Гудмен отправится в колледж Беннингтона в Вермонте, куда его приняли после ранней подачи документов с условием обязательного зачисления (поскольку успеваемостью в школе Гудмен не блистал, пришлось напрячься ради поступления даже в такое плохонькое заведение), но теперь декан по делам студентов прислал прохладное официальное письмо, уведомив, что Гудмен не может быть зачислен до тех пор, пока его юридическая ситуация не «разрешится благоприятно». Чтобы он поехал в Беннингтон в сентябре, сначала должен пройти суд; но суд, как предупредил Дик Педди, может не состояться в течение более года. Суды в Нью-Йорке перегружены, городская преступность резко возросла, и в последнее время ожидание судебного процесса напоминает стояние в очереди на заправочной станции.

Январь уносился вдаль, и Гудмен каждое утро ходил в школу, а три раза в неделю после обеда — к доктору Спилке. Домой приходил лишь для того, чтобы исчезнуть в своей спальне, выпить водки из рабочего ботинка или выкурить косяк, пытаясь существовать и не существовать одновременно. Однажды вечером Эш позвонила Жюль и сказала:

— Мой брат действительно в беде.

— Я знаю.

— Не только в юридическом смысле, еще и эмоционально.

Из соседней комнаты до Жюль доносился рев фена, принадлежащего ее сестре Эллен, и один и тот же альбом Нила Янга, похоже, поставленный на автоматическое воспроизведение. Сейчас певец тоненьким голосом пел: «Когда был молод и упрям, как с жизнью справился ты сам?» Она дернула желтый телефонный шнур, так что он даже распрямился, связь ухудшилась и на миг пропала, но затем восстановилась. Жюль уселась в своем чуланчике на несколько пар разноцветных сабо, настраиваясь на разговор.

— Не забывай, что с ним случилось, — сказала Жюль. — Он сейчас весь на нервах, а потом снова будет в порядке.

— Не думаю, что на сей раз все обойдется, — возразила Эш. — Папа просто в ярости. А Дик Педди попытался договориться с адвокатом Кэти, но нет, нет, Кэти настаивает на дальнейшем разбирательстве. На самом деле будет суд, Жюль, можешь в это поверить? Мой брат может по-настоящему сесть в тюрьму на двадцать пять лет; такое все время случается с невиновными людьми. Он будет полностью уничтожен. Вместо того чтобы делать то, что ему предназначено в жизни, он до седин пробудет в заключении. Можешь себе это представить? Это так ужасно, никто из нас этого не вынесет. Но Дик Педди говорит, что никому из моих родственников не разрешено звонить Кэти. Это могло бы выглядеть так, будто мы оказываем на нее давление.

— Понятное дело, — сказала Жюль, которая ничего не поняла.

— Надо думать.

Потом наступила тишина, и Жюль подумала, что связь опять прервалась.

— Алло? — сказала она.

— Я еще здесь.

Эш сделала паузу, а затем сказала:

— Может быть, ты могла бы ей позвонить? Или даже съездить к ней.

— Я?

— Дик Педди же не говорил, что тебе нельзя, так ведь?

— Не говорил, — согласилась Жюль после долгой минуты размышлений.

— Так ты съездишь? — спросила Эш. — Съездишь ради меня?

* * *

Жюль Хэндлер договорилась встретиться с Кэти Киплинджер у фонтана в Центре Линкольна в субботний полдень в феврале 1976 года, после танцевальных занятий Кэти в десяти кварталах южнее, в театре Алвина Эйли. В тот день на площадь падал обильный снег, а тротуар обледенел до такой степени, что девушки скользили навстречу друг другу, как на коньках. Кэти явилась в длинном пальто баклажанного цвета, лицо ее раскраснелось от чрезвычайно жарких танцев и чрезвычайно холодной погоды. Они осторожно кивнули друг другу в знак приветствия — виделись впервые за шесть недель, прошедших с новогодней ночи, — а затем прошли через Бродвей и сели в кабинку кофейни на площади Линкольна. Кэти быстро выпила первую из нескольких чашек «Таба» — «побольше льда», попросила она официантку, как будто лед мог разбавить этот напиток до такого жидкого состояния, что он не только не прибавит ни капли жира находящемуся на грани телу, но и обратит вспять процесс жирообразования. Впрочем, было слишком поздно; Кэти еще в первое лето правильно оценивала свою природную сущность; груди ее были слишком велики для профессиональной танцовщицы. Она называла их «почтовыми мешками», а теперь они еще больше выросли, как и ее бедра. Она делала все возможное, чтобы предотвратить взрывающуюся женственность, пила кофе «Таб» с двойным льдом и очень мало ела, но ее тело обретало собственную форму. У Троя было идеальное для танцора телосложение, плотное и мощное. У мужчин все по-другому. Его руки могли возносить балерин в воздух, ему предстояло это делать в ближайшие тридцать лет, сначала в составе Американского театра танца Алвина Эйли, а потом в качестве солиста, что вызывало потребность в уколах кортизона и операциях на плечевых суставах. Но параллельно он будет продолжать танцевать, никогда не ощущая, что продается или идет на поводу у коммерческих сил. Он был единственным их знакомым, который с головой уйдет в свое искусство и состоится как артист. У Кэти будет совсем другая жизнь.

Сейчас, в начале пути, она сидела со своим «Табом», ковыряя ногти; Жюль заметила, что эти прежде идеальные овалы теперь похожи на тонкие пластинки, вросшие в пальцы. После новогодней ночи каждый ноготь непрерывно обкусывался и был окружен раскромсанной, воспаленной, опухшей кожей. Если секс напоминает поедание своего партнера, то это похоже на самопоедание. Кэти подняла руку и отгрызла кусочек кожи у большого пальца; Жюль чуть ли не ждала, что увидит ее с окровавленным ртом, как будто Кэти — животное, застигнутое в момент хищничества и блаженства. Кошка с птичкой в зубах, дерзко взирающая на человека и вопрошающая: «Ну? Чего уставился?»

Кэти привычно уродовала себя, после чего делала еще один большой глоток «Таба» — охотница за ногтями и кожей пальцев. Жюль вспомнила, как в тот год, когда умирал отец, сама терзала свои волосы. Она не хотела, чтобы ее волосы так выглядели, а теперь Кэти не хотела, чтобы ее руки выглядели эдак. Но она пила свой «Таб» и грызла свои пальцы, занималась этим за столом, либо слушая Жюль, либо по большей части говоря. Похоже, она даже не считала странным или неловким такое поведение. Наслаждение было столь важно, облегчение столь необходимо, словно она мастурбировала в кофейне. Жюль хотелось сказать: «Кэти, ты вообще в порядке? Ты меня жутко пугаешь». Но до чего же глупо прозвучал бы этот вопрос, ведь Кэти уже дала им всем ответ.

Жюль припомнила модный эротичный танец, который Кэти исполняла для девочек в их вигваме, тот потрясающий эффект, когда она свободно владела своим трясущимся телом, практически не стесняясь его чрезмерных объемов и гордясь его особой силой. Но теперь, подумала Жюль, это закончилось. Больше нет свободы. Больше нет гордости. Никогда больше не будет у Кэти Киплинджер бесстыжих танцев в вигваме.

В следующем году в колледже в Баффало Жюль примет участие в марше «Вернем себе ночь», проходя по темным улицам среди сотен и сотен хмурых женщин, несущих свечи. Тогда по всей стране прокатилось множество подобных маршей, так не похожих на шумные «Парады шлюх», которые грянут тридцать лет спустя, когда молодые женщины будут надевать что попало — кукольные пижамы, просвечивающиеся блузки, леопардовые костюмы, — фотографируя друг друга и через считанные секунды выкладывая снимки в интернет. В былые дни акций «Вернем себе ночь» можно было маршировать вместе с другими женщинами и чувствовать, что все насильники мира малы и бессильны. Вся сила у вас с вашими свечами. Сестры! У этих мужчин, злобных неудачников с пустыми глазами, зажимавших вас в гаражах, вообще ничего не было.

— Все происходило не так, как он говорит, — сказала сейчас Кэти, врубая соломинку в лед своего «Таба», как маленькую кирку. — Это случилось так, как я рассказала. Я бы не стала придумывать.

Она куснула ноготь, и тонкий слой кожи отделился, отшелушился. Что она сделает с ним сейчас, когда он у нее во рту? Выплюнет в салфетку, как хрящик? Нет, она его съела, как будто изнывала от желания самой себя.

— Я тебе, конечно, верю. Но мне кажется, что он тоже не стал бы выдумывать, — сказала Жюль.

Кэти Киплинджер глянула через стол. Кэти созрела, а Жюль — ребенок, лучшая подруга красивой и измученной девушки, пришедшая сюда, чтобы выполнить ее поручение.

— Почему ты так думаешь? — спросила Кэти. — Он жульничал в школе, ты же знаешь, еще когда готовился поступать в колледж. Списал работу у другого мальчика. Спроси его самого. Именно поэтому ему пришлось перейти в другую школу. Его заставили уйти.

— Я все об этом знаю, — сказала Жюль.

У Кэти был отчетливо хрящеватый нос; хотя сейчас она не плакала, глаза ее покраснели, потому что она много плакала в течение шести недель.

— Честное слово, Жюль, — сказала Кэти. — Ты как будто вообще ничего не знаешь. Ты просто так запала на него, на Эш, на старых добрых Бетси и Гила. Думаешь, все они спасли тебя от глупой и скучной жизни. Но, в отличие от тебя, я не презираю своих родственников. Я их действительно люблю.

— Я не презираю своих родственников, — кротко ответила Жюль, потрясенная, разоблаченная. Слова позорно застревали в горле.

— Родители прекрасно ко мне относились, — сказала Кэти. — И Трой тоже, хотя сомневаюсь, что он долго пробудет рядом. Я бестолковая, и он это знает. Не могу сосредоточиться. Лью слезы. Подружка из меня так себе. Все учителя в Найтингейле ведут себя очень тактично, но меня этот случай изменил. И теперь я другая.

Она наклонилась вперед и продолжила:

— Гудмен грубо вторгся в меня, Жюль, ты меня слышишь? Я была не готова, я была сухая. Ты вообще понимаешь, о чем я говорю, — сухая?

Жюль быстро кивнула, в то же время подумав: погоди-ка, а я правда знаю, что это значит? Она как бы и знала, и не знала. Секс и выделения все еще существовали для нее в наполовину осознанном виде. Таились, как свет под дверью или, скорее, как вода, льющаяся под дверь. Скоро она покроет весь пол, но этого еще не произошло.

— Я была сухая, и было больно, по-настоящему больно, — рассказывала Кэти, — и я крикнула, чтобы он остановился, а он знаешь что сделал?

Ее губы всколыхнулись от нахлынувших воспоминаний.

— Он просто усмехнулся сверху, словно счел это забавным, и продолжал свое дело. Как будто рукоятку крутил. Можешь ощутить это сейчас, когда я это говорю?

Да, Жюль это ощутила, и ее челюсть затвердела, а бедра сами собой выгнулись; они с Кэти оказались на той койке вместе, и никто не мог им помочь. Теперь и ей захотелось съесть свои пальцы. Она в отчаянии взглянула на Кэти, как будто они были двумя енотами, попавшимися в один капкан. Скоро они начнут грызть друг друга. Жюль прищурилась, расслабляясь. Рукоятка повернулась в другую сторону, освобождая ее. Она пришла в себя и произнесла единственную фразу, какая мелькнула в ее голове. Эта фраза навсегда вызовет у Кэти Киплинджер разочарование и отвращение, и все же она, запинаясь, ее произнесла:

— Знаешь, наверное, когда-нибудь тебе станет немного легче.

Кэти на мгновенье задумалась, а потом спросила:

— А на чем основано это мнение? На каких-то твоих впечатлениях от выпускного вечера?

— Нет, — ответила Жюль, почувствовав, что краснеет. — Я всего лишь к тому, что мне хочется, чтобы тебе стало легче.

— Ну еще бы. Тебе просто хочется, чтобы это кончилось. Но никто из вас не знает, каково мне было, когда он меня трахал. И у меня началась эрозия. Так доктор сказал, когда меня обследовал. Эрозия половых губ. Как это прозвучит в суде?

Кэти сидела напротив Жюль в кабинке — с воспаленным лицом, жесткими глазками и десятью изуродованными пальцами. Каким-то образом Жюль и впрямь поверила, что Кэти «успокоится», а ускорит этот процесс силовое поле сентиментальности, окружающее их шестерку. Жюль сможет прийти сегодня вечером в квартиру Вулфов вместе с Кэти — послушной, обмякшей. Жюль станет героиней этой истории, ею будут восхищаться все Вулфы, в том числе Гудмен, который выйдет из депрессии и сожмет Жюль в своих объятиях. Она представила себе его длинное лицо и крупные крепкие зубы.

— А ты не могла неправильно истолковать произошедшее? — спросила Жюль. — Нет ли такой возможности, хотя бы маловероятной?

— Ты о том, есть ли другая точка зрения? Как в «Расёмоне»?

— Да, что-то в этом роде, — сказала Жюль. Итан недавно водил ее на этот фильм в кинотеатр «Уэйверли» в Гринвич-Виллидже; это был один из его любимых фильмов, и она хотела, чтобы и ей он понравился.

— Мне он понравился, теоретически, — сказала она Итану после того, как они вышли на улицу; именно так она научилась изъясняться.

— Ничего похожего на «Расёмон», — сказала Кэти, вставая. — Боже, Жюль, до чего же ты слабая.

— Я знаю, — откликнулась Жюль.

Замечание Кэти показалось самой правдивой вещью, какую кто-либо когда-либо о ней говорил. Сама она до сих пор считала себя невежественной, глупой, неуклюжей, необразованной, робкой, неловкой, нескладной. Но слабая — вот какой она была на самом деле. Выглядя сейчас еще более жалкой, говоря с позиции этой слабости, Жюль спросила:

— А тебе действительно надо подавать на него в суд? Он же может сесть в тюрьму на двадцать пять лет. Его жизнь может пойти одним путем или другим. И все из-за случая, который, может быть, был простым недоразумением.

— У нас у всех только одна жизнь, — добавила она.

— Я прекрасно знаю, сколько жизней у каждого из нас. Моя единственная жизнь уже пошла наперекосяк, — ответила Кэти. — А надо ли мне подавать на него в суд? Да, надо. Если бы это был незнакомец, наскочивший на меня в подъезде, ты бы сказала: «Ах, Кэти, ты должна подать на него в суд, и мы тебе окажем моральную поддержку». Но сейчас ты этого не скажешь, потому что речь идет о Гудмене. И потому что ты совершенно очарована им самим, совместно проведенными летними месяцами, неким представлением о том, что детство закончилось и тебя впервые в жизни принимают. Трой даже не может поверить, что я столько времени провела в вашей компании. В этой маленькой белой привилегированной группе. Ты знаешь, он был в «Лесном духе» по стипендии. Он всегда ощущал себя совершенно не таким, как остальные. Этот лагерь был как бы белым, белейшим местом на свете, никогда не замечала? Вполне в духе старых социалистов с их идеалами. Понимаешь, мои родители хотели, чтобы я поехала в традиционный лагерь для девочек в штате Мэн, где ты носишь форму, целый день занимаешься спортом, салютуешь флагу, но я им сказала: нет, спасибо, я уже и так хожу в школу, где учатся только девочки. Мне хотелось чего-то другого. Хотелось танцевать, хотелось выйти за рамки своей маленькой замкнутой жизни. Но ты только погляди на «Лесной дух». Все белые. Все привилегированные. Когда Трой впервые туда попал, он, по его словам, ощущал себя ненормальным.

— Но и я тоже! — воскликнула Жюль. — Не он один. И, кстати, я там тоже была по стипендии, просто чтобы ты знала.

На Кэти это не произвело впечатления.

— Дело в том, что это место вовсе не является тем, на что претендует, а ты оказалась в плену некой фантазии, и теперь вообще ничего не можешь понять. А я могу.

Кэти замолчала, а затем губы ее ожесточенно сжались.

— Из всех вас выяснить, каково мне сейчас, удосужился только Итан, — сказала она.

— Итан? — Жюль по-настоящему удивилась.

— Да. В ту первую ночь, когда это случилось, он оставил на автоответчике моих родителей длинное, вымученное, в стиле Итана, сообщение.

— Я этого не знала.

— И он до сих пор мне звонит. По большей части я разглагольствую, а он слушает. Никогда не советует преодолеть это наконец, или встряхнуться, или что там еще, по мнению остальных, мне надо сделать.

— Иногда, — призналась она, — я даже сама звоню ему.

— Ты звонишь Итану? Мне и в голову не приходило.

Дик Педди прямо сказал, что им нельзя разговаривать с Кэти; Итан, по-видимому, просто проигнорировал этот приказ, не договариваясь ни с Эш, ни с кем-либо еще.

— Но вы, остальные, боже ты мой, — сказала Кэти. — Вы все были моими самыми близкими друзьями — не так чтобы у нас с тобой когда-нибудь было много тем для разговора, давай уж начистоту.

Жюль не смогла как следует объясниться. Здесь она говорила все не так, с самого начала. Однажды в лагере на занятиях по импровизации Жюль разыгрывала сценку по мотивам «Любовной песни Альфреда Пруфрока», и ей пришлось произнести реплику, обращенную к мальчику, сидевшему напротив нее за чайным столиком, как Кэти сидела напротив нее сейчас. Она посмотрела мальчику в глаза и сказала: «Я вовсе не это хотела сказать. Это не так, совсем не так».

С Кэти такой номер не пройдет.

— Мы должны были попытаться поговорить с тобой, — сказала Жюль. — Ты права, действительно надо было. Но это было сложно. Адвокат очень настаивал. Это меня пугало. Я никогда раньше не попадала в такую ситуацию.

— По правде сказать, меня от тебя тошнит, — ответила Кэти, наматывая на шею свой вязаный шарф. — Когда же ты научишься думать самостоятельно, Жюль? В конце концов ведь придется. Вполне можно было бы начать уже сейчас.

Затем подростковая версия Кэти Киплинджер исчезла из кофейни и незамедлительно ушла от них. 25 лет спустя она вернется, пройдя через временной портал, изменив свой облик, превратившись в женщину позднего среднего возраста. Волосы ее будут окрашены в тот же соломенный, некогда естественный цвет, груди уменьшатся хирургическим путем после хронических проблем со спиной на протяжении двух десятилетий, а ее нервное лицо засияет от крема «Ретин-А» низкой концентрации и от периодически наносимых косметических кислородных масок, но напряженность так и не будет снята и преодолена.

— Вот, пожалуйста, — произнесла официантка, небрежно уронив на стол счет. Кэти выпила шесть «Табов». Жюль заплатила за них, а потом в тусклой дымке села на метро и добралась до квартиры Вулфов, где ее поджидала Эш, вся на нервах.

— Ну? — спросила Эш. — Что она сказала?

Жюль бросилась лицом вниз на заваленную всяким хламом кровать подруги и вымолвила:

— Она совершенно не в себе.

— Ну и что?

Жюль села.

— Что значит «ну и что»? Тебя не интересует, почему она совершенно не в себе? Если бы она успешно преодолевала все это, разве она была бы в таком состоянии? Разве это не было бы чистым притворством? Чем-то более фотогеничным, что ли, да просто работой на публику?

После нескольких секунд тишины Жюль повернула голову, чтобы видеть Эш на вращающемся стуле за письменным столом. Даже под таким углом она могла разглядеть, что настроение ее подруги изменилось. Эш встала и сказала:

— Думаю, тебе сейчас лучше поехать домой, Жюль.

Жюль резко выпрямилась.

— Что такое? Почему?

— Потому что я не могу поверить, что ты это говоришь.

— Мы даже не можем обсудить такую возможность? — спросила Жюль. — Ведь Кэти тоже наша подруга. Она и раньше ни с чем не могла справиться. Она выглядела по-настоящему измученной, Эш. Видела бы ты ее ногти.

— При чем тут вообще ее ногти?

— Они все искусаны, как будто их съел каннибал.

— Значит, из-за ее ногтей мой брат виноват?

— Нет. Но я просто думаю, что по отношению к ней мы должны…

— Уйди, пожалуйста, — сказала Эш Вулф, и она действительно двинулась к двери и протянула руку. Покрасневшая, потрясенная, Жюль вышла из комнаты и пошла по коридору мимо вереницы семейных фотографий. Вдалеке она увидела, как в гостиной Гудмен в наушниках тупо качает головой под сокровенный глухой ритм.

Прошло почти две недели невыносимого отчуждения. У себя в Хеквилле Жюль ежилась и спотыкалась, безучастно проходя по школьным коридорам и не обращая внимания на происходящее на уроках. Если нельзя находиться в «Лабиринте» рядом с Эш, Гудменом и их родителями, то в чем вообще смысл? Иногда на связь выходил Джона, а Итан пытался подбадривать ее по телефону каждый вечер.

— Эш успокоится, — говорил Итан.

— Не знаю. Как тебе удается ходить по этому канату? — спросила его Жюль. — Все тебя любят и уважают, что бы ты ни сделал.

На линии наступила тишина, слышалось только сопение Итана. Наконец он сказал:

— Дай сообразить. Ну, может быть, дело в том, что я не спешу с выводами.

— Кстати, — продолжил он после еще одной паузы, осторожно, стараясь не слишком расстроить ее теми словами, которые он сейчас произнесет. — Вчера вечером мы с Джоной ужинали в «Лабиринте».

— Ух ты.

— Ага. Твое отсутствие было очень непривычным. Но даже если бы ты была там, все равно ощущения были бы странные. Бетси приготовила морского окуня с орцо.

— Что такое орцо?

— Новая разновидность пасты, по форме похожа на рис, но крупнее. Тебе понравится. Еда была вкусной, но настроение там стало еще хуже. Все они до смерти боятся суда, но никто об этом не говорит. Гудмен привык, чтобы все складывалось в его пользу. Даже когда он вылетел с подготовительных курсов, его пристроили в Уолден. И он мощный парень. Не может поверить, что на сей раз не складывается, что нет у него никаких подушек безопасности. Он считает, что сейчас его дела, быть может, и вправду плохи. После ужина отвел меня в сторону и объяснил, что считает необходимым сообщить мне, что ничего плохого он не сделал. Я сказал Эш, что не мое дело оценивать, что произошло и что должно случиться теперь. Я сказал, что для этого есть суд — как будто я хотя бы приблизительно понимал, о чем говорю. Мои познания в этой области практически ограничены тем, что мы с папой всегда смотрели сериал «Оуэн Маршалл, советник адвокатов».

— Эш что-нибудь говорила обо мне? — спросила Жюль.

— Сказала, что по тебе скучает.

— Она же на меня очень злится.

— Вовсе нет, — возразил Итан. — Уже не злится. Я все уладил. Ей неловко, что она выгнала тебя из квартиры. Она хотела бы взять свои слова назад, но думает, что ты ей не позволишь.

— Позволю.

Так Итан помирил подруг. Он отказался пробовать уладить судебную тяжбу между Гудменом и Кэти — нельзя мешать судопроизводству, объяснил он, — но с удовольствием помог Эш и Жюль восстановить дружбу. Позднее в тот же вечер Эш позвонила Жюль и сказала:

— Мне очень жаль, что я так себя повела. Не знаю, простишь ли ты меня когда-нибудь, но надеюсь на это.

Жюль ответила: да, конечно, она уже простила. Жюль не надо было заявлять, что Гудмен не сделал ничего дурного; вместо этого ей пришлось лишь согласиться, что ситуация ужасна и что суд отвергнет ложные обвинения; пришлось также согласиться вновь приехать в «Лабиринт» в ближайшие выходные.

В последующие недели из всей компании хоть что-нибудь говорил о Кэти Киплинджер только Итан.

— Я разговаривал с ней вчера вечером, — объявил он однажды, когда все сидели вместе на скамейке в Центральном парке под холодными солнечными лучами.

— С кем? — уточнил Джона.

— С Кэти.

Гудмен и Эш искоса и пристально взглянули на него.

— Кэти? — переспросил Гудмен.

— Кэти? — повторила Эш.

— Надеюсь, вы мило побеседовали, — сказал Гудмен.

— Знаю, вам трудно это понять, — ответил Итан. — Ясное дело.

— Я просто не могу поверить, что ты с ней разговариваешь, Итан, — сказала Эш, прикурив сигарету и протянув спичку брату, который тоже закурил.

— Понимаю, почему вы к этому так относитесь, — сказал Итан. — Я просто хотел, чтобы она знала: я думаю о ней. Мне показалось, что важно донести это до нее.

Он выпрямился на скамейке и заявил:

— Я должен сам принимать решения о том, как поступать.

— Думаешь о ней, — повторила Эш. — Ну что ж, по-моему, так и есть на самом деле.

Затем она сказала:

— Мне кажется, Кэти немного свихнулась — помните, как Жюль описывала ее поведение в кофейне? — и теперь она и правда верит в собственный рассказ о случившемся. Так объяснил Гудмену доктор Спилка. Разве он не так сказал, Гудмен?

— Не знаю, — замялся Гудмен.

Суд был назначен на 18 октября, и до конца учебного года все они могли говорить только об этом. Президентские выборы — унылый Джеральд Форд против разбитного Джимми Картера — оставались второстепенным, по большей части забытым драматическим сюжетом, а главным вопросом была дата предстоящего вынесения приговора Гудмену и промежуточная важная дата возобновления процесса после перерыва. Он готовился вместе со своим адвокатом и двумя помощниками адвоката; всей этой подготовкой они его замучили. Но никто не понимал, до какой степени Гудмен по горло сыт всем этим и почти ни на что большее не способен. До какой степени он испуган. Или в какой мере верным было нечто иное: может быть, он чувствовал себя виновным. Кэти была сильной и убедительной, но Жюль не могла ухватиться за ее слова. Если бы она за них ухватилась, если бы действительно их запомнила и впитала, то все равно держалась бы поближе к «Лабиринту», к Гудмену. Родные считали его совершенно невиновным, в этом вообще никто не сомневался. Они разговаривали с Кэти, так же как Итан и Жюль. Но Итану и Жюль, хоть они с ней и поговорили, было всего по шестнадцать лет. Они не понимали, что надо делать или хотя бы какие именно чувства испытывать. Слова Кэти тревожили и шокировали, но убеждения семьи Вулфов имели собственный, более значимый вес.

В квартире Вулфов все озабоченно приглядывали за Гудменом, понимали, что он весь выжат как лимон, и говорили друг другу: «По крайней мере, он еще ходит к доктору Спилке». Как будто этот психоаналитик, которого они в глаза не видели, может его выручить. Даже когда Эш в один апрельский четверг во второй половине дня услышала на автоответчике Вулфов сбивчивый голос доктора Спилки, она не встревожилась.

— Ал-ло, это доктор Спилка, — произнес он официальным тоном. — Сегодня Гудмен не явился на нашу встречу. Мне бы хотелось напомнить вам о моем правиле: отмена за сутки. У меня все. Хорошего дня.

Сообщение на автоответчике прокрутила Эш, которая пришла домой из школы и сидела в кухне с двумя одноклассницами, поедая кружочки сырого теста для печенья и готовясь к предстоящему в Брерли спектаклю по пьесе Пола Зиндела «Влияние гамма-лучей на бледно-желтые ноготки», но, услышав его, она не особо встревожилась. Значит, Гудмен сегодня не пошел к своему мозгоправу — подумаешь. Он вообще человек ненадежный. Она представила себе, как он сейчас валяется в постели через коридор и наверняка кайфует, но ей не хотелось прерывать репетицию ради того, чтобы сходить навестить своего несносного брата в его логове.

Эш Вулф очень терпимо относилась к повадкам мальчишек, прощала им примитивные нравы и почти всецело сочувствовала Гудмену. Когда с Гудменом что-то случается, объяснила она однажды Жюль, кажется, будто это случается и с ней самой. Она и ее школьные подруги репетировали свои реплики из чудесной грустной пьесы о неуравновешенной матери и ее дочери, а затем, когда другие девочки ушли, домой вернулась ее собственная успокаивающе уравновешенная мать, и Эш помогла ей приготовить ужин.

Даже на фоне проблем, с которыми столкнулся Гудмен, Бетси Вулф продолжала готовить превосходные блюда. Этим ей предстояло заниматься всю оставшуюся жизнь. Эш получила связку лука-порея, развязала ее в раковине, затем вымыла с мылом отдельные стебли с толстыми луковицами, чтобы удалить песок и грязь, порезала и обжарила в масле. К семи часам, когда в квартиру зашел отец, уже ворча по поводу последних счетов от адвоката, Эш вспомнила о звонке от доктора Спилки и о том, что Гудмен еще не выбрался из своей грязной пещеры. Она вдруг забеспокоилась и подошла к его двери, постучала один раз, а потом вошла. В комнате было гораздо чище обычного. В какой-то момент между вчерашним вечером и сегодняшним утром, когда ее брат предположительно ушел из квартиры в школу, он и впрямь навел тут порядок. Выстроил свои маленькие архитектурные модели на рабочем столе, заправил кровать. Такая картина была тревожной, как на месте преступления, и Эш повернулась и помчалась по коридору за родителями.

Гудмен действительно исчез — исчез вместе с содержимым счета, который его дедушка Уортингтон открыл на его имя в «Мэньюфэкчурерс Ганновер траст». В свои семнадцать лет Гудмен уже сам управлял этим счетом и мог делать все что угодно, хотя родители всегда проверяли, не слишком ли глубоко он запускает туда руку, ведь это означало бы, что он всерьез подсел на наркотики, а не просто изредка покуривает. Он исчез также со своим паспортом и всеми другими важными официальными документами, какие смог найти, включая свидетельство о рождении и карточку социального обеспечения, которые хранились вместе со всякой всячиной в ящике бюро в родительской спальне. Он просто порылся там и прихватил все попавшиеся под руку бумаги, на которых напечатано его имя. Может быть, он планировал покинуть страну, а может, и нет. Когда речь идет о Гудмене Вулфе, невозможно себе представить, куда вообще он может направиться.

Разве что, сказала Эш, в «Лесной дух».

Шансов было мало, но ее отец позвонил Вундерлихам и спросил, не нагрянул ли к ним сегодня совершенно случайно их «непутевый сын». Гил старался говорить беззаботным голосом. Вундерлихи, кое-что знавшие о сложившейся ситуации, ответили: нет, они сами на целый день уезжали в Спрингфилд, но, насколько им известно, Гудмен не появлялся.

Затем они позвонили Дику Педди, который проинструктировал их, объяснив, что делать, а чего не делать.

— Не надо спешить с выводами, — сказал Дик.

— Боже, я уже их сделал, Дик. Ребенок пропал.

— Тебе это неизвестно. Считай его отсутствие неким отпуском для размышлений.

— Размышлений? Гудмен не размышляет, он просто делает.

— Если он появится к дате, на которую перенесено слушание дела, через две недели, — сказал адвокат, — то все будет хорошо.

Вулфы понимали, что Гудмен едва ли появится — зачем ему уходить из дома лишь для того, чтобы в назначенный день явиться в суд? Они уповали на то, что он болтается в городе у какого-нибудь неизвестного приятеля, тоже покуривающего, и что он тем временем переживет ломку у этого друга и в итоге придет домой или хотя бы просто явится в суд в мятой нестиранной одежде.

В день продолжения судебного заседания в девять часов утра Бетси и Гил Вулф тихонько сидели в обшитом панелями зале на четвертом этаже здания одного из судов в центре города и ждали вместе со своим адвокатом. Помощник окружного прокурора периодически кашлял, и судья предложил ему леденец.

— Леденцы «Друг рыбака» творят чудеса, — сказал судья, доставая из ящика гремящую жестяную коробочку и передавая ее приставу, который вручил ее помощнику окружного прокурора. Проходили минуты, Гудмен не появлялся. Было издано распоряжение суда, и детективы Манфредо и Спивак отвели Вулфов в сторонку и объяснили, что как только они получат какие-то известия от Гудмена, им необходимо сообщить об этом, а также попробовать убедить Гудмена явиться в суд.

Узнав, что Гудмен Вулф пропустил назначенное после перерыва заседание суда, городские таблоиды прислали фотографов, которые слонялись возле «Лабиринта» и осторожно подходили к Эш, которая спешила на автобус, идущий через весь город к школе. Материал «Шокирующий побег школьника-преступника», впрочем, не вызвал большого резонанса, поскольку в последние дни апреля двое мужчин ограбили и застрелили пятидесятилетнюю женщину в Центральном парке, неподалеку от Лодочного бассейна. Теперь Гудмен упоминался в The Washington Post и Daily News исключительно в контексте опасностей, которые таит в себе Центральный парк, особенно для женщин. Совершенно отдельный сюжет был связан с тем, что в парке возле 92-й улицы с дерева упала ветка, и в результате погибла девочка-подросток, но все эти публикации вызывали тревогу. Целый город, а не только парк, стал казаться еще более враждебным. Постоянно совершались групповые нападения. Уличные автомойщики стояли на выездах из тоннелей со своими инструментами и ведрами темной воды, навязчиво подступая к автомобилям. Школьник-преступник Гудмен Вулф стал всего лишь частичкой большого бурного сюжета, меркнущей по сравнению с грядущими событиями.

Десять лет спустя еще один школьник нападет на девушку в Центральном парке, но этот парень еще и убьет свою жертву. А через тринадцать лет молодую сотрудницу инвестиционного банка, вышедшую вечером на пробежку в парке, изнасилуют и изобьют до коматозного состояния. Считалось, что на нее напала банда малолетних «дикарей», как называли их люди, но еще гораздо позже обвинительные приговоры были отменены, когда в совершении этого преступления признался другой человек. Да кто вообще знал, что произошло на самом деле? Парк был темным, красивым, а теперь и страшным зеленым массивом, соблазняющим и разделяющим город.

Несколько десятилетий назад Мэнни и Эди Вундерлих путешествовали по Нью-Йорку на поездах наземной железной дороги. Они посещали собрания социалистов и авангардные оперы, а в итоге зачастили в фолк-клубы, и попасть на каждое мероприятие там вроде бы можно было «за пятачок» — по крайней мере так они рассказывали. На одной стороне Манхэттена сияла река Гудзон, о берега другой билась Ист-Ривер. Пространство между двумя реками принадлежало молодой богеме. Теперь дело обстояло иначе, поэтому здесь стало гораздо хуже. Но Гудмен не проходил по разряду худших, он был лишь бегло упомянут в перечне симптомов упадка великого города, а скоро и совсем исчез.

Но сейчас он еще горел — яркий, свежий очаг боли, которая не стихала. Эш постоянно названивала Жюль и говорила, плача и куря, или же вовсе не произнося ни слова. Ей так не хватает Гудмена, рассказывала она. Она знала, что он раздолбай, но до сих пор все его пролеты были поправимы. Такая роль ему досталась с самого раннего детства, и в то время это было почти забавно, потому что он вдобавок был очарователен, дурашлив и всегда вносил оживление в жизнь семьи. Он частенько надевал на их пса Нуджа тренировочный лифчик Эш. Будил Эш среди ночи и тащил на запретную крышу «Лабиринта», где они сидели и вместе поедали маленькие пастилки из пакета, глядя сверху на застывший, делающий выдох город. А теперь родительская печаль об утрате была невыносима, как и ее собственная.

Однажды утром в майские выходные Эш села в поезд и отправилась по Железной Дороге Лонг-Айленда в Хеквилл, чтобы провести уик-энд у Хэндлеров. Было время, когда Жюль уговорила бы ее не приезжать, но на сей раз она не стала этого делать. Никто из ее друзей не видел ни ее домика, ни ее скучного, убогого пригорода, а она и не хотела, чтобы они все это видели. Раньше и Эш, и Итан упоминали, что было бы интересно выбраться к ней, но Жюль пресекала эти попытки, изрекая нечто бессмысленное вроде «всему свое время, милые мои». Но теперь Эш надо было вырваться от родителей и из города. Перед ее приездом Жюль обошла дом, разглядывая все, пытаясь сообразить, как по-умному придать этому месту более пристойный вид. Она кралась по комнатам, оценивающе прищуриваясь, хватая безобразную пепельницу и тихонько пряча ее в ящик стола, убирая подушку, которую тетушка Джоан расшила нитками из набора с трафаретом «ДОМ — ВОТ МЕСТО, ГДЕ ПРИМУТ ТЕБЯ, ЕСЛИ ТОЛЬКО ТЕБЕ ТУДА НАДО — РОБЕРТ ФРОСТ». Жюль был невыносим образ тетушки Джоан, которая за всю свою жизнь не прочитала ни одного стихотворения, вышивающей имя «Роберт Фрост» зеленой ниткой, как будто это свидетельствовало о некой ее причастности к «литературе». Подушка отправилась в ящик вслед за пепельницей, и когда Жюль закрывала ящик, мать заметила ее и спросила:

— Что это ты тут делаешь?

— Просто прибираюсь.

Лоис оглядела комнату, примечая, что коврик до блеска вычищен пылесосом, предметы на горизонтальных поверхностях переставлены, на кушетку наброшена шаль — не для того, чтобы скрыть какое-нибудь пятно или другой изъян, а чтобы скрыть саму кушетку. Видя, что мать смотрит на дом с точки зрения Жюль, та устыдилась. Внезапно оказалось, что Лоис, за которой не числится никаких заслуг, вроде бы все понимает. Она пережила смерть своего молодого мужа, и теперь она — одинокая мать с двумя дочерями, одна из которых учится в колледже в соседнем Хофстре, но ради экономии живет дома, а другая ясно дала понять, что предпочитает собственной семье общество более богатое, изощренное и увлекательное. Недавно Лоис вновь начала работать — впервые с тех пор, как вышла замуж. «Эмансипация добралась и до меня, — говорила она. — Да и зарабатывать теперь надо». Она получила должность помощника директора в начальной школе Элис Ф. Дервуд, где в свое время учились Жюль и Эллен, и ей нравилось выбираться из дома и погружаться в бурную, непредсказуемую школьную среду.

— Ну что же, смотрится очень мило, — наконец решила сказать Лоис Хэндлер, глядя на все, что сотворила Жюль в гостиной. — Спасибо.

Главным сюрпризом в этот уик-энд стало то, что ее мать и Эш понравились друг другу. Неловко себя чувствовала только Жюль, которой оказалось нелегко справиться с пересечением этих двух миров. Когда прибыл поезд, на платформу вышла Эш, похожая на ребенка, которого отправили в деревню подальше от «Лондонского блица». Жюль выскочила из машины, в которой сидела вместе с матерью на стоянке, и широкими шагами помчалась по металлическим ступеням навстречу Эш, как будто ее городская подруга не сможет сойти по этой лестнице без посторонней помощи.

— Добро пожаловать в Хеквилл, — сказала Лоис, когда Эш забралась на заднее сиденье.

— Да уж, добро пожаловать в прекрасный Хеквилл, — подхватила Жюль голосом, каким можно было бы сопровождать допотопный учебный диафильм. — Шумный мегаполис, где есть три художественных музея и шесть оркестров. Вдобавок в нашем волшебном городе пройдет следующая летняя Олимпиада.

Эш сделала вид, что не слышит ее.

— Спасибо, миссис Хэндлер. Я правда рада, что приехала. Мне надо было выбраться. Вы этого не знаете, но вы в каком-то смысле спасаете мне жизнь.

— Первая остановка — исключительно шикарный и на редкость изящно названный Синди-драйв! — воскликнула Жюль, когда они въехали в район новой застройки с одинаковыми одноэтажными домами, посаженными нос к носу вдоль прямой улицы. Принимая душ, можно было заглянуть еще и в душ семьи Ванчиков. Однажды Жюль и миссис Ванчик встретились взглядами, увидав друг друга повыше шеи, пока вода одновременно лилась им на головы.

— Ты знала, что на другой стороне улицы живет Жа Жа Габор? — спросила Жюль. — Нет, правда, вон там! Синди-драйв, дом девять. А вот и она, надевает боа. Она такая милая. Привееет, госпожа Габор!

— Пожалуйста, не обращайте внимания на мою дочь, Эш. Похоже, она сошла с ума.

Уик-энд прошел в провинциальных занятиях, которые Жюль на дух не переносила. Эш Вулф была особенно благодарна за «Молл Уолта Уитмена», название которого Жюль беспощадно высмеивала летом в компании своих друзей. Десятилетия спустя, игриво описывая на вечеринке свое детство, она скажет: «Возможен ли более яркий оксюморон, чем „Молл Уолта Уитмена“? Ну разве что… „Аквапарк Эмили Дикинсон“». А сейчас Жюль и Эш вместе бродили по огромному помещению, почти надо всем смеясь, мимоходом заглядывая в универмаг Герца, книжный магазин Брентано, «Оранж Джулиус» и «Гамбургеры Вессон», где фишка была в том, что бургеры не круглые, а квадратные. Зашли в большой многоярусный кинотеатр, который служил сердцевиной молла. Показывали «Всю президентскую рать», и пока шел фильм, Жюль вспомнила об отставке Никсона, за которой весь лагерь наблюдал почти два года назад, когда стремительно уносящимся летом рухнуло правительство. Все обитатели лагеря напоминали счастливых сапожников, работающих в лесу и толком не знающих внешнего мира и его пороков.

Теперь в том самом мире Джимми Картер реально обгонял Форда по результатам некоторых опросов, и все поражались этому. Итан в последнее время изо всех сил рисовал эскизы Картера как персонажа «Фигляндии» и совершенствовал его ленивый южный акцент.

— У нас с Картером нет ничего общего, кроме того, что каждый из нас, похоже, едва ли когда-нибудь что-то выиграет, — сказал Итан по телефону Жюль. — Вот почему мне этот парень нравится. Кроме того, он, по-моему, довольно честен, а это редкость.

Ночью в тот уик-энд в Хеквилле Жюль и Эш вдвоем улеглись на ее кровать, Эш — головой к изножью. Много лет спустя, когда обе выйдут замуж и будут растить маленьких детей, им предстоит лежать на других кроватях со своими детьми, играющими рядом с ними, они с облегчением поймут: даже взрослея, разбиваясь на пары и начиная семейную жизнь, всегда можно соединяться таким образом, как научились в юности, сохранив это пристрастие на всю жизнь. Эш, лежащая рядом с Жюль на ее кровати в Хеквилле, предварительно совершила ряд тщательных вечерних омовений в единственной в доме ванной персикового цвета, и теперь от нее пахло одновременно молоком и перцем. Может быть, мыло, которое она привезла с собой из города, называется «Перечным молочком», сонно подумала Жюль. Так или иначе, всякий захотел бы находиться вблизи от этого аромата, пить его из девушки, раз нельзя его пить из бутылки.

— Ну и как ты думаешь, что с ним будет? — спросила Эш.

— Не знаю.

— Поскольку он парень, ему, наверное, проще во внешнем мире, — сказала Эш. — Но поскольку он Гудмен, труднее. Всегда было труднее. Он как бы тычется наугад. Даже не пытается играть в игры, в которые нужно играть. Вот я всегда знала, еще когда была маленькой, как угождать учителям. Я усердно писала довольно замысловатые сочинения и сдавала их в расчете на дополнительные баллы. Хочешь узнать секрет? Сочинения были длинными. Они были не так уж хороши, но показывали целеустремленность. Это и есть моя сильная сторона — целеустремленность. Я уверена, что они утомляли моих учителей. «Тайна золотой каминной полки». «Похождения тройняшек из Карсона». Они были изнурительными! А еще я каждый год делала открытки к дням рождения моих родителей — часами напролет этим занималась. Однажды я даже раскрасила открытку вручную — а Гудмен вообще забывал про их дни рождения, и я ему напоминала, и в последнюю минуту он просил меня разрешить ему подписать открытку, которую я сделала. Но они никогда не думали, что он потратил на это хоть секунду. Знаю, мы живем в мире сплошного сексизма, и многие мальчики бездельничают, только во всякие неприятности вляпываются, пока однажды не вырастут и не захватят себе все, не станут главенствовать во всех аспектах жизни. Девочкам же, по крайней мере в детстве и при определенном усердии, похоже, все достается лишь на время. Им вроде бы уделяют внимание. Мне всегда уделяли внимание.

— А мне никогда, — сказала Жюль. — Пока я не познакомилась со всеми вами.

— Ты считаешь, что мы жуткие нарциссы — те, кто затянул тебя в наши тиски?

— Конечно.

— Правда? Большое спасибо, Жюль, — Эш швырнула в нее подушку, нерешительно попробовав проявить женскую игривость. Но их дружба была не такой. Они не сидели вдвоем, покрывая лаком ногти и мечтательно беседуя; их роли были другими. Эш верховодила, а Жюль была ее самой близкой подругой, но в то же время старательной, смешной, странной просительницей. Расклад не идеальный, но единственно возможный, и он был гораздо лучше всего того, к чему привыкла Жюль, прежде чем отправиться в «Лесной дух», то есть, по ее ощущению, лучше, чем ничего. Как странно, что она не понимала, что это не значило вообще ничего, пока не поехала туда; ей незнакомо было чувство тоски, или пустоты, или неполноценности, или алчности. Она просто шла своим путем — со школьным ранцем, ортодонтией и своим домиком. Джули, она была Джули, и ее это вполне устраивало до тех пор, пока резко не перестало устраивать.

— Я пошутила, — быстро сказала Жюль. — Конечно, вы не нарциссы. И, кстати, сейчас ты очень вкусно пахнешь.

— Спасибо, — зевнула Эш. — Может быть, если у меня ничего не получится в театре, на моем надгробье смогут написать: «Она очень вкусно пахла».

— «У нее был обонятельный блеск».

Они притихли.

— Хотела бы я точно знать, когда мы умрем, — сказала Эш.

Обе задумались о своей неизбежной смерти и пожалели себя, но потом это прошло, как дрожь. Затем Эш сказала:

— Хотела бы я знать, когда умрет Гудмен. И сделает ли он сперва что-нибудь со своей жизнью. Если бы только у него был такой человек, как старина Мо Темплтон, который мог бы направлять его, быть его наставником. Помогать ему с архитектурой или чем он там еще решит заняться. Если бы он только обладал талантом, который был бы воспитан, взлелеян и развит. Это бы помогло. Талант ведет тебя по жизни.

В конце уик-энда в Хеквилле Эш выглядела сильнее.

— До чего же я вам благодарна, миссис Хэндлер, — сказала она, стоя в кухне и сжимая свою дорожную сумку. — Дома такая напряженная обстановка, я не знала, что делать, — голос ее пресекся, и мать Жюль импульсивно обняла ее.

— Я так рада, что ты приехала, — сказала Лоис. — Теперь я понимаю, почему Жюль так тебя любит. А еще ты просто красавица.

Жюль поняла, что упоминание красоты Эш косвенно указывало на недостаточную привлекательность Жюль, но все же это прозвучало нормально, даже приятно было такое от матери услышать. Жюль гордилась красотой Эш.

— Приезжай в любое время, — продолжала Лоис. — Только слово скажи.

— Да-да, тебе всегда найдется местечко на эксклюзивной Синди-драйв, — вставила Жюль. — Всего в трех кварталах от «Дресс Барн».

— Ой, помолчи, — с улыбкой сказала Эш, отмахиваясь от нее.

В тот день после того, как они отвезли Эш на обратный поезд и вернулись домой, Жюль влезла в ящик комода, вытащила безобразную пепельницу и уродскую расшитую подушку и вновь водворила их на законные места в гостиной. Однако через полчаса увидела, что мать их снова убрала. Отныне Лоис Хэндлер, похоже, не ощущала такой угрозы, когда Жюль почти каждые выходные ездила в город.

В семействе Вулфов жизнь продолжалась в тревожном режиме. До сих пор никто не знал, где Гудмен, он мог быть где угодно. Когда его найдут или он сам вернется домой, его сразу же арестуют, объяснил им адвокат. Они ждали, что Гудмен позвонит или напишет, чтобы они могли выяснить, все ли с ним в порядке, и убедить его приехать домой, сказав, что они понимают, как он испугался, но справляться с этим надо по-другому. Они знали, что он невиновен, и скоро об этом узнают и все остальные. Приезжай домой, скажут они. Однако он не связался ни с кем из них, и учебный год завершился как обычный учебный год, за исключением того, что Гудмен не окончил среднюю школу, не продвинулся в жизни, как предполагалось. Он не получил возможности созреть, стать не таким, каким был раньше. Его история на этом месте прервалась.

Это лето должно было стать последним, которое остальные из их компании проведут в «Лесном духе», теперь только Эш вообще не знала, будет ли она в состоянии поехать. Кэти точно больше туда не поедет, она до сих пор ни с кем из них не разговаривала. Трой из верности ей тоже не ехал. Отсутствие Гудмена, который все равно слишком вырос для поездки в лагерь, поскольку предполагалось, что осенью он отправится в колледж, также портило идею провести лето там. Но в следующем году они тоже станут слишком взрослыми. И они решили съездить в лагерь еще разок.

Вскоре после того как Жюль в конце июня вновь приехала в Белкнап, она поняла, что их компания здесь загостилась. Теперь большинство других обитателей лагеря выглядело гораздо младше. Появилось множество новичков, и они слегка отличались от прежнего состава. На пути к озеру Жюль подслушала неприличную шутку. Неужели эти ребята не понимают, что в такое место, как «Лесной дух», приезжаешь именно для того, чтобы заменить неприличные шутки, скажем, шутками из Брехта? Во втором девичьем вигваме в это последнее лето жили Жюль, Эш, Нэнси Манджари и Джейн Зелл. На старой кровати Кэти Киплинджер теперь спала новая девочка, Дженни Чан, замкнутая американка китайского происхождения, которая осваивала ремесло стеклодува и имела привычку разговаривать во сне — только в это время она расслаблялась.

— Мама! Я тебя не предавала! — кричала она, а другие в сладострастном упоении слушали.

Весь лагерь знал, что Эш грустит и думает только о Гудмене. Иногда ночью, когда кровлю их вигвама царапали деревья или сквозь сосны мерцал фонарь, а потом его луч сразу же исчезал, Эш на мгновение грезилось, что Гудмен вернулся.

— Здесь нет ничего невозможного, Жюль. Он знает, где нас найти, — прошептала однажды Эш. — Он расскажет нам, что скрывается где-то поблизости — может быть, живет в какой-нибудь убогой квартире в Питтсфилде. Мама часто читала нам сказку братьев Гримм. Брат и сестра убежали в лес, чтобы избавиться от злой мачехи. Всегда бывает мачеха, никогда отчим, даже сказки полны сексизма. Ну вот, брата замучила жажда, а мачеха заколдовала все родники. Остался только один источник, но если он попьет из него, то превратится в оленя. И сестра говорит: «Пожалуйста, не пей из него, потому что если ты превратишься в оленя, то убежишь от меня». А он говорит: «Нет-нет, обещаю, не убегу». Он пьет из родника и, конечно, превращается в оленя.

— И убегает от нее, как она и предрекала, верно? — сказала Жюль. — Чтобы присоединится к охоте? Я помню эту сказку.

— Да, правильно. А она безутешна. Но он постоянно навещает ее в облике оленя и копытом стучит в дверь дома, где она поселилась, и говорит: «Впусти меня, сестрица». Он приходит каждую ночь и бродит туда-сюда по лесу. И вот однажды ночью он приходит к ней и говорит: «Сестрица, впусти меня». И она впускает его и видит, что он ранен.

— Вот об этом я и думаю постоянно, — сказала Эш взволнованным голосом. — Что однажды ночью появится Гудмен, и он будет как бы ранен. С ним что-то случится там. А я впущу его и позабочусь о нем. И уговорю его остаться со мной, — она немного по-детски посмотрела на Жюль.

— Неужели ты думаешь, что такого не может произойти? — спросила Эш.

— В реальной жизни? — уточнила Жюль, и Эш кивнула.

— Может быть, — только и смогла она выдавить из себя.

Но Гудмен не приходил. Царапающий звук, который слышался с крыши, издавал нависший коготь ветки, а шаги возле вигвама означали, что там бродят вожатые, чьи фонари разбрасывают среди сосен хаотичные желтые лучи. Этим летом все было по-другому. Даже Гудрун Сигурдсдоттир, исландская ткачиха и спасательница, не приехала. Кто-то сказал, что у себя на родине она вышла замуж. Вундерлихи тоже казались очень сильно постаревшими. Повариха Ида Штейнберг выглядела особенно усталой. Эта троица была здесь с момента основания «Лесного духа» — собственно, Вундерлихи и были «Лесным духом», и они всегда говорили, что лагерь поддерживает в них молодость, но, наверное, нельзя вечно пить из одного и того же источника.

Итан делал свою лучшую работу за все время, трудясь бок о бок со стариной Мо Темплтоном, который теперь был, как Жюль однажды сказала Итану — и тут же об этом пожалела, увидев его лицо, — дряхлым Мо Темплтоном. Как-то Жюль увидела, как Итан помогает Мо идти к анимационной мастерской, осторожно держа своего наставника под руку, чтобы он не споткнулся и не упал. Иногда Итан в разговоре со стариной Мо упоминал какую-нибудь деталь из ранней истории мультипликации и задавал ему сложный вопрос на эту тему, и в прошлом Мо всегда отвечал очень развернуто. Теперь же, когда Итан упомянул короткометражку «Когда Джоджо вприпрыжку бежит домой» из цикла 1915 года «Копуша Мэлоун», Мо улыбнулся и сказал: «Да, хорошую работу они сделали тогда». Но когда Итан захотел узнать подробности, Мо прикоснулся к его руке, и с улыбкой сказал: «Ох уж эти твои вопросы, Итан». И больше ничего. Как будто Мо Темплтон сберегал все свои силы для того, чтобы проснуться утром в начале дня, взойти на вершину холма и посидеть среди этих молодых людей с их идеями, их рисунками фигур, которые внезапно стали утомлять своими движениями.

Пришло время старости отойти в сторону, а молодости — сделать большой шаг вперед. Однозначно настала пора. Все лето Жюль и Эш ходили вместе по площадкам, забирались вглубь соснового леса, куда никогда не хотели заходить прежде. Трудно было сыскать где-то на свете двух девушек, которые меньше интересовались бы природой и природными явлениями. Но теперь, кажется, прогулки на природе стали нужны, и сандалии «Доктор Скулс», которые носили и Жюль, и Эш, отпечатывались на земле, усеянной рыжими и коричневыми сосновыми иголками. Порой после грозы там и тут выскакивали, словно карбункулы, россыпи грибов. Обе девушки отшатывались в сторону, приметив недоразвитого птенчика, перемолотого ковром из летучих и ползучих тварей. Если присмотреться к чему угодно, можно чуть ли не в обморок упасть, думала Жюль, хотя присматриваться надо, если хочешь хоть что-нибудь в жизни узнать.

В один из дней Эш не оказалось рядом, чтобы отправиться на прогулку. Джейн Зелл сказала, что видела, как она выходила из вигвама и выглядела расстроенной, но понятия не имела, куда она пошла. Воздух в тот вечер был просто невыносимо влажным, и пять девушек обессиленно рухнули на кровати. Они немного поболтали, каждая рассказывала о своей жизни дома, за исключением Дженни Чан, которая заговорила лишь после того, как остальные замолчали. Во сне она сказала: «У этого мужчины было лицо! У него было лицо!»

— Разве не у всех оно есть? — удивилась Нэнси Манджари.

Кто-то зевнул.

— Ужас, как поздно уже, — сказала Эш. — Увидимся утром, дамы.

Остальные затихли, успокоилась и девочка, разговаривавшая во сне. Даже в жару тела их придерживались циркадных ритмов, так что заснуть удалось. Но позже, около двух часов ночи, когда вожатые уже закончили вялый обход, Жюль проснулась от звука открывающейся двери вигвама и чьих-то шагов по деревянным половицам. Шаги были мужскими, и в полубессознательном состоянии ей показалось, что она вроде бы слышала, как Гудмен Вулф говорит: «Сестрица, впусти меня». Жюль неспешно выскальзывала из объятий Морфея, надеясь окончательно проснуться в момент, когда Гудмен воссоединится с сестрой, а потом и со всеми ними. Усталый, измотанный, может быть, даже раненный Гудмен, вернувшийся из своих нелепых панических странствий. Неважно, предстанет ли он в облике оленя или мальчика. Что бы с ним ни случилось, он сможет восстановиться. Его юридические проблемы постепенно решатся, подумала Жюль. Адвокат позвонит в окружную прокуратуру и договорится об условном осуждении вместо тюремного срока. В конце концов, как и предполагалось, состоится суд, и Гудмена в итоге оправдают. Кэти со временем сбивчиво признает, что на тот момент была еще незрелой, действительно задерганной и склонной к драматизации, а теперь она понимает, что, может быть, исказила реальную картину. Важно, что Гудмен сейчас здесь. Все еще лежа в кровати, Жюль ощутила трепет полусонной надежды, который окончательно разбудил ее.

Но, проснувшись, она услышала только «тсс». Потом негромкий смешок, потом Эш бодро шепнула кому-то:

— Нет, вот сюда. Это Дженни Чан. Она начнет кричать про мужчину с лицом.

— Что? — переспросил он.

— Иди сюда. Все в порядке. Они спят.

Итан Фигмен забрался в постель самой, наверное, красивой девушки, какую он когда-либо видел, и если счастье излучает собственный свет, то, наверное, он струился с этой кровати на прямоугольную поверхность вигвама, проникая во тьму. Наверняка сам Итан трепетал от счастья — но, возможно, и Эш тоже. Итан и Эш. Итан и Эш?

Ерунда какая-то. Импульс попал в глаза Жюль, пока она пыталась осмыслить происходящее. Как получилось, что именно Итан стал желанным для Эш? Ведь Жюль его отвергла. Но, конечно, все люди разные, вспомнила она, им позволено быть разными. Она заставила себя подумать об этом, резко отворачиваясь от их тел лицом к окну и жаркой ночи, которая пропускала сквозь занавеску лишь скудный противный воздух. Два голоса в вигваме стихли и слились воедино, затем превратились в воркование, будто в постели друг к другу прижимаются два голубка. Печальная, прекрасная, нежная Эш Вулф и чудесный, безобразный, блестящий Итан Фигмен, невероятная пара, невероятным способом втиснутая в спальный мешок с горячей красной подкладкой и повторяющимся узором из ковбоев и лассо, издавали шепот и лепет. «Сними рубашку», — шепнула ему Эш. «Рубашку? Наверное, ни к чему», — прошептал он в ответ. «Надо». — «Ну ладно. Погоди, она не снимается. Смотри, смотри, ее заклинило». А Эш прошептала: «Ты сумасшедший». И в ответ сговорчивый Итан безумно рассмеялся, а дальше последовал тихий, едва различимый звук: скорее всего, он впервые в жизни снимал рубашку перед девушкой. «Ну вот. Отлично, — прошептала Эш. — Видишь?»

Затем послышались чмокающие, мучительно человеческие звуки, и вновь вернулись голуби, и внутри раскаленной фланели все закрутилось, как на вертеле. Любовь неизъяснима. Жюль Хэндлер-Бойд в конце концов поймет это, когда станет терапевтом, но нынешняя Жюль Хэндлер знала об этом лишь понаслышке и откликнулась внезапным ощущением притворства и стремлением защититься. И, в общем-то, завелась. Почувствовала, что все сделала неправильно, как всегда. Она ощутила непреодолимую потребность сказать завтра Джоне что-нибудь мерзкое и насмешливое о том, свидетельницей чему стала минувшей ночью. «Представляешь себе? Похоже, противоположности и впрямь притягиваются, хотя и несуразно в данном случае».

Поутру восстановилась нормальная температура воздуха, а в вигваме остались только пятеро девочек. Они восседали на кроватях под вступительные аккорды симфонии Гайдна «Сюрприз», которую Вундерлихи по-прежнему заводили ежедневно на проигрывателе, и мелодия разносилась по лагерю «Лесной дух», пробуждая всех от сна.

7

Уму непостижимо, как любовь двоих людей может навредить третьему. Если они все так же поддерживают связь, постоянно названивают и как обычно зовут ее в город на выходные, откуда взяться острому чувству одиночества? И все же Джули Хэндлер чувствовала себя одинокой весь год с тех пор, как Эш Вулф и Итан Фигмен стали любовниками. И это они сами называли себя любовниками, не она. Никто на ее памяти еще не использовал этого слова, но Эш произносила его так, словно в том, что подростки являлись любовниками, нет ничего необычного. Тем летом Эш и Итан словно соединились какой-то крепкой, если не сказать телепатической, связью. По их словам, раньше идея стать любовниками вовсе не приходила им в голову. Но поскольку они уже годами знали друг друга и каждое лето проводили на одном и том же клочке земли в Беркширских горах, их вдруг осенило — и больше они не желали разлучаться друг с другом.

Настал апрель 1977 года, и к тому времени они встречались уже восемь месяцев. Итан был с Эш, когда у собаки семейства Вулф нашли неоперабельную опухоль, из-за чего ретривера пришлось усыпить. Эш не смогла заставить себя отправить Нуджа на операцию, и это пришлось сделать Итану. Он пошел вместе с матерью Эш, и вдвоем они гладили по тревожно вздымающемуся боку прекрасную золотистую собаку, с которой Эш и Гудмен провели все детство, а врач ввел ей препарат, который остановил сердце. Итан утешил мать своей девушки — свою, как потом оказалось, будущую тещу, — а затем вернулся в приемную, и Эш упала в его объятия и расплакалась. Казалось, он стал хранилищем всего женского горя на свете.

— Гудмен даже не пришел, — жаловалась Эш, уткнувшись в него лицом. — Нудж был нашим псом, моим и его, мы оба так любили его, а Гудмен пропустил его смерть, Итан. Он обязан прийти ради Нуджа. Мы оба обязаны.

Но зато Итан не пропустил смерть пса — Итан присутствовал при ней, как и при многих других событиях.

А на этой неделе все получили ответы из колледжей. Эш приняли в Йель, где учились ее дяди и дед по материнской линии. Итана же взяли на анимационный курс в городскую Школу визуальных искусств. Они станут жить в двух часах езды друг от друга, но продолжат видеться.

Джона, упоминавший, что не собирается заниматься музыкой в колледже, уезжал в МТУ учиться на инженера. А Жюль, родители которой стеснены в средствах, не особо уделявшая внимание учебе, поскольку полностью отдавалась всему и всем, хоть как-то связанным с «Лесным духом», отправлялась в государственный университет Нью-Йорка в Баффало. Она представила, как Эш и Итан ездят друг к другу: Итана, вцепившегося в баранку руля старой отцовской машины и выезжающего на автостраду, или Эш в вагоне электрички, уткнувшуюся в книжку из серии «Пингуин Классикс». Все вокруг могли лишь удивляться, что Эш и Итан нашли друг в друге, но Жюль казалось, что они-то с Джоной понимают, насколько сильно пара увлечена друг другом. Причиной того, что их связали такие отношения, стал уже год как исчезнувший Гудмен. Эш и Итан никогда бы не полюбили, не отправься он в бега.

— Если есть такое слово «сведенные», — сказала Жюль Джоне одним весенним вечером еще до того, как они разъехались. — То это они и есть.

— Ага, — кивнул ей тот. — Думаю, есть. И это как раз про них.

А Джона и Жюль, следовательно, были «несведенными», если такое слово тоже существовало. Они сидели на чердаке дома Джоны Бэя — просторном, но не доведенном до ума жилье на Уоттс-стрит. Жюль не понимала, почему все время чувствует себя такой одинокой. Было трудно поверить, что виною этому «сведенность» Эш и Итана. Джона подобного чувства не испытывал, хотя признался, что ощутил себя немного ущербным — пристыженным и даже потрясенным, когда вспомнил, что в прошлом году парнем Эш был он, и как плохо он справился с этой ролью.

— Но это ведь не работа, — возразила ему Жюль.

— Может, и нет, — пожал плечами Джона, но не стал развивать мысль. Ни он, ни она еще толком не понимали, как быть чьим-то партнером. Такому нельзя научить — надо учиться на практике самому и по собственному желанию, и тогда со временем по идее начнет получаться лучше. В МТУ наверняка будет полно таких же людей, не знающих, как нужно быть чьим-то партнером. А в таких условиях неопытный и осторожный Джона Бэй мог и преуспеть.

— Детки! — позвала их его мать. — Идите-ка сюда, послушайте. Мне интересно, что вы скажете.

Она сидела в алькове в углу чердака вместе с двумя другими музыкантами. Вместе они сыграли песню с джазовыми сбивками, из-за которых она смахивала на саундтрек к полицейскому сериалу. Джона упоминал, что его мать старалась шагать в ногу со временем. Голос ее еще был хорош — не то что убитые голоса некоторых теток, с которыми она начинала свою карьеру на фолк-сцене и которые в те времена пели ангельским сопрано, а сейчас хрипели, словно чей-то дядя с эмфиземой.

Сюзанна Бэй же все еще могла спеть что угодно, но проблема теперь заключалась в том, захочет ли ее кто-нибудь слушать. На концертах в немногих оставшихся фолк-клубах с неумолимо растущей ценой билетов, где она выступала, был стабильный спрос на ностальгические песни вроде «Нас унесет ветер», «Мальчик-бродяга» и другие композиции, которые заставляли слушателей вспоминать былые времена, когда они их еще слушали, и думать, сколько с тех пор утекло времени и как сильно они все постарели. Этими востребованными песнями приходилось щедро разбавлять программу концерта — в толпе явственно чувствовались беспокойство и даже враждебность, когда ей пытались сыграть что-то незнакомое.

— Течение меняется, — любила повторять Сюзанна, но течения меняются всегда.

Просто когда ты в течении, приходится это замечать. Эпоха фолка заканчивалась, что неимоверно огорчало музыкантов ранних лет жанра, когда акустическая гитара и голос, казалось, могли остановить даже войну; но теперь мир полнился самой разной отличной музыкой — как фолком, так и не фолком. Просто новые песни Сюзанны Бэй так и не сумели вписаться в конец семидесятых.

Закончив свой спонтанный концерт на чердаке, Сюзанна взволнованно осведомилась у Джоны и Жюль, стали бы они с друзьями слушать такую музыку.

— Как думаете, захотелось бы вашей компании послушать мой новый альбом в таком стиле? — спросила она.

— О, конечно, — ответила Жюль из вежливости, и Джона поддакнул ей. Сюзанна вроде бы обрадовалась, но другие музыканты понимали, что это неправда, и молча удалились, а вслед за ними собралась на выход и Жюль.

— Увидимся, — сказал ей Джона у двери. Они легонько приобняли друг друга и похлопали по спине, как бы подчеркивая давнюю связь. Остались лишь они вдвоем — по-прежнему одиночки. Учитывая, насколько хорош собой Джона, Жюль это удивляло каждый раз, когда они касались друг друга. Недавно он подстригся, и его темные волосы теперь не доходили ему даже до плеч. Вокруг шеи он носил тот самый старый кожаный шнурок, а на себе — футболку с карманом. Он словно сам стеснялся своей красоты и притворялся, будто она всем привиделась. Еще Жюль не понимала, почему он отказывался обсуждать свои музыкальные таланты и вообще забросил музыку. Она знала, что он отлично играл на гитаре, пел и умел писать песни. «Электра» — лейбл, отказавший его матери, — вполне мог заинтересоваться им. Но ему это было неинтересно — он хотел сидеть в лаборатории в МТУ и возиться с какими-то штуками, которые всегда были за пределами ее понимания.

— Ты что, выступать боишься? — спросила как-то она его, но он лишь бросил на нее на редкость холодный взгляд и покачал головой, словно понятия не имел, о чем она говорит. Жюль пришла к выводу, что Джона просто слишком скромен, чтобы быть музыкантом или добиваться славы — характер у него не тот, и, наверное, это достойно уважения, и на таком фоне ее собственные стремления добиться успеха в качестве комедийной театральной актрисы казались несколько вульгарными.

Жюль так часто захаживала на чердак, потому что хотела ограничить свое пребывание в «Лабиринте», где Эш с Итаном по сути уже вели совместную жизнь.

— Можешь организовать мастерскую в комнате Гудмена, — предложила Итану Бетси Вулф этой весной. Желание Бетси заставить Итана «организовать мастерскую», скорее всего, проистекало из ее тоски по сыну, и пусть поначалу Итан заявил, что прибирать к рукам комнату Гудмена — святотатство, в конечном итоге он согласился. Под сворачивающимися плакатами Pink Floyd, Led Zeppelin и «Заводного апельсина» у Гудмена стоял широкий стол. По указанию Бетси уборщица Фернанда собрала вещи Гудмена со стола в коробку и убрала в шкаф. За этим столом под светом зеленой настольной лампы Итан Фигмен и приступил к рисованию раскадровок для своей «Фигляндии».

Затем он стал проводить выходные у Вулфов, а потом все чаще и чаще ночевать у них по будням. Почти выпускники, они с Эш уже походили на взрослую пару. Вулфы придерживались прогрессивных взглядов на секс и заявляли, что личная жизнь их дочери — ее дело. Эш недавно ходила в центр планирования беременности, чтобы купить себе колпачок; Жюль, конечно, тоже пошла с ней и ждала в приемной, делая вид, что тоже собирается установить себе колпачок. Да-да, думала она, сидя в кресле, колпачки — это по моей части! Жюль оглядела женщин в приемной и представила, что все они думают, что она, как и они, не девственница. Мысль оказалась на удивление приятной. Затем, после того как Эш вышла из кабинета с коробочкой в форме ракушки в руках, они перешли через дорогу и уселись на низенькую кирпичную стенку напротив клиники. Эш открыла коробку, и они обе принялись внимательно изучать ее содержимое.

— А что это за пыль такая, или порошок? — спросила Жюль.

— Крахмал, чтобы силикон не испортился — ответила Эш.

— Ты такая умная. Гейдельбергский заканчивала?

Предмет был изжелта-бежевым, цвета сырой куриной кожи. Эш взяла его в руки и продемонстрировала Жюль прочность и упругость. Жюль невольно представила себе вспененную смесь геля, крахмала, и «флюидов» — это ужасное слово, которым описывают конечный результат утех человека или пары.

Присутствие Итана в резиденции семейства Вулфов поднимало настроение всей семье и отвлекало их от страшных мыслей о Гудмене и о том, что с ним случилось. Жюль знала — они боялись, что больше никогда его не увидят, что он умрет или уже умер. Он опустошил свой банковый счет в «Нью-Йорк Сити» еще в день побега, и к этому времени вполне мог уже истратить все деньги. Кто знает, на что он живет? Присутствие в доме полной надежд молодой любви позволяло им не поддаваться ужасным мыслям.

Как бы невероятно это ни звучало, все видели, что Эш Вулф и Итан Фигмен любят друг друга. Любовь и секс являлись для них чем-то само собой разумеющимся, и, как сказала Эш, это чуть ли не безумие, что они так долго тянули. Колпачок в последнее время практически не возвращался в свою коробочку. Недавно Эш по секрету призналась, что Итан — на удивление умелый любовник.

— Я понимаю, внешне он не очень, — застенчиво сказала она. — Но зато он отлично знает, как доставить мне удовольствие. Не пугливый и не брезгливый. Секс его прямо-таки восхищает. Он сказал, что секс — как творчество. Словно рисовать пальцами. Он хочет разговаривать обо всем, понимать все. Я никогда ни с кем не говорила о таком. То есть, мы-то с тобой, например, очень близки, но некоторые вещи нам не нужно друг другу объяснять. Но он — парень, а я — девушка, и мы как будто с разных планет.

— Ага. И он с планеты Фигляндия, — пошутила Жюль.

— Именно! А я-то с Земли. Он хочет все знать о «женских чувствах» — например, считают ли женщины пенисы привлекательными, несмотря на то, что объективно они очень странно выглядят; или, прикинь — есть ли между мной и моим отцом нечто вроде своеобразных «любовных» отношений. Ну, комплекс Электры. А потом как бы невзначай спросил у меня, думаю ли я всегда о смерти, как он. Сказал, если я часто не задумываюсь о том, что однажды меня не станет, то я девушка не для него. Я убедила его, что очень мрачная и болезненно зациклена на экзистенциализме, он успокоился. Мне кажется, даже возбудился.

Жюль слушала этот монолог в мрачной тишине, поскольку не имела понятия, что ответить. Эш описывала ей закрытый мир, куда у нее был шанс заглянуть, но она не захотела им пользоваться. Она и сейчас не хотела, но близость и яркость этого мира лишь заставляли ее чувствовать себя еще более одинокой.

— Продолжай, — только и сказала она.

— Поначалу я не думала, что у нас получится, — продолжила Эш, — Я не думала, что смогу когда-нибудь найти его привлекательным, потому что объективно, ну, ты понимаешь. Но как только дело дошло до постели, оказалось, что он словно создан для этого. Для меня. И мне захотелось стать более раскрепощенной; мне надоело быть вечно хорошей, скромной и идеальной мисс Отличницей из Брирли-скул. Никогда б не подумала, что между мной и Итаном может быть что-нибудь. Но мы сошлись, и что я могу сказать?

Сказать и правда было нечего. Жюль покинула чердак матери Джоны и с грохотом спустилась в подземку на станцию Пенн, где в одиночестве ждала поезда до дома. Она напомнила себе, что никогда не хотела, чтобы Итан стал ее парнем или «любовником», и не желала этого и сейчас. Вспомнила, как он неприятно дышит, и даже его экзему. Она вспомнила роковую выпуклость, что уперлась в нее, когда они стояли в анимационном шалаше. Видимо, любовь все побеждает. Любовь побеждает ужасное дыхание, экзему, страх перед сексом и даже изъяны внешности. Если любовь и правда существует, то все эти телесные, человеческие пустяки могут казаться совершенно незначительными.

И все же очевидно, что изъяны во внешности Итана Фигмена не значили так много для Эш, как для Жюль. С гигиеной у Итана стало получше, чем в пятнадцать, но и он сам менялся, взрослел. Переживания Эш и Итана были личными, принадлежащими только им. Но все усложняло то, что Жюль тоже любила Итана, очень по-своему, крепко. Он был талантливый, умный, тревожный, щедрый, необычный. Он верил в нее, смеялся над многими ее комментариями, поощрял ее стремление выбиться в люди, жить в городе, работать в театре и заниматься всем, чего душа пожелает. Никто другой не думал о Жюль Хэндлер в таком ключе, она никому не давала повода. Она явно недостаточно ценила его, мрачно подумала Жюль, стоя в ночной темноте на платформе. Силиконовая штука не закрывала ее матку в ожидании применения. Но потом Жюль поняла, что нет, все-таки ценила. Очень ценила, но не желала его. А Эш в тот решающий момент странности возжелала. То, что она выбрала Итана Фигмена, поднимало даже Эш Вулф на более высокую ступень бытия. Тайны вожделения все-таки лежали за пределами понимания Жюль Хэндлер. Для нее они были… как робототехника. Очередной предмет, в котором она ничегошеньки не смыслила.

Приехал поезд, и садясь в него Жюль Хэндлер подумала, что она — самый одинокий человек в вагоне. Все в нем выглядело уродливо: голубые сидения; реклама продуктов «Гойи» — кто-то, видимо, решил, что выцветшая картинка посеревших гуав в сиропе — это аппетитно; металлические перила, за которые только сегодня успели подержаться тысячи человек; станции, проносящиеся по ту сторону окна. Я переживаю кризис, думала она. Я вдруг начала иначе ощущать себя в мире, чувствовать себя хрупкой, и это невыносимо.

Весь год прошел в гнетущем одиночестве, и иногда по ночам Жюль представляла себе, как они с матерью и сестрой лежат в своих постелях в трепетном одиночестве. Ей было трудно представить, как мать выдерживает жизнь вдовы в 41 год. Жюль вдруг осознала, что никогда об этом раньше не задумывалась. По большей части она просто считала себя девочкой, у которой умер отец, и ощущала вокруг себя легкую ауру трагизма. Люди так часто говорили, что сочувствуют ее утрате, что ей начало казаться, будто утрату пережила лишь она. Жюль захотелось извиниться перед матерью, попросить прощения за то, какой самовлюбленной была до сих пор, но если начистоту, она и теперь на редкость самовлюбленная.

По достижении определенного возраста появляется потребность в том, чтобы быть с кем-то. Со временем она усиливается, пока не разрастается настолько, что приходится с ней что-то делать. Пока Жюль пыталась уснуть одна в своей постели на Синди-драйв, двое ее друзей лежали раздетые в постели Эш на шестом этаже «Лабиринта». Обнаженный Итан, наверное, даже казался прекрасным. Он ничем не отличался от остальных людей нашего мира. Он желал то, чего желал, и нашел это, и теперь они с Эш глупо упивались своим счастьем в общей постели.

С появлением в их жизни любви Гудмен стал пропадать из повседневных разговоров. Семья продолжала переживать за него, но по ним было заметно, что они начали преодолевать горечь. Появились планы на летнее путешествие в Исландию — Эш сказала, что отцу нужно туда по работе. Фирме требовалось, чтобы он встретился с командой по международному финансированию из «Аскар Кэпитал». Хотя по сути это скорее была последняя возможность для оставшихся Вулфов тихо собраться вместе, прежде чем Эш осенью уедет в Йель. В Исландии они планировали кататься на лошадях и купаться в геотермальном источнике на курорте под названием «Голубая лагуна».

Однажды в конце мая, когда Жюль и Эш стояли в магазине бижутерии на 8-ой улице и перебирали блестящие стеклянные безделушки в банках, Эш спросила у нее:

— Ну что, есть какие-нибудь планы на лето?

— Думаю устроиться на работу в «Каравеллу», — ответила Жюль. — Не фонтан, конечно, но заработаю хоть каких-нибудь деньжат перед Баффало. У меня там сестра работала. Сказали, что возьмут и меня.

— И когда начинаешь?

— Еще не решила.

Эш таинственно улыбнулась.

— Скажи, что не сможешь начать до конца июля, — сказала она.

— Зачем?

— Ты едешь в Исландию.

— Сама знаешь, я не могу себе такое позволить.

— Тебя приглашают мои родители, Жюль. Они все оплатят.

— Приглашают? Ты серьезно? Это ведь не какой-нибудь там ужин.

— Они очень хотят, чтобы ты поехала.

— А Итана они пригласили?

— Конечно, — слегка нервно ответила Эш. — Но он не может из-за старика Мо Темплтона. Итан ведь даже отказался от стажировки из-за него, — учитель анимации умирал от эмфиземы в Бронксе, и Итан взялся ухаживать за ним вместо того, чтобы уехать в Лос-Анджелес работать в «Уорнер Бразерс» над «Луни Тьюнс». — Итан не поедет, но ты-то можешь.

— Она меня ни за что не отпустит, — сказала Жюль, имея в виду свою мать. Но затем она вспомнила, что Гудрун Сигурдсдоттир, бывшая вожатая «Лесного духа», живет в Исландии. — Но вообще, — сказала она, — если я все-таки поеду, мы могли бы разыскать Гудрун. Будет так странно увидеть ее на родине.

— Ах да, Гудрун-ткачиха, — вспомнила Эш.

— Она могла бы нам еще порассказать про охваченный пламенем кремень.

— Точно, точно! Господи, Жюль, как ты все это запоминаешь?

Лоис Хэндлер, конечно же, не понравилось приглашение Вулфов.

— Мне просто кажется, что родители Эш могут подумать, что мы бедные, или что-нибудь такое, — сказала она. — А это неправда. Но денег на такую поездку у нас нет. И мне не нравится, что чужие родители будут за тебя платить.

— Мама, это не чужие родители, а родители Эш.

— Я понимаю, душка.

Эллен, бесцельно слонявшаяся по кухне во время этого разговора, взглянула на Жюль и спросила:

— А почему они к тебе так добры?

— В каком смысле?

— Не знаю, — сказала Эллен. — Просто никогда не слышала, чтобы другие семьи так делали.

— Может, я им нравлюсь.

— Может, — откликнулась Эллен. Ей было трудно представить, чем ее сестра могла заинтересовать столь обеспеченную семью.

Жюль и Вулфы улетели в Исландию 18 июля ночным рейсом «Дельты» из аэропорта Кеннеди в Рейкьявик. Салон первого класса был таким же удобным, как и гостиная Вулфов. После ужина Жюль откинула спинку кресла, и они с Эш укутались в мягкие одеяла, почему-то казавшиеся ей исландскими, пусть такие и выдают на всех рейсах «Дельты». Посреди ночи Жюль вдруг проснулась от охватившего ее невыразимого ужаса. Но затем она осмотрелась, и убаюкивающее мурчание салона и свет точечных ламп, освещающих пассажиров, успокоили ее. Эш с матерью спали, но Гил Вулф бодрствовал. Он перебирал бумаги в своем чемоданчике и бросал в темноту за маленьким окошком взгляды, полные, как казалось Жюль, страха и ужаса, вроде тех, что испытала она.

Рейкьявик оказался на удивление чистым, выглядел опрятно и богато.

— Вот уж где нет никакой стагфляции, — удовлетворенно заявил Гил. В свой первый день в попытке привыкнуть к другому часовому поясу вся семья пыталась не ложиться спать как можно дольше, разгуливала по городу, распивала кофе и колу, заедая жареной рыбой из уличных ларьков. Музыка и искусство Исландии тогда еще не вступили в период бурного роста — певице Бьорк на тот момент было всего одиннадцать лет. Да и финансовый кризис исландской экономики находился еще где-то далеко за горами, о нем никто не мог и подумать. Жюль ощущала неуверенность, пока шла вдоль ухоженных улиц торгового квартала. Легкий приступ джетлага, как сказала Бетси Вулф. Но затем вдруг рот Жюль переполнился слюной, а желудок начал издавать странные, неестественные звуки. Жюль едва дошла до огромного старого отеля «Борг». Теперь странность этих удивительных мест стала невыносимой. Рот продолжал наполняться слюной, ноги дрожали, и едва Жюль добралась до своего номера, она подбежала к унитазу, оказавшемуся биде, и выпустила в него струю рвоты. Ее тошнило так долго, что Вулфы вызвали гостиничного доктора, и тот дал ей большую желатиновую пилюлю, которую Жюль почти сунула в рот, но тот остановил ее и доброжелательно, но неловко сказал ей:

— Нет, мисс. Через анальный проход.

Это был суппозиторий.

Большую часть своего первого вечера в Исландии Жюль проспала. Когда же она наконец смогла продрать глаза, ее мучали сильная головная боль, голод и жажда.

— Ау, — позвала она, проверяя голос. — Эш?

Гостиничная комната была пуста, как и соседняя, в которой остановились родители Эш, а сама Жюль не имела понятия даже о том, какое сейчас время суток. Она отдернула оконную занавеску и увидела, что на улице еще светло. Она зашла в ванную и увидела записку, прикрепленную к раковине на видном месте. Написанная на гостиничном листе бумаги округлым девчачьим почерком Эш, она гласила:

«Жюль!!!

Надеюсь, тебе уже лучше, бедняжка. Мы в кафе „Норск“, оно СОВСЕМ рядом. Спроси консьержа, как туда добраться. Приходи, как только сможешь, СЕРЬЕЗНО.

Люблю тебя,

Эш».

Жюль встала перед раковиной с куском зеленого мыла, от которого пахло вулканом, и умылась, а затем разыскала зубную щетку и пасту в своей красной самсонитовой сумке, которую перед отъездом подарила ей мать. Почистив зубы, она предприняла безнадежную попытку причесаться и спустилась вниз. Холл был огромный, царственно сверкал роскошной обстановкой, золотыми полами, где-то неподалеку играла классическая музыка. Здесь было куда темнее, чем на улице в вечернее время. Жюль спросила у консьержа дорогу — как же странно, что все здесь понимают английский — и вышла в Рейкьявик через вращающуюся дверь. Она ощущала себя совсем чужой здесь — здесь, где она едва не съела суппозиторий. По пути к кафе, расположенному в двух кварталах от гостиницы, она вдруг ощутила, что идет навстречу чему-то необычному. Но, быть может, думала она позже, в жизни есть не только моменты странности, но и моменты истины, которая совсем не ощущается как истина. Жюль шла по улице с развевающимися кудрями и маленькой капелькой рвоты на воротнике блузки от Хака-Бу, которую она не заметила. На ногах бирюзовые клоги, которые взяла с собой. «Наконец-то будем ходить в клогах там, где их полагается носить», — сказала она как-то Эш перед поездкой. Клоги громко клацали по мостовой, заставляя ее чувствовать себя неловкой и одинокой, но целеустремленной. Многие люди вокруг нее тоже были в клогах, но никто не шагал так громко, как она.

Жюль прошла мимо заметно выпивших мужчин, мимо стайки пеших туристов — из последней волны хиппи, приехавших в Исландию по дешевке. Какой-то парень окликнул ее на непонятном языке — то ли греческом, то ли русском, — но Жюль продолжала идти. Из-за лопнувших сосудов в глазах она наверняка выглядела, как зомби на вылазке. Вскоре она нашла нужную улицу рядом с кафе — «Париж», «Мокки», «Анита», — все забиты под завязку, и отовсюду доносится сильный запах табака. Когда она нашла кафе «Норск» и заглянула в окно, то первое лицо, которое она узнала, принадлежало не Вулфам. Она настолько не ожидала увидеть его, что ей невольно вспомнился луч тяжелого, промышленного фонаря, которым ткачиха и спасательница Гудрун Сигурдсдоттир посветила в вигвам летом 1974-го. Гудрун сидела и улыбалась, а позади нее, в глубине переполненного ресторана, семейство Вулфов махало Жюль, и на их лицах была одна и та же странная широкая улыбка. Эш смотрела прямо на Жюль мокрыми от счастья глазами. Рядом с ней за столом, видимый с такого угла лишь наполовину, с лицом, часть которого скрывала деревянная стойка, сидел Гудмен. Он поднял свой стакан пива, и все семейство замахало Жюль, приглашая внутрь.

* * *

— Когда я услышала его голос по телефону, то просто застыла на месте, — рассказывала Бетси Вулф. — «Мама». Я его тут же узнала. Мать всегда узнает.

— Мама, — повторил для усиления эффекта Гудмен, и Бетси Вулф словно снова пронзило — она поставила свой бокал с вином, взяла руки сына в свои и поцеловала их. Все за столом выглядели взволнованными, даже Гудрун. Джули тоже почувствовала, как проходит шок и накатывают эмоции.

— Мы хотели рассказать тебе все, как только доберемся до отеля, — сказала Эш. — Гудмен сегодня работал и не мог встретиться с нами до вечера. Мы собирались поговорить с тобой, объяснить все и прийти сюда все вместе. Но тебе стало плохо, и было бы странно огорошивать тебя, пока тебя тошнит. Ты бы подумала, что у тебя глюки.

— Я и сейчас так думаю.

— Я настоящий, — сказал Гудмен.

Как только она села за стол, Гудмен коснулся ее своей длинной и теперь уже сильной рукой. Он никогда раньше даже не держал Жюль за руку, никогда не касался ее с нежностью, и этот жест ее удивил.

— Все хорошо, Хэндлер, — успокоил ее он и спросил доброжелательным, но немного шокированным тоном: — А что у тебя с глазами?

— Сосуд лопнул, пока меня тошнило, — ответила она. — Выглядит хуже, чем есть на самом деле.

— Ага, ты выглядишь как та девчонка из «Экзорциста», — сказал он ей. — Но в хорошем смысле.

Как раз такие шутки он отпускал в вигваме. Но он уже вырос из вигвама и устроился где-то вне досягаемости. Он сильно изменился и выглядел теперь как растрепанный европейский студент, стипендиат какого-нибудь университета. Но на деле, с его слов, он сейчас не учился, потому что для этого нужны документы. Он все еще хотел стать архитектором, но понимал, что не получит лицензию ни здесь, ни где-либо еще. Первое время он работал на стройке с Фалькором, мужем Гудрун, из-за чего он и не мог увидеться с семьей до самого вечера. Вдвоем они разбирали дома, а в конце рабочего дня ходили в сауну, а если было тепло, прыгали в холодное озеро.

Гудмен, как поняла Жюль из обрывочных объяснений присутствовавших за столом, в день своего побега сначала сел на автобус дальнего следования из Портового управления до Белкнапа, штат Массачусетс. Он постучался в дверь большого серого дома напротив лагеря, где жили Мэнни и Эди Вундерлихи, но никто ему не ответил. В дни, предшествовавшие его внезапному побегу, внутри него рос панический страх, что присяжные ему не поверят, что он проиграет дело и будет сидеть в тюрьме до тех пор, пока не станет взрослым мужиком. Так что после побега единственным местом, куда ему хватило ума прийти, был «Лесной дух». Гудмен нарезал круги вокруг лагеря, который стоял пустым и безмолвным. Будучи покинут, он выглядел меланхолично. Возле столовой он увидел повариху Иду Штейнберг, выливающую на улицу помои, подошел к ней и поздоровался. Она не знала, что его арестовали, но когда он сказал, что хочет сбежать, она поняла — он хочет сбежать так, чтобы его не нашли.

Повариха впустила Гудмена на кухню, усадила за стол и налила миску чечевичного супа. Пока он ел, она объяснила ему, что он не сможет остаться в «Лесном духе». На следующее утро на обучение приедут новые вожатые, а Вундерлихи уехали в Питтсфилд за продуктами. Гудмен инстинктивно попросил Иду не рассказывать им, что он приходил. Он знал об их любви к его родителям, но также они любили и Киплинджеров.

— Найди кого-нибудь, кто возьмет тебя к себе, — предложила ему Ида Штейнберг. — Подальше отсюда.

Гудмен сразу же подумал о Гудрун Сигурдсдоттир, которая однажды заявилась в их вигвам, улеглась на кровать, закурила и принялась жаловаться на жизненные невзгоды. Гудмен спросил у Иды, может ли она дать ему телефон или адрес Гудрун, словно в «Лесном духе» располагалась подпольная сеть сопротивления. Повариха послушно выудила их из картотеки администрации. Гудмен каким-то чудом добрался до Исландии, разыскал Гудрун и попросил у нее помощи. Это было сумасбродство — что если он проделает весь этот путь, а она возьмет да и откажет? Что тогда? Но сам Гудмен считал это здравой мыслью. Он сел на автобус до Бостона и расспросил людей насчет фальшивого паспорта. Спустя три дня он снял однушку и купил за наличку дорогущий, но действующий паспорт, хотя пока его самолет не взлетел от терминала Е в Логане, он так и трясся на сидении 14D, уткнувшись лицом в купленный от отчаяния в книжном аэропорта популярный романчик, к которому он, поклонник Гюнтера Грасса, при других обстоятельствах в жизни бы не притронулся: «Поющие в терновнике».

Гудмен жил в Рейкьявике с Гудрун и Фалькором под вымышленным именем и спал на матрасе в их мелкой подсобке.

— Но почему именно Исландия? — спросила Жюль.

— Я же сказал. Из-за Гудрун.

— Как-то это все-таки странно.

— Только она была достаточно далеко, чтобы не знать обо всей этой истории с Кэти, не осуждать меня. Она никогда не осуждала никого из нас, помнишь? Она была хорошей.

Слушая его, Гудрун незаметно промокнула глаза.

— Гудмен объявился и сказал, что ему нужна помощь. Мне всегда он нравился. Входил в твою очень приятную компанию.

Большую часть года Гудмен жил с Гудрун и Фалькором, который тоже подрабатывал ткачом в свободное от стройки время. Денег у пары было мало, жили они очень просто. Часто из еды у них были только дешевые крекеры и немного скира[4], самого терпкого и аскетичного йогурта в мире. Ночью Гудмен спал на голом матрасе под одеялом, которое сшили Гудрун и Фалькор. Он тосковал по родителям и сестре, отчаянно хотел восстановить с ними связь. В годовщину своего побега Гудмен испытывал невыносимую тоску по родине, думая о семье в нью-йоркской квартире, об аромате стряпни матери и о счастье иметь чудесных близких, собственный ключ от дверей дома. Он знал, что совершил роковую ошибку. Она принесла его семье столько же страданий, сколько и ему самому.

День за днем Гудмен жил своей новой, полной трудностей исландской жизнью, и проходя по улицам Рейкьявика мимо таксофонов, усилием воли сдерживал себя, чтобы не позвонить домой. Однажды в марте он отправился к Гудрун и Фалькору, зачерпнул большую горсть монет и положил ее в сумку, а на следующий день во время перерыва на стройке в Брейдхолте Гудмен ушел, чтобы позвонить по таксофону на обочине дороги. Дрожа, он засовывал в прорезь одну монету за другой, пока на другом конце океана его мать не сняла трубку и не ответила своим красивым материнским голосом, а он сказал ей просто:

— Мама.

Бетси Вулф глубоко вдохнула, выдохнула, а после произнесла:

— Боже мой.

Гудмен знал, что звонить домой рискованно, но прошло столько времени с тех пор, как он убежал, и, возможно, уже никто не поджидал его в засаде. Возможно, о нем даже забыли. Лучшие детективы, Манфредо и Спивак, поначалу часто звонили Вулфам, спрашивали, не знают ли они чего-то, но со временем они стали звонить все реже.

— Честно говоря, у нас слишком большая нагрузка, — признался Манфредо Бетси. — На самом деле, мы тут вообще умираем. Департамент недавно уволил двух ребят, и предстоит еще больше сокращений. У города нет денег.

Много лет спустя подростка из провинциального Коннектикута обвинят в двух жестоких изнасилованиях, и он сбежит в Швейцарию в поисках беспечной жизни, которую будут обеспечивать его богатые родители. Но этот мальчик был хищником, в чьи лапы попала не одна жертва, и его дело не могло так просто забыться, арест считался бы триумфом. Случай Гудмена, изначально менее сенсационный, оказался куда менее приоритетным, нежели другие дела. Гудмен, нервно звонивший из-за границы, испугался на мгновение, что его родители и сестра тоже забыли о нем, что они решили двигаться дальше. Он сказал несколько неуверенных слов матери, но Бетси разрыдалась в трубку и принялась умолять сказать, где он.

— Я не могу. Вдруг телефон прослушивается? — сказал он.

— Не прослушивается, — ответила Бетси Вулф. — Просто скажи мне. Ты мой ребенок, и мне нужно знать, где ты. Это пытка для меня.

Он сказал матери, где он, и затем, действуя по-родительски решительно, но не говоря никому ни слова, даже Эш, родители отправили ему денег в Исландию через хитрые банковские схемы. Он был их сыном, и они точно знали, что он невиновен, и поэтому они сделали то, что нужно было сделать. После того, как деньги без проблем дошли, они напряженно ждали, и наконец решили, что справедливо сделать вывод, что об их сыне забыли, так что, возможно, даже получится навестить его. Пришло время сказать Эш, решили они.

— Однажды я пришла после школы домой, — рассказывала Эш в кафе, — и родители позвали меня в гостиную. Они выглядели очень странно. Я думала, они скажут, что Гудмена нашли, и он мертв. Я просто не смогла бы вынести этого. Но затем они сообщили, что он в порядке, живет в Исландии, они отправляют ему деньги с марта, и мы наконец встретимся с ним. Я чуть не умерла. Мы все начали плакать и обнимать друг друга. Я думала, что разорвусь, храня эту тайну от тебя, Жюль. Но мои родители сказали: «Не говори никому!» Прямо как мафия. И я не могла ничего сказать Итану. В смысле, что я рассказываю ему все, с тех пор как мы вместе. Я говорю с ним об очень личных вещах, ты знаешь.

— Ты и Итан, — сказал Гудмен. — Я все еще не могу поверить. Мама написала мне. Черт возьми, Эш, ты не могла найти кого получше? Он мутант, не обижайся. Мне нравится этот парень, но я бы никогда не сделал на него ставку.

— Никому не интересно твое мнение о моей личной жизни, — улыбаясь, но все еще сквозь слезы произнесла Эш.

Затем она повернулась к Жюль и сказала:

— Но я, конечно, не могла рассказать Итану, потому что кто знает, что он подумает. Или сделает.

— Что? — сказала Жюль, — Он до сих пор не знает?

— Нет.

— Ты шутишь? Он твой парень, и вы очень близки, — она пристально смотрела на Эш.

— Я знаю, но не могу рассказать ему. Отец убьет меня.

— Это точно, — сказал Гил Вулф, и все вежливо, неловко засмеялись.

— У Итана совершенно неконтролируемые взгляды на жизнь, — сказала Эш. — Представления о том, что этично, а что нет. Его личный кодекс. Ты когда-нибудь видела его мультик, где президенту Фигляндии объявляют импичмент, а вице-президент — кажется, его звали Штурм — становится президентом и издает указ о его помиловании? И во время подписания указа Штурм превращается в лису? А еще Итан настаивал на том, чтобы пропускать занятия ради работы на кампанию Джимми Картера. Или заботиться о старике Мо Темплтоне, когда мог получить невероятную стажировку на «Луни Тьюнс». И помнишь, когда ему позарез надо было поддерживать связь с Кэти, хотя Дик Пэдди сказал, что мы не должны общаться с ней? Узнай Итан об этом, он мог решить, что должен заявить в полицию, из уважения к Кэти. Доложить о нас. Превратить нас в шайку преступников.

— Когда на самом деле, — сказал Гудмен, — я ничего не сделал Кэти Киплинджер. Она все переврала.

— Мы знаем, — сказала его мама.

Жюль сказала Эш:

— Значит, ты и правда не собираешься рассказывать Итану? Человеку, которого любишь?

Для нее это было поразительно, она не могла этого понять. В последнее время Эш столько рассказывала, как много они с Итаном говорят друг другу, например, каково жить, имея вагину, действительно ли существует коллективное бессознательное, как феминистское общество может выглядеть в реальности, существует ли на самом деле эмпатия и так далее.

— Нет. Только тебе. Ты единственный человек, которому я могу доверять.

Возможно, это значило то же самое, что Кэти Киплинджер сказала Жюль: ты слабая.

— Но ведь рано или поздно придется рассказать? — спросила Жюль.

Эш не ответила, поэтому заговорил ее отец.

— Нет, она не расскажет, — строго сказал он. — Как раз об этом я и говорил.

Момент был настолько напряженным, что Жюль не знала, куда смотреть и что говорить. Гудмен встал из-за стола и сказал:

— Подходящий момент, чтобы отлить.

Он ушел. Сейчас он был куда более крупным, чем когда Жюль видела его в последний раз. Работа строителем, исландское солнце, кружка скира за кружкой, отсутствие секса, привычка иногда играть в азартные игры и бреннивин, известный как «Черная смерть», коктейль из водки и шотов: все это способствовало его превращению в молодого крепкого эмигранта под новым именем, которое сегодня упомянули вскользь, — Джон.

Пока он отсутствовал, остальные Вулфы сели ближе, и Гудрун воспользовалась шансом отойти за сигаретами.

— Послушай, — сказал Гил, выпив пива и внимательно посмотрев на Жюль. — Ситуация очень и очень щекотливая. Ты же это понимаешь?

— Да, — сказала она шепотом.

— Мы можем тебе полностью довериться? — спросил он. Они все внимательно смотрели на нее.

— Да, — сказала она, — конечно, можете.

— Очень хорошо, — сказал Гил. — Дело в том, что мы не хотели, чтобы Эш кому-то рассказывала. То есть вообще никому. Ни тебе. Ни Итану. Последствия могли оказаться настолько ужасными, что даже думать не хочется. Но Эш настаивала, чтобы рассказать хоть кому-то, иначе у нее бы случился нервный срыв. Может показаться, что мы устраиваем мелодраму на пустом месте…

— Ничего я не устраиваю, пап, — вмешалась Эш, и отец повернулся к ней.

— Хорошо, не мелодраму. Но мы все знаем, что ты очень впечатлительная натура, и учитываем это, — казалось, он изо всех сил старался держать себя в руках. Затем он снова обратил свой суровый отцовский взор на Жюль.

— Когда осенью она отправится в Йельский университет, она должна быть в состоянии сосредоточиться, — сказал Гил. — Это все не должно выводить ее из равновесия. Никого из нас не должно. Надо вести себя как ни в чем не бывало. Будто все по-прежнему.

Жюль представила, как возвращается в Хеквилл, и мама невинно ее спрашивает:

— Ну как, захватывающее получилось путешествие, как вы и надеялись? Расскажи о самом интересном.

Лоис бы даже не подозревала, что Жюль оказалась втянута в такую историю, и она не узнает, насколько пугающим, ирреальным и неуправляемым казалось ей происходящее. Жюль мечтала о том, что сможет рассказать все Итану. Он бы увидел общую картину и направил мысли в нужном направлении.

— У меня есть для тебя моральная головоломка, — сказала бы она ему.

— Вперед, — ответил бы он.

И Жюль бы начала:

— Есть одна чудесная, очаровательная семья…

— Честно говоря, Жюль, — сказала Бетси Вулф, — в идеале никто, кроме нашей семьи, не должен знать, что мы связались с Гудменом и пытаемся сделать все, чтобы он смог жить по-нормальному. Мы знаем, он невиновен в тех возмутительных вещах, в которых его обвиняет эта проблемная девушка, и когда придет время, мы поможем ему вернуться домой. Мы поговорим с прокуратурой и сделаем все, что нужно. Гудмен возместит убытки за свой побег до даты заседания. Но время еще не пришло. Не хочу оскорблять тебя словами, которые люди порой говорят: «Для нас ты как член семьи». Однажды слышала, как Селеста Педди сказала так бедной перуанке — или это была индианка, — женщине, которая приходила раз в неделю и в специальной комнате гладила одежду. Только семья является семьей — такая вот несправедливость. У тебя своя семья. Я пару раз говорила с твоей матерью и один раз встретила ее в аэропорту, но она показалась мне очень приятным человеком. Ты — не член нашей семьи, хотя было бы здорово, если бы ты им была. Я не твоя мать, а Гил не твой отец, и мы не можем заставить тебя делать то, что мы хотим. Я думаю, что Эш манипулировала нами, когда заставила нас позвать тебя в эту поездку…

— Неправда, — подхватила Эш.

— Ладно, как-нибудь сходим к психологу и обсудим это, — с улыбкой сказала Бетси дочери. — Я уверена, существуют психологи для матерей с дочерьми. Мы платили другим врачам, так почему не заплатить такому? Но дело в том, Жюль, что Эш любит тебя. Ты ее лучшая подруга, ближе у нее никогда не было, и я думаю, она не станет спорить, если я скажу, что ты ей нужна. — Голос Бетси опять задрожал, и Эш, наклонившись через стол, обняла ее.

Они были очень похожи: красивая седая мать и лучезарная дочь, которая однажды станет такой же, как мать, то есть останется привлекательной и красивой, но утратит юность и покров невинности.

Сидяшая рядом группа курящих и выпивающих студентов бросала взгляды на американцев с их публично проявляемыми эмоциями, но тем вечером никто даже не пытался держать себя в руках.

— Я так сильно люблю тебя, мама, — сказала Эш растроганно.

— И я люблю тебя, дорогая.

Затем Гудмен вернулся, а следом и Гудрун, которая немедленно открыла свою пачку сигарет, вытащила одну и закурила. Здесь, в Исландии, она была шикарна. У нее была отличная стрижка, и Жюль на секунду задумалась о бедности в доме Гудрун и Фалькора, которую описывал Гудмен. Но затем она вспомнила, что в течение нескольких месяцев сюда постоянно приходили деньги. Вероятно, условия жизни стали лучше. Гудрун была похожа на модно одетую художницу или дизайнера: они с Фалькором только что купили новый ткацкий станок.

— Что такое? — спросил Гудмен. — Только отлить вышел — а тут уже черте что.

— Не беспокойся, — сказала Жюль. — Между вашими семейными душеизлияними и излиянием мочевого пузыря нет никакой связи.

— Здесь крайне напряженная атмосфера, — сказала Эш. Она обошла вокруг стола и остановилась позади брата. Он снова сел, но даже сидя он был ростом почти с нее.

Жюль увидела, как Гудмен наклонился и зашептал на ухо сестре.

— Милашка моя, — сказал он, и она сжала его плечо.

— Мы рассказывали Жюль, насколько важно держать все в секрете, — сказал Гил. — Просто смертельно важно.

— Я знаю, — сказала Жюль. — Я правда знаю.

— Спасибо, — сказала Эш с другого конца стола.

— Завтра, — сказал Гил Вулф, оглядывая семью, — мы поедем в Голубую Лагуну. В путеводителе сказано, что это предположительно одно из самых необыкновенных мест на земле. Морские водоросли придают ему жуткое синие свечение, отсюда и название. И будем купаться. Проведем потрясающий день, — сказал он. — Мы его заслужили. Он нам нужен.

Затем Вулфы принялись болтать друг с другом так, будто не разговаривали тысячу лет. Они обсуждали смерть своей собаки, и Эш сказала:

— Не могу поверить, что тебя там не было, Гудмен.

И Гудмен ответил:

— Знаю, знаю, меня просто убила новость, мне очень жаль, я тоже любил его.

И они говорили о том, как странно, что из всех возможных мест Джона выбрал Массачусеткий институт, и что кузина Мишель беременна двойняшками, говорили о политике, о которой Гудмен слышал только через призму исландских новостей. Они говорили и говорили, легко обсуждали все, что только приходило им в голову. Как будто времена викингов и современность тихо столкнулись. Семья Вулфов отдыхала в кафе «Норкс», дизайн которого был выполнен в золотых и коричневых тонах. Жюль выпила еще один стакан воды, а затем снова почувствовала усталость, но Вулфы все еще были полны сил, они могли сидеть еще целую вечность. Исландия, такая далекая отовсюду, не спала в поздний час, словно наслаждаясь своей изолированностью. Только Жюль Хэндлер и Гудрун Сигурдсдоттир не участвовали в разговоре, они сидели молча — девушка-подросток и взрослая женщина. Жюль посмотрела на бывшую вожатую, та смотрела на нее, и они обе смущенно улыбнулись, ведь им нечего было сказать.

— Итак, — наконец сказала Жюль. — Тот фонарик у тебя сохранился?

Часть вторая

Фигляндия

8

Сентябрь, 1984 год, маленький японский ресторанчик где-то в Нью-Йорке — настолько дорогой, что перед входом нет таблички, а в от руки написанном меню не указаны цены. Итан Фигмен и Эш Вулф сидели на матах из спрессованной соломы напротив руководителей телесети Гэри Романа и Холли Сакин. Оба изящные, в дорогих костюмах и с безупречной внешностью, но было очевидно, что Гэри обладал властью, а власть Холли лишь дополняла его. Первым говорил он; а она вроде как озвучивала более мягкую и менее привлекательную версию сказанного им.

— Такая восхитительная последовательность событий, — сказал Гэри Роман.

— Просто невероятная, — сказала Холли Сакин.

Руководители прибыли из Лос-Анджелеса на серию заключительных встреч с агентами Итана и адвокатами, и эти встречи, наконец, завершились праздничным ужином, возвещающим конец переговоров. Пилотный выпуск готов, финальная версия договора утверждена, а полный сезон «Фигляндии» заказан — его производством займется студия в центре Манхэттена, которую телесеть открыла специально ради этого проекта. Итан также настаивал на том, чтобы озвучивать одного из главных героев, Уолли Фигмена, и одного второстепенного персонажа, вице-президента Штурма, тем самым утверждая свою незаменимость на проекте.

Официант принял заказ, а затем официантка в бледно-зеленом кимоно раздвинула двери из рисовой бумаги и начала вносить один деревянный поднос с едой за другим, пока официант наблюдал за ней. Они напоминали японскую версию Гэри Романа и Холли Сакин. Легко уловить иерархию власти, если понаблюдать за людьми. Итан сообщил об этом Эш позже, когда они вернулись в свою квартиру, и им представилась возможность разобрать события вечера, в течение которого Итан чувствовал некомфортную формальность и вообще не ощущал себя собой. Прежде всего, его отталкивала странность суши. К двадцати пяти годам Итан Фигмен пробовал только ролл «Калифорния», в котором сырой рыбой и не пахло. Но теперь огромный выбор суши и разнообразных ромбов сашими внесли вместе с мазками чего-то прочищающего пазухи под названием васаби, дополняющего их, словно краска на палитре. Были блестящие маленькие шарики, урожай таинственной подводной овуляции, и отсеченные щупальца, подаваемые с соусом, по вкусу напоминающим жженую карамель. Итан боялся паразитов, которые могли кишеть в сырой рыбе, но в тоже время он был заинтригован угощением и пытался побороть свои страхи. Японская еда, в своем роде, была вроде съедобной мультяшки.

Эш, в отличие от него, ела суши и сашими много раз; позже тем вечером она даже сказала, что была уверена — в детстве, в шестидесятых, она с отцом приезжала именно в этот ресторан. За обедом Гил Вулф снисходительно обучал свою дочь держать пару лаковых палочек. А может, это был совсем другой ресторан; в городе было несколько таких мест, безымянных, вне списков, без цен. Нужно просто быть человеком, который знает о них. Нужно иметь деньги.

Но причина состояния Итана была не только в еде. По идее, он должен был расслабиться. Напрягаться нужно было раньше, но и тогда он тоже был напряжен. Теперь же заказали целый сезон шоу, весь этаж офисного здания арендован под студийное помещение, и отступать заказчикам уже некуда. Они не могли внезапно осознать, насколько сильно ошиблись, по какой-то нелепой случайности предложив из всех людей именно ему, отстойному, некрасивому Итану Фигмену, очень большую сумму денег за то, чем бы он занимался и бесплатно, пусть и только в своей голове.

— Ну и как ощущения? Если все сложится, вы станете самым привлекательным Фигменом Америки, — спросил Гэри Роман.

— Наверняка вы вне себя от радости, — пробормотала Холли Сакин.

— Вообще-то вторым по привлекательности, — сказал Итан, — моему двоюродному дядюшке Шмендрику Фигмену просто поклоняются — по крайней мере, в районе Флэтбуш в Бруклине.

Повисла неловкая пауза, и оба директора одновременно засмеялись, однако Эш даже не прикинулась, что ей смешно. Итан болтал. Он всегда болтал, когда нервничал. Не было у него никакого двоюродного дедушки Шмендрика, а шутка даже не была шуткой. Он знал, что Эш не нравится эта его сторона, но когда вступаешь в отношения, то подписываешься на весь набор. К тому времени, как Эш полюбила его, он обзавелся кучей недостатков — болтливость, потеющие руки, неуверенность, общая нескладность в одежде и еще большая — или того хуже, несуразность, — без нее. Итану Фигмену требовалось больше сакэ, чтобы разговаривать с этими людьми так, как люди обычно разговаривают друг с другом. Он не может всю жизнь общаться только с друзьями, хоть и хотел бы — особенно если бы мог в основном говорить с Жюль. Они с каналом теперь партнеры, они связаны. У Итана будет сериал «Фигляндия», который он будет придумывать, записывать и озвучивать, в обсуждениях которого он будет участвовать и которому он будет уделять все свое время. Его будет окружать огромное количество людей, не только Эш, Джона и Жюль.

Три года назад, когда Итан закончил Школу изобразительных искусств, его наняли для работы над умным, но едким ночным мультсериалом для взрослых «Смехачи». Он единственный из друзей сразу нашел работу по специальности. Остальные сужали круги вокруг желаемых профессий, но еще не занимались ими. Жюль все еще пыталась стать комедийной актрисой. Эш старалась добиться серьезных ролей. Джона не знал, чего хочет, пребывая в растерянности. Проект Итана был одним из немногих телевизионных мультсериалов для взрослых и единственным сериалом, созданным в Нью-Йорке, а не в Лос-Анджелесе, что больше всего и привлекало его. На самом деле ему не нравился стиль «Смехачей», да и юмор там был посредственным и инфантильным. Персонажи ставили друг другу подножки и спотыкались, что пришлось по душе целевой аудитории в возрасте от 18 до 25. Анимационная студия, где Итан рисовал и писал «Смехачей», арендовала просторное помещение в районе Челси, с секционной мебелью, музыкой Depeche Mode, холодильником, забитым бутылками новомодного сока «Снэппл» и сотрудниками в возрасте до тридцати лет. Однажды кто-то притащил прыжковую ходулю, которая оставила длинную линию вмятин на прекрасном полу. «Смехачи» получили семь номинаций на «Эмми», и продюсеры в благодарность отправили сотрудников на Гавайи.

На острове Мауи Итан сидел в тени дерева с книгой, в рубашке с длинными рукавами и в длинных штанах — почти что в костюме пчеловода. Пока все остальные отдыхали на солнце или в воде, Итан осознал, что у него депрессия, и ему нужно не только вернуться домой, но и уволиться с работы. Он не хотел больше нести ответственность за «Смехачей» с их здоровенными тупыми головами. Итан поднялся в свой номер и позвонил Эш в Нью-Йорк. С самого приезда он ни разу не пользовался телефоном во избежание лишних расходов — он боялся, что кто-нибудь с канала разозлится на него за это. Даже его мини-бар остался нетронутым. Разумеется, все остальные из команды «Смехачей» с утра до вечера ели орехи макадамия в кофейной глазури. Итан переживал, что если скажет Эш о своем намерении уволиться, она ответит:

— Это очень импульсивное решение, Итан. Послушай, не предпринимай ничего до конца поездки, а когда вернешься домой — все обсудим.

Но она сказала:

— Если ты так хочешь.

— Хочу.

— Хорошо. Сообщи мне, когда возвращаешься. Очень люблю тебя.

— Я тоже тебя люблю, — сказал он энергично, ощущая ее спокойную уверенность. Эш никогда не осуждала. Возвращайся домой, сказала она, и он вернется, а она будет ждать и поможет ему во всем разобраться. В поездку приглашали партнеров с супругами, но Эш решила остаться в Нью-Йорке, чтобы поработать над экспериментальной пьесой под названием «Коко Шанель кончает», которую будут ставить ночью на улице в районе мясных заводов. Эш за это не платили, но зарплаты Итана хватало на двоих. Он собрал вещи, пока другие художники плескались и ныряли в Тихом океане, и оставил записку на ресепшене для своего босса, объяснив, что решение пришло к нему внезапно, но прочно засело у него в голове. «Меня будто ударили по голове доской для серфинга», — писал он. «Не то чтобы я знал, каково это на самом деле, потому что, как вы могли заметить, я провел отпуск в тени, за чтением „Сговора остолопов“. Но я должен уйти. Я даже не уверен, из-за чего».

Когда Итан вернулся домой в Нью-Йорк, его босс позвонил и попросил приехать на следующей неделе для «беседы», но он отказался. Он остался в квартире, где одержимо рисовал персонажей «Фигляндии» в маленьких блокнотах на кольцах, которых накупил целую кучу.

Иногда Джона, перегруженный задачами по робототехнике, связанными с проектированием устройств для людей с ограниченными возможностями, заглядывал в гости и проводил с ним почти весь вечер, а иногда даже засыпал на кушетке в гостиной и оставался до утра. Или же Жюль приезжала со своим бойфрендом, с которым жила уже пару лет, Деннисом Бойдом, крупным темноволосым специалистом по УЗИ.

— Его работа из тех, на которые нанимают по объявлениям в метро, — быстро сказала Жюль, когда описывала его. — И хочешь верь, хочешь нет, но из-за объявления в метро он ею и заинтересовался. Но на самом деле УЗИ — это не так просто. То есть мне не нравится, как к этому принято относиться. Он не кондиционеры чинит. Он делает важную работу, и делает ее реально хорошо. Он видит людей изнутри, видит тайны, скрытые внутри их тел. И все при помощи звуковых волн. Он словно медиум, только использует технологии.

— Чинить кондиционеры тоже важно, — сказал Итан. — Без своего кондиционера я бы в Нью-Йорке умер. Помнишь, как до тридцати восьми доходило?

— Я к тому, что он мастер, Итан. Это в каком-то смысле искусство. Он имеет дело с анатомией. С человеческими жизнями. С внутренностями людей. С их будущим.

— Я знаю. И мне нравится Деннис. Не обязательно его расхваливать.

Итан знал, что Деннис Бойд был застенчив и в прошлом имел эмоциональные проблемы. Но в целом он казался порядочным человеком, который, слава богу, не способен причинить Жюль боль; он способен только любить ее. Иногда, глядя на Жюль через всю комнату, Итан чувствовал, будто они все те же, что и десять лет назад, в тот поразительный, зыбкий период жизни. Он все еще может поцеловать ее, понял он, и сразу одернул себя: и думать забудь. В двадцать пять лет Жюль Хэндлер не была хотя бы капельку сексуальной, как и в пятнадцать, впрочем, но она до сих пор возбуждала его, просто потому что безумно ему нравилась. Жюль была умной, обаятельной и самокритичной. Ей ничего не досталось просто так, она не была избалованной. Итана тоже не баловали; и в этом они были похожи, как и в своей искаженной, гипертрофированной чувствительности. Жюль не волновалась, что покажется слишком надменной. Ее шутки часто касались ее же самой; она отбрасывала достоинство ради комического эффекта. И ее шутки смешили Итана так, что он обессилено падал на диван, на котором они обычно сидели. Итан знал, что объективно Жюль не такая уж смешная. После колледжа она пробовалась на комические роли в пьесах в Нью-Йорке — и безуспешно. Она усердно штудировала рекламу в Backstage и ходила на открытые прослушивания, сделала по дешевке довольно безжизненную фотосессию, и рассылала ксерокопии резюме, сделанные для нее другом из колледжа, который работал в копировальном центре и отличался странноватой надменностью. Ничего не помогало. Итан был основным ценителем комичного дара Жюль. Эш, напротив, вообще не была смешной, но это нормально. Почему-то ему и не требовалось, чтобы Эш была забавной. Это никому не требовалось. Ее обаяние было совсем иным.

Несколько месяцев назад Эш вернулась домой после актерских курсов, на которые она ходила вместе с Жюль, и сказала Итану:

— Бедная Жюль. Ты не поверишь, что с ней стряслось.

— Что такое?

Он взглянул на свою девушку с ужасом — он не хотел, чтобы с Жюль что-то случилось. Разве что если бы с ней расстался Деннис. Как ни странно, это событие не слишком опечалило бы Итана. Даже наоборот, он находил удовольствие в том, чтобы считать Жюль свободной, пусть сам он уже, разумеется, никогда не будет свободен.

Эш сбросила большую сумку с покетбуком и села рядом с Итаном на диван, положив голову ему на плечо.

— Сегодня на занятиях Ивонн просто насмерть ее загоняла, все твердила, что ей недостает глубины. И в конце, когда мы все уже уходили, Ивонн вдруг попросила ее остаться. Я ждала снаружи на улице, ну знаешь же, мы с Жюль всегда едим пироги после занятий. Они с Ивонн говорили минут десять, а затем Жюль вышла с таким красным, краснющим лицом, только еще пятнами. Понимаешь, о чем я, да?

— Да.

Он всегда удивлялся и умилялся тому, как необычно Жюль краснеет; он досконально изучил самые разные версии ее эмоциональных реакций.

— Будто у нее корь, — сказала Эш. — Она была на эмоциях, в совершенно растрепанных чувствах. Мы отправились в «Киев», и она рассказала, что Ивонн спросила у нее буквально: «Дорогая, давай начистоту. Почему ты хочешь быть актрисой?»

— Ваша преподавательница спросила у Жюль? Почему она ходит на курсы?

— Да. И Жюль пробормотала что-то вроде: «Ну, я хотела бы посвятить этому жизнь». А Ивонн ей: «А ты когда-нибудь спрашивала себя, действительно ли миру нужна твоя игра?» Так и сказала! Эта старуха в тюрбане. И Жюль ответила что-то типа: «Нет, хм, я не думала об этом». А Ивонн: «У каждого из нас только одна попытка прожить жизнь. И все думают, что главное — найти дело себе по душе. Но, вероятно, важно еще и то, что по душе другим людям. Может быть, миру на самом деле не так уж нужно смотреть, как ты, дорогуша, декламируешь заезженный монолог из Сэмюэла Френча или притворяешься пьяной и не стоящей на ногах. Ты когда-нибудь задумывалась об этом?»

— Боже мой, — сказал Итан. — Это ужасно.

— Ага. Ну и Жюль сказала ей спасибо — то есть реально поблагодарила ее за это, — а затем выбежала на улицу и расплакалась.

— Жаль, что меня не было там, чтобы поддержать ее, — сказал Итан.

На следующий день, когда Эш не было дома, Жюль позвонила. Неизвестно, с кем из них она хотела поговорить; вероятно, с Эш, но Итан вел себя так, будто был уверен, что она звонит ему, и они разговорились.

— Это было так унизительно, Итан, — сказала Жюль. — Она просто стояла в этом своем тюрбане и пялилась на меня, как будто с ненавистью. Типа: «Убирайся из театра!» И я думаю, она права. Я, может, и смешная. Но не в том смысле, что нужен для сцены. Скорее для жизни. И вообще, — добавила она, — смешной-то меня считаешь в основном ты. Я только для тебя и шучу.

Итан зарделся от удовольствия и откинулся на диване, задаваясь вопросом, где Жюль находится прямо сейчас. Может быть, тоже сидит на своем диване, и тогда их положения в пространстве идентичны.

— Ну, раз так, продолжай шутить для меня, — сказал он. — Вечно, договорились?

— Но как долго мне еще пытаться пробить эту стену лбом? — спросила она. — Очевидно, с актерскими курсами покончено. Я не смогу попросить вернуть деньги, несмотря на то, что заплатила за недели вперед. Но еще раз заговорить с Ивонн я просто не смогу.

— Пародия на Исака Динесена — так ты ее однажды назвала, — с нежностью вспомнил Итан.

— Точно. Но что с прослушиваниями? В задницу мнение Ивонн и продолжать попытки? Когда я сдамся? Когда мне исполнится тридцать? Сорок? Или прямо сейчас? Нигде не написано, сколько именно нужно потратить времени на попытки чего-то достичь, прежде чем сдаться. Не хотелось бы дожидаться, когда я буду уже слишком старой для самореализации в какой-то другой сфере. Да и надоело мне уже все это. Но мне хотелось бы сыграть хоть где-то, хоть в какой-нибудь невнятной пьеске перед двенадцатью зрителями. Помнишь «Марджери Морнингстар»?

— Нет.

— Это бестселлер Германа Воука, вышедший сто лет назад. Все женщины его читали. Марджери Морнингстар всегда хотела быть актрисой. На самом деле ее звали Марджери Моргенштерн — еврейская фамилия, — и она взяла псевдоним на случай, если станет знаменитой, в чем никто не сомневался. Она была хорошенькой и всегда играла главные роли в школьных постановках и в театрах летнего лагеря. Потом она отправилась в Нью-Йорк, чтобы сделать карьеру актрисы, но все пошло наперекосяк. В самом конце романа мы видим ее много лет спустя, когда ее навещает мужчина, любивший ее давным-давно. А она — провинциальная домохозяйка, живет в Скарсдейле. Она стала совершенно обычной женщиной, а не актрисой. Она все еще миловидна, но располнела. Зато счастлива. Они сидят вместе на крыльце, и он думает о том, какой талантливой она была, и как все это будто бы растворилось. Мне всегда казалось, что это самый печальный и самый опустошающий финал. Обладать такими невероятными мечтами и никогда их не осуществить. Как люди, сами того не понимая, со временем мельчают. Не хочу такого.

— Жюль, о тебе можно сказать много чего, но ты точно не Марджери Морнингстар, — сказал Итан после недолгого молчания. Он не пытался оскорбить ее, и Жюль, наверное, поняла это. Она, естественно, не стремилась стать знаменитой, ее никогда не интересовал оглушительный успех, и, по всей вероятности, финал ее истории не был бы столь опустошающим.

Эш была звездой; Эш могла бы пробиться, если бы хотела, но в последнее время казалось, что ей это вовсе не нужно. Эш говорила Итану, что хочет режиссировать пьесы, а не играть в них. Работа с театральными постановками, которой она занималась для души, бесплатно, помогла ей понять, что ей нравится. Она хотела ставить пьесы, написанные женщинами, о женщинах, с сильными женскими ролями.

— В этом отношении дисбаланс просто невероятный, — говорила Эш. — Драматурги и режиссеры мужского пола доминируют, они подминают под себя все премии. Уверена, будь у них возможность брать мужчин на все женские роли, они бы так и сделали.

— Томми Тьюн — настоящая Голда Меир, — перебил Итан.

— В театре царит тот же мачизм, что и везде, — сказала Эш. — И это так же плохо, как… разведочное бурение нефти. В основе сексизма — ненависть, и я хочу попытаться изменить положение. Моя мать получила отличное образование в колледже Смит, но сразу же вышла замуж и никогда не работала по профессии. Я смотрю на нее и думаю, что она могла бы много кем стать. Искусствоведом. Куратором музея. То есть она была отличной матерью и отлично готовила, но ведь она могла бы стать еще и отличным специалистом. Я чувствую, что обязана ей, и поэтому должна сделать что-то для женщин. Может быть, это звучит самоуверенно, но я так чувствую.

Эш хотела стать режиссером феминизма. В 1984 году можно было сказать о себе что-то в этом роде и не стать посмешищем. Конечно, шансы добиться успеха у режиссеров были еще ниже, чем у актеров, — и еще ниже у Эш, из-за женского пола, — но недавно она поняла, что хочет найти способ посвятить этому жизнь.

Жюль, в свою очередь, попала в театр случайно, и провела там, может быть, чересчур много времени. Колледж был последней, долгоиграющей возможностью закрепиться там, и хотя в Нью-Йорке она позиционировала себя в качестве актрисы комического плана, недостаточно красивой для главной роли, но достаточно обаятельной для второго плана, она ценила возможность побыть в обществе тех, кто лучше нее. Она видела, как другие проходят сцену на курсах: кто-то неподражаем в эксцентрической комедийной роли, кто-то может имитировать множество разных акцентов. Жюль встречалась с ними и в коридорах перед прослушиваниями, где они сидели, вцепившись в свои фотографии, и во время самих прослушиваний. Как и она, все они понимали незначительность своего места в театральной иерархии, сражались друг с другом за небольшие, жизненно важные и время от времени привлекающие внимание роли. И они были хороши в своем амплуа, они были лучше нее.

— Да, — согласилась с Итаном Жюль. — Я не Марджери Морнингстар.

— Итак, кем еще ты себя можешь представить? — спросил он.

— Мне прямо сейчас решать?

— Я дам тебе пару минут, — сказал он. — Прислушайся к себе.

Воцарилось молчание, и он услышал, как она что-то жует. Он задумался, что бы это могло быть, и в итоге сам почувствовал, что проголодался, и потянулся к журнальному столику за пачкой чипсов. Стараясь не шуметь, он потянул края пакета в стороны; пакет открылся с тихим шипением, и он начал есть. Вместе с Жюль они хрустели чисами, или что там у нее было, без всякого стеснения.

— А что ты ешь? — наконец спросил он.

— Это целомудренная версия «Что на тебе надето?»

— Типа того.

— Крекер, — сказала она.

— А я чипсы, — сказал он. — И то, и другое оранжевое, — заметил он без особой цели. — У нас у обоих сейчас оранжевые языки. Нас опознают по цвету языков.

Они еще немного похрустели, будто прогуливаясь по опавшей листве. Эш снеками не баловалась. Как-то раз Итан застал ее за задумчивым поеданием помидора, выросшего на их подоконнике. Она просто держала его в руке, откусывала и жевала, будто персик или сливу.

— Ну, — наконец сказала Жюль, — я знаю, это прозвучит высокопарно, но, пожалуйста, не дразнись, потому что это не шутка, Итан. Иногда я представляла, что помогаю людям, которые страдают. Когда отец умер, я замкнулась в себе. Ни разу не пыталась поддержать маму, хотя бы задуматься, не нужно ли ей чего-нибудь. Я была чудовищно зациклена на себе.

— Тебе было пятнадцать, — напомнил он. — Это нормально для пятнадцати.

— Но мне уже не пятнадцать. Я же в колледже изучала психологию. В первый год учебы я, вся из себя несчастная, записалась на психологическую консультацию и познакомилась с поистине чудесным соцработником.

— Итак, что-то начинает вырисовываться, — сказал Итан. — Продолжай.

— Стать психотерапевтом — интересная мысль, — сказала Жюль. — Получить корочки, и все такое. Но мама мне помочь не сможет, и я навсегда погрязну в долгах за обучение.

— А нет менее дорогостоящих способов? Может, стать соцработником, как тот, с которым ты познакомилась в колледже? Это не дешевле выйдет?

— Разумеется. Деннис считает, мне в любом случае нужно в магистратуру.

— Ему нравится эта мысль?

— О, ему нравится все, что нравится мне, — сказала Жюль. — И он не жалеет, что выучился на УЗИ-специалиста. Называет это своим лучшим решением в жизни. Разумеется, у него, — сказала она сухим голосом, — были отличные лекции, замечательная команда по лакроссу и увитый плющом кампус. Да что там, даже гимн был.

— Да ты что, правда был? — переспросил Итан. — Я заинтригован. Расскажи мне, что за гимн был у будущих специалистов по УЗИ?

Жюль замолчала, задумавшись. И вновь заговорила:

— Это The Beatles, — сказала она. — В общем… Песня «Я вижу тебя насквозь».

— Идеально, — сказал Итан, и это описывало его отношение к ней в целом, он хотел бы никогда не вешать трубку и не заканчивать этот разговор.

— Серьезно, — сказала Жюль. — Для Денниса это стало отличным выходом. Раньше он не знал, чему себя посвятить, кем стать. В колледже у него был серьезный нервный срыв, и это выбило его из колеи. Это не работа его мечты, но она ему нравится, приносит облегчение. Так что да, если я тоже пойду учиться, он будет только за. Но ты… у тебя точно есть однозначное мнение на этот счет. Не в том плане, что единственно верное, разумеется.

— На этот счет я однозначно согласен с Деннисом. У тебя точно получится, — сказал Итан. — Людям понравится говорить с тобой.

— Откуда ты знаешь?

— Ну, мне же нравится.

Вскоре после этого Жюль подала заявление в школу социальной работы при Колумбийском университете, и ее приняли на стипендию, а также посодействовали с получением студенческой ссуды. Она с облегчением отказалась от необходимости каждую неделю покупать журнал Backstage и торчать в кафе с желтым маркером, представляя, что ее могли бы пригласить на одну из упомянутых в нем ролей. Актерство было забыто, а вместе с ним и неприятное воспоминание о старухе в тюрбане, утверждавшей, что она никуда не годится, и мечты о всеобщем внимании — настолько всеобщем, чтобы аж в жар бросало.

Кроме того, ее достала работа в кафе «Ла Белла Лантерна», посетители которого были скупы на чаевые, а в конце дня волосы пропитывались запахом эспрессо; и никой «Джи, великолепный аромат ваших волос» с этим запахом не справлялся. Теперь, в Колумбийском, ее волосы снова приобрели нейтрально сладковатый запах, и учеба давалась легко, не считая кошмарной статистики. Но Деннис помогал ей, сидя рядом с ней в постели в окружении страниц невразумительных раздаточных материалов, и в итоге по этому предмету Жюль получила свою заслуженную четверку с минусом.

Вскоре она получит диплом и начнет работать в психиатрической больнице в Бронксе, где уже проходила интернатуру.

В итоге, под контролем супервизора, Жюль начнет частную практику. Это был новый план, кардинально отличавшийся от старого и занявший его место.

Социальная работа нравилась Жюль, и Итан был рад этому. В последнее время они все меньше и меньше говорили о том, что она изначально хотела делать, и все больше о том, чем она планировала заняться теперь. У нее был короткий период траура, а потом она, казалось, приняла обновленную версию своей жизни. Но Итан, несмотря на то, что уйти из «Смехачей» было интуитивно хорошим решением, он лишился того, к чему мог бы стремиться. Он хотел, чтобы Жюль поговорила с ним так же, как и он с ней. Разговор с ней отличался от разговоров с Эш, которая безраздельно доверяла его интуиции и хотела, чтобы он был счастлив. Жюль была куда более критичной; она всегда говорила вслух, если считала что-то плохой идеей, а не просто отвечала «да» на все, что он предлагает. Но ему придется сказать ей: «Я совсем запутался». А этого он сделать не мог, потому что тогда она сочтет его отчасти достойным жалости, а он изо всех сил пытался выкарабкаться из этой зоны, с тех самых пор как совершил ошибку, поцеловав ее много лет назад в анимационной мастерской.

Однажды, через несколько дней после возвращения с Мауи, Итана пригласил пообедать отец Эш.

— Давай встретимся у меня в офисе, — сказал Гил Вулф. Итан понимал, что эта встреча требует галстука, и почувствовал некоторую подавленность. Разве смысл быть художником, или хотя бы часть этого смысла, не в том, чтобы не носить галстук?

И почему Гил вообще приглашает его на ланч одного? Итан и Эш встречаются семь лет, и были в ссоре всего один раз, в начале колледжа, когда Эш в Йеле напилась и переспала с парнем в общаге, или в университетской «опочивальне», как пафосно называли они свои общежития. Парень был с примесью крови навахо, с экзотической внешностью и смуглой кожей — и после вечеринки оно «как-то само так получилось», как сказала Эш. Итан был настолько зол и шокирован, что ему казалось, будто собственные потроха вот-вот разорвут его, он просто не мог их в себе удержать. Удивительно, что он не разбил шумную старую машину своего отца, возвращаясь из Нью-Хейвена. Итан и Эш не разговаривали пять недель, и за это время он создал уродливую, злую анимационную короткометражку «Сучка» — об убийственном предательстве между двумя муравьями на пикнике.

В один из выходных этого печального периода, чувствуя себя хуже некуда, Итан подъехал к Баффало, чтобы увидеться с Жюль. И хотя он намеревался спать в спальном мешке на полу ее шлакобетонной общажной спальни, он в итоге полночи сидел рядом с ней в постели, пока она готовилась к экзамену по психологии. Он все пытался поговорить с ней, отвлечь ее, а она все шикала на него и говорила, что он нагнетает обстановку.

— Я помассирую тебе спину, — сказал он, и когда она согласилась, он начал растирать ей плечи, и она скользнула вперед, чтобы дать ему места побольше и доступ к спине получше.

— А это и правда здорово, — сказала Жюль. Итан продолжал массаж в молчании, и Жюль отложила книжку, перевернув ее корешком вверх, и закрыла глаза. Его руки двигались поверх свободной футболки, в которой она спала, и каким-то образом одна рука задела ее талию, и когда, как ни странно, жалоб не поступило, рука скользнула вверх и обхватила ее грудь, а пальцы схватили ее сосок. Словно внезапный разряд тока пронзил все и вся: Итана, Жюль, руку, грудь, сосок. Итан не мог пошевелиться, и Жюль, судя по всему, тоже не могла. Наконец, выйдя из транса, вызванного приятным физическим ощущением, и внезапно как бы вспомнив, кто они такие и, и что на самом деле только что произошло, она спросила:

— Итан, что с тобой не так?

А затем он был изгнан в спальный мешок и забрался в него, как зверь в пещеру.

— С чего ты взял, что так можно? — спросила она. — С чего ты взял, что между нами что-то может быть? Ты парень моей лучшей подруги.

— Я не знаю, — сказал он, не глядя ей в глаза. Потому что мы любим друг друга — вот каким был бы честный ответ. Потому что пусть я уже давно встречаюсь с Эш, но когда все идет наперекосяк, я возвращаюсь к желанию, которое всегда во мне и которое останется со мной до самой смерти.

О том, что произошло в спальне Жюль в Баффало, никто из них не говорил много лет. В конце концов, Жюль однажды заговорила об этом, когда они находились наедине, небрежно назвав данный случай «соском Баффало». Так это и останется в их памяти навсегда. «Сосок Баффало» стал секретной фразой, намекающей не только на это конкретное событие, но и на любое ошибочное действие, которое человек мог совершить из похоти, слабости, страха или вообще почти чего угодно человеческого.

— Она к тебе вернется, — сказала Жюль той ночью, когда они засыпали порознь. — Помнишь, как она выгнала меня из квартиры родителей после того, как я ходила к Кэти Киплинджер в кофейню?

— Да. Но именно она предала меня в данном случае. Предала она, а жду теперь ее — я. Как так получилось?

— Все дело в Эш. Просто с ней так всегда.

Расставание Итана и Эш было невыносимым для них обоих. Оба звали Жюль и жалобно обсуждали тяготы жизни друг без друга.

— Он — часть меня, — сказала Эш, — и я каким-то образом на мгновение забыла об этом, а теперь мне просто невыносимо без него. Это как фантомная боль. Он мне нужен. Как будто мне было надо переспать с кем-то еще, чтобы понять, как сильно он мне нужен.

А Итан продолжал говорить:

— Я больше не могу это терпеть. В смысле, я просто не могу это принять, Жюль. Ты учишься на психолога. Объясни, как девчонки мыслят. Расскажи все, что мне нужно знать, потому что я чувствую себя так, будто ничего не знаю.

Однако в итоге парочка все же воссоединилась, вновь растворяясь друг в друге. Эш никогда не слышала о «соске Баффало», да и по какой причине она могла бы о нем узнать? Теперь они с Итаном жили в однокомнатной квартире, сразу за авеню А, на 7-й Восточной, опасной улице, кишащей наркоманами и дилерами.

— Мне не очень-то тут нравится, — сказал Гил Вулф, когда они с Бетси приехали в гости, и они сразу же купили в местной скобяной лавке самый дорогой замок из титана. Эш с Итаном было по 25 лет, самый подходящий возраст для начала совместной жизни, но еще слишком рано для размышлений о браке, этом далеком официальном мероприятии.

Но Гил не планировал говорить ни о браке, ни об Эш вообще. Казалось, он полностью сосредоточился на Итане, узнав от дочери, что тот бросил работу. Казалось, он хотел предложить Итану свою помощь в качестве отца и наставника, зная, что собственный его отец хладнокровно и безответственно бросил их с матерью. Итан надел тонкий коричневый галстук с коричневой же круткой, коротковатой в рукавах, а его волосы были тщательно уложены с помощью мусса, придавая буйным кудрям подобие аккуратности. Он опустился в обитое мягкой кожей кресло со стальными подлокотниками, прямо напротив отца Эш в офисе в нижней части Лексингтон-авеню, в компании, что теперь называется «Дрексель Бернхэм Ламберт». Небо за окном было будто испачкано облаками, и город, видневшийся сквозь него, казался каким-то чужим — а Итан ощущал, что и сам он будто не в себе.

— Так чем думаешь заняться теперь? — спросил Гил Вулф.

На его столе стояла одна из этих игрушек-релаксаторов, маятник Ньютона, популярный у всяких директоров. Итан очень хотел дотянуться до этих шариков и запустить, но он знал, что стоит держать руки при себе и стараться не выглядеть невротическим клубком оптоволокна, его нервные окончания искрились и пылали.

— Ума не приложу, Гил, — сказал Итан.

Он улыбнулся, словно извиняясь — как будто его панибратство могло обидеть финансиста. Здесь каждый мужчина знал, что делать дальше. Офисы «Дрексель Бернхэм Ламберт» в 1984 году были оживленными, как ипподромы. Все здесь хотели зарабатывать деньги и знали, как это сделать. Итан был лишним в этом мире больших денег. Сегодня, прежде чем пропустить наверх, ему дали карту посетителя, и он нацепил ее на лацкан, прежде чем войти в лифт, чувствуя, что вместо ПОСЕТИТЕЛЬ на нем написано ПОСТОРОННИЙ. Тем не менее он не мог отрицать особое чувство, химическую реакцию, когда помощник Гила появился в комнате ожидания, чтобы проводить его.

— Мистер Фигмен? — уточнил молодой человек. — Я Донни. Прошу сюда.

Донни был ровесником Итана, носил консервативный темный костюм и накрахмаленную рубашку. Никакой школы искусств! Вместо этого он поступил в Школу бизнеса Уортона. Хотеть делать деньги и делать их сейчас стало куда более престижно; президентство Рейгана так или иначе изменило атмосферу. Теперь люди говорили о своих финансовых менеджерах с придыханием, как будто описывали художников. О самих художниках говорили более откровенно, с точки зрения их ценности. Особенно хорошо это было заметно в области изобразительного искусства, где владельцы галерей теперь делили внимание со своими знаменитыми художниками. Недавно разбогатевшие спускали кучу денег на недавно прославившихся, и что в бизнесе, что в искусстве все казались одинаковыми, взаимозаменяемыми, покрытыми идентичной глазурью с экстрактом денег, будто их всех облизала одна волшебная собака. Даже художники, которые еще не стали знаменитыми, рвались в этот мир, позволив себе стать незаметным развлечением на некоторых вечеринках в верхнем Ист-Сайде. Когда подавали суп, все выжидающе смотрели на них — это значило, что им представлялась возможность поговорить о Вермеере и «свете». Или о Дюшане. Или о новых молоденьких хулиганах мира искусства. А затем, в финале — чем незаметнее, тем лучше — о своих работах. И это касалось не только изобразительного, но и всех остальных видов искусства.

— В былые времена, — заявил как-то после немалого количества выпитого пива один приятель Итана, писатель, — все хотели стать романистами. Теперь все хотят стать сценаристами: то же самое, за исключением меньшего объема работы и в разы большей оплаты.

Все это озадачивало Итана, который раньше редко думал о деньгах. Заработка его отца на поприще государственного защитника хватало, чтобы оплатить их тесную квартиру на площади Вашингтона. Его мать работала учителем на замену, хотя не очень ладила с детьми. Средняя школа «Стюверсант», конечно же, была бесплатной, и слава богу, его туда приняли. Летом нашлись деньги, чтобы отправить его в лагерь, а затем он поступил в Школу изобразительных искусств на бюджет. Его родители ругались из-за денег и не только, и были несчастны до тех самых пор, пока его мать не оставила отца ради невысокого полненького педиатра, к которому ходил Итан. Оба родителя Фигмена казались слегка богемными, прежде всего потому что были неряшливы, как и их дом. Он чувствовал, что не должен так обвиняюще думать о них, но ничего не мог с собой поделать.

В основном Итан чувствовал к ним некоторую неприязнь из-за ссор, которые наблюдал все детство. Хотя, конечно, те же ссоры заставили его углубиться в себя, где он в итоге нашел Фигляндию, свой дом вдали от дома. Сначала создание мультфильмов стало его любовью. Любовь была целью — делать то, что любишь! Что может быть лучше? И что тут общего с деньгами? Видимо, все. Тогда Итан знал, что если ты голодающий художник, то тебя все считают неудачником. Даже если твои работы неимоверно хороши, никто в это не поверит. Потому что если они действительно так хороши, то их бы уже кто-нибудь нашел.

Но мир «Дрексель Бернхэм» не связывал искусство и деньги. Тут интересовались только деньгами, и в данный момент это казалось чем-то новым, необычным, свежим. Казалось, что умно и логично отделять мясо от картофеля на тарелке или вообще разложить по разным блюдам. Сегодня здесь, в офисах, он следовал за помощником Гила по коридорам, слыша свист факсов, стон вылезающей из них бумаги и грохот принтеров. И теперь, в прохладной безмятежности офиса отца Эш, Итан мог опуститься на гладкий кожаный диван и проспать несколько часов.

— Не знаешь, что делать дальше? О, мне трудно поверить, — любезно ответил Гил, а затем протянул руку и приподнял одну из стальных сфер, висящих на струнах, на маятнике Ньютона. Шар щелкнул, ударился о другой и поднял в воздух шар на другом конце. Два человека бесстрастно наблюдали за обыденным проявлением действующих законов физики.

— Думаю, меня испортил «Лесной дух», — сказал Итан. — Там у меня была свобода самовыражения, фантазии. Работа над шоу получилась совсем другой, существовало единственное видение проекта, которого мы должны были придерживаться. Полагаю, мне стоит оставить анимацию и заняться чем-то другим, чтобы не ощущать себя так скованно.

— Вот что, — сказал отец Эш и, оставив в покое маятник, сложил руки и посмотрел прямо на Итана. — Я всей душой верю в тебя. И я такой не один.

— Спасибо, Гил. За доброту.

— Не доброта, — сказал Гил. — У меня есть личный интерес. Потому что я знаю, что Эш переживает. Не хочу, чтобы в раю испортилась погода, Итан. То есть она тоже желает, чтобы ты был счастлив, занимаясь любимым делом.

— Как и я.

Гил наклонился через стол, будто готовясь предложить сделать инвестицию, шанс сделать которую выпадает раз в жизни.

— Вот что я бы сделал на твоем месте, — сказал он. — Я бы вернулся к ним и сказал, чем хочу заниматься.

— К ним? — Итан рассмеялся, затем остановился. Это прозвучало высокомерно.

— Я хотел сказать, что «их» для меня уже нет, — добавил он мягче. — Людям, с которыми я работал исключительно над этим шоу, не было интересно ничто другое.

— А как насчет канала? Разве ты не можешь продать им идею так называемой «Фигляндии»? Как телешоу, как «Смехачи», но гораздо остроумнее и саркастичнее, и, бог видит, смешнее. И если они не захотят — сообщи, что выдвинешь их на конкурс. Я провел небольшое исследование по поводу тебя. В программе канала есть провалы, где шоу просто не будут иметь успех. Они последовательно проигрывают в определенных временных интервалах, и это их беспокоит.

Итан откинулся назад и почувствовал, что каркас ультрасовременного кресла подался чересчур сильно, словно он мог кувыркнуться назад через голову. Гил Вулф — человек, предпочитающий делать дела, заканчивать их, доводить до ума. Степень его ответственности и основательности поражали воображение.

Гил относился к карьере Итана как к облигации без обеспечения. Он хотел, чтобы Итан пришел на канал агрессивно, уверенно, продал им идею «Фигляндии» и заставил думать нет, чтобы он заставил их волноваться, — так на Итане Фигмене можно сделать большую прибыль. Это будет своеобразный «взрыв мозга», совсем как в мире Гила. И совсем как в мире Гила, иногда «взрыв мозга» приводил в конечном счете к удовлетворительным и продуктивным результатам. Где-то дальше по коридору в этот момент Майкл Милкен, король облигаций без обеспечения, быстро шагал по сизалевому ковру в свой кабинет, следуя за двумя помощниками. Мальчик с полным картонным подносом латте следовал за ним, как оруженосец.

Глядя в восторженное, почти яростное лицо Гила, Итан ощутил себя маленьким и беспомощным. Его собственный отец был до безумия развращенным и рассредоточенным, вследствие чего и отцом оказался никудышным. И сейчас больше всего на свете Итан желал добиться любви отца Эш. Ради этого он даже натер волосы муссом и нацепил в середине дня «обезьяний» костюмчик. Между ними установился столь мощный зрительный контакт, что Итан понял — эту или подобную этой беседу Гил в данный момент должен был вести с Гудменом. И ему наконец-то стало понятно, для чего на самом деле была затеяна эта встреча.

Отец, потерявший сына, — чудовищное создание. Отчаянное, опустошенное.

Семилетней давности драма, связанная с исчезновением Гудмена, все еще преследовала Гила Вулфа, следовала за ним, словно толпа помощников и мальчик с латте, принося свой аромат, вечно напоминая том, кого он постоянно критиковал и, вероятно, никогда в должной степени не ценил, — о том, что он имел и потерял. Боль была невообразимой. Отец Эш нуждался в том, чтобы Итан преуспел, потому что его собственный сын исчез и так и не объявился. Его собственный сын был мертв, во всех смыслах и значениях, а Итан — нет.

Итан позвонит на канал — почему бы и нет. Он будет вести себя с ними по-хамски и посмотрит, как они отреагируют. Он может пережить отказ; он уже испытывал подобное в прошлом — и пережил же.

— И еще кое-что, — сказал Гил. — Если переговоры с ними закончатся сделкой…

— В моих мечтах, — ввернул Итан.

— Если все срастется, не забудь убедиться, что ты будешь абсолютно незаменим.

— Прошу прощения?

— Тебе придется дать этим ребятам то, чего они не смогут получить больше ни от кого. То, что они не смогут скопировать. Они должны нуждаться в тебе. В этом суть. Если собираешься прислушаться хоть к одному из моих советов, то именно к этому.

— О, я понимаю, о чем ты. Конечно. Спасибо, — сказал Итан Гилу. — И да, это очень щедро и все такое прочее с твоей стороны.

Они встали. В свои пятьдесят шесть Гил Вулф по-прежнему был худым мужчиной. Дважды в неделю он играл в теннис. На его голове почти не осталось волос, но у него были впечатляющие серебристые бакенбарды, а одежда была с изяществом подобрана его женой, у которой был такой же хороший вкус, как у Эш.

— Хорошо, — сказал Гил. — А теперь пойдем обедать.

Я хочу стейк. То есть салат, — он рассмеялся. — Вот что я должен был сказать. Терапевт говорил, что если я буду есть салат чаще, то действительно начну его любить, отчего вырастет уровень хорошего холестерина, а плохой — исчезнет, как утренняя роса.

— Салат может, — подтвердил Итан, хотя о холестерине он никогда не думал. Ему было всего 25; ему пока не нужно было об этом думать. Смутно он помнил, что это связано с жиром в крови, хотя когда кто-то упоминал о холестерине, он немедленно прекращал слушать — это что-то сродни реакции на то, что кто-то начнет пересказывать вам свой сон. Гил протянул руку и слегка подтянул пропуск Итана, висящий на кончике лацкана. Он оставил призрачный прямоугольник пыльцы, который пробудет на этом месте до тех пор, пока коричневая куртка окончательно не покинет гардероб в следующем году, по настоянию Эш, и не будет заменена чем-то дорогостоящим и не коричневым.

— Погоди, еще кое-что, — сказал Гил. Его лицо внезапно изменилось, стало жестким и смущенным. — Мне было бы любопытно узнать твое мнение кое о чем.

— Конечно.

Гил закрыл дверь своего кабинета, затем подошел к стенному шкафу и достал большую кирпичного цвета папку. Нитка была тщательно замотана вокруг ручки, и он размотал ее, сказав:

— Это моя тайна, Итан. Я никогда никому не показывал их, даже Бетси.

Вот дерьмо, это точно порно, подумал Итан, и воротник плотно сдавил ему шею. Какой-нибудь странный порно-фетиш. Там должны быть фото детей, сфотографированных в домах с затемненными стеклами. Гил хотел, чтобы Итан был посвящен в этот мир. Нет, нет, это очень глупое предположение! Прекрати свою внутреннюю болтовню сейчас же, сказал себе Итан. Он наблюдал, как отец Эш достал стопку рисунков на массивной эскизной бумаге.

— Скажи мне свое мнение, — сказал Гил.

Он передал пачку Итану, и тот посмотрел на первый рисунок, который был сделан древесным углем. Это была женщина, сидящая у окна и смотрящая на улицу. Рисунок был выполнен в мельчайших деталях, насколько он заметил. Через облачно-серый уголь можно было увидеть все стирания, начала и переделывания. Голова женщины была повернута под таким углом, что ее шея выглядела почти сломанной, и все же она сидела прямо. Это был очень неудачный рисунок; Итан сразу понял это. Но он знал, о, слава богу, что он сразу понял, что это не шутка и что ему нельзя смеяться. Слава богу, будет думать он спустя годы, что он даже не улыбнулся.

— Занятно, — пробормотал Итан.

— Я пытался сделать профиль в три четверти, — сказал Гил, заглядывая Итану через плечо.

— Я заметил.

Затем, очень тихим голосом, настолько тихим, что вероятнее всего отец Эш даже не услышал этого, Итан добавил:

— Мне нравится.

— Спасибо, — сказал Гил.

Итан положил рисунок в низ стопки и посмотрел на следующий. Это был морской пейзаж; чайки и скалы, и облака с их резкими очертаниями вместо дымчатой, амебовидной характерной черты, присущей реальным облакам. Этот рисунок был более удачным, но все еще довольно слабым. Для Гила Вулфа мир был, по-видимому, статичным. Он хотел, чтобы это место жило, он хотел иметь руку, которая может держать карандаш и делать им все что угодно, или, еще лучше, две равно умелые руки, как у Итана, которые могут одинаково хорошо держать карандаши и заставлять их делать что угодно. Нельзя взять и просто стать талантливым, но бывают разные таланты. Итан хотел, чтобы Гил понимал это; он надеялся что понимает. Талант — это особенная привилегия; он проникает в жизнь там, где его не ожидаешь встретить; и полностью отсутствует где-то еще. Итан бормотал что-то подходящее для каждого рисунка, который видел. Это было похоже на чрезвычайно напряженное игровое шоу под названием «Подбери правильные слова, или Умри».

Но что можно сказать об изображении женщины, сидящей у окна со сломанной шеей? Или про облака в небе, которые выглядят так, будто нарисованы ребенком, посещавшим крайне пуританскую школу? Или о пожилой женщине, сидящей на городской улице и просящей милостыню? Она была похожа на грустного клоуна в черном варианте; она была грустным клоуном из 1980-х годов, несмотря на то, что современные ее версии сейчас можно было увидеть в городе повсюду — улицы Нью-Йорка кишели бездомными, бедными и психически больными людьми, в то время как молодые банкиры, закатав рукава, вызывали такси, чтобы доехать домой в ночи — в реальной жизни даже у сломленных людей было больше жизни в выражениях лиц, чем у женщины на этом рисунке.

— Так каков же вердикт? — спросил Гил, его голос был хриплым от волнения. — Стоит ли мне развиваться в этом направлении?

Мгновение растянулось до бесконечности. Если целью рисования был успех, демонстрация рисунков всему миру, чтобы другие люди смогли увидеть их и ощутить то, что ты хотел передать, тогда нет, Гилу не стоит развиваться в этом направлении, ему не стоит больше никогда ничего рисовать. Без вариантов. Древесный уголь для Гила Вулфа нужно объявить вне закона. Но если это должно было быть чем-то другим — самовыражением или освобождением, или способом придать особое значение потере своего сына, своего мальчика, своего ребенка, тогда да, ему стоит рисовать и рисовать.

— Конечно, — сказал Итан.

Последний рисунок в стопке изображал две фигуры — мальчика и девочку, играющих с собакой. Спутанный клубок их тел выглядел настолько измученным, что это было похоже на сцену реальных пыток. Как будто кто-то из них делал больно другому! Но нет, Итан осознал, что эти дети смеются, а их собака, которая больше похожа на тюленя, тоже смеется, ее пасть улыбается.

— Это рисунок по старому фото, — сказал Гил. Его голос был напряженным, и Итан не хотел смотреть на Гила, потому что боялся того, что он увидит. Мгновением раньше Итана заботило, как бы не засмеяться; теперь он знал, что Гил может заплакать. И тогда, конечно, Итан тоже заплакал бы, но ему нужно было оградить Гила, сделать мягкий шаг ему навстречу, сказать ему, что он так рад, что Гил показал ему свои работы. На рисунке Эш и Гудмен играли с золотым ретривером Нуджем, когда тот был еще щенком. Гил сделал все возможное, чтобы запечатлеть момент. Этот рисунок изображал подругу Итана Фигмена в виде маленькой девочки, смутно напоминающей ту, которая была на многих фотографиях, виденных Итаном на стенах квартиры Вулфов. На рисунке отца Эш и Гудмен были счастливы, собака была счастлива и жива, время остановилось, не было никакого представления о том, что за будущее ждет этих детей, настораживали только положения их голов — похоже, что и у брата, и у сестры, и у собаки были сломаны шеи.

После окончания праздничного ужина в темном и прекрасном японском ресторане и несдержанного прощания с руководителями канала, которые включали соответственно твердое рукопожатие между мужчинами и утонченные поцелуи в щечку между мужчинами и женщинами, и поцелуи в щечку между всеми желающими, Итан и Эш пошли вниз по Мэдисон-авеню под легким дождем. Было уже поздно, и на этой улице ночная жизнь не кипела. Сегодня вечером все спешили куда-то попасть. Все окна магазинов были зарешечены; дорогая одежда, обувь, и шоколад были спрятаны и недоступны в это время. Итан и Эш медленно шли на юг; он еще не был готов садиться в такси. Он обнял Эш, и они прильнули друг к другу, прогуливаясь. Они остановились на углу 44-й улицы, и он поцеловал ее; она слегка пахла рыбой и немного саке. Опьяняющий, вагинальный запах, и он уловил возбуждение среди всех остальных своих ощущений. Казалось, она почувствовала его настроение, эти неуверенно тянущиеся к ней многочисленные щупальца.

— Какой из них тебе понравился больше? — спросил ее Итан.

— Больше? Это точно то слово? Ты не имел в виду просто «понравился», ведь их всего двое? И оба такие скользкие. И Холли явно прогибается под Гэри.

— Я имел в виду, какой из видов суши, а не какой из директоров канала. Мне понравились похожие на патефон.

— О, точно. Да, те были классные, — сказала Эш. — А мне, наверное, понравились те, что похожи на новогодние подарки. Красные с зеленым. Кстати, твое шоу будет замечательным, — сказала она.

— Может да, а может нет.

— Ты меня разыгрываешь, Итан?

— Просто сейчас в моей жизни как будто проходит грань, — сказал он. — До и после.

Итан чувствовал, что в минуту удачи легко стать жадным. А Эш всегда полагалась на деньги своей семьи, и это расстраивало его; Итан, вначале живший со своими вечно ссорящимися, небогатыми родителями, а затем со своим отчаявшимся отцом, всегда был безразличен к богатству, но социалистом он никогда не был; он родился слишком поздно, чтобы найти хорошую компанию.

— Что если это не правильно, это шоу? — спросил он. — Что если это полная нелепица, общий итог художественного провала? Ошибка.

— Итан, ты все вокруг считаешь ошибкой. Ты понятия не имеешь, как должно быть правильно.

— Что ты имеешь в виду?

— Ну, то время, когда тебе предложили летнюю стажировку для «Луни Тьюнс» после старшей школы, и ты отказался, не задумавшись ни на секунду.

— Я отказался, потому что заботился о Старом Мо, — резко сказал Итан. — Он умирал от эмфиземы, Эш, то есть серьезно, что, по-твоему, я должен был сделать?

Даже подумав о том лете, Итан чувствовал как что-то внутри него тоскует и грустит. Старый Мо Темплтон на фоне оксигенотерапии весил так мало, что не мог есть, и Итан пошел и купил ему соковыжималку. Соковыжималка была красивой, «Ягуар» среди соковыжималок, она выглядела как космический корабль из будущего, и он делал сок из моркови, свеклы и груши. Он садился возле больничной кровати, которая была установлена в комнате Старого Мо, и, держа стакан сока, сгибал для него соломинку.

Однажды, когда Итан согнул соломинку, он услышал тонкий тихий скрип, который раздавался при сгибании, и затем шлифовал идею соломкового звука для кое-какого амбициозного проекта в будущем.

— Соломковый звук! Соломковый звук! — Требовал персонаж Уолли Фигмена от своей матери, которая дала ему стакан шоколадного молока, несколько месяцев спустя в воспоминании о раннем детстве в одной из короткометражек «Фигляндии». Шумный, дерзкий саундтрек мультфильма останавливался, когда мать Уолли сгибала соломинку для своего сына, и соломинка издавала этот безошибочный и какой-то приятный, немного писклявый скрип.

Однажды «Фигляндия» попадет в прайм-тайм, и курильщики травки, смотревшие шоу, начнут говорить друг другу:

— Соломковый звук, соломковый звук!

И кто-то обязательно отправится на кухню, или даже выбежит в магазин, и принесет черную коробку «Циркус Флекси-Строуз» и будет сгибать соломинку за соломинкой, чтобы услышать этот особый, неповторимый звук, считая его необъяснимо веселым.

Итан оставался со Старым Мо до самого конца, когда старика увезли в больницу, и был там, когда умер Старый Мо. От своего учителя он унаследовал всю его личную коллекцию старых мультфильмов на бобинах: «Когда йо-йо припрыгал домой», «Наемные работники Космополитан», «Папа Джо Дули» и все остальные. Иногда поздно ночью, когда Эш спала, а Итану не спалось, он включал кокосово-белый проектор «Белл энд Хауэлл» и сидел в гостиной, просматривая древние мультфильмы на стене, хотя в последнее время это казалось сентиментальным и жалким, поэтому он собрал фильмы в коробку и хранил их у отца. Еще одна коробка в этой отвратительной квартире не изменит ситуацию.

Он бросил работу в «Луни Тьюнс», чтобы заботиться о Старом Мо, но на самом деле он не мог оценить, что это был за труд, и чем это закончилось бы для него. В Итане необычным образом сочетались положительно и отрицательно заряженные ионы. «Луни Тьюнс» был для него потенциальным кошмаром подчинения и необходимости следовать чужому устоявшемуся видению, но все же, может быть, работа там могла бы приносить удовольствие. Конечно, теперь не было никакого способа узнать наверняка. Но он не упустил из виду «Уорнер Бразерс» как саму возможность и предпочел остаться в Нью-Йорке после окончания художественной школы.

— Честно говоря, — сказала Эш, — твой уход из «Смехачей» был всего лишь вопросом времени. Они были недостаточно хороши для тебя. Я сразу спросила себя: где утонченность? Итану это не понравится.

— Ты понимала больше, чем я. А затем еще твой отец, с этой проникновенной речью в его офисе — если бы не он, я бы занимался бог знает чем. Дрейфовал бы.

Итан поступил так, как ему посоветовал Гил, и к его удивлению канал ответил: разумеется, мы будем рады услышать твою презентацию. Он принес раскадровки, сделав озвучку, как всегда делал в короткометражках. Они много смеялись и пригласили его еще на две встречи с другими руководителями, и каким-то образом в конечном итоге они согласились и дали ему возможность сделать свое собственное шоу. Сам по себе Итан никогда бы не набрался смелости, чтобы предложить что-то в таком духе. Смелость. Он вспомнил маятник Ньютона на столе Гила. Вот у кого смелости было полно — он был решительным, как шарики, подвешенные на струнах, врезающиеся друг в друга и щелкающие, как безумные. Он был обязан Гилу всем, но даже обдумывая эту мысль, Итан понимал, что дело было не в этом.

Сегодня, после чудесного, геммологического ассортимента кушаний из сырой рыбы, все было утверждено. Но после ужина, стоя на улице под дождем, Итан все еще чувствовал на себе прессинг, как на Мауи. И на этот раз он делал то, что хотел! Он получил все! Прессинг шел из другого источника. Это было не разочарование, но удовлетворение. Он знал, что его жизнь изменится потрясающе радикальным образом, и он станет другим. Возможно, даже выглядеть станет по-другому. Он был словно ребенок, голова которого сплющивается, когда он, словно мягкое мороженое из раструба автомата, прокладывает свой ужасный путь через родовой канал. Эш была в пальто и шарфе. Она выглядела такой красивой за низким лакированным столиком рядом с ним, когда они сидели на соломенных матах; очевидно, она впечатлила и удивила Гэри Романа и Холли Сакин. Итан получил социальный бонус благодаря неуместной красоте и обаятельности своей девушки. Ситуация вызывала у него ярость, она была оскорбительна для Эш, оскорбительна для него, но факт остается фактом.

Когда они вернулись домой, вместо того чтобы чувствовать себя уставшими и промокшими, они упали на свой футон, и без каких-либо обсуждений и предисловий начали трахаться. Эш снимала с себя свою дорогую одежду, пока на ней не осталась только майка, которая невероятно возбудила его по непонятным для него самого причинам. Он засунул ладонь под эластичный хлопок — в какой-то момент она оказалась на животе, — и он обнаружил, что забирается на нее, и увидел торчащий ярлык. «Hanes для мужчин», — прочитал он вверх ногами, и от этих слов новый поток крови хлынул в его эрегированный пенис. Ему хотелось смеяться.

Секс был таким же странным, как и все остальное, как суши или искусство, или тот факт, что теперь он является взрослым человеком, который может трахать любящую его женщину. Что он, Итан Фигмен, интересен кому-то как сексуальный партнер, в то время как провел первые семнадцать лет своей жизни в полной уверенности, что секса ему никогда не видать. Но потом, рано утром, в ужасный Новый год, он обнял Эш, когда они покинули полицейский участок после ареста ее брата Гудмена. Она посмотрела на него с выражением лица, которое он позже сравнил с оленьим. Не в тот момент, когда на оленя падает свет фар на дороге, а когда он встречается взглядом с человеком, смотрящим на него в изумлении. Олень оглядывается назад, признавая не только свой собственный ужас, но и свою красоту, и на мгновение красуется перед человеком. Флиртует. Эш показала ему такое лицо, и Итан смущенно моргнул. Он обнял ее инстинктивно, желая защитить, потому что знал, как сильно она любит своего брата, и как мучительно все это для нее. Но было это лишь выражение лица, и он решил, что ошибся, ничего тут особенного нет. Она ему просто благодарна, вот и все.

Долгое время, полгода, если быть точнее, он предполагал, что неверно истолковал это выражение лица Эш. Но затем в лагере, вдали от своей семьи и безвременной скорби из-за пропажи Гудмена, Итан и Эш несколько раз сидели в анимационном шалаше и рассказывали друг другу откровенно о себе. Эш говорила о Гудмене и о том, что она знает, что у них очень мало общего, но это не имеет значения; она чувствовала, что была им. Эш иногда просыпалась и несколько мгновений ей казалось, что она ее брат, который где-то лежит в постели. Итан рассказал Эш о первых путешествиях в Фигляндию из раннего детства. Это место, казалось, посылало ему сообщения о своем существовании, будто бы по крохотным дымовым трубам в его мозге. Он сказал Эш, что был уверен, что этот мир, ненавистный реальный мир, в котором мы все живем, не может быть единственным, поэтому ему пришлось создать альтернативный вариант.

Она в свою очередь рассказала, что весь восьмой класс воровала в магазинах, и ее ни разу не уличили. В результате у нее все еще хранится целый ящик макияжа «Коти» и колготок «Лэггс» в тех цветах и размерах, которые ей не нужны: «глубокий румянец», «королева экстра-плюс-сайз». Получалось так, будто они оба знали, что собираются посвятить друг другу всю жизнь, и хотели помочь другому человеку узнать все, с чем они сталкивались и с кем им придется жить. Но как они могли понимать в семнадцать лет, что с ними происходит?

Однажды, встав, чтобы уйти из анимационного шалаша, Эш сказала Итану:

— Если хочешь, сегодня вечером приходи в вигвам.

— Твой вигвам? — переспросил он как идиот. — Зачем?

Эш пожала плечами.

— Ладно, можешь не приходить.

— Конечно, приду.

Тогда Итан думал, что у него есть приличный шанс умереть от чрезмерного возбуждения еще до вечера.

Когда в ту ночь он скользнул в постель Эш Вулф, он сделал это в присутствии четырех спящих девушек, и одной из этих девушек была Жюль. Он чувствовал себя крайне неуютно в связи с этим; ему было почти невыносимо быть в постели Эш, когда Жюль так близко. Но он должен был смириться и молить Бога, чтобы Жюль Хэндлер глубоко спала. Когда он лежал рядом с Эш без футболки, а потом и без трусов, просто чтобы быть обнаженными вместе, а не чтобы трахаться — это случилось позже, когда никого вокруг не было, конечно, — его прижатый к животу член настолько затвердел, что напоминал флиппер пинбольного автомата, когда зажали кнопку. Он чувствовал, как их разгоряченные тела касались друг друга, почти до щекотки. Итан был настолько тронут и потрясен ощущением соприкосновения с кожей другого человека, что на время забыл о Жюль.

Эш Вулф действительно хотела его. Это казалось таким невероятным — но многое в мире кажется невероятным. Лежа с ней в первый раз, он начал составлять список:

1) Существование павлинов.

2) То, что Джон Леннон и Пол Маккартни просто встречались друг с другом, когда были подростками.

3) Комета Галлея.

4) Невыносимо великолепная «Белоснежка» Диснея.

Почему Эш Вулф желала Итана Фигмена? Не просто находила его дружелюбным и безобидным, но хотела встречаться с ним и наслаждаться его телом — этот вопрос тоже входил в список. Первый ночной поход в вигвам девушек был так прекрасен. Чрезвычайно липкий, очень смелый, экспериментальный и почти психотический по своей интенсивности. Но Итан и Эш знали изначально, чем это может стать — и уже становилось. На другом конце комнаты он увидел очертания спящей в темноте Жюль Хэндлер.

О, Жюль! Он заметил — на ней был фиксатор, который сверкал в лунном свете.

Он испытывал к Жюль теплые чувства, когда попрощался с ней как с первой долгой любовью. Он сознательно переключил чувства, по крайней мере, внешне. Итан был окружен девушками, вокруг столько женских лиц, грудей и ароматных, пахнущих шампунем волос. Семнадцатилетнему парню такое переварить сложно. Но потом оно как-то само отрегулировалось, стало не «слишком», а «в самый раз», и восемь лет спустя он все там же.

— О черт, о черт, — сказал Итан, лежа в постели с Эш после японского ужина.

Несколько минут спустя, когда он пришел в себя, ему представилась возможность заняться очень тонким и приятным делом — ласкать клитор Эш Вулф, пока она не достигла экстаза:

— О черт, черт.

Единственное различие между их восклицаниями — это отсутствие второго «о». Затем, немного погодя, Итан сказал:

— Почему все люди говорят «черт» и «о черт» во время секса? Это так предсказуемо, такое клише! Как параноидальные шизофреники думают, что их мысли читает ФБР. Почему люди так неоригинальны?

— Я не думаю, что отсутствие оригинальности входит в число твоих проблем, — сказала она.

— А что если шоу получится глупым? — спросил он. — Что если «Фигляндия», какой я ее себе представляю, просто невозможна в формате двадцатидвухминутного телешоу?

— Я обожаю тебя, — сказала Эш, касаясь его лица и груди.

— Очень мило, и могу сказать тебе то же самое, но почему ты говоришь это именно сейчас?

— Да потому что взгляни на себя, — сказала Эш. — Ты совершил прорыв. Уверена, команда «Смехачей» желает тебе смерти. И тем не менее ты снова об этом говоришь. О своей неуверенности. Все еще беспокоишься о том, чтобы правильно рисовать, хочешь убедиться, что работа не выглядит глупо. Ты считаешь все, что делаешь, недостаточно хорошим. Кто тебя таким воспитал, мать или отец? Или вместе?

— Ни он, ни она, — сказал он. — Я таким родился. Вышел из чрева со словами: «Я боюсь, что со мной что-то не так. Боже мой, у меня между ног странная штука!»

— Ты сумасшедший, — сказала Эш. — Ты не должен быть таким. В этом нет никакого смысла. На тебя никогда не давили родители, в отличие от меня.

— Что-то вроде «Драмы одаренного ребенка», да? — спросил Итан.

— В какой-то мере, да. Кстати, я ее как-то раз тебе оставляла. Прочитал?

— Пролистал.

— Пролистал? Это очень короткая книга, Итан.

— Настолько короткая, что можно считать ее хайку? — ответил он. — Ну, я могу пересказать ее в форме хайку.

Он продолжил:

«Родители любили меня

Нарциссично, однако

Теперь я несчастна».

— Итан, не издевайся надо мной. Это очень серьезная книга.

Эш в последнее время одержима «Драмой одаренного ребенка» швейцарского психоаналитика Алисы Миллер, которая стала культовой книгой вскоре после публикации несколькими годами раннее. Эш сказала, что это лучшая книга, которую она когда-либо читала. Суть заключалась в том, что дети, на которых давят родители, чтобы удовлетворить собственные нарциссические потребности, становятся травмированными взрослыми. Оригинальное название еще более обличительное: «Узники детства». Эш внимательно прочитала книгу, делая заметки на полях. Она чувствовала, что в книге описывается ее ситуация и еще нескольких ее знакомых. Семья Вулф всегда многого ждала от нее, зная, что Гудмен особо ничего не добьется. Он их разочарует, но не она. Золотце Эш, с ее красотой и умом, с ее индустрией и пьесами, была мечтой нарциссического родителя. Но мать и отец Итана никогда не давили на него; они были слишком заняты своим неудачным браком, а затем своим расколом, чтобы уделять достаточно внимания растущим способностям сына.

Часто в детстве Итан Фигмен испытывал короткие периоды острого чувства несчастья, но из них выросла Фигляндия, и вот теперь шоу «Фигляндия». Концепт шоу заключался в том, что в наполненной хаосом квартире в Нью-Йорке живет «ботанистый» и одинокий мальчик Уолли Фигмен. Родители Уолли ужасные, всегда кричат друг на друга и никогда не обращают внимания на своего сына. По соседству живет чрезвычайно крутая и красивая девушка, Альфа Джаблон, она учится с Уолли в одном классе. На людях она делает вид, что его знает, но наедине неохотно поддерживает поверхностную дружбу с ним. Однажды ночью Уолли решает произвести впечатление на Альфу, показав ей коробку для обуви, в которой он держит под кроватью вращающуюся крошечную планету. Он создал ее из глины на уроке ИЗО, но только ночью, когда принес ее домой и рассмотрел в темноте своей спальни, понял, что она вращается и светится в темноте, что планета стала настоящей. Он назвал планету «Фигляндия» и рассказывал себе подробные истории о жизни на Фигляндии: о людях, населяющих ее, коррумпированном президенте, межпланетных интригах, войнах, знаменитостях.

Когда Уолли показал коробку импульсивной, суперкрутой Альфе, она положила ее на пол и внезапно нырнула туда. Уолли кричит: его любимую планету сейчас раздавят, но нет — Альфа уменьшается до крошечных размеров и исчезает в Фигляндии. Что еще остается, кроме как последовать за ней?

Фигляндия, когда Уолли появляется в иной вселенной, оказывается такой, какой он себе ее представлял ночь за ночью. И он, Уолли, самый могущественный человек во всей Фигляндии. Каждый тянется к нему, он — чудотворец, король, народный герой, крутой чувак и, что лучше всего, взрослый; супергерой, красивый, крепкий, умный и сильный. Потом он наконец встречается с Альфой в Фигляндии. Она стала роскошной, могущественной женщиной, и их сексуальное влечение друг к другу очевидно. Приключения Уолли и Альфы в Фигляндии составляют основу шоу. Он мешает преступной деятельности сотрудников Фигового дома, где живет президент, борется с криминалом, занимается сексом со множеством женщин (но не с Альфой, которая строит из себя неприступную крепость, но, как предполагается, влюбляется в него в последней серии), отпускает бесчисленные абсурдистские шутки, основанные на отсылках к массовой культуре — и успевает все это за ночь, пока с Земли до него не доносится голос его мамы, сообщающий, что пора в школу. Его магия на Земле обращается к земле. И самому могущественному человеку Уолли Фигмену приходится покинуть удивительный мир, где он герой, и вернуться в другой, где Уолли — редкостный неудачник и еще ребенок.

Каждую ночь своего детства Итан закрывал глаза и снова и снова возвращался в Фигляндию, настолько тщательно проработав этот мир, что к тому времени, когда он предложил его каналу как провокационное и сложное ночное шоу в элегантной форме раскадровки («простые персонажи, сложные ситуации», его друг-аниматор повторял это, как мантру), она была, по сути, полностью продумана. Фигляндия дала ему то, о чем можно думать в детстве, она сделала его тем, кем он является. Итан Фигмен — неуверенный в себе невротик, но он не травмирован.

Эш провела пальцами по мягкой белой коже его руки, не остановившись даже на сыпи.

— Если сезон получится плохим, — сказала она, — мы выйдем, разорвем контракт и отправимся куда-нибудь далеко.

— Если сезон получится плохим, нам не придется разрывать контракт. Его просто не продлят. Но в любом случае, — сказал он, — ты же знаешь, я не хочу покидать город.

Когда телесеть согласилась открыть студию в Нью-Йорке для работы над «Фигляндией», это было большой неожиданностью. «Смехачей» тоже делали в Нью-Йорке, но бюджет у них был куда меньше. А тут новый проект, которым руководит новичок, и все же канал сделал на него большую ставку. Работа должна проходить в Нью-Йорке, настаивал Итан; он не собирался покидать Восточное побережье. Как ни странно, студия чудесным образом согласилась.

— Даже в своих фантазиях остаешься здесь? — сказала Эш. — Потому что мы сейчас будто в ожившей фантазии. Сезон не может получиться плохим.

— Нет, я бы хотел остаться здесь. Ты это знаешь.

Нью-Йорк в середине 1980-х годов являлся невозможным, непригодным для жизни городом, из которого нереально уехать. Грязные улицы; бездомные иногда лежат прямо на тротуаре, прямо под ногами, и тяжело было привыкнуть к ним. Нужно было раз за разом повторять себе: человек, лежащий у моих ног, не заслуживает презрения. Иначе можно стать высокомерным, замкнутым в себе, движимым только отвращением и самозащитой, если каждый день выходишь в город.

Надо всем нависал, как в любой момент готовый сорваться сломанный карниз, ВИЧ и его смертный приговор. Геи, которых знал Итан, проводили послеобеденное время на поминальных службах. Они с Эш ходили на несколько, но были слишком молоды, чтобы знать толпы инфицированных людей. Эш и Итану не стоило беспокоиться о заражении вирусом. Эш провела всего одну ночь с малознакомым человеком в колледже, но каковы шансы заразиться в те времена, когда никто не слышал о ВИЧ и СПИДе?

— Парень был «очень гетеро», — сказала Эш.

Но большинство их знакомых истерично прочесывали списки всех своих половых партнеров и половых партнеров своих половых партнеров и задавались вопросом, есть ли среди них бисексуалы или, что менее вероятно, те, кто пользуется иглами; Жюль, в частности, стала одержима СПИДом. Она просыпалась посреди ночи в поту от беспокойства, убежденная, что у нее «ночной пот», один из главных симптомов СПИДа.

— Все с тобой нормально! — повторял ей Итан сто раз, но она очень переживала. Весь город трясся от страха. Джона, однако, сохранял привычную сдержанность и спокойствие. Из всех них только ему действительно было из-за чего переживать, но он ни о чем не распространялся. Итан не хотел спрашивать, использовал ли Джона «защиту», он даже не знал, был ли тот сейчас активным геем. Джона Бэй был самым мягким, приятным, человеком, которого вы когда-либо встречали, но все же он оставался тайной. Даже Эш, которая раньше встречалась с Джоной и все еще испытывала к нему большую привязанность, не знала точно, что он за человек.

Все в городе беспокоились о своем здоровье, о своей безопасности, о своей смертности. Никто еще не смог осознать, что убили Джона Леннона, который наслаждался поздним семейным завтраком на своей обширной кухне в Дакоте, пока рядом играл его маленький сынишка. Вокруг царили общие урбанистические печаль и паранойя, а проблема бездомных становилась все более острой. Столовые для нищих были так же забиты битком, как и танцевальные клубы. Уровень преступности поднялся. Но что было странным — не хорошим, а скорее плохим — ощущение богатства, просачивающегося через все это. Богатство было повсюду. Можно было обрести кусочек богатства, имея немного денег для инвестиций или хорошую идею для телесети. Новые рестораны высшего класса продолжали открываться, в одном из таких лаванда прилагалась к каждому блюду. Итан и Эш недавно услышали от Жюль, которая в свою очередь слышала от Нэнси Манджари, что Кэти Киплинджер окончила Высшую школу бизнеса в Стэнфорде и сейчас работает на «рынках капитала», что бы это ни было, и работает довольно успешно. Итан не понимал, как кто-то столь талантливый может весь день сидеть в вертящемся кресле и читать электронные таблицы о… рынках капитала. Но теперь он с такой позицией оказался в меньшинстве. Медленно шло движение от творчества к творческому управлению деньгами.

В те недели, когда сделка Итана находилась в разработке, его финансовый планировщик после собрания высказал ему мысль:

— На вашем месте в случае успеха шоу я бы всерьез задумался о коллекционировании работ Питера Клонского.

— Кого?

— Картины мороженого. Постоянно слышу его имя. Работы большие, пышные и по-хорошему вульгарные, они точно будут высоко оцениваться.

— Раньше люди ценили художественные работы. Теперь работы оцениваются? Вот к чему мы пришли? Впрочем, может, всегда так и было, просто я наивный.

Финансовый планировщик рассмеялся, но Итан беспокойно задавался вопросом, не считают ли его самого художником, чьи работы будут высоко оцениваться. Конечно считали, Гил ему так же сказал. В тот миг, когда он отправил свое шоу в полную восприимчивых хихикающих руководителей комнату, он вошел в кровяной поток денег и торговли. Чистота ничего не значила, как, наверное, и всегда. В самом слове звучали религиозные нотки. Итан знал женщину, которая называла себя писателем, но когда ее спрашивали, что она написала, отвечала:

— Я пишу только для себя.

Затем она с любовью показывала свой стеганый дневник, и когда ее просили почитать, отказывалась, говорила, что это только для нее. Но можно ли считаться художником, если никто не видит твою продукцию? Сам Итан был продуктом, и он позволял и себе, и своим работам поддаваться перспективе будущих денег. Может быть, он когда-нибудь будет владеть Питером Клонским. Он даже не видел картин Питера Клонского, но вдруг со стыдом осознал, что хочет приобрести его работу.

Что касается Кэти Киплинджер, то на рынках капитала, возможно, манипуляции деньгами и рынками давали ей тот же выпуск эндорфинов, что когда-то танцы. Итан тихо поддерживал с ней связь в течение нескольких лет, но как будто в основном хотел помочь ей оправиться от дерьмового времени, которое она провела с Гудменом в ту ночь в «Таверне на лужайке». Трудно сказать, в чем была проблема Кэти: она была бедной девочкой, и стала бедной женщиной. Она снова сошлась с Троем Мейсоном, который теперь был солистом «Театра танца Элвина Эйли». Итан задумывался, встречались ли они еще или уже нет. Обычно редко остаются с людьми, с которыми были в подростковые годы, Эш и Итан в этом плане странные. Время прошло, и теперь Итан и Кэти вообще не общались. Кажется, она больше не хотела иметь ничего общего с ним, или с тем, что считала дурной частью своей жизни. Он предположил, что она все еще в городе, копит и приумножает свое состояние, а также чужое.

Все богатые люди города жили хорошо посреди мрачной жизни. Город составлял настоящий парадокс, хотя, возможно, так оно всегда было. Здесь можно жить припеваючи, пока мир вокруг разваливается на части. Тут можно попасть на неописуемо грустную поминальную службу гея-продюсера за тридцать, на котором оперная певица исполняет ту самую арию из «Валли», уже ставшую клише, но все равно от которой каждый раз сжимается сердце. На приеме, среди людей, некоторые из которых точно уже обречены, пьют прекрасное вино и едят креветки на гриле, а затем выходят на улицу и видят всех этих озабоченных горожан с сумками из магазинов и бездомных, которые лежат посреди дороги на импровизированных постелях, так что их приходится обходить. Улицы дышат беспокойством и страхом, и город не является местом, которое можно вспоминать с теплой ностальгией — правда, рынки тогда взлетели, и если правильно вложиться, можно было увеличить состояние в несколько раз и купить квартиру с окнами, из которых не виден хаос.

Но именно из-за того, чем город являлся в то время, Итан Фигмен должен был там остаться. Даже когда студия утвердила его шоу, работать над ним надлежало в Нью-Йорке.

Прежде всего, он знал, что независимо от того, насколько ужасен Нью-Йорк, город будет его вдохновлять. Он любил это разбитое, переполненное, живущее конкуренцией место, где он провел всю свою жизнь, и где жил Уолли Фигмен, по крайней мере, когда он находился в нашем мире. Но было еще кое-что, нечто, что он еще не обсуждал с Эш. И теперь, после японского ужина, он решился.

— Я знаю, что Нью-Йорк — унитаз, дорогой фарфоровый унитаз, — сказал он ей. — Но это неважно, потому что ты в любом случае не можешь уехать.

— О чем ты?

— Ты так не поступишь с родителями. Я бы с ними так не поступил — не забрал бы тебя от них. Сначала они потеряли Гудмена, а теперь тебя? Это слишком. Это несправедливо.

— Они не потеряют меня, — сказала Эш. — Это не одно и то же. Я всего-то буду в Лос-Анджелесе.

Итан плюхнулся на спину на футон.

— Я постоянно думаю о твоем брате и задаюсь вопросом, где он, черт возьми, сейчас, — сказал он. — В смысле, прямо сейчас, где Гудмен? Что он делает? Он обедает? Ужинает? Завтракает? Испражняется? Занимается сексом?

Эш промолчала.

— Разве ты не задумываешься? — спросил он.

— Конечно, задумываюсь.

Но она все же не ответила.

— Разве не так? — повторил он.

— Да, — наконец сказал Эш. — Очевидно же. Хотя нет, — добавила она, — как будто он — Итан Патц.

Итан задумался об этом сравнении. Патц был семилетним мальчиком, который исчез в Сохо в 1979 году в первый день, когда ему разрешили одному ходить на остановку автобуса. Ребенок стал ориентиром, символом вновь пугающего города. Его родители, что характерно, были художниками. Но сравнение не очень удачное, потому что с Итаном Патцом ничего хорошего случиться не могло. Однако Гудмен Вулф мог быть где угодно и заниматься чем угодно.

— Я знаю. Просто ты так странно об этом говоришь, — сказал Итан.

— Это вообще странная тема, — сказала Эш жестким голосом, который он редко слышал от нее и не любил.

— Знаешь, недавно мне снился Гудмен. Я хотел тебе рассказать, — сказал Итан. — Он находился в нашей квартире, и ему было семнадцать. Я попытался спросить его, почему он решил, что ему нужно уйти, и где он сейчас. Но он не сказал мне. Он вообще не разговаривал. Был совершенно немым.

— Хм, — сказала Эш. — Звучит очень напряженно.

— Ты бы отдала все, чтобы узнать, где он? Все ли с ним хорошо?

— Конечно.

— Представь, что в один момент просто исчезаешь и больше не появляешься. Кто так делает? Какой человек обрекает свою семью и друзей на такие страдания? Иногда я думаю, что, может быть, он был намного более испорчен, чем мы думали. Может он вообще был, например, социопатом.

— Мой брат не был социопатом.

— Ну ладно, но мы понятия не имеем о том, с чем тогда имели дело. Мы были детьми. Глупыми. Верили всему, что нам говорят.

— Итан.

Он был неожиданно взволнован — эта тема всегда приводила его в такое состояние.

— Просто все осталось нерешенным, нераскрытым, — сказал он.

— Да, это правда. Но он невиновен. И должен был состояться суд, — сказала Эш. — Дик Педди защитил бы его. Успешно.

— Да, должен был состояться, но Гудмен убедился, что суда не будет. Так кто знает, что случилось? Это же всегда было тайной? Если мы о чем-то молчим, не значит, что этого нет. И, может быть, нам действительно стоит посмотреть фактам в лицо.

— Почему нам точно стоит сделать это? — спросила она.

Итан посмотрел на нее, он застал ее врасплох.

— Не знаю, разве не лучше знать, чем не знать? В смысле, как правило, в жизни. Вряд ли можно что-то изменить, но, по крайней мере, когда есть информация, можно с чистой совестью думать: «Ну, вот так оно, значит». Разве не в этом посыл твоей маленькой книги? «Драма одаренного ребенка»? Что надо знать, что на самом деле произошло в прошлом, чтобы жить честно сейчас?

— Моя маленькая книга? Боже, ты снисходителен.

— Прости. Но мы могли нанять частных детективов. Не задумывалась о таком варианте? Теперь у меня будут деньги, конечно, пока утвержден всего один сезон, но денег будет достаточно. Мы можем нанять первоклассного сыщика, и я…

— Пожалуйста, хватит, — сказала Эш, а затем ее лицо стало мягким и неаккуратным, как всегда перед плачем.

— Я сказала тебе, Итан, мне не нравится обсуждать моего брата, это слишком сильно меня расстраивает. Он был в моей жизни каждую минуту каждого дня, а потом пропал. У тебя нет братьев и сестер, поэтому тебе не понять. У Гудмена был огромный потенциал — просто он его не успел раскрыть. Он бы сумел стать кем-то, я уверена. Но он так ничего и не сделал, и это одна из самых печальных вещей в моей жизни.

— Ты не знаешь о нем ничего доподлинно, — сказал Итан.

— Ты думаешь, он отправился строить новый музей, или небоскреб, или «Дом над водопадом»? Очень сомневаюсь, — резко сказала она. — Почему ты так поступаешь со мной? Мы не можем просто внезапно взять и «найти» его. Даже если найдем, это создаст ему новые юридические трудности. Его обязательно отправят в тюрьму за то, что он не явился суд. Они отнесутся к нему очень сурово, без всякого милосердия. Он и так наверняка живет очень ограниченной, сломанной жизнью. Почему нельзя просто оставить его в покое? Или ты хочешь меня мучать?

Потом она расплакалась и отвернулась от него, что сразу же привело его в ужас: он боялся потерять ее, как почти потерял ее в колледже. Когда, наконец, они снова сошлись, он был так счастлив, что понимал — он не хочет снова оказаться в такой ситуации. Он больше не мог ее потерять. Ему нужно ощущать ее заботу, чувствовать, как ее рука скользит в его руку. Он нуждался в ней, чтобы она напоминала использовать дезодорант, а не только горный хрусталь, который, как божился его приятель по художественной школе, так же хорош (но это не так). Ему нужны ее красота, спокойствие, уравновешенность и советы. Ему нужна Эш Вулф, которая поможет ему прожить эту жизнь.

Итак, теперь, бессмысленно уткнувшись в древний вопрос о Гудмене Вулфе, о том, где он был и что именно он сделал с Кэти Киплинджер, Итан Фигмен сказал своей девушке, что ему очень жаль, он забыл, как это ее ранит. Нет, нет, исправился он секунду спустя, конечно, он не забыл. Просто иногда испытывает трудности с тем, чтобы различить, что следует произносить вслух, а что держать при себе.

Странно, конечно, что Эш никогда не хотела говорить о том, что Гудмен сбежал перед судом. Не говорить об этом значило абсолютное отрицание, и этим занималась вся семья. Время от времени, когда они с Эш отправлялись к Вулфам на обед, либо Бетси, либо Гил могли вскользь упомянуть имя Гудмена, и облако грусти сразу же повисало над ними несколько минут, а затем рассеивалось. Возможно, Гудмен действительно мертв. Он мог быть где угодно в мире, или нигде.

Итан старался больше никогда не расстраивать ее. Он оставил мысли на этот счет при себе. Встряв в череду идеалистических ассоциаций, он ляпнул не то и, как стало ясно потом, испортил вечер, праздничный японский обед и захватывающий секс на десерт, а затем, естественно, спокойное время после секса, которое для него обычно было самым счастливым — но не сегодня.

9

Деннис Хэндлер-Бойд вышел на улицу с определенной целью. Ранним весенним утром он отправился в конец квартала к газетному киоску и купил популярный финансовый журнал, который поступил в продажу на рассвете. В майском выпуске 1986 года журнал Media Now, о котором Жюль слыхом не слыхивала, вынес на обложку список ста самых влиятельных людей на телевидении. Деннис пролистнул номер, нашел что хотел, затем повернулся и пошел домой к Жюль, которая углядела его сверху из окна, а когда он появился в вестибюле, уже выскочила из квартиры прямо в пижаме и смотрела вниз с высоты пяти лестничных пролетов.

— Ну что? — крикнула она поднимавшемуся Деннису.

Он посмотрел вверх и рассмеялся.

— Не терпится? Подожди, я хоть поднимусь.

— Говори оттуда.

— Девяносто восемь, — объявил Деннис.

— Из ста? — крикнула Жюль. — Это хорошо? Что-то не похоже.

— Это очень хорошо, — крикнул он в ответ. — Одно то, что он в списке, значит, что его признали.

— А деньги? — спросила она. Разумеется, это было важно.

— С этим сложнее, — ответил Деннис.

— Почему сложнее? — она чуть ли не надрывалась.

— Хватит орать, — крикнул он. — Подожди ты пару секунд.

Когда Деннис добрался до пятого этажа, Жюль успела вернуться в квартиру. В свои 27 лет они оба выросли из нее, из этой квартиры в доме без лифта на 84-й Западной улице, совсем рядом с домом, где когда-то жил Деннис. Их жилище без конца подвергалось набегам мышей — те словно глумились над ними, отплясывая, как марионетки, вокруг расставленных ловушек. Но арендная плата была по карману, а переехать не получалось. Жюль училась в школе соцработы и, кроме того, отрабатывала практику в психбольнице Бронкса, под бдительным контролем принимая пациентов. Деннис недавно устроился УЗИ-специалистом в «МетроКэр», клинику неподалеку. Рабочие дни у обоих проходили в бешеном темпе и тянулись бесконечно долго, но заработок, несмотря на это, оставлял желать лучшего.

Они поженились в начале года. Скромную церемонию бракосочетания в греческой таверне в Гринвич-Виллидж провела женщина-судья. Пришли Эш, Итан, Джона, Луи, друживший с Деннисом со студенческих времен, и еще Хэндлеры и Бойды. Денег у обеих семей не было, и, здраво рассудив, свадьбу отпраздновали без затей. Из Лонг-Айленда приехала сестра Жюль Эллен с мужем Марком, а широкоплечие братья Денниса в темных костюмах не могли дождаться, когда смогут наконец снять галстуки. Лоис Хэндлер в бирюзовом платье, купленном в Хеквилле, в магазине «Дресс Бэрн»[5], казалась такой маленькой, робкой.

— Папа был бы счастлив поздравить тебя сегодня, — сказала она, и Жюль не сразу сообразила — чей папа? И вдруг вспомнила: ну как же, мой. В мыслях она редко называла Уоррена Хэндлера «папой». Он был «отцом», а еще чаще — «моим отцом, который умер, когда мне было пятнадцать». Она предпочитала держаться от него подальше, и когда мать заговорила о нем в таверне, Жюль подумала: «Был бы он счастлив, кто знает?» Ему не довелось увидеть ее взрослой женщиной — только странноватой девчонкой со смешными волосами. Он не знал ее и под именем Жюль — только Джули. Так грустно думать о нем именно сегодня, когда она соединяет свою судьбу с человеком, обещающим быть с ней рядом всю жизнь. Выдержав паузу, Жюль отвернулась от матери и обняла законного мужа, который успел снять пиджак. Спина у него была теплой и широкой, как кровать.

В разгар свадебного обеда Эш встала и постучала по своему стакану для воды.

— Мы собрались здесь, — сказала она, — благодаря Жюль и Деннису. На днях, думая, какой тост произнести в честь моей лучшей подруги и ее жениха… — тут женщины обменялись улыбками, так непривычно и волнующе прозвучало это слово. У меня есть жених, подумала Жюль, и Эш подтверждает его наличие. — …я поняла, что Деннис — это твердое вещество, а Жюль — жидкость, — продолжала Эш. — Вряд ли среди нас есть ученые, но я уверена: тому, как они нашли и полюбили друг друга, есть некое химическое объяснение. И как бы то ни было, я очень рада, что они это сделали.

Влажными глазами она посмотрела на Жюль.

— Я не потеряю тебя, — сказала Эш. — Замужество — не тот случай. Здесь происходит нечто иное. Так получается, что твоя самая близкая подруга обретает в жизни новый смысл. Никого на свете я не знаю лучше, чем Жюль Хэндлер… прошу прощения, Жюль Хэндлер-Бойд, королеву дефиса. Твердое вещество и жидкость соединились и образовали… ну, не газ, конечно, это не слишком приятно звучит… — Все рассмеялись. — Но какое-то сильное вещество, которое всем нам необходимо, и которое мы все любим.

Эш села, улыбаясь сквозь слезы, и Жюль, а за ней и Деннис встали и поцеловали ее. Последовали и другие тосты. Джона пожалел, что занимается робототехникой, но не в состоянии заменить Денниса и Жюль роботами, которые тянули бы бытовую лямку, пока настоящие Деннис и Жюль веселятся и развлекаются. Один из братьев Денниса рассказал анекдот про скобяную лавку, но Жюль не поняла юмора. Больше всего ей запомнился тост Эш, которая всегда знала, что сказать, и говорила от души.

Через два месяца Эш с Итаном сыграли свадьбу в ресторане «Водный клуб». Пришло 150 гостей, и пока все любовались сверкающей Ист-Ривер, над их головами проплывали разделанные омары. Вулфы явно не поскупились, и подспудно ощущалось, что если бы Гудмен не исчез, семья не стала бы затевать такую грандиозную свадьбу. Родители устроили праздник единственному оставшемуся с ними ребенку. Но, разумеется, Гудмен, вопреки всеобщему мнению, не был для них полностью потерян. Бетси и Гил Вулф иногда ездили к сыну в Европу. Вскоре они собирались туда вновь, и Жюль подумала, что они непременно прихватят с собой свадебные фотографии и покажут ему. Так что на самом деле он не совсем пропал, и, хоть и с натяжкой, но можно сказать, что он не пропустил все на свете. Даже Эш раз в пару лет удавалось повидаться с братом. Когда в 1981 году она окончила Йельский университет, Вулфы отправились всей семьей в Париж, а Итана от участия в этой поездке отговорили. Эш дала понять, что для нее самой путешествовать с Гилом и Бетси — тоска зеленая, и убедила Итана, что ему повезло избавиться от обязанности с ними ехать. Кому это вообще надо — ехать в Европу с родителями своей подруги? Эш рассказала Жюль об этих планах заранее: родители сняли квартиру в седьмом округе, и Гудмен их там встретит. С поддельным паспортом он без помех мог перемещаться по всей Европе, и для будущих семейных встреч открывались разнообразные возможности. Домой Эш возвратилась переполненная чувствами и в приподнятом настроении.

Для полного счастья Эш на свадьбе недоставало брата. Когда Эш с Итаном во время обеда обходили гостей, Эш, шурша платьем и коснувшись лица Жюль гирляндой из белых цветов в волосах, склонилась и прошептала:

— Знаешь, что я сейчас делаю?

— Что? — спросила Жюль.

— Делаю вид, будто он здесь.

И Эш ушла развлекать других гостей. Эш делала вид, будто Гудмен здесь, и тем самым свадьба, вдобавок ко всей своей роскоши, обретала оттенок завершенности.

Жюль произнесла тост в честь Эш, сказав, как повезло Эш и Итану найти друг друга.

— Они лучшие из всех, кого я знаю, — призналась она на весь большой светлый зал. Затем настало время пошутить.

— А сейчас, — объявила она, — я исполню моноспектакль по пьесе, которую Эш написала в школе. «В оба конца», без сокращений. Если кому-нибудь нужно в туалет, идите сейчас. Времени уйдет много.

Прокатилась волна смеха, лицо Жюль, как всегда, вспыхнуло, и усевшись на свое место она выпила большой стакан воды со льдом.

Семейная жизнь, как оказалось, не особенно отличалась от прежней, ну разве что хотелось не расти, а хотя бы прочно встать на ноги. Жюль и Деннис, выбрав профессии, которые требовали, соответственно, компромиссов и практичности, понимали, что не добьются таких результатов, каких достигали их лучшие друзья, однако верили, что все наладится и со временем удастся преодолеть нынешние тяготы — безденежье, изнурительный труд и учебу. А пока, на заре своего брака, Жюль и Деннис, которым было уже под тридцать, существовали на грани нищеты, влезали в долги по кредиткам, постоянно тревожились, смогут ли заплатить за квартиру, не могли провести кабельное телевидение. Но все было замечательно, ведь они не сомневались, что со временем обязательно разбогатеют.

Через пятнадцать лет, вскоре после 11 сентября, они с Эш, Итаном, Джоной и его другом Робертом Такахаси, который занимался защитой прав ВИЧ-инфицированных, сидели в одном из тех уличных кафе, которые всегда преуспевали в погожие осенние дни, а во вторую половину того сентября вдобавок еще сильнее притягивали потрясенных и стремящихся сплотиться горожан. Все дружно признались, что еще совсем недавно были уверены: Соединенным Штатам ничего не грозит, как будто они заколдованы. Эш сказала:

— В глубине души я верила, что наше правительство защищает страну и людей чем-то вроде невидимого купола. По крайней мере в переносном смысле слова. А сейчас я поняла, что ничего такого и в помине не было.

Весь вечер прошел под девизом хрупкости. Никому из них не давали покоя образы стеклянного купола, бьющихся окон. Три пары разойдутся по домам чадящей удушливой ночью, размышляя о том, как все преходяще, продолжая ту мысль, которая впервые пришла к ним, когда они еще были подростками в летнем лагере и прощались в конце лета, присматриваясь к сущему, устремляясь в будущее.

А в 1986 году, задолго до того, как Эш призналась в наивной фантазии о невидимом куполе, казалось, что похожий купол раскинулся над новой, полной надежд совместной жизнью Денниса и Жюль. Оба считали, что они, молодожены, а в конечном счете, как они надеялись, семья, отыщут путь к достатку и стабильности. Пока же невидимый купол оберегал их от нищеты и бед. Деннис получил профессию, которая предполагала медицинскую страховку, а это было существенно. Иногда он курил сигары с коллегами — в их разношерстную компанию входили белые, чернокожие и латиноамериканцы. По выходным, как прежде, играл в футбол в парке, откуда возвращался потный, перепачканный травой и довольный. Они с Жюль, которая все еще подчинялась привычному ритму академического календаря и все время готовилась то к одному, то к другому экзамену, верили, что все наладится, ведь они сравнительно молоды, привлекательны, образованны, и в совместную жизнь вступили счастливыми, а ингибитор МАО, «тьфу, тьфу, тьфу», Деннису помогал хорошо.

Крепкая дружба Эш и Жюль незаметно стала более зрелой, в разговорах они затрагивали все новые и новые темы, обсуждали новых людей, с которыми общались, чаще говорили о политике: Эш и феминизм восьмидесятых, Жюль и экономика психических заболеваний, с которой она столкнулась в психбольнице Бронкса. Свою дружбу они по-прежнему ставили выше многих вещей. И Жюль, и Эш старались почаще видеться с Джоной, но он был вечно занят своими роботами, да и с Робертом Такахаси у него только начинались отношения, так что он всегда спешил к нему.

Поскольку Жюль и Эш нуждались друг в друге, оба мужа уступали. В такие моменты мужчинам вроде бы даже нравится отходить в сторону, памятуя о том, что между женщинами складывается такая общность, какую мужчины ощущают редко.

— Мы как лесбиянки без лесбийских отношений, — заметила однажды Эш, когда они, валяясь на кровати Жюль и Денниса, смотрели по телевизору дневное ток-шоу.

Общаясь, они находили друг у друга поддержку. Их дружба стала своеобразной крепостью для их семей, дополнительным защитным слоем. Шоу отнимало у Итана много времени — чтение сценария раз в неделю, озвучка, производственные совещания, конференции с каналом и еще столько всего, что Эш, казалось, нуждалась в Жюль больше обычного. Она часто звонила Жюль по ночам, когда Итан работал в студии со сценаристами, аниматорами, художниками-раскадровщиками, разработчиками фона, корректорами, хронометражистами и другими людьми, общими усилиями которых создавалась «Фигляндия».

Как-то, вскоре после своей свадьбы, Эш позвала Жюль в магазин интим-игрушек для женщин «Евин сад».

— Хоть мы с тобой и при деле, без вибраторов нам нельзя, — сказала Эш. — Бедным мужчинам не утолить нашу ненасытность.

Жюль и Деннис только что поженились, и сексом занимались регулярно, страстно, с полной отдачей. Эш с Итаном, вероятно, тоже. Но Эш — «как феминистка», сказала она, подмигнув, поскольку феминизм здесь был ни при чем, — хотела еще кое-чего.

— Это все равно что собственные деньги, у женщины они должны быть всегда, — аргументировала Эш.

Магазин находился в офисном здании на 57-й Западной улице, и когда нажимаешь на кнопку с цифрой 12, всем в лифте ясно, куда ты собралась. Место известное, но без пошлого оттенка, характерного для прочих нью-йоркских магазинов с интим-товарами. Вместо этого магазин изначально создавался как феминистский проект, еще в искренние семидесятые, когда женщины пополняли ряды трудящихся и обнаруживали, что у них есть клиторы. («Надеюсь, это происходило не одновременно, — сострила Жюль. — Иначе недолго и с работы вылететь».) При Рейгане еще ощущались печальные отголоски той странно ушедшей эпохи и можно было пойти с лучшей подругой в гостеприимный магазин интим-игрушек в безымянном офисном здании и трястись там от смеха, как девчонка-подросток и в то же время как взрослая женщина, зная, что не придется выбирать между той и другой, потому что они обе в тебе.

— Вам помочь? — обратилась к ним женщина, словно бы сошедшая со страниц брошюры «Наши тела, мы сами».

Эш и Жюль выслушали ее рассказ о вибраторах и в итоге выбрали одну и ту же модель, прозрачную причудливо-нелепую желеобразную розовую штуковину под названием «Забавушка», а к ней пальчиковые батарейки по бешеной цене. Дома, оставаясь одна, Жюль несколько раз пользовалась вибратором, с оглядкой, смущаясь, и, бывало, они с Эш говорили друг другу: «Я недавно встречалась с Забавушкой» или «Ты чем-то расстроена. Не хочешь позабавиться?» или «Угадай, с кем я виделась прошлой ночью? С давней подругой, Забавушкой. Помнишь ее? Она всегда умела поднять настроение». Но со временем забот становилось все больше, и подобные шутки звучали все реже, а затем и вовсе прекратились. Жюль закинула вибратор в шкаф и забыла о нем. Отыскалась «Забавушка» через восемь лет, когда разбирали вещи в шкафу, и к тому времени одна из батареек взорвалась и разъела всю розовую мягкую резину.

Но дружба оставалась неприкосновенной, нерушимой. Она служила опорой для обеих семей, и все четверо это понимали. С Итаном Жюль дружила иначе, менее открыто и прямолинейно, более странно и безмолвно, эту дружбу сложнее было перенести во взрослую жизнь, по крайней мере в присутствии Денниса и Эш. Обе пары через многое прошли плечом к плечу, привыкли быть рядом. Все они вместе приехали в Нью-Йорк, а теперь неожиданная разница между ними стала раздражающе очевидной. Разница эта обозначилась давно, но стоило Жюль сейчас, секундой раньше, узнать место Итана в списке, опубликованном в финансовом журнале, ее кольнула мысль о том, что вряд ли их с Деннисом жизнь станет когда-нибудь достаточно значимой, чтобы ее можно было терпеть, по крайней мере пока эти двое остаются их лучшими друзьями. Жюль и Деннис успели уже убедиться, что Итан Фигмен очень удачлив и талантлив… но влиятельный? Итан? Его такие вещи вообще не волновали.

Он носил футболки с котом Феликсом и Пиноккио и по-прежнему рисовал в блокнотике на пружинках. Влиятельность подразумевает нечто иное. Никто из них не годился на эту роль, к власти они ничуть не стремились. Да и за большими деньгами не гнались, если уж на то пошло, хотя Жюль отдавала себе отчет в том, что они с Деннисом еле сводят концы с концами. Со дня на день им понадобятся деньги. По правде, они нужны прямо сейчас. Ей просто пока не хотелось об этом думать, это было по-детски, конечно, но в чем-то и прекрасно. В городе так много бедняков, которым нужна психологическая помощь. Она даже мысли не допускала, чтобы повысить расценки и лечить богатых. Да она и не смогла бы с ними работать, померла бы от зависти. Город помешался на деньгах. Ни о чем другом люди не могли говорить, и никто этого не стеснялся. Пару лет назад Итан заметил, что вдруг стало допустимо говорить о деньгах, на новый лад.

В колледже Жюль знала парня, многообещающего тенора, который теперь променял свои оперные мечты на посредничество на бирже. Он хвастался, что сколотил нехилые деньжишки и раз в неделю пел в гей-хоре, двух зайцев поймал. Но зарабатывать деньги ради денег, превращать их в самоцель было противно Жюль, как и Итану. Менялся ли Итан? Ощущал ли себя по-другому, живя совершенно другой жизнью? Вот здесь она напомнила себе, что большие заработки вовсе не означают любви к деньгам. Хотя, подумала она, если бы у нее были деньги, она бы их тоже любила.

Деннис вошел в гостиную, где Жюль сидела на удивительно симпатичном диванчике, который они подобрали на улице.

— Давай же, — поторопила она. — Рассказывай про список.

— Девяносто восьмая позиция — это отлично, — сказал Деннис. — Вспомни, мы даже не знали, будет ли он вообще в списке. Он же новичок в этом деле.

Затем он сообщил, сколько по оценкам у Итана денег, сумма была указана рядом с его именем в списке. Цифра с точки зрения обычных людей была очень большой. Над ней, однако, стояла звездочка, и сноска внизу страницы поясняла, что эта сумма значительно меньше, чем состояние большинства других, кто оказался в списке рядом с ним. Но, отмечал журнал, Итан считается одним из ста наиболее влиятельных людей на телевидении, потому что в ближайшие несколько лет «Фигляндию», уже так полюбившуюся зрителям, вполне возможно, хотя никаких гарантий нет, начнут продавать местным станциям по всей стране.

Итан уже объяснял Жюль, что по-настоящему крупное состояние на телевидении сколачивают, если программа длится пять сезонов — почти сто серий, — поскольку именно тогда начинается ее коммерческое распространение. К четвертому сезону, говорил он, уже неплохо себе представляешь перспективу. Он понятия не имел, произойдет ли это с его программой, и предполагал, что вряд ли.

— Шансов мало, — говорил он. — Здесь как повезет. Меня удивляет, что в этом сезоне мы вообще продержались. Отзывы были хорошие, но рейтинг далеко не звездный.

Но, возможно, он скромничал. Привирал, стесняясь обсуждать с Жюль, будущей медицинской соцработницей и женой УЗИ-специалиста, то блистательное направление, в каком уверенно продвигалась его собственная жизнь. Ни разу он не сказал: «Ну не странно ли, что со мной такое случилось? Не похоже на бред сумасшедшего? Может, пора лезть на крышу и орать?» Или: «Не бойся, я не превращусь в эдакого ублюдка с тугим кошельком, которых мы все терпеть не можем. Никаких „Феррари“ у меня не будет».

Он не торжествовал, даже напрямую не упоминал о происходящем — разве что вскользь, смущенно. Но большую часть времени он не поднимал головы от стола, прорабатывая многочисленные детали своего шоу.

Будущее, говорил Итан, всегда неопределенно. Но редакторы, составившие список топ-100, были настроены оптимистичнее. Они уже прочили «Фигляндии» коммерческое распространение и довольно уверенно заявляли, что даже нынешнее влияние Итана (пока, впрочем, намного более существенное, чем его состояние) огромно. Опубликованная цифра совершенно не соответствовала образу жизни Итана и Эш, они ничем не выдавали, что настолько богаты.

— Наш влиятельный друг, — сказала Жюль. — Вот черт.

— Почему «черт»?

— Не представляю, что теперь о нем думать.

— Зачем тебе что-то думать? — спросил Деннис.

— Нельзя им рассказывать, что мы специально изучали этот список, — сказала она. Эш как-то мимоходом упоминала о журнале, они с Итаном знали, что выходит номер, но не знали, попадет ли туда Итан. — Они подумают, что мы его высматривали, только бы не пропустить. Что стараемся держать руку на пульсе без его ведома.

— А ведь именно этим мы и занимались, — сказал Деннис. — Ну и ладно. Это не преступление. Просто немного по-свински выглядит. И слегка навязчиво.

— Мне всего лишь хотелось узнать, с чем мы имеем дело, — возразила Жюль. — В том числе и в денежном смысле, хоть я и понимаю, что по сравнению с другими в списке у него не так уж много денег. Но, очевидно, через несколько лет станет гораздо больше. Когда начнется коммерческое распространение. Если начнется. Итан говорит, вряд ли. Его шоу скорее престижно, чем доходно. Все дело в доле на рынке. Боже, я рассуждаю так, будто понимаю, о чем говорю… «доля на рынке»… понятия не имею, что это.

— Вот мы и разнюхали кое-что о влиятельности и доходах нашего старого друга, — подытожил Деннис, — и теперь можем подумать о чем-нибудь другом. Ты сегодня едешь в Бронкс? Эту кореянку еще не выписали из больницы?

Он был готов сменить тему, поговорить о работе. Он спрашивал о пациентке Жюль, милой, невнятно говорящей девочке-подростке, которую положили в больницу после того, как она попыталась свести счеты с жизнью. Жюль каждый день ходила в больницу и просто разговаривала с ней, а иногда даже пыталась ее «расколоть», как она это называла, хотя, наверно, и не совсем удачно. Она ответила Деннису, что пойдет в больницу позже. Но ей все не давал покоя Итан. Наверное, от этой темы она уже никуда не денется. Прямо сейчас в самом центре города, в Трайбеке[6], в просторной двухквартирной мансарде с наливными полами, куда переехали тоже недавно поженившиеся Итан и Эш, должно быть, эти последние проснулись и потопали по этому самому полу к камерному холодильнику, роскошному, сумасбродному приобретению, которым они поначалу щеголяли перед друзьями смущенно и с детской гордостью.

— Словами не передать, какое удовольствие мне доставляет этот умопомрачительный агрегат, — поделился Итан.

— Осмелюсь предположить, — сказала Эш, — тут все дело в том, что когда его мать бросила отца, холодильник безнадежно опустел. Знаете, что там держал его отец? Сардины и маргарин. А теперь Итан входит в холодильник и может выбирать себя яства, которые смотрят на него со всех сторон. Не то чтобы это могло возместить ему упущенное, но попытка не пытка.

— Это она вычитала в «Драме одаренного ребенка», — невозмутимо сострил Итан.

Деннис тяжело плюхнулся рядом с Жюль на маленький, набитый поролоном диванчик, отчего дешевенький предмет мебели чуть не сложился пополам. Деннис сбросил ботинки, снял носки и, положив ногу на ногу, удобно пристроил босую ногу на колени Жюль.

— Массаж стоп? — сказал он. — За плату.

— А сколько заплатишь?

— Сколько Итан имеет в час.

— Идет, — согласилась она. — Лучше наличными, но можно и золотым слитком, тоже неплохо.

Она стала разминать снизу и по бокам большие холодные ступни со вздувшимися венами, иногда напоминавшие ей ноги мертвеца.

— О-о, превосходно, — сказал он. — Просто превосходно. Ты точно знаешь, что мне нужно.

Жюль Хэндлер-Бойд растирала ступню мужа старательно, а через минуту уже немного садистски. От кроссовок, в которых Деннис играл в тачбол, ступни у него загрубели. Он закрыл глаза и издал что-то вроде мурлыканья довольного кота. После знакомства с журналом они стали лучше понимать силу Итана в этой жизни и нынешние показатели его богатства, которое своим чередом, если ничто не помешает, будет расти бешеными темпами. Но сюда уже входит его доля в доходах не только от самого шоу, но и от каждой проданной футболки, рюкзака, брелока, мягкой игрушки, пляжного полотенца, ластика с символикой «Фигляндии».

— Из всего этого я делаю вывод, — говорила Жюль, разминая мужу ступню, — что он живет в каком-то другом мире, а значит, и Эш тоже. И когда мы приглашаем их к себе, они, наверно, говорят друг другу: «О, нет, только не это. Мы их любим, но неужели мы должны тащиться в эту дыру с дешевой мебелью, где одни ступеньки чего стоят?» Почему мы раньше этого не понимали? Как мы сквозь землю не провалились до сих пор, ума не приложу. Им не нравится приходить к нам, Деннис. А когда мы вместе ходим обедать и Итан хватается за счет, а мы говорим: «Нет, нет, Итан, не нужно, каждый платит за себя», — как нелепо это с нашей стороны. Как жалко это выглядит. Он это понимал, а мы нет. Он любезно не настаивал, и все.

— Ему, наверно, совершенно не хочется ходить с нами в рестораны для обычных людей, — продолжала она. — Помнишь, в прошлом месяце ходили в турецкий ресторан? Мне не давал покоя фирменный кебаб. Боже мой, ну и подали его с нарезанным салатом и лепешками из микроволновки. Какое испытание для Итана Фигмена!

— К чему ты это все, Жюль?

— Эш с Итаном теперь могут обойтись без фирменного кебаба. А точнее, они обойдутся без нас. Мы никогда не стали бы друзьями, если бы познакомились сейчас. Представь, им говорят: познакомьтесь, очень славные люди — она учится на социального работника, а он специалист по УЗИ. Так они и прониклись симпатией! Поэтому лучше всего знакомиться в детстве — дружить начинаешь просто с тем, кто тебе нравится и кому нравишься ты. Но с возрастом детская дружба начинает тяготить, с друзьями и поговорить уже не о чем, разве что сказать: «Помнишь, как твоя мама пришла домой, а мы никакие. Вот умора». Если не дорожишь памятью о прошлом, отношения лучше разорвать. Когда шоу Итана войдет в коммерческий оборот, станет еще сложнее. Будь я более приличным человеком, я не стала бы навязываться. У них есть друзья и помимо нас. Помнишь, мы видели их на ужине?

Деннис кивнул.

— Подходящие люди, — сказал он.

Друзья Эш и Итана были друзьями современного типа. Молодая пара, муж — инвестиционный менеджер, немного старше жены, которая была дизайнером интерьеров и к тому же вела программу по повышению грамотности в Восточном Гарлеме[7]. Оба гибкие и изящные, в льняной одежде, вечер с ними не столько стеснял, сколько угнетал. Инвестиционного менеджера и его жену Жюль и Деннис не интересовали. Им даже в голову не приходило спросить их о чем-нибудь. Тот факт, что весь интерес устремлялся к их персонам, похоже, не был им в новинку. Они спокойно относились к этому одностороннему потоку, и Жюль неожиданно для себя обнаружила, что засыпает их вопросами. «Какой уровень грамотности в стране?» — в каком-то дурмане спрашивала она у жены. И, не успев выслушать ответ, поворачивалась к мужу с вопросом: «С каких пор термин „портфель“ относится к деньгам, а не к произведениям искусства? Получается, если человек работает аналитиком, теперь это означает, что он не психотерапевт, а изучает фондовый рынок». Ее выводило из себя их пренебрежительное отношение, а Эш, обычно очень чуткая к чувствам окружающих, так внимательно следила, чтобы всем хватило напитков, что не заметила ни ярости Жюль, ни равнодушия этой парочки. На том ужине Жюль и Деннис были чужими. Все прочие же находились в своей стихии, за оградой, в камерном холодильнике богатства и значимости.

Вечер привел их в уныние, дал понять, что предстоит еще немало, но Жюль с Деннисом никогда не заговаривали об этом. Им бы по дороге из шикарной двухквартирной мансарды посмотреть друг на друга и сказать: «Какие же мы идиоты». Если бы на месте Денниса был Итан, она высказалась бы примерно так: «Мы „Идиотес“. Это вроде названия греческой пьесы, какую хотела бы поставить Эш».

Жюль думала об этой парочке и других друзьях, которых Итан с Эш обрели за сравнительно короткое время. Некоторые из их новых друзей работали на телевидении или в кино и ездили с побережья на побережье, как из Манхэттена в Бруклин. Неизвестно где Итан подружился с известным дурашливым фокусником, который как-то на ужине вынул фиги из носа и ушей Итана, а затем стер длинный волос Эш в порошок, который обозвал вулканическим пеплом.

— Как их зовут, эту парочку? — спросила Жюль Денниса. — Инвестиционного менеджера и волонтера-грамотея. Которых я допрашивала, а они плевали на нас с высокой башни и даже ни о чем не спрашивали. Овцу со стручком?

— Овцу со стручком? — рассмеялся Деннис. — Ты как скажешь. Их зовут Шайла и Дункан.

— Точно! — вспомнила и Жюль. — Пускай бы Эш с Итаном водили компанию с Шайлой и Дунканом, и не думали, что обязаны держаться за меня, за нас. Унизительно, насколько их жизнь отличается от нашей. Помнишь тот день в «Стрэнде»?

Пару недель назад Деннис и Жюль тащили по подземному переходу несколько бумажных сумок с книгами, они собирались продать их в огромном знаменитом книжном магазине «Стрэнд», который скупал подержанные книги. Сколько бы ты ни принес, говорил Деннис, они все равно заплатят 58 долларов, но даже ради этого стоит идти.

С 58 долларами в кармане чувствуешь себя увереннее. Когда на улице они пытались втащить свои битком набитые, успевшие разорваться сумки в магазин, им встретились Эш с Итаном — шли под ручку в тот же магазин так просто, поглядеть. Эш несла, держа за веревочку, коробку из булочной. Конечно, с уютно прильнувшими друг к дружке рогаликами.

— Привет, куда собрались? — Эш обрадовалась встрече. — Давайте поможем.

— Да, давайте, — поддержал ее Итан. — У меня максимум час, надо бежать на читку сценария. Я сачкую. А они там меня дожидаются.

— Дожидаются? — переспросила Жюль. — Не заставляй их ждать ради нас. Нам всего лишь надо отнести книги в «Стрэнд».

— Но я не хочу читать сценарий, — возразил он. — Боюсь. Там есть сцена, которую никто не знает, как исправить, просто кошмар. Я бы лучше пошел с вами в «Стрэнд».

Так что Эш с Итаном помогли им внести в магазин сумки, а потом еще стояли с ними в очереди среди тех, кто тоже принес книжки на продажу, а Жюль и Деннису пришлось это терпеть. В очереди стояла парочка наркоманов с явно крадеными подарочными изданиями, вроде такого: «Мис ван дер Роэ: Признание»[8], — мужчина, замызганный, будто из печной трубы вылез, и женщина, стучащая зубами. Тот день в книжном магазине, в одной очереди с наркоманами, был столь откровенно унизителен, что Жюль не говорила об этом с Деннисом. Но теперь, когда она все-таки не сдержалась, он спокойно ответил:

— Ерунда.

— Да, — сказала Жюль. — Когда я сейчас об этом думаю, когда список сулит такие перспективы, я чувствую себя так, будто они видели, как мы продаем собственные почки.

— Они в ужас бы пришли, если бы это услышали, — сказал Деннис. — Разве вы с Эш не лучшие подруги? Разве ты не любишь Итана больше всех остальных мужчин… не считая меня, конечно?

— Да, — сказала Жюль. — Но чем лучше я представляю, насколько изменилась их жизнь, тем лучше понимаю, что они по-прежнему будут делать вид, будто в сущности не изменилось ничего. Теперь я понимаю: когда Итан платит за обед, он просто не хочет, чтобы мы знали всю правду, не хочет ставить нас в неловкое положение.

— И в чем же правда? — спросил Деннис, убирая ногу, которую она оставила в покое.

— В том, что через несколько лет ему уже не придется беспокоиться о заработке. В том, что он до конца жизни сможет делать, что хочет. К этому уже идет. А еще в том, что и Эш сможет делать, что хочет.

— Ну да, скорее всего, — согласился Деннис. — Благодаря ему.

— Точно. Благодаря ему и его влиянию. Ему и его деньгам. Спорю на что угодно, через пару лет Эш тоже сделает карьеру. Ей больше не придется распыляться на мелкие проекты.

Эш пока не особенно везло в режиссуре. Ее резюме мало чем отличалось от резюме сотен выпускниц Лиги Плюща[9] — тех женщин, которые стремились «в искусство» и жили в ожидании внезапного взлета, когда «искусство», это туманное место, распахнет перед ними двери. Несмотря на связи, приобретенные в детстве, в Йельском университете и городе, Эш бралась за низкооплачиваемую либо вовсе не оплачиваемую работу в театре, когда предлагали. Поставила несколько одноактных пьес в доме престарелых. Вместе с двумя друзьями по колледжу в самом оживленном месте Центрального вокзала готовила «живое» представление под названием «Пассажиры», к досаде настоящих пассажиров, которые были вынуждены обходить их, чтобы попасть на свой поезд. Но это все были случайные подработки, а тем временем Эш делала наброски представлений феминистской направленности, которые ей хотелось поставить — «Лисистрата»[10] на современный лад, вечер, посвященный драматургу Кэрил Черчилль[11], — читала толстые сложные книги по теории русского театра, и жизнью была довольна, не падала духом и о деньгах не волновалась.

— Ты не можешь знать, как за пару лет сложится ее карьера, — не согласился Деннис.

— Могу. И знаю.

На Жюль словно снизошло озарение, какого не случалось до сих пор. Она поняла, что один только талант ничего никогда не решает. Решают всегда деньги. Итан был виртуоз в своем деле, и он мог бы заниматься им, если бы даже его не поддерживал и не помогал советами отец Эш, но он и вырос в очень непростом мире, и это тоже пошло ему на пользу, как и женитьба на девушке из богатой семьи. Эш была талантлива, но не так явно. Об этом никто не говорил, никогда. Но, ясное дело, повезло, что в помыслах об искусстве ей не приходилось заботиться о деньгах. Обеспеченное детство дало ей преимущество, а Итан подхватил эстафету.

— Мне ужасно неприятно это говорить, — сказала Жюль Деннису. — Я люблю ее, она моя лучшая подруга. Она очень целеустремленная, много читает и учится, всерьез увлечена феминизмом. Но разве не правда, что многие талантливы не меньше, но все они вкалывают как проклятые? У нее есть хорошие задумки. Но сильна ли она в режиссуре? Разве в театральном мастерстве она сравнится с Итаном? Нет, убей меня бог прямо на этом месте!

Деннис посмотрел на нее и сказал:

— Твой несуществующий бог, мисс Еврейская Атеистка? Сомневаюсь.

И пошел на кухню, а она следом. В раковине, к смятению Жюль, горой громоздились тарелки, оставшиеся после вчерашнего ужина, китайской еды на вынос, и Деннис без слов плеснул желтого жидкого мыла на эту гору и взялся за измочаленную губку. Он явно намеревался перемыть всю посуду руками, наставить ее как попало на сушилке и тем самым выполнить работу, которая лишний раз проиллюстрирует неравенство между их семьей и Итаном с Эш. Жюль задумалась, не с умыслом ли Деннис это делает.

— Эш не гений, не думаю, — говорила Жюль под шум воды. — Может, ей это и не нужно. Я всегда считала, что все решает талант, но, может быть, всегда важнее деньги. Или даже класс. Или если даже не сам класс, тогда связи.

— Ты только сейчас это поняла? — спросил Деннис. — Столько примеров этому по всему миру, не видишь разве?

— Я туго соображаю.

— Неправда.

— Наверняка года через два-три у нее будет свой театр, посвященный пропаганде женского труда, — сказала Жюль. — Атеней[12] Эш Вулф.

— Свой театр? С ума сошла, — вернул ее к действительности Деннис. — Вот, вытри-ка лучше тарелки. Не лезут в сушилку.

Он протянул ей тарелку, она взяла ее и схватила полотенце, на ощупь оно оказалось грязноватым, почти сальным. Ей вдруг захотелось заплакать.

— Деннис, — попросила Жюль. — Оставь посуду в покое. Пойдем куда-нибудь.

— Куда? — спросил он.

— Не знаю. Пошли просто пройдемся, что ли. Сделаем что-нибудь, что еще бесплатно в Нью-Йорке и от чего поднимается настроение, когда чувствуешь себя несчастной.

Он внимательно посмотрел на нее, не вынимая рук из раковины, а затем медленно поднял их и открыл слив. Вода ушла с неприличным хлюпаньем, а Деннис вытер руки, с которых капала вода, об штанины и притянул Жюль к себе.

— Успокойся, милая, — сказал он. — У нас столько всего хорошего. Мы здесь, в нашем гнездышке. Ладно, в нашем дрянном гнездышке. Но мы здесь.

Эти слова ее растрогали. Он был так добр к ней, даже когда она ныла, бушевала, сходила с ума. От него пахло лимонным мылом, а от нее, скорее всего, какими-то химическими веществами, которые выбрасываются, когда злишься.

— Я люблю тебя, Деннис, — осторожно сказала она. Ей хотелось, чтобы он понял это именно сейчас. — Я так сильно тебя люблю. Ты чудесно со мной обращаешься, даже когда я такая, как сейчас. Мне очень тяжело осознавать, как сильно мы от них отличаемся. Я поняла, что не добьюсь успеха, играя на сцене. Поняла, что хватит пробоваться во всех этих пьесах. Дело не в том, что сказала Ивонн. А прежде всего в том, что актрисой мне не быть. Играть на сцене, быть смешной — так я попала в этот мир. А потом пришлось все бросить. Но у Эш все по-другому. Они с Итаном непотопляемы. Он талантливый, колоссальный. А она у него под крылышком. И думать, что мы как-нибудь обойдемся тем, с чем остались… ну, теперь-то я знаю, что не обойдемся.

Она говорила, и лицо Денниса менялось. Любовь и доверие отступали. Теперь он устал от нее, накатила новая волна.

— Я думал, ты успокоилась, — сказал он. — А ты снова заводишься. У меня нет на это сил, Жюль, серьезно, нет. Что ты хочешь от меня услышать? Намекаешь, что тебе надо, чтобы я тоже сколотил состояние? Чтобы я стал кем-то другим, тогда и ты станешь другой?

— Нет, — возразила она. — Вовсе нет.

— А мне именно такие мысли приходят в голову, когда все это слышу, — сказал Деннис.

— Ты ошибаешься, — ответила Жюль.

— Прости, — взволнованно добавила она. — Мне не надо было продолжать. Это вредно.

— Да, — сказал Деннис. — Именно так и есть. Крайне вредно. Тебе надо помнить об этом, Жюль. Почаще вспоминать, что эти рассуждения с тобой делают. И со мной.

В эту секунду зазвонил телефон, и Жюль с облегчением ответила на звонок. Так не раз уже заканчивались их споры. Кто-нибудь звонил, а когда разговор по телефону заканчивался, спорить уже было практически не о чем. Но на сей раз звонила Эш, предлагала вместе поужинать. Открылся новый азиатский ресторан, сказала она, где изумительные овощные роллы с соевой лапшой. Эш говорила, как всегда — горячо, с увлечением, — и слышно было, как Итан подсказывает ей, мол, скажи, отказ не принимается, без них и еда не в удовольствие.

Эш спросила:

— Пойдете?

Жюль прижала трубку к груди и посмотрела на Денниса.

— Спрашивают, пойдем мы или нет. Что говорить?

Он пожал плечами и ответил:

— Решай сама.

И они пошли. Еда была вкусной, а друзья такими, как всегда. Казалось, они ничуть не изменились, не разбогатели, не живут в другом мире, и от этого стало легче. Но когда принесли счет, Итан протянул за ним руку, а Жюль и Деннис попытались заплатить сами или уж на худой конец пополам, но в итоге счет достался Итану. Вот так, тихо, но примечательно, начался новый этап их жизни. С того вечера и в последующие 25 лет Итан Фигмен оплачивал почти все ужины и поездки.

* * *

В первое совместное путешествие они отправились в июле 1987-го — в Танзанию, чтобы подняться на Килиманджаро. Поехали и Роберт с Джоной, которые уже несколько месяцев жили вместе. Для Эш и Итана такие путешествия были в новинку.

— Самым шикарным местом, куда меня возили родители, была голландская Пенсильвания, — рассказал Итан. — Смотрели на людей в шарабанах, мама фотографировала «Полароидом» даже там, где запрещалось снимать, кто-нибудь кричал на нее, и родители из-за этого цапались. Потом мы накупили местной ерунды и вернулись домой.

Как бы то ни было, Итан попросил свою помощницу, если ей не трудно, срочно подыскать тур для трех супружеских пар. Куда-нибудь «за пределы моей зоны комфорта»[13], — уточнил он.

— Обращаться к помощнице с таким вопросом — это для меня уже выход из зоны комфорта, — пожаловался Итан. — Да и просто само наличие помощницы — за пределами зоны комфорта.

Помощница, начитавшаяся в колледже Хемингуэя, посоветовала Килиманджаро. Тур стоил дорого, Итан забеспокоился, но Эш напомнила:

— Тебе двадцать восемь, и ты независим в финансовом отношении. Ты больше не маленький ребенок своих безумных родителей, которым вечно не хватает денег. Ты можешь ездить в новые места и вообще пробовать что-то новое. И можешь тратить на это деньги. Правда.

Помощница записала всех на восхождение с первоклассной альпинистской экипировкой. После двух месяцев тренировок в рамках подготовки к подъему три пары присоединились к другим альпинистам в зале гостиницы в Аруше, где проводники попросили их вынуть снаряжение для проверки.

— Надо же, — услышала Жюль голос Эш. — Все подходит.

Жюль догадалась, что ни Итан, ни Эш сами не ходили за покупками и не собирали чемоданы в поездку. Свое собственное снаряжение они видели в первый раз.

Последующий отпуск ознаменовался другими маленькими открытиями. Джона с Робертом хотели путешествовать вдвоем и отстали от них. В Париже Итан решил купить Эш подарок, сюрприз, «что-нибудь особенное», сказал он, взял с собой Жюль, и они ушли будто бы за croque monsieurs[14].

В сверкающем бутике на рю де Севр Жюль неожиданно спросила:

— Откуда ты знаешь, как надо себя вести, если ты богат?

Итан удивленно посмотрел на нее и ответил: да ниоткуда, просто импровизируешь, по ситуации. Он, казалось, недоволен вопросом и своим ответом, словно ему пришлось признать, что его жизнь повернулась — словно корабль государства, медленно и постепенно, с сильными, резкими судорогами под килем.

Но потом, со временем, Жюль заметила, что Итан импровизирует все меньше. Он стал лучше одеваться, а когда ему дали карту вин в ресторане в Мадриде, явно не растерялся. Где он научился разбираться в винах? Занимался по вечерам с репетитором? Но спрашивать она больше не могла.

Итан не был деревенщиной, а был вежливым, скромным и воспитанным. Жюль не ожидала, что он так быстро свыкнется с деньгами, и расстроилась. Ей и Деннису непросто было даже время найти поехать с Итаном и Эш. У новоиспеченных социальных работников и УЗИ-специалистов очень короткий отпуск. Негодующий Итан и не столь сильно негодующая Эш в итоге вынуждены были приспособиться.

Как-то утром в Венеции, куда в 1988 году обе пары приехали в свой пятидневный отпуск, лежа в кровати с Деннисом в гостинице «Бауэр Грюнвальд», двадцатидевятилетняя Жюль Хэндлер приоткрыла один глаз и равнодушно оглядела комнату. Ничего общего с тем, как путешествовали ее знакомые. Ее немногочисленные друзья по школе социальной работы рассказывали друг другу об отпуске, советовали дешевый комплексный тур на Ямайку или низкие цены на гостиничные номера в Сан-Франциско. Эта гостиница в Венеции подходила для старинных европейских семей с родовыми деньгами, «здесь могли бы остановиться фон Траппы, если бы путешествовали, а не бежали от нацистов», написала Жюль на открытке Джоне. «Спасите! — приписала она внизу. — У меня похитили драгоценности!» Гостиница совсем не чувствовала своего возраста. Сквозь волнистое оконное стекло виден был небольшой кусочек канала. На подносе с вечера заветривались тарелки из-под фруктов и сыра. Потолок был с кессонами, а голова спящего Денниса покоилась на длинной подушке, украшенной барочными завитками.

К тому времени «Фигляндию» закупили рынки по всей Европе и в Великобритании, и Итан вел переговоры с телевидением. Он ненадолго уехал в Рим, а Деннис и Жюль остались в Венеции. Эш решила, что, пока Итан будет в Риме, она может слетать в Норвегию, «оглядеться», раз собирается ставить «Призраков» Ибсена в небольшом театре «Оупен Хенд» в Ист-Виллидж. Она осаждала театр и дожидалась решения. Эш и в самом деле собиралась оглядеться в Норвегии, но Жюль знала, что Эш собирается еще встретиться с Гудменом. Эш давно с ним не виделась. Из Норвегии в Исландию было два часа на самолете, и все, кроме Итана, поняли, что Гудмен присоединится там к сестре.

Эш не упускала возможности навестить брата. С ее стороны перенести тайну Гудмена во взрослую жизнь было неосторожно и самонадеянно. В подростковом возрасте поддерживать подпольные отношения с беглым братом было сложно, но теперь, когда она стала жить с Итаном, а затем и вышла за него замуж, осложнений стало намного больше. Несколько лет после той поездки в Исландию раз в месяц или около того, когда они с Эш оставались наедине, Жюль могла внезапно спросить: «Есть новости от брата?»

Эш оживлялась. Ей нужно было говорить о Гудмене с кем-то, кроме родителей. Она отвечала что-нибудь вроде: «У него все в порядке, правда. Сейчас он работает помощником архитектора. Просто ему нравится в этой среде. И он продолжает заниматься строительством».

Как-то, около года тому назад, Эш сказала Жюль, что ее родители отправились проведать Гудмена, и тот, похоже, «приболел». «В каком смысле?» — уточнила Жюль. «Ох, — сказала Эш, — да в том, что Гудмен (тогда ему было 29) целую ночь торчал с пьяницами и наркоманами и подсел на кокаин». Вулфы согласились оплатить лечение в стационаре. Проведя месяц в суровой исландской лечебнице, Гудмен вернулся в свою квартиру над рыбной лавкой в центре города. Уже несколько лет, как он не жил у Гудрун с Фалькором. У них появился свой ребенок, дочка-малютка, и комнату Гудмена заняли под детскую. Кроме того, Гудрун совершила стремительный, по-настоящему звездный карьерный взлет в качестве художницы по тканям. Благодаря деньгам Вулфов она сумела усовершенствовать свое мастерство. Поразительно, что в мирах есть меньшие миры, неведомые тебе субкультуры, в которых кто-то своим искусством обращает на себя внимание. Конечно, это было замечательно, но все равно казалось чем-то несовместимым, высшей точкой напряжения, что Гудрун Сигурдсдоттир стала суперзвездой в мире исландского ремесла.

Держи это при себе, велели Жюль Вулфы летом 1977-го, когда это случилось, и как девочка с кротким безответным взглядом, какой она была и какой, наверно, останется навсегда, — смешная, но послушная, бестолочь и растяпа, — она легко подчинялась им многие годы. Вера семьи в невиновность Гудмена была для них решающим мотивом, и в равной степени передалась ей. Только потом, позже, ее как громом поразило, как она позволила себе жить в этом тумане уверенности, которая не была уверенностью, в состоянии, которое ей навязали в детстве. В школе социальной работы преподаватель, одна из немногих по фрейдизму, пожилая женщина в шерстяной кофте со свалявшимися комками на рукавах, рассказывала о том, как пациент может «знать, не зная».

Первые несколько лет после бегства Гудмена Жюль не с кем было поговорить о случившемся, кроме Эш. Но потом, осенью 1981 года, вскоре после переезда в Нью-Йорк на званом ужине ее подруги по колледжу Изадоры Топфельдт — бедной Изадоры, которая после сорока погибла в автокатастрофе, — там за дополнительно приставленным столом она познакомилась с искренним, надежным, безыскусным Деннисом Бойдом. Когда три месяца спустя она снова с ним встретилась, отношения быстро переросли в любовь, которую она чувствовала по-разному, в частности ей сильно захотелось раскрыть перед ним душу и все рассказать, и она знала, что исповедь будет принята с пониманием и одобрением.

Жюль поведала Деннису обо всем, в том числе о том, что Вулфы тайно помогают своему сыну. Деннис поразился.

— Они посылают ему деньги? — спросил он. — Знают, где он, и скрывают от полиции? Уму непостижимо. Непостижимая самонадеянность.

— Наверно, многие родители, если уверены в невиновности своих детей, сделали бы для них то же самое, — ответила Жюль, повторив то, что однажды сказала Эш. Она и знать не знала, какие чувства родители питают к детям.

— И все-таки, — сказал Деннис, — ты никогда не думала о том, чтобы выдать его?

— Думала, — согласилась она. — Не всерьез. Мне просто не хочется участвовать в этом. Не так. Я не имею права.

— Понимаю, — кивнул Деннис. — В моем прежнем доме, прямо над Изадорой, жила семья. Мать страшно оскорбляла пятилетнюю дочь, обзывала ее никчемным куском дерьма и прочее в том же духе. Наконец кто-то из соседей обратился в службу опеки, и девочку забрали у матери, которую та явно любила, несмотря ни на что. А потом Изадора рассказала, что, говорят, девочку взяли в приемную семью, и там до нее домогался сводный брат, который намного старше нее. Так что никогда не знаешь, к чему приведут твои действия.

— Но, должен сказать, — добавил Деннис, — Вулфы поступили безрассудно. Поступают безрассудно. А еще более безрассудно то, что они скрывают это от Итана. То, что Эш скрывает. Ничего себе дела.

Он, раздраженный всем этим, покачал головой: привилегия, особое право. Он не находился под влиянием этой семьи. Не был очарован ими настолько, чтобы чувствовать ответственность за ставшую ему известной информацию о разыскиваемом преступнике.

— По правде, мне нельзя было тебе рассказывать, — сказала Жюль. — Но пришлось. Эш никогда не узнает, что я рассказала, поэтому ты даже не упоминай об этом никогда. Это важно, правда. Даже если мы когда-нибудь разойдемся и ты меня возненавидишь, ты никому не расскажешь о Гудмене, договорились?

Она сообразила, что говорит так же, как тем вечером в кафе «Норск» к ее удивлению говорил с ней Гил Вулф, практически угрожая ей.

— Не могу поверить, что проболталась тебе, Деннис, — продолжала она. — С чего бы это?

Он весело улыбнулся:

— С чего-то серьезного!

— Похоже на то, — согласилась она. — Но ты можешь прямо сейчас позвонить в полицию, и Гудмена арестуют. И наверняка всех Вулфов тоже.

— И тебя, — подсказал Деннис.

Замолчали. Он хватил лишнего.

— Я пошутил, — поспешно сказал он. — Я никогда не причиню тебе вреда.

— Знаю.

— Я люблю тебя, — продолжал Деннис. — А теперь, когда ты мне все рассказала, люблю даже больше.

— Но почему? — спросила она. — Что тут общего?

— Потому что мы мало друг друга знаем, и все-таки ты рассказала мне об этой истории. Я глубоко ценю это. Это все равно что… объяснение в любви. Но Итана мне жалко, — продолжал Деннис задумчиво. — Он гений, но даже не знает самого важного о своей подруге и ее семье.

— Мне не нравятся Вулфы, — добавил он. — Эш, конечно, мне нравится, вы с ней близкие подруги и все такое, но мне не нравится их сговор.

— Не обязательно, чтобы они тебе нравились.

— Ты уверена?

— Уверена.

Кроме Жюль, Денниса еще никто ни во что не впутывал. Он был благодарен, что стал частью ее жизни, а предыстория неизвестного ему Гудмена Вулфа, насколько он мог судить, больше не имела отношения к чему бы то ни было.

Сейчас, в 1988 году, в Европе Эш не во всем обманула Итана, сказав, что проведет два дня в Норвегии. Она всего лишь опустила основной пункт своих планов. Она на самом деле остановилась в «Гранд-отеле» в Осло. Эш уехала в Осло, Итан — в Рим, а Деннис и Жюль остались в Венеции сами по себе. Внезапно в этом обескураживающе дорогом гостиничном номере Жюль занервничала. Ей вдруг стало не по себе наедине со своими мыслями, и она схватила Денниса за руку, хотя он еще спал.

— Деннис, — позвала она. — Деннис.

— Что?

Он открыл глаза и прижался к ней, она почувствовала его дыхание, резкое, но не противное. Крепкое. Запах дубовой коры, от вчерашней выпивки. Еще сонный, он инстинктивно взобрался на нее, и она ощутила его непроизвольное возбуждение, в чем не приписывала себе никакой заслуги. Он отыскал нужное положение, и хотя ее мучило смутное беспокойство и одиночество и хотелось просто поговорить с ним все равно о чем, так было тоже хорошо, если не лучше. Секс в номере итальянской гостиницы действует на американцев необычно: они начинают чувствовать себя итальянцами. В двадцать девять Деннис выглядел почти как итальянец, со слегка отяжелевшим смуглым лицом, темными глазами и густыми волосами на груди и подмышками. Одна из украшенных завитками подушек тяжело, как якорь, грохнулась на пол. В полудреме Деннис, словно пушинку, поднял Жюль и усадил на себя, но она протянула обе руки вниз, чтобы не попасть в неловкое положение, когда женщине приходится поправлять, а мужчина тактично смотрит в сторону или, бывает, откровенно пялится. Убеждаться, что мужской член вошел в тебя правильно и не причинит боли, входя глубже, все равно что, сидя в машине, пытаться вставить металлическую часть ремня безопасности в паз. Ждешь щелчка, так же как здесь, в кровати итальянской гостиницы, ждешь щелчка другого рода, идущего из загадочных глубин. Секундная задержка, а потом никакого сопротивления, и ты по-дурацки счастлива, что все получилось, словно поместить внутрь себя мужской прибор — невесть какое важное дело, вроде устранения критической поломки космического корабля.

Лежа под ней на гостиничной кровати, Деннис закрыл глаза, чуть приоткрыв рот и высунув язык. Она подумала об Эш и Гудмене в разных кроватях в смежных гостиничных номерах где-то на континенте, и сразу вспомнила, как в гостиной Вулфов в «Лабиринте» однажды поцеловала Гудмена, искала языком его язык, и нашла, но ему надоело, и он ушел от поцелуя. Она наклонилась вперед, прижалась губами к губам Денниса, и он ответил без насмешки или скуки, а с полной отдачей. Крепкие, мягкие губы, полузакрытые глаза, не до конца проснувшееся тело, чьи феромоны притягивали ее, хоть это влечение так навсегда и останется не вполне объяснимым.

Позже они спустились позавтракать, и им подали один из тех странных завтраков, какие подают в гостиницах Европы, где главное место отведено яйцам вкрутую, пшеничным хлебцам и еще, сразу после яиц и до хлебцев, будто это вполне нормально, субпродуктам. В утренней столовой, словно в Вавилоне, они с Деннисом сидели за столом между испанцами и немцами. Жюль сказала Деннису:

— Интересно, как Гудмен сейчас выглядит. Ему уже тридцать. Господи, Гудмену тридцать лет. Невозможно себе представить.

— Ну, ты знаешь, я никогда его не видел, но, скорее всего, он сильно потрепан, — ответил Деннис. — Вроде бы это происходит со всеми, кто курит, пьет и сидит на наркотиках? Кожа у них портится и становится, как это называется, потертой.

Она представила, как Гудмен, сморщенный, опустошенный, больной, растянулся на одной из двуспальных кроватей в номере «Гранд-отеля» в Осло. Он длинный и занимает кровать целиком, а сестра лежит на соседней, оба курят и смеются. Для Эш большая радость и облегчение увидеться с ним, убедиться, что в целом он в порядке, услышать его медлительный, злобно-насмешливый голос и всматриваться в черты его лица, которые когда-то были вытесаны похожими на ее. Любовь брата и сестры, чья разница в возрасте всего год, нерушима. Это не родственность душ и не романтика, а скорее страстная верность исчезающему бренду.

Сестрица, впусти меня.

Жюль и Деннис вернулись на скором поезде в Рим, где встретились с Итаном и Эш. В последний вечер отпуска обе пары обедали на Пьяцца-дель-Пополо и делились впечатлениями. Итан рассказал о бурных встречах с руководителями итальянского телерадиовещания РАИ[15], где переговоры сочетались со всевозможными закусками и винами, которые плохо уживались в нем друг с дружкой, когда он с людьми из РАИ до двух утра праздновал длительный рейтинговый успех «Фигляндии», известной в Италии как «Мондо Фиг!».

Жюль и Деннис рассказали о праздных выходных в Венеции.

— Деннис и Жюль валяют дурака в Венеции, — прокомментировал Итан. — Свежие комиксы.

Они поговорили о прогулках по мокрым, невозможно узким улицам.

— Что интересного в Осло? — спросил Итан у Эш. — Ты не сунула королю пятерку, чтобы я попал в список номинантов на Нобеля?

— Мне понравилось в Норвегии, — ответила Эш, чуть пожав плечами. — Я с удовольствием погуляла по городу, представляла себе атмосферу спектакля.

Жюль вспомнила: о, да, Ибсен, предлог для поездки Эш в Осло. «Призраки» Ибсена. Женщины, обнажающие на сцене грудь, соски покрыты люминесцентными красками, что в приглушенном свете будет выглядеть потрясающе. Интересно, Эш не забавляет название? Гудмен скрылся на земле призраков, через двадцать лет после бегства из Нью-Йорка от суда, но периодически оживал, мечась между призраками и живыми людьми. Мать отправляла ему посылки, как прежде в «Лесной дух», но вместо дюжины репеллентов и сыра в банках теперь она слала протеиновый порошок и витамины в желтых пузырьках. Эш отправляла брату книги, помня о том, что ему нравилось в юности и руководствуясь этим во взрослой жизни. Она посылала ему недавнего Гюнтера Грасса, Томаса Пинчона, Кормака Маккарти и роман молодого гения Дэвида Фостера Уоллеса «Метла системы». Как-то она добавила свою любимую книгу «Драма одаренного ребенка» с запиской, что в книге много общего с ее жизнью, но не с его, хотя, может, ему она все равно покажется интересной, раз у них одни и те же родители. Гудмен прочитывал все, что сестра присылала, послушно мешал свой скир с протеиновым порошком и глотал витамины. Занимался строительством. Вечерами, а иногда по утрам курил марихуану, временами возвращался к кокаину и опять оказывался в рейкьявикской лечебнице казарменного типа.

— За отпуск, «Мондо Фиг!» и, как всегда, за ваше благородство, — произнес за обедом Деннис, подняв бокал. Они с Жюль за последнее время освоили это дело.

Начав произносить тосты, можно считать, что окончательно перешагнул в полноценную взрослую жизнь.

После долгого перелета из Рима Деннис и Жюль на машине доехали до своего дома без лифта на 84-й Западной улице. Итан не поехал домой, сразу умчался на читку сценария. Его ждут, сказал он, как обычно. Перед входом в свое тесное съемное жилище Жюль и Деннис посмотрели вверх и одновременно скривились, а потом рассмеялись. Ни носильщиков, ни погрузчиков, наверху ни подносов с фруктами и сыром, ни мягких халатов. Они протиснулись с чемоданами в узкий вестибюль и, развернув их боком, осторожно поволокли вверх по ступенькам. Запыхавшись, вошли в квартиру и обнаружили слой пыли пятидневной давности. Яростно мигал автоответчик, две мухи воевали из-за кухонной раковины, протухший сток которой пах, должно быть, приятно. И снова жизнь стала сложной, привычной и полной огорчений.

Теперь уже они нескоро поедут отдыхать. Оба брали отпуск наперед. Со временем, закончив учебу, Жюль стала делить время между больницей и несколькими частными пациентами, которых ей направили старшие соцработники. На этих пациентах она зарабатывала мало. Тучный мужчина, который плакался, что его бросила жена, и подросток, который не хотел говорить ни о чем, кроме Сида Вишеса. «Будто читаешь каждый раз новый роман, — рассказывала Жюль Эш. — Работать с пациентами так захватывающе, хоть и страшно, что я из-за недостатка опыта не смогу им помочь». Жюль и Эш все время разговаривали о своей работе — Жюль была полна энтузиазма и стремления помогать пациентам, но сомневалась в своих силах; Эш со страхом и азартом ждала, когда сможет приступить к постановке пьесы.

И одновременно с тем, как складывалась их карьера, обе они начали задумываться о детях. Время было пока неподходящим, Деннис с утра до ночи работал в «МетроКэр», клинике в Верхнем Вест-Сайде, куда устроился после курсов УЗИ, но, может, через год? Иногда Жюль и Эш вслух мечтали о том, чтобы их дети родились в одно и то же время, чтобы они могли вместе их растить и чтобы дети подружились — подружились на всю жизнь. Может, их дети поедут в «Лесной дух»!

Сейчас никто не хотел нарушать течение жизни, вступление на новый этап, где у каждого была возможность в чем-то сравняться с Итаном. Нет, не то чтобы сравняться, поправлял Джона. Им никогда это не удастся.

— Я даже не думаю об этом, — говорил он. — Я рос рядом с успешными людьми, известными людьми. Ни то, ни другое меня не привлекает. Мне ничего такого не нужно. Я хочу полюбить свою работу. Все жду, когда это случится, но безрезультатно.

На данном этапе Эш свою работу любила. Премьера «Призраков» Ибсена состоялась в маленьком театре «Оупен Хэнд» осенью 1989-го. Жюль побывала на репетиции, где увидела все, чему Эш научилась в театре «Лесного духа», но только во взрослом воплощении. Постановку Эш срежиссировала с особенной тщательностью и отдачей. Без остроумия, поскольку Эш не была особенно остроумной, но в обыгрывании полов и женских тел она проявила находчивость, аккуратность и мастерство. Люминесцентные груди произвели фурор. «Призраки» ставились не из тщеславия, хотя это было возможно благодаря богатству и успеху Итана. Случается, слышишь, как не особенно способные жены влиятельных мужей пишут детские книжки, проектируют дамские сумочки или, что встречается чаще, становятся фотографами.

Могут даже организовать выставку работ такой жены. В известной, но как бы третьесортной галерее. Все придут и будут выказывать ей слащавое почтение. Размер фотографий знаменитостей, морских пейзажей и стариковских рук чудовищен, будто формат и отличное оборудование могут восполнить недостаток кое-чего другого.

Здесь было не так. На премьере постановки Эш сентябрьским вечером присутствовал второй обозреватель из The New York Times. В короткой, но положительной рецензии постановку похвалили за «точность и силу изображения» и за «глубокий взгляд на нравственность XIX века с непривычным акцентом на образе женщины того времени, которого сам Ибсен, возможно, не подразумевал, но которое сделал за него режиссер». Рецензент написал: «То, что миссис Вулф — жена Итана Фигмена, создателя „Фигляндии“, не имеет решающего значения. Но это напоминает нам, что эта ма́стерская постановка — с красочной, поражающей воображение демонстрацией анатомических особенностей — что угодно, только не мультфильм». Показ, изначально короткий, был продлен. Маленький театр прежде не мог похвастаться таким зрителем, как обозреватель из The Times, и ни разу их постановки не получали таких положительных отзывов. Опьяневшие от такого внимания, они пристали к Эш с вопросом, что следующее она собирается ставить? Не хочет ли она написать что-нибудь для них? Она может стать их постоянным драматургом и режиссером, женщиной, в отличие от мужчин, которые до сих пор доминировали в театральном искусстве. «Оупен Хенд» стремится изменить это. Эш может сломать стереотипы.

Итан быстро организовал в честь Эш праздничный ужин и пригласил Жюль, Денниса, Джону и Роберта. Они собрались в «Песках», крошечном ресторане в Ист-Виллидж, который не так давно приобрел популярность тоже благодаря положительному отзыву в The Times. Ресторан был оформлен скупо, пол посыпан песком, который скрипел под подошвами и ножками стульев. С песком под ногами и сложным фейерверком вкусов во рту, они ели дорогой, претенциозно сервированный на запотевших тарелках ужин в стиле конца восьмидесятых и говорили о следующих шагах Эш.

— Думаю, ей надо воспользоваться предложением и написать что-нибудь оригинальное, — сказал Итан. — Она может представлять для них двойную угрозу. Эй, — воскликнул он, обернувшись с лукавым лицом к жене, — почему бы не возродить «С обоих концов».

Все рассмеялись, а Роберт заметил, что это похоже на название садомазохистской забавы гомиков. Удивительно, но никому из них это раньше не приходило в голову. Джоне пришлось объяснить Роберту, что «С обоих концов» — это моноспектакль об Эдне Сент-Винсент Миллей, который Эш сочинила в старших классах.

— Кошмарный моноспектакль, — уточнила Эш. — С явно неудачным названием. И этим ребятам пришлось посмотреть его бессчетное множество раз.

Она повернулась к ним и сказала:

— Мне жаль. Если бы я могла возвратить вам эти часы, я бы это сделала.

— Покажи первую сцену, — попросил Роберт Такахаси.

— Не могу. Она ужасна, Роберт, — сказала Эш. — Я все-таки это поняла, хоть и не сразу. Родители превозносили все, что я делала.

— Не упрямься, — сказал Роберт. — Я должен увидеть.

И подбодрил ее обворожительной улыбкой. Они с Джоной так красиво смотрелись и вместе, и по отдельности, что Жюль, когда они вот так собирались по разным поводам, иногда исподтишка смотрела на них.

Эш уступила.

— Ну, хорошо. Значит так, я Эдна Сент-Винсент Миллей. И я выхожу на сцену в ночной рубашке, одна, со свечой в руках. Вокруг кромешная темнота. Я останавливаюсь посередине и говорю: «С обоих концов зажигаю свечу, / На ночь ее не хватит, нет. / Но, друзья и враги, вам поведать хочу — / Она льет восхитительный свет!» Затем я подхожу к краю сцены и вроде как подзываю зрителей.

Я говорю им: «Пока у нас есть свет, поговорим давайте. Будем разговаривать, пока угасает свеча».

Все рассмеялись, и Эш тоже.

— Ты так говорила? — переспросил Роберт. — Правда говорила и не лопнула со смеху? Хотел бы я на это посмотреть.

— Жалко, что ты не видел, — сказал Джона, взяв его руку в свою.

— Я, наверно, и правда напишу что-нибудь новенькое для «Оупен Хенд», — сказала Эш. — Пока не знаю что. Но если начну сочинять прямо сейчас, сразу после «Призраков», пьеса получится по-северному мрачной.

Жюль сразу подумала о встрече Гудмена и Эш в Осло и утешилась, представив их болтающих ночь напролет в гостиничном номере.

— Правильно, — сказал Джона, — не надо браться за нее сейчас. Спешить тебе некуда.

— Здорово, когда можно не спешить, — сказал Деннис, который в отличие от друзей никогда не торопился. — Не обязательно все расписывать по часам. Просто жди, и для всего найдется свое время.

Возможно, это были его последние спокойные слова за весь вечер. Или, скорее, это было воспоминание картины вечера — сцена, в которой муж одной женщины размышляет о том, как приятно не спешить, а в следующий час все рассыпается в прах. Может, он этого вообще не говорил. Впоследствии Жюль уже не была в этом уверена. Они так много пили, и Итан организовал непрерывную подачу разнообразных amuse-bouches[16] перед основными блюдами. Маленькие вкусняшки с завитками цветного желе следовали одна за другой, а в помещении было слишком темно, чтобы хорошо рассмотреть, что именно ешь. Текстурность была всем для хорошего ужина восьмидесятых. Детали часто были не столь важны.

Из-за того, что Деннис принимал ингибиторы МАО, сегодня больше известные как ИМАО[17], он всегда был осторожен с едой. Перед ужином он незаметно сказал официанту о своих пищевых ограничениях. Но в тот вечер над столом витало необычное силовое поле, отчасти из-за присутствия в ресторане Итана Фигмена, которое сильно взволновало хозяина. Он был большим поклонником «Фигляндии» и мог декламировать целые диалоги из шоу, Итана это искренне тронуло, и он согласился быстренько нарисовать прямо на скатерти Уолли Фигмена и Альфу Джаблон и, по особой просьбе, Шарпи. За столом все болтали без умолку, радуясь за Эш и ее первый настоящий успех, беспокоились о своих собственных возможностях, разгадав, что тридцать — знаменательный возраст, и плодотворный, возможно. Могло так случиться, что, когда Деннис разговаривал с официантом, тот мог понять по интонации, что Деннис просто не любит копчения, маринованное и консервированное мясо, выдержанные сыры, печенку и паштет, а не то чтобы вся эта еда могла его убить.

Подали мелкие керамические ложечки с чем-то под названием «томатная вода» и одним-единственным морским гребешком, похожим на большой зуб. Появилась бутылка вина, и наличие на этикетке «Pouilly» не оставило у Жюль сомнений, что вино превосходно. Они ели все, что им подавали.

Было ли что-то копченым, маринованным, консервированным, ядовитым? Сложно сказать. Все было вкусно, и у Жюль не было причин предполагать, что сегодня вечером Деннис, как обычно, беспокоится о своих пищевых ограничениях. Но ближе к концу ужина, когда среди армии бесплатных закусок принесли тарелку с печеньем, которое официант представил как «Эмментальские дукаты с перцем», Деннис наклонился к Жюль и сказал:

— Мне нехорошо.

— Ты ел что-то, что тебе нельзя? — заподозрила она, но он покачал головой. — Хочешь уйти? — продолжала она, и при свете свечей было видно, что он весь покрылся потом, так что вопрос был уже не в том, хочет он уйти или нет. Пот катился градом у него по лицу.

— Деннис, — испугалась Жюль. — Деннис, с тобой и правда что-то не то.

— Я тоже так думаю. — Он оттянул воротничок рубашки и добавил: — Голова раскалывается. Умираю, наверно.

— Ты не умираешь.

Жюль в отчаянии повернулась у друзьям. Они не смотрели на них, ели, смеялись. Роберт из каких-то соображений скармливал Джоне котлету из крабов.

— Итан, — не думая, крикнула она. — Итан, Деннису плохо.

Итан озадаченно поднял голову, увидел лицо Жюль и, мигом проглотив то, что жевал, и вскочив со стула, перегнулся через стол, чудом не уронив свечу.

— Деннис, посмотри на меня, — приказал Итан, а затем вдруг — перелетел, что ли? — оказался рядом, ослабил ему воротник и опустил на пол между их столом и соседним, так что получилось, будто Деннис лежит на песчаном дне. От его тела на песке остался отпечаток, как песчаный ангел, как обведенный мелом силуэт на месте убийства, и предрекал он смерть. Жюль упала на колени рядом с ним, слезы капали ему на шею и обмякшее лицо. Она нащупала у него пульс, он был бешеным — «строчит», как несколько минут спустя скажет врач неотложки. Деннис попытался заговорить, но речь прозвучала неразборчиво. Они все достаточно были наслышаны об инсультах от своих бабушек и дедушек и поняли — как это ни дико, а это он самый и есть.

Склонившись над ним, дожидаясь прибытия помощи, Жюль думала, что у нее на глазах умирает муж, человек с мешком мусора, специалист по УЗИ, который не лидирует в забеге и не блистает на своем поприще, как и на любом другом. Господи, все эти звезды, думала она, и все эти миры, к каким принадлежат эти звезды. И все не-звезды тоже, все, кто борется за место под солнцем, кто озабочен собственной карьерой, своей дорогой, зачем это все, для чего. Слишком сложно, чтобы понять. Так отвратительно и ненужно. Оставь успех, славу, деньги и огромный невидимый купол незаурядной жизни Эш и Итану, которые знают, как распорядиться ими, думала она, пока врачи неотложки спешили по узкому проходу, тяжелыми башмаками хрустя по песку, окружали ее мужа. Оставь все Эш и Итану, думала Жюль. Они достойны этого, они замечательные. Просто не отнимай у меня то, что есть, услышала она, как подумала или, может быть, сказала вслух. Мне больше ничего не надо.

10

На рассвете Джона Бэй возвращался домой из пункта скорой помощи при больнице «Бет Израэль»; в такси рядом с ним сидел Роберт Такахаси.

— Ты слышал, что она говорила? Там, в ресторане, после случившегося, она вроде как разговаривала с собой, типа молилась? — спросил Джона.

— Ага.

— Жюль не молится, она всегда была атеисткой. Кому она стала бы молиться?

— Понятия не имею, — ответил Роберт.

В окнах такси мелькали улицы, и они ехали в угрюмом молчании, прижавшись друг к другу; водитель ухитрился поймать все светофоры при отсутствии транспорта на дорогах в этот невероятный и тревожный час.

— Ну, похоже, что бы она там ни делала, это сработало для нее, — сказал Джона.

— Да ладно! Это ты мне рассказываешь? Сам ведь знаешь, сколько раз я сидел в приемном покое скорой, дожидаясь вестей о друзьях с пневмонией или цитомегаловирусом? Родственники вечно молились за них, но это ничегошеньки не меняло. Был вот один парень из спортзала, и в скорую пришли все его бабушки-прабабушки из этакой огромной расчудесной черной семьи из Северной Каролины; они встали в круг, взялись за руки и молились: «Просим тебя, Иисус, защити нашего мальчика Уильяма; он так много еще не успел сделать на этой земле». Клянусь, я подумал, что тогда это сработает, но — нет. Не видел я чудес. У всех таких историй один гребаный конец. И от нашего президента помощи не дождешься, — высказался Роберт. Он смотрел в окно, пока такси подпрыгивало на ухабах. — Знаешь, не сегодня-завтра ты сам повезешь меня в скорую.

— Не говори так, — сказал Джона. — Концентрация вируса у тебя в крови низкая. Т-лимфоциты в норме.

— Да, на сегодня так и есть. Но показатели изменятся. Они всегда меняются.

— Ну, я все-таки немного верю в чудесное исцеление, — сказал Джона.

— Да ну? Я-то думал, курс депрограммирования выбил это из тебя начисто.

— Неа, немного все-таки осталось. Только не говори Итану, — попросил Джона.

Они вылезли из такси на Уоттс-стрит прямо у дома Джоны; при любом освещении — будь то восход солнца, сумерки или тревожная синева перед сильным снегопадом — дом выглядел покосившимся и несколько опаленным, но все-таки был годным для обитания. Джону все еще поражало то, что произошло когда-то с ним и его матерью, сделавшей его законным владельцем ее лофта. Но тогда это просто происходило, это была их история.

Сейчас казалось нелепым то, что в 1981 году целых три месяца — уже почти десять лет прошло с тех пор — Джона являлся адептом Церкви объединения Мун Сон Мёнв. В то время муниты были посмешищем, их упомянули в одном из выступлений на ток-шоу «Сегодня вечером»; они вместе с кришнаитами были тогда в тренде. Эти движения имели так мало общего между собой, но оба негодовали по поводу того, что их стригли под одну гребенку, однако именно тогда они достигли пика своей дурной славы, вероятно, потому, что контркультур становилось меньше. Как может общество выжить без контркультур? Джона стал приверженцем церкви так же, как многие другие, — случайно, не подозревая о своей тяге к религии. Церковь как таковая всегда мало интересовала его. В детстве мать иногда водила его в Абиссинскую баптистскую церковь в Гарлеме, чтобы послушать ее подругу — исполнительницу духовных песен. «Просто закрой глаза и позволь себе воспарить», — говорила ему Сюзанна. Музыка Джоне нравилась, но в Иисусе он вовсе не нуждался, и во время проповедей вместо того, чтобы закрыть глаза, он разглядывал свои руки, ботинки или других мальчиков.

В колледже он бездельничал в робототехнической лаборатории и вдыхал запахи электрической проводки, запчастей и особенно недомытых студентов МТИ, у которых, совершенно точно, был неповторимый запах. Ему казалось, что недуховный мир, спроектированный исключительно людьми, копошащимися в своем процветающем академическом муравейнике, абсолютно приемлем. В лаборатории у него появился друг — выдающийся Ави; он был ортодоксальным евреем, и Джона никак не мог понять, что давало ему столь буквальное следование канонам своей веры.

— Ты же ученый, как ты можешь верить в нечто высокое? — как-то спросил Джона.

— Если ты спрашиваешь об этом, значит тебе не понять, — ответил Ави.

Получается, духовная жизнь — это как бы особое облачение? Познания Джоны о высоком были весьма отрывочными: некоторые из песнопений в той церкви Гарлема можно назвать неземными, как и большую часть маминой фолк-музыки. Песня «Ветер нас унесет» была очень трогательна, а голос молодой Сюзанны на той пластинке звучал проникновенно, так что песню можно назвать возвышенной. Было одно детское ощущение, которое казалось Джоне Бэю самым потусторонним: словно над его мозговыми клетками постоянно издевался некий взрослый человек, который вел себя как бог.

Во время непроизвольных наркотических галлюцинаций — сокровенных и не афишируемых — тело Джоны было на взводе, напряженное, как струна, а его мозг бурлил, кипел и работал как заведенный. Возбуждение было таким колоссальным, что его почти невозможно было вынести. То же самое он испытал в восемнадцать лет, учась в МТИ, когда впервые занимался сексом с мужчиной. Он кончил, к своему ужасу, секунд через двенадцать, однако его партнер — биолог с туповатым лицом боксера — сказал, что все нормально, нормально; но это было не так. Джона не смог сказать биологу что-то вроде: «Слушай, я очень быстро перевозбуждаюсь, и потом — хлобысь. Это началось после того, как в одиннадцать лет меня втихомолку накачали „кислотой“. Ага, в одиннадцать, обалдеть, да? И теперь, когда я возбуждаюсь, то боюсь, что вот-вот сойду с ума. Горячий секс до сих пор пугает меня до смерти».

О чем Джона умолчал, о чем не рассказал бы ни единой душе, включая своих друзей из «Лесного духа», так это о том, что сделал с ним Барри Клеймс. Это было бы слишком унизительно. Когда он учился в МТИ, ему легко было признаться в своей нетрадиционной ориентации любому, что он и сделал по прибытии в институт, и получил первый сексуальный опыт. Вообще-то он хотел подождать с этим признанием до первого секса, чтобы убедиться наверняка. Ну и убедился. Когда он позвонил всем и рассказал об этом, никто не удивился — ни Итан, ни Эш, ни Жюль, ни даже его мама. Но говорить о Барри Клеймсе Джона не мог, несмотря на то, что часто вспоминал его — того фолк-певца с бородой как у терьера, фуражкой и банджо с нарисованной радугой. Его — с неиссякаемым запасом ЛСД и мескалина и чего-то там еще, что он давал Джоне на фолк-фестивале в Ньюпорте и других городах. Его — кому не хватало вдохновения, источником которого стал для него Джона. Его — который утратил свою музыкальную дойную корову, когда Джона решил больше не разговаривать с ним. Барри Клеймс, казалось, исчез из жизни Джоны (впрочем, встреча с ним, когда он приехал с матерью в «Лесной дух» в 1974 году, была мучительной), но он явственно ощущал присутствие того фолк-певца, и явственнее всего это ощущалось в юности, когда формируется сексуальность. Джона испытывал чувства к мальчикам задолго до того, как появился Барри Клеймс. Когда Джона начал встречаться с Эш, то понял, что он гей, и очень часто фантазировал о парнях, но фантазии были слишком возбуждающими, и он понятия не имел, что с этим делать, как об этом думать и как это вообще сформулировать самому себе. Эш не возбуждала его, что было огромным облегчением.

Позднее в колледже каждый раз, когда картинки секса с живым, обнаженным, желанным мужчиной виделись ему столь же отчетливо как комплексный обед на столе, Джону стала пугать перспектива забытья и галлюцинаций. От сильного возбуждения он становился взвинченным, его тошнило, и хотелось отвернуться к стене и забыться долгим сном. Такое состояние стало результатом наркотиков, которыми прикармливал его Барри Клеймс, результатом того, как влиятельный и расчетливый мужчина тайно подсовывал ребенку галлюциногены.

Джона познакомился с Робертом Такахаси в 1986 году на вечеринке у Жюль и Денниса. Тогда Роберт — друг Жюль — сразу же заинтересовался Джоной и увлеченно расспрашивал — пожалуй, он не один такой — о пребывании с мунитами, хотя разработки инвалидных колясок, которые Джона делал в робототехнической компании, увлекли его меньше. Роберт рассказал немного и о себе, мимоходом назвав себя «живым примером ВИЧ», что ошарашило Джону, и ему стало жаль Роберта. Впрочем, все остальные, знавшие о его положительном ВИЧ-статусе, не видели в этом ничего особенного. Вышло так, что оба покинули вечеринку примерно в одно время, по крайней мере, Роберт засобирался сразу после того, как Джона сказал, что уходит. Когда они вышли из дома, Роберт отвел его в сторонку и сказал:

— Пытаюсь раскусить тебя.

— Что это значит?

— Не могу понять, флиртуешь ты со мной или нет?

Джона оторопел.

— Вовсе нет.

— Ага, ну ладно. Давай проясним кое-что: ты голубой? — спросил Роберт. И вопрос прозвучал искренне, без неприязни. — Просто мне ничуть не хочется клеить гетеросексуала, который притворяется. То есть ты точно производишь впечатление голубого, но я уже ошибался на этот счет.

В 1986 году слово «голубой» стало широкоупотребляемым; изучение гомосексуальности вошло в список профильных предметов, хотя само слово как-то напрягало Джону, казалось ему весьма агрессивным. И все же, думал Джона, «голубой» — самое лучшее слово; он и правда чувствовал себя «голубым», когда возбуждался.

Вот на улице стоит Роберт Такахаси — подтянутый, стройный, беспардонно голубой юнец, американец японского происхождения, студент юридического факультета Фордемского университета — и спрашивает: «Ты голубой?» А Джона не может решиться на ответ. Он почему-то становится крайне застенчивым. Он мог бы сказать «нет», затем резко «ну, доброй ночи», а после этого просто уйти. Или мог бы сказать «да». Но вместо этого Джона Бэй завис в «режиме по умолчанию» и стал задумчивым, заторможенным и молчаливым.

— Это личное, — выдавил он.

— Что личное?

— Моя голубизна. Или ее отсутствие.

Роберт рассмеялся; его смех трогательно смахивал на икоту.

— Такого ответа я еще никогда не слышал.

— Ты всем подряд задаешь такой вопрос? Перепись проводишь, что ли?

— Обычно спрашивать не приходится, — сказал Роберт. — Но ты сложный случай. Крепкий орешек.

Он ухмыльнулся; а ведь этому человеку недавно диагностировали ВИЧ. Роберт был другом Жюль, которого она встретила в тот же вечер, когда познакомилась с Деннисом, почти сразу после окончания колледжа, пока Джоне промывали мозги в Церкви объединения.

Сейчас же Роберт Такахаси не мог раскусить Джону. Поэтому Роберт — опрятный и соблазнительный в куртке коричневой кожи, — отстегивая свой лаймово-зеленый мотоцикл от парковочного автомата, сказал:

— Что ж, тогда это останется великой тайной.

Затем он сел на мотоцикл, оттолкнулся и поехал, а Джона направился к метро. Джона думал только о том, что чувствует разочарование. Но чуть позже Роберт снова объявился прямо позади него, и Джона испытал огромное облегчение и восторг. Роберт остановил мотоцикл и спросил с улыбкой:

— Ты еще не решил?

Да, Джона давно ответил на этот вопрос, но он защищал свои пристрастия от посторонних глаз, берег их и держал при себе. Он не хотел быть помешанным на сексе и потерять контроль. Стройный Роберт Такахаси, одержимый спортом и схватывающий все на лету, как и положено юристу, был ВИЧ-положительным, и каким же может быть секс с инфицированным человеком? Наверное, контролируемым, что для Джоны означало «хорошим».

Неделей позже они переспали на чердаке у Джоны. Роберт зашел к нему, и пока Джона возился с проигрывателем, решая, какая же музыка больше подойдет к этому дождливому и важному дню, Роберт в распахнутой рубашке лег на кровать и раскинулся на подушках. Видеть его плоскую грудь было все равно, что получить доступ в новое измерение. Роберт был почти безволосым и худощавым, но мускулистым; он, очевидно, занимался своим телом, надеясь сохранить хорошую форму как можно дольше.

— Не надо музыки, — сказал он. — Не волнуйся об антураже. Просто иди сюда.

Дождь барабанил в старое, прохудившееся окно лофта, где Джона вырос и жил до сих пор; и было что-то изысканное в том, как дождь аккомпанировал их длинному первому поцелую. Губы Роберта Такахаси были страстными и настойчивыми; их дыхание участилось, и они периодически отстранялись друг от друга, словно бы желая проверить и убедиться в том, что сейчас вместе два живых человека, а не две пары бестелесных губ. Однако поцелуй вел к более существенному вопросу: что можно и чего нельзя.

— Что мы можем делать? — несмело прошептал Джона, совсем неуверенный в том, что безопасно и что может его однажды убить. Ему не терпелось исследовать тело Роберта Такахаси, и все же существовали дополнительные критерии для секса с ВИЧ-инфицированным. В данном случае невозможно делать все, что заблагорассудиться. Нужно быть осторожным, иначе годы спустя лимфоузлы на шее опухнут и будут выпирать, как картошка из мешка, из-за одного полового акта, который мог быть потрясающим тогда, но о котором ты едва вспомнишь впоследствии.

Роберт внимательно посмотрел на него; как же красивы его глаза с «монгольской складкой». Джона не помнил, откуда он знает этот термин, но он всплыл впервые именно сейчас, при взгляде в эти дивные темные глаза.

— Многое, — сказал Роберт. — Но осторожно.

Эти слова стали для Джоны Бэя паролем от секса, который ему нравился и который он мог вынести. «Многое, но осторожно». Роберт разорвал своими острыми зубами упаковку с презервативом «Троян» и достал тюбик с лубрикантом на водной основе с развратным названием «Блудрикант».

— А это правда можно? — спросил Джона. — В смысле, ты уверен? Ты общался со специалистами?

— Ну, нет, — ответил Роберт. — Но я много читал, полагаю, и ты тоже. Хочешь поговорить с экспертом?

— Сейчас? — засмеялся Джона.

— Да. Сейчас. Если это поможет тебе.

— Воскресенье в самом разгаре. Где они, эти эксперты? Должно быть, на завтраке?

Роберт уже взял телефон и набирал справочную, чтобы узнать номер известной ему горячей линии. Оператор его соединил, и Роберт включил громкую связь.

— Здравствуйте, — сказал молодой мужской голос. — Я Крис.

В последнее время эта горячая линия была очень востребована; туда звонил всякий юнец, напуганный тем, что уже сделано, неуверенный в том, что можно сделать после, мучимый осведомленностью и неведеньем, прощупывающий свою шею в поисках опухших гланд, но при этом, вероятно, находящийся на самом захватывающем этапе своей жизни.

— Привет, Крис. Я здесь с другом, и у него есть к вам вопрос.

Роберт подтолкнул телефон Джоне, который, пятясь в полном смятении, сказал:

— Что? Я?

— Да, ты, — ответил весьма довольный собой Роберт.

Джона с неохотой взял телефон; шнур растянулся по кровати, разделяя ее на две половины и прочерчивая границу между парнями.

— Здравствуйте, — промямлил Джона в трубку. — Я просто хотел спросить… ну, знаете… что безопасно?

— Вы говорите о безопасности между сексуальными партнерами? — спросил Крис. — Партнерами мужского пола? — Джона представил его блондином чуть за двадцать, сидящим в убогом офисе, заворотив свои кеды «Кедс» на заваленный стол, — единственным, кто отвечает на звонки горячей линии в это мертвое время.

— Да.

— Хорошо. Мы не можем быть уверены, что любой сексуальный акт несет в себе нулевой процент риска, но некоторые способы несомненно безопаснее других. К примеру, оральный секс небезопасен. Были случаи, хотя их меньшинство, когда заражение ВИЧ произошло именно этим способом. Если у вас в полости рта имеются порезы, язвы или абразии, то есть риск заразиться. Некоторые предпочитают не кончать в рот.

Пока Крис рассказывал, Роберт начал целовать Джону в шею; было щекотно, и Джона отстранился от него; затем Роберт по-свойски положил руку ему на бедро.

— Что касается полового акта, — продолжал Крис, будто официант, описывающий блюда дня, — то отказ от презерватива влечет за собой высокий риск передачи вируса, если активный партнер заражен. И даже использование презерватива не сводит уровень риска к нулю, учитывая тот факт, что теоретически презерватив может порваться. И все же, насколько мне известно, при использовании презерватива двумя партнерами, один из которых заражен, до сих пор не было зарегистрировано ни одного случая сероконверсии. Но это не означает, что такие случаи не появятся в будущем. Однако очень важно использовать только латексные, а не кожаные, презервативы, а также лубрикант на водной основе. Масла и вазелин могут ослабить латекс, что увеличивает вероятность его разрыва.

Читал ли Крис заготовленный текст? Было ли ему скучно? Был ли он возбужден? Представлял ли он себе, что не так далеко от его офиса двое парней лежат на кровати в полной готовности заняться любовью друг с другом, как только один из них получит подтверждение безопасности от незнакомца по телефону? Знал ли Крис о том, что его имя и голос — такой молодой и ласковый — очень возбуждали этих ребят. Крис, кем бы он ни был, казался сейчас порно-звездой из эпидемиологической службы.

— То есть нам можно все-таки попробовать что-то сделать вместе? — спросил Джона сдавленным голосом.

— Этого я сказать не могу. На нулевой риск можно рассчитывать только, если остановиться на петтинге.

— Петтинге? Скажи ему, что тебе пора.

— Мне пора, но спасибо вам.

— Хорошо, — ответил Крис. — Хорошего вам дня. Не промокните, — добавил он и повесил трубку.

— «Не промокните». Что он хотел этим сказать? — забеспокоился Джона. — Он имел в виду некоторые жидкости? Он что, поделился со мной своим мнением, хотя никто его об этом не просил?

— Он имел в виду, что на улице идет дождь.

— О, о, точно, — упокоился Джона.

— Ты прелесть, — сказал Роберт. — Мне даже нравится твоя тревога.

— А мне — нет. Ненавижу ее.

— Мы вовсе не обязаны делать это сегодня или делать в принципе, — предложил Роберт Такахаси, но Джона Бэй не мог принять эту мысль, не смог бы он объяснить и то, что, несмотря на тревогу и страх, он хотел испробовать этот затрудненный, ограниченный секс — именно в таком сексе для Джоны не было угрозы утонуть в ощущениях. Вероятно, он нашел отличный способ управляться со своим перевозбуждением, не отрицая при этом свою неотъемлемую и кипучую гомосексуальность.

Время шло, бывали серые и мрачные дни, бывали дни, когда лофт освещался заплатами солнечного света, когда он — с бледной кожей — и Роберт Такахаси — с кожей цвета пшеницы — разрывали упаковку презерватива «Троян» и трахали друг друга. Джону удивляло, как части разных тел могут подходить друг другу с точностью частей от конструктора «Лего». Роберт, похоже, скупил весь запас лубриканта «Блудрикант» в Средней Атлантике, и хранил пару тюбиков у Джоны в ящике ночного столика, в котором Сюзанна когда-то держала свои гитарные медиаторы.

Джона и Роберт не оглядывались на свою историю — не такая уж она была богатая — и не строили планов на будущее — вряд ли они были бы долгосрочными. Роберту Такахаси нужно было поддерживать высокий уровень т-лимфоцитов как можно дольше. Никто из них не горел желание обсуждать его состояние, но нельзя было игнорировать вероятность того, что Роберт умрет молодым. На сегодняшний день его болезнь протекала бессимптомно, а уровень т-лимфоцитов был в норме. У них были друзья в том же состоянии, уже принимающие азидотимидин, — лекарство, которое превращает жизнь в круглосуточное безумие с пищащим таймером, приступами диареи и другими унизительными моментами. Это самое безумство наверняка скоро настигнет Роберта; но пока что Роберт в сопровождении какого-то терапевта-отступника держится без сильнодействующей фигни, принимает пчелиную пыльцу, витамин В-12, а также усиленно и интенсивно занимается в спортзале по часу в день перед работой. Его жизнь крутится вокруг правозащитной работы в юридической компании «Ламбада Лигал Дифенс». В этом Джона завидовал ему; работа Джоны в робототехнической компании «Гэйдж Системс», где он курировал малые инновации для инвалидов, годилась ему, но по неясным ему причинам он чувствовал некоторое опустошение.

Работа Роберта была постоянной, безотлагательной, требовала засиживаться допоздна. Время от времени они с Робертом ходили на митинги, лежачие демонстрации и акции «умирания». В те годы они всегда делали плакаты; впоследствии, когда Джона вспоминал ту эпоху, он словно чувствовал запах маркеров — сильный и резкий, словно к носу поднесли бутылочку с нюхательной солью. Однажды «СПИД-коалиция для мобилизации сил ACT UP» запланировала акцию протеста к приезду Рейгана, который собирался выступать в ООН. Джона и Роберт в числе сотен других участников собрались на тротуаре Первой авеню. Прибыл президентский кортеж, и Джона мог видеть вдали Рейгана в классическом пальто, несмотря на то, что после покушения президента держали подальше от толпы. Он даже не был настоящим человеком, просто неодушевленный объект, и хотя ему в заслугу ставили окончание Холодной войны и в еще большую заслугу — отношения с Горб и прочее в том же духе, он был лидером, который не мог вслух произнести слово «СПИД», и уж тем более не мог представить себе двух мужчин в постели или на похоронах их любовников. Толпа стала поджимать оцепление, потом начала скандировать — и вдруг все разом сели. Вдалеке послышался грохот шагов, и взволнованный Джона вытянул голову, чтобы посмотреть, как на них накатывает полицейская волна. Чей-то каблук врезался в бедро Джоны, и он закричал. Обернулся к Роберту, но его не было. Джона позвал его, но было слишком много людей и слишком много движения. Он потерял Роберта Такахаси, и сейчас был прижат толпой к мужчине, который выглядел как моряк Папай.

— Роберт! — снова закричал Джона и тут почувствовал на своей спине чью-то руку; он обернулся и увидел Роберта, стоящего прямо над ним. Роберт протянул свои мощные руки, вытянул Джону из толпы, и они оба чуть не упали.

После того, как сегодня вечером Деннис Бойд потерял сознание в ресторане, Джона и Роберт сидели рядом в приемном покое больницы «Бэт Израэль» вместе с Жюль, Итаном и Эш, и это жуткое учреждение напомнило Джоне о том, как все они сидели на пластиковых стульях в каком-то другом ярко освещенном месте. Где же это было? Поначалу он не мог вспомнить. Он напряженно думал; и вот, вспомнил — полицейский участок в Верхнем Вест-Сайде в канун нового 1976 года. Джона с друзьями прождали тогда всю ночь. Это случилось так давно, что Джона почти все забыл; но он чувствовал какую-то незавершенность. Кэти Киплинджер просто удалили из их группы друзей, вытолкнули из нее усилиями взрослых. Она всегда нравилась ему; она правда была несколько истеричной, но ее экспрессивность восхищала. Ему никогда не удавалось выразить что-либо, но она всегда кричала, вопила и имела свое мнение. Еще она всегда язвительно отвечала Гудмену, который этого заслуживал. Кэти казалась по-своему смелой, тело ее было телом женщины, но в то же время по сути она была совсем девчонкой.

Куда же она делась? Иногда после того Нового года Джона задавался этим вопросом, но никто так и дал ему внятного ответа. Такие же ответы давали о бывших юных звездах; все они будто бы погибли во Вьетнаме. Информация о Кэти была недостоверной. Сначала кто-то говорил, что видел ее в колледже, затем кто-то слышал от друзей других друзей, что ее зачислили в Стэндфордскую школу бизнеса. В результате Джона понятия не имел, где же Кэти. Никто не видел ее уже многие годы. Иногда Джону накрывало отвратительное смятение из-за Кэти Киплинджер и того, какую роль он сыграл тем вечером, когда принес косяк и потом вызвал такси обкуренным Гудмену и Кэти. Его друзья снова и снова повторяли, что на нем не лежит абсолютно никакой ответственности за произошедшее.

— Господи, Джона, тебя что ли сковородкой огреть? — как-то разозлился Итан в один из тех месяцев после Нового года. — Я не знаю, каким еще способом достучаться до тебя. Ты не имеешь никакого отношения к тому, что случилось тогда. Никакого. Ты чист. Не был ты «соучастником», и никого ты не «накачивал», понял? Хватит уже рассуждать об это.

Со временем Джона поверил в то, что Итан прав. Джона предался другим мыслям и фантазиям о том, как выглядят обнаженными некоторые мальчики-подростки и даже мужчины, и о том, чем заняться в жизни теперь, когда он окончательно решил, что не собирается быть музыкантом; постепенно он стал думать о Кэти намного реже, чем раньше. Он поступил в колледж, стал инженером-робототехником, и к концу 1989 года даже порывистый и зажигательный Гудмен Вулф полностью поблек; тот самый Гудмен — разве есть в мире кто-то более конкретный и любвеобильный.

Сегодня вечером в приемном покое Итан чувствовал себя виноватым; он все мерял шагами больничный коридор и говорил Жюль:

— Это же я организовал вечеринку. Я уведомил их о том, чего именно нельзя есть Деннису, но нужно было проверить еще раз.

— Итан, хватит, — сказала Жюль. — Ты не виноват.

Тут Эш тоже расстроилась из-за Итана и добавила:

— Итан, да оставь же ты Жюль в покое! Ей не до тебя сейчас.

Похоже, каждому казалось, что виноват именно он; возможно, когда ты молод, довольно сложно представить себе, что в мире полно вещей, которые никоим образом не касаются твоей персоны.

Наконец, к ним вышел молодой доктор и сообщил:

— Подтверждаю, что у него был приступ. Причину мы видим в том, что он съел какой-то продукт, несовместимый с приемом ИМАО.

Очевидно, Деннис проглотил что-то содержащее тирамин, хотя никто никогда не сможет выяснить, что именно это было. Давление у него «зашкаливало», как сказал врач. Деннис выздоровеет, но ему необходимы антикоагулянты и постоянное наблюдение.

— Мы немедленно снимем его с ИМАО, — продолжал доктор. — В любом случае, сейчас существуют более эффективные антидепрессанты. В семидесятые, когда его прописывали, никто ничего не знал. Лично я порекомендовал бы ему какой-либо из трициклических препаратов. Зачем ему ИМАО? С ним столько проблем, как вы сами убедились сегодня. Кусочек копченого сыра — и может случится гипертонический криз в возрасте тридцати лет. Мы подержим его здесь несколько дней и дадим ему антикоагулянты. С депрессией будем разбираться позже. А, может быть, ему и не понадобится дальнейшее лечение. Поживем-увидим.

— Так он не умрет? — спросила Эш. — Он будет в порядке? Жюль, ты слышала?

— Да, он справится, — ответил доктор. — Вы вовремя привезли его сюда.

Жюль разразилась надрывными рыданиями, Эш тоже; потом Жюль немного успокоилась и сказала, что ей нужно позвонить родителям Денниса в Нью-Джерси. Его мать, несомненно, выйдет из себя, а грубоватый отец будет немногословен. Жюль сказала, что ей нужно идти в регистратуру и сообщить им данные страховки Денниса. Так много предстояло сделать; Жюль как социальный работник знала, сколько будет бумажной волокиты. По ее словам, это было только начало. Но Итан заявил:

— Ты не будешь этим заниматься.

— Не буду? — переспросила Жюль.

— Нет, — подтвердил он. — Просто иди сейчас к Деннису. Правда. Я позабочусь обо всем.

Однажды вечером в 1981 году, когда Джона шел по улице в Кембридже, штат Массачусетс, к нему обратились представители Церкви объединения. Они не провозглашали, что «Бог есть любовь» или что-то подобное. Это все равно не убедило бы такого закоренелого агностика, как Джона Бэй. Он собирался уйти из лаборатории доктора Пазолини, где работал за минимальную зарплату. Джона только что закончил МТИ и планировал жить в одном из общежитий до осени; он пока не знал, на какую работу он согласится и в какой город занесет его жизнь. В отличие от всех, кого он знал в колледже, Джона был не особенно честолюбив. Когда кто-нибудь интересовался его притязаниями, он отвечал, что нестяжательские ценности матери — фолк-певицы, — должно быть, оказали на него воздействие, ведь он понятия не имел, чего хочет от жизни. Однако, откровенно говоря, он просто не желал разбираться с этим.

На пологой улице был припаркован старый микроавтобус «Фольксваген» фиолетового цвета; двери были открыты, на подножке сидели мужчина и женщина на вид чуть старше Джоны; оба были одеты в заурядную потрепанную одежду, какую носят хиппи, между ними сидел золотистый ретривер. Джона приветливо улыбнулся, и мужчина сказал:

— Отличная рубашка.

На Джоне была винтажная боулинг-рубашка с надписью «Dex» на кармане. Женщина добавила:

— Улыбка тоже отличная, Декс.

Джона снова им улыбнулся, однако не потрудился уточнить, что зовут его по-другому.

— Спасибо, — сказал он.

— Не знаешь, где можно достать воды для Капитана Кранча?

— Может, молока? — уточнил Джона.

Они рассмеялись так, будто бы Джона сострил.

— Капитан Кранч — это наша собака, — пояснила женщина. — Мы ехали очень долго, и ему ужасно хочется пить.

— Меня зовут Ханна, — прибавила она. — А это Джоэл.

Джоне показалось разумным привести их в свое общежитие, где они наполнили собачью миску натуральной водой из-под крана. Общежитие было пустым, поэтому по коридорам гулко разносилось цоканье собачьих когтей по полу. В воздухе витало уныние, а на дверях некоторых комнат висели маркерные доски, на которых остались когда-то важные послания. «Эйми, сегодня в двенадцать будем смотреть „Гонки "Пушечное ядро"“!!!» или «Прости, Дэйв, но все твои дрозофилы сдохли, и это я убил их!!! Ха-ха-ха, твой чертов коллега по лаборатории». На третьем этаже гуляло эхо, и было жарко, но мужчина с женщиной одобрительно оглядывались, словно бы никогда прежде не были в студенческом общежитии, хотя, возможно, так оно и было. Капитан Кранч чуть ли не залпом выхлебал всю воду, принесенную Джоэлом, и взглянул на него с мольбой о добавке.

— Полегче, Кранч, — сказал Джоэл, гладя длинную черную собаку по боку. — Иначе распухнешь.

— С чего бы это?

Ханна с Джоэлом объяснили, что иногда у этой породы может развиться смертельное заболевание.

— Я подумываю стать ветеринаром, — сказала Ханна. — Это лишь малая толика того, чему мы учимся на ферме.

— На ферме, — повторил Джона.

— Да. Мы с друзьями живем на «Голубятне», ферме в Вермонте. У нас там много животных. В общем, обстановка довольно приятная, — она осмотрелась. — У тебя здесь, судя по всему, тоже приятная обстановка.

— Не совсем, — сказал Джона. Он открыл дверь комнаты, чтобы показать гостям минимализм своего летнего жилища: узкая железная кровать, письменный стол с лампой «Тензор» и стопка книг по механике, робототехнике и векторам.

— Векторы! — прочитал Джоэл и взял книгу. — Я понятия не имею, что это такое, и бьюсь об заклад, что не понял бы.

Джона пожал плечами:

— Если бы вам объяснили, вы, скорее всего, поняли бы.

Парочка села на кровать; пружины прогнулись. Капитан Кранч запрыгнул и устроился между ними, а Джона занял стул у письменного стола. С тех пор, как он въехал сюда на лето, гостей эта комната не видела. Даже в последние четыре года в колледже он не был чересчур общительным; все равно его лучшими друзьями оставались Жюль, Итан и Эш, но все они постепенно перебрались в Нью-Йорк. Какое-то время Джона играл на гитаре, пел и писал песни для институтской группы под названием Seymour Glass, все музыканты которой были весьма талантливы. Как-то они собрались в студии звукозаписи; хотели нарезать демо-кассету и «прокрутить» пленку; именно в тот день Джона решил, что хочет уйти из группы.

— Почему? — спросил бас-гитарист. — Ты же здорово играешь.

Джона просто пожал плечами. Со времен его знакомства с Барри Клеймсом он брезговал музыкой. Не до такой степени, чтобы совсем забросить игру, однако всякий раз, беря в руки гитару, он вспоминал тот период своего детства и того жуткого человека, воровавшего написанную Джоной музыку.

Оказалось, в конце учебного года Simour Glass подписали контракт с «Атлантик рекордс», и ребята из группы планировали поездку в Лос-Анджелес с сессионным гитаристом вместо Джоны. Джона пожелал им удачи, и хотя было очень больно осознавать, что он мог бы стать по-настоящему популярным (ребята стали-таки известными, их называли «классной группой зануд из МТИ»), но он чувствовал облегчение от того, что не поехал с ними. Он открещивался от своего таланта и понимал это, и когда он по-настоящему задумывался, то испытывал уныние, но в то же время и облегчение. В МТИ его знали как застенчивого привлекательного парня с длинными волосами, сына «той самой фолк-певицы» (так называли его мать), однако никто в институте уже не проявлял большого интереса к Сюзанне Бэй. Ее время ушло. Давно ушло. Когда Джона учился в колледже, стала популярной рок-группа Talking Heads, а еще The B-52's, участницы которой носили прически с начесом в стиле ретро. Сюзанна Бэй никогда в жизни не использовала лак для волос, и женщины из The B-52's, похоже, оскорбляли ее утонченность, хотя было абсолютно ясно, что прически служили своей эстетике — пошловатой и манерной. Журналисты всегда называли длинные темные волосы Сюзанны ее «фирменным стилем», так же как песню «Нас ветер унесет» — ее «фирменной» песней.

В жизни бывает только один шанс сделать что-то фирменное, но большинство людей упускают его. В колледже Джона тихо-мирно делал успехи в робототехнике, получил диплом с отличием и стал прекрасным специалистом, которого часто хвалил доктор Пазолини, но этим летом Джона уже чувствовал себя совершенно одиноким. Он не знал, кем хочет быть и чем заниматься, не планировал провести лето в нью-йоркском лофте со своей матерью, которая все больше впадала в уныние от того, что ее карьера сдувалась как проткнутый воздушный шарик. Когда Джона приехал к ней на весенние каникулы, она включила на всю громкость его диск The B-52's и закричала:

— Только послушай! Звучит так дико! Неужели тебе нравится?

Конечно, ему нравилось. И он танцевал всю ночь под эту музыку на вечеринке после экзаменов в середине семестра, натыкаясь на второкурсника со связкой ключей в кармане, которая приятно поскребывала подвздошную кость Джоны; но матери он сказал, что ему все равно.

— Так объясни нам, что такое векторы, — предложил Джоэл. Его голос звучал одобрительно, и Джона почему-то согласился.

— Ну, существует евклидово векторное пространство, — начал он. — Вам это интересно?

— Еще как! — сказала Ханна с подбадривающей улыбкой.

— Евклидово пространство используется, когда нужно обозначить расстояние от точки А до точки В. Само слово «вектор» пришло из латинского языка. Его буквальное значение — «несущий».

— Гляди-ка, мы получаем образование в МТИ, — сказала Ханна Джоэлу.

— Надо рассказать всем на ферме, что мы ездили в МТИ и ходили на семинар по векторам, — предложил Джоэл. — Да никто не поверит. Джона, придется тебе самому рассказывать.

Услышав свое имя, Джона напрягся. Он ведь сказал им, что его зовут Декс. Откуда они узнали его настоящее имя? Ох, ну конечно; на одном из учебников на его столе был наклеен кусок малярной ленты, где он когда-то написал «ДЖОНА БЭЙ, ‘81».

— Не хочешь провести выходные у нас на ферме? — спросила Ханна. — Покидать сено вилами? Рассказать другим про векторы? Поработаешь и головой, и руками.

— Нет, спасибо, вряд ли, — ответил Джона.

— Ладно, хорошо; нет так нет, — сказала она, и на этот раз в ее улыбке мелькнуло что-то похожее на огорчение; впрочем, может, она и правда огорчилась. Они не принуждали его ехать с ними, по крайней мере он не чувствовал давления с их стороны, скорее искреннее желание, чтобы он побыл с ними.

— Ну, — сказал Джоэл, — нам пора. Было приятно поговорить с тобой, Джона, надеюсь, остаток лета пройдет хорошо. — Он встал, поманил собаку, и та вскочила на лапы.

Джона подумал, что прямо сейчас комната наполнена жизнью, и когда эти незнакомцы уедут, то увезут жизнь с собой. Ему совсем не хотелось допустить этого. Он поддался порыву — он, редко поддающийся порывам, — и спросил:

— А долго ехать?

Перед отъездом Джона взял с доски на своей двери исписанный серый маркер и написал убористым, нежным почерком: «Уехал на ферму „Голубятня“ в Вермонте с ребятами из фиолетового минивэна. Вернусь в понедельник». Если вдруг они собираются убить его, что маловероятно, это будет подсказкой.

С виду ферма была приятной. Некоторых ее обитателей немного потрепала жизнь: они медленно говорили, страдали от выгорания, а у одного из них — это самый экстремальный пример — не было ног, и он перемещался по грязным ухабам на инвалидной коляске с электроприводом. Но еду готовили вкусно, на манер поваренной книги «Клен Пенсильванский». Все вокруг были невероятно любезными; в МТИ было по-другому — там люди были погружены в то, чем занимались, и иногда за ужином могло показаться, что твой сосед ушел в астрал. Даже во время еды инженеры что-то проектировали, а в головах математиков создавались классные доски, исписанные уравнениями; и даже дружеское общение казалось отчужденным. А еще к старшим курсам студенты становились честолюбивыми и умели так просчитывать свой следующий шаг, словно были двойными агентами.

На ферме же амбиции ее обитателей распространялись на интересные способы готовки булгура, беседы о старой овце, которая отбилась от стада, и приветствия в адрес вновь прибывшего Джоны, знакомство с которым, по их словам, было благословением. В конце ужина женщины раскладывали коричневатый пудинг из рожкового дерева и агара; в хрустальных чашечках с блошиного рынка пудинг походил на потроха. Джоэл склонил голову в молитве, и все последовали его примеру. Молитвы были короткими, и за ними пелись незнакомые Джоне песни; одна из них была на корейском языке, хотя азиатов среди сидящих за столом не было. Вспоминая себя тогда, Джона думал, каким же наивным он был. Он поражался тому, как мог допустить, чтобы его вели, как ту старую овцу на лугу.

После ужина все собрание перекочевало в переоборудованный амбар, где продолжило молиться и петь. Затем Томми, седеющий мужчина без ног, стал двигаться вперед, и все замолчали.

— В тысяча девятьсот семидесятом году произошло следующее, — начал Томми. — Меня призвали в армию и отправили во Вьетнам, где через два месяца мне оторвало ноги «прыгающей Бетти». Повезло, что меня вытащили из реки и отправили обратно в Штаты; затем я провел год под опекой Министерства по делам ветеранов, а когда вернулся домой, то услышал от жены: «Вот уж дудки, муженек, не буду я женой долбаного калеки, который даже не может принести мои сигаретки». Люди вокруг тяжело, сочувственно вздыхали, но потрясенный Джона сидел молча.

— Я был в жутком положении, — продолжал Томми, — ужасно обозлился. Все друзья бросили меня, все до единого, и, правду сказать, я не виню их. Я опустился до того, что сидел в своей жалкой инвалидной коляске на улице Хартфорда в штате Коннектикут и просил милостыню; и вот в один их таких дней к тротуару подъехал микроавтобус. Из него вышли самые милые люди на свете. Они сказали мне, что, похоже, я остался без семьи, и я ответил, что это правда. И они сказали тогда, что они и есть моя семья. И это тоже было правдой, — он утер слезы рукой. — Они почувствовали, что нужны мне, а я нужен им. Точно так же, как здесь в амбаре мы все друг другу семья, мы все нуждаемся друг в друге, ведь дьявол вокруг нас. Вы все знаете, что еврейский народ — богоизбранная нация. Но евреи поддались влиянию сатаны и отвернулись от Иисуса.

Господь сделал все возможное, чтобы показать им, как опасен этот путь, — обыденно объяснял Томми. — Он веками заставлял их страдать, и в довершение взял и одним махом истребил своим карающим перстом шесть миллионов евреев. Они совершили ошибку, отрекшись от Иисуса, и Богу пришлось искать нового Мессию и новое место для своего возрождения. И куда же он обратился?

Вопрос был риторическим. Томми нажал на джойстик своего кресла и стал вращаться вокруг себя.

— Никому не ведомо, где он очутился! — прокричал он и резко остановился лицом к людям. — Но сам-то Бог ведал. И выбор его был неслучайным. Корея расположена превосходно. Это полуостров, по форме напоминающий мужской половой орган — орган силы. Она оказалась идеальным местом для битвы Бога с дьяволом. А преподобный Мун оказался идеальным воплощением Иисуса Христа, да еще и без недостатков.

Джона мог бы рассмеяться от абсурдности происходящего, но он был один среди этих людей в амбаре на какой-то ферме вдали от всех, кого он знал. Здесь вряд ли одобрили бы его попытку посмеяться над этим калекой-ветераном Вьетнамской войны. Все слушали его из вежливости, со снисхождением, вероятно потому, что он так сильно пострадал тогда. Когда он закончил свою речь, ему аплодировали, а потом снова пели. Джона быстро запомнил слова и привязчивый мотив. Затем откуда-то появились гитары, и Ханна робко протянула одну из них Джоне со словами:

— Я знаю, что ты играешь, Джона. Видела гитару в твоей комнате в общежитии.

Однако эта гитара была худшим инструментом, на котором Джоне доводилось играть, — абсолютно расстроенный кусок дерьма, который просто выкидывают, — и он потратил несколько минут, безуспешно пытаясь настроить ее, и стал играть; вокруг него было человек двадцать пять, и все они пели. Они хвалили его игру, не подозревая о музыкальном опыте Джоны.

Засыпая в жилом отсеке для мужчин — что-то вроде большого чердака с подстилками для сна из дешевых ковров прямо на полу, — Джона чувствовал себя довольным и вымотанным. Пару часов он добирался сюда, по прибытии съел довольно много невиданных блюд из картошки и белковых продуктов. Он пел песни одну за другой. Потом замолк и просто слушал. Он вроде как молился, хотя не верил в Бога. Он играл на гитаре по команде. Поморгав глазами, он закрыл их и безмятежно заснул, лежа на спине с разбросанными по подушке волосами. Утром снова давали булгур, но на этот раз политый сиропом. И затем снова молитвы, наставления, и еще больше теплоты, любви и добра. Джона, как и все достойные ученые, был скептиком, но приятные чувства, которые он связывал с пребыванием здесь среди этих людей, затмили скептицизм. Так чувствуешь себя в семье; именно такой и должна быть семья.

Три недели спустя Джона стоял на одном из перекрестков в городке Братлборо штата Вермонт и продавал крашенные розово-голубые цветы из пластикового ведра; ничего необычного, однако, он в этом не находил. А даже если ему это и казалось, то он демонстративно не желал замечать этого. К тому же ему нравилась Лиза — девушка, вместе с которой он продавал цветы; впрочем, слово «продавал» было не совсем верным, просто потому что товар никто не покупал. Люди, которым они предлагали цветы, смотрели на них с раздражением, а иногда и с открытой издевкой. Сейчас, как и в прошлом, Джоне казалось, что он знает, что делает; но он словно бы смотрел на происходящее, не осуждая и не одобряя, не имея возможности повлиять на результат.

Его мать, понятное дело, впала в истерику от такого поворота событий. Он вернулся в Кембридж на микроавтобусе вместе с Ханной, Джоэлом и Капитаном Кранчем, чтобы собрать вещи в общежитии, а оттуда они направились в Нью-Йорк, где Джона хотел оставить свои пожитки, которые ему вряд ли понадобятся на ферме. Подушка, одеяло и кое-какая одежда — вот все, что ему было нужно. В лофте на Уоттс-стрит мать закатила сцену: она давила на то, что, по ее мнению, Джона обладает достаточно независимым мышлением, чтобы попасть в сети какой-то «банальной секты». Один из друзей-музыкантов пришел оказать ей моральную поддержку, и они вместе пытались спорить с Ханной и Джоэлом, которые собаку съели на том, как не ввязаться в спор с разъяренным родителем. Чем больше раздражалась Сюзанна Бэй, тем спокойнее говорили с ней Ханна и Джоэл. В какой-то момент Ханна сказала ей:

— Мы можем воспринимать это по-разному, но должна признаться, что восхищаюсь вашей музыкой.

Когда Джона между делом упомянул, кем была его мать, Ханна сказала, что очень хотела бы познакомиться с ней; для Джоны это стало еще одной причиной возвращения в Нью-Йорк.

— Вот как? — удивилась Сюзанна. — Спасибо.

— Я выросла, слушая ваши песни, мисс Бэй, — продолжила Ханна. — У меня есть все ваши записи.

— Даже та, что в стиле диско-фолк? — спросил Джона с неоправданной жестокостью.

— Эта запись была ошибкой, — резко ответила мать. — И ты, Джона, ты тоже сейчас совершаешь ошибку. Мы все совершаем поступки, о которых жалеем впоследствии. Ну же! Ты ведь только получил диплом МТИ. Ты такой способный, можешь заниматься, чем захочешь, неужели взамен ты выбираешь жизнь на ферме и учение какого-то корейца, который мнит себя мессией?

— Да, ты прекрасно обрисовала ситуацию, — сказал Джона, схватил свои старые одеяло и подушку и перекинул их через плечо. Он понимал и не понимал одновременно, что действует сейчас очертя голову. Он был так благодарен за то, что на этот раз решения приняты за него (не придется принимать решения), и он не будет охвачен такими чувствами, с которыми всегда тяжело справиться. Он и его новые друзья с собакой не спеша покинули лофт, сели в микроавтобус, направились обратно в Вермонт и вернулись на ферму к закату, как раз к молитве.

За три месяца Джоне основательно внушили учение Церкви, словно бы его мозг прошел идеологическую промывку. Мать была безутешна; она обратилась ко всем друзьям Джоны с просьбой: «Да сделайте же что-нибудь!» Поэтому осенью 1981 года Эш и Итан, посоветовавшись с Сюзанной, организовали для Джоны курс депрограммирования, который должен был состояться в номере гостиницы в самом центре Нью-Йорка. Отец Эш знал «нужных людей»; еще бы, у него всегда находились таковые. Все было готово, и Сюзанна согласилась заплатить за это жуткую сумму в пять тысяч долларов.

Первым делом нужно было увезти Джону с фермы; это, судя по всему, было намного сложнее самого депрограммирования. Итан, Эш и Жюль повезли Сюзанну в Вермонт, чтобы встретить Джону, осмотреться и каким-то образом доставить его домой на следующий день. Все четверо остались на ужин и переночевали на ферме. Они, в отличие от Джоны, совсем не хотели побольше узнать о том, что видели и слышали за ужином и в амбаре. Единственное, чего они хотели, — это увезти оттуда Джону.

— Слушай, Джона, — заговорил Итан утром после завтрака, — я тут кое-что почитал перед нашим приездом. Пошел в Публичную библиотеку Нью-Йорка и попросил всю информацию о Церкви объединения на микрофишах. Некоторые из ее учений просто оскорбительны. Мун, вероятно, страдает манией величия.

— Нет, Итан, это не так. Он мой духовный отец.

— Вранье, — парировал Итан.

— Я тоже кое-что знаю о твоем отце, — съязвил Джона, желая дать достойный ответ, — а еще о твоей маме и твоем педиатре.

— Что ж, по крайней мере, ты помнишь, о чем мы когда-то разговаривали, — заметила Жюль. — Это здорово, Джона. Это начало.

— Некоторые поучения попахивают антисемитизмом, — продолжил Итан, — и лично меня как еврея это оскорбляет. Как можно говорить о том, что казни евреев в концлагерях — это была кара Господня за то, что они не признали в Христе Спасителя? К тому же последователи Муна должны отречься от своей личности и творческого начала, а ведь это то, что все мы так высоко ценим. Если Вундерлихи и научили нас хоть чему-то, то именно этому. Ты чего-то боишься? Это потому, что тебе было сложно признать, что ты гей? Никого не волнует, что ты гей, Джона. Не сдавайся, не возвращайся в самое начало. Будь собой, влюбляйся, спи с парнями, делай все то, что делает тебя тобой. Не позволяй себе быть ведомым извне какой-то ригористичной философией. Делай что-то. Играй на гитаре. Создавай роботов. Нам ведь это дано, разве нет? Ведь по сути мы только и можем, что творить что-то, пока не умрем. Ну же, Джона, неужели ты подчинишься? Да я вообще не понимаю, почему ты оказался здесь!

— Я наконец нашел свое место, — пробормотал Джона, но тут его позвали ухаживать за гидропонным салатом. — Мне пора, — сказал он. — И вам пора в дорогу. А то застрянете в пробке на обратном пути. Где мама? Скажите ей, что вам пора.

— Ты находишься под влиянием, Джона, — заговорила Эш. — Только не говори, пожалуйста, что вот это и есть то, к чему ты в итоге пришел, — она подошла к Джоне вплотную и взяла его за запястья. — Помнишь времена, когда мы были вместе? — смущенно спросила она. — Я знаю, что наши отношения не доросли до серьезных, но они были чистыми и нежными, и я счастлива, что мы были вместе. Ты был самым красивым парнем, какого я когда-либо встречала. Я не представляю, что могло сделать тебя таким уязвимым перед этим шарлатаном. Ты должен быть творцом, Джона.

— Я не творец, — выпалил Джона. — У меня не получилось.

— Можешь не быть художником, — резко вставила Жюль. — Ты можешь быть кем захочешь. Это не так важно.

Джона обвел их спокойным взглядом и сказал:

— Я искал что-то, понятно. Я даже не осознавал, что ищу что-то, но искал. Эш и Итан, вы есть друг у друга. Я же совсем один. Вам не приходило в голову, что я был в поиске? — говоря это, признавая свое одиночество, он почти плакал. — Может, я искал безграничную любовь, которая сильнее всего остального. Разве никто из вас не искал ее? — вопрос был адресован всем друзьям, но Джона повернул голову и смотрел сейчас на Жюль. Она тоже была неприкаянной, она тоже тихонько стояла на берегу реки своей жизни и ждала, как когда-то Джона. Жюль опустила голову, словно ей было больно смотреть глаза в глаза.

— Конечно, случалось, — ответила Жюль; удивительно, но Итан тоже смотрел на Жюль; Итан и Джона были поглощены разглядыванием Жюль Хэндлер. Глядя на Жюль, Итан казался одержимым ею так же, как некоторые одержимы мессией. Джона почти видел расплывчатый контур света, исходящего от нее; Итан несомненно видел вокруг нее венец мягкого света, сотканного из серьезной, настоящей любви.

«Итан любит ее, — подумал Джона. Это было откровением, одним из многих, которые случались с ним на ферме. — Итан Фигмен любит Жюль Хэндлер даже теперь, когда он связал свою жизнь с Эш Вулф, даже теперь, через столько лет после того первого лета. Он все еще любит ее, и я вижу этот мощный сияющий свет, потому что я служу Мессии».

— Ты любишь ее, — обронил Джона. Он видел это и чувствовал, что должен сказать об этом Итану.

— Кого? Жюль? Ну да, конечно, — отрезал Итан. — Она ведь старый друг. — Все отвели глаза, пытаясь не придавать этому моменту смысла, на который намекал Джона. Итан подошел к Джоне, обнял его за плечи и тихо сказал:

— Слушай, поехали с нами, и ты получишь все, что тебе нужно.

— А что мне нужно, по-твоему?

— Мои родители уже все оплатили, — затараторила Эш. — Через друга в Дрексельском университете папа нашел одного парня. Он предоставляет услуги для таких, как ты. Его дочь была в похожей ситуации, так он стал заниматься этим.

— Чем?

— Она связалась с кришнаитами и обрила голову. Ее звали Мэри-Энн, но она сменила его на Бхакти, что означает «преданность».

К этому моменту обитатели фермы стали обращать внимание на происходящее между Джоной и его гостями. Ханна и Джоэл подошли на подмогу, и, судя по гудению, к ним подъехал Томми в бейсболке задом наперед.

— Вроде неспокойно тут у вас? — спросила Ханна.

— Нет, мы просто болтаем, — ответил Итан.

— Джону попросили заняться гидропонным салатом, — напомнил Джоэл.

— Правда что ли? Да отвали ты со своим салатом, Джоэл, — взбесился Итан. — Ты что, правда считаешь, что уход за этим твоим салатом важнее вот этого человека, нашего друга, и его настоящей жизни в этом мире? Неужели он не заслуживает шанса жить в реальном мире вместо того, чтобы прятаться здесь на ферме, продавать крашенные цветы, которые никому не нужны и при виде которых все разбегаются? Почему секты торгуют этими цветами? И кришнаиты тоже. Вы все, что ли, насмотрелись «Моей прекрасной леди» и решили «о, а неплохая идея»?

— Я не знаю, о чем вы толкуете, — заговорил Томми. — Но ведете вы себя неуважительно, и пора бы вам уйти, — он нажал на джойстик и отъехал немного назад.

Затем, откуда не возьмись, появилась Сюзанна с гитарой; она давала уроки двум девушкам в амбаре.

— Сюзанна, мы готовы ехать, — сказал ей Итан, пытаясь выразить на лице мысль «нам нужно ехать прямо сейчас».

— Ах, да, — сказала одна из широкоглазых девушек, — Сюзанна учила нас, как играть песню «Мальчик-бродяга». Аккорды оказались очень простыми. В основном ля минор, ре минор, ми мажор.

— А еще она показала нам, как играть «Нас ветер унесет» в открытом строе ре, — поведала другая.

Сюзанна Бэй, которая еще недавно была очень расстроена из-за того, что сын примкнул к «Церкви объединения», сейчас казалась спокойнее; словно бы то, что она увидела на ферме, было не таким ужасным, как она себе представляла. Ей показали огород, поля и овец на лугу. Она спонтанно дала уроки игры на гитаре людям, которые до сих пор помнили, кто она такая, и которым все еще была интересна ее музыка. Здесь, в «Голубятне», время остановилось. Обитатели фермы были одеты как участники трехдневного музыкального фестиваля. Материального имущества у них было всего ничего. Доход, который у них был когда-то, и даже нынешний скромный заработок, уходил напрямую преподобному Муну. Сюзанна обнаружила, что здесь нежно любят ее и ее работу. Это было поразительно, неужели сейчас придется отказаться от этого?

— Мы пообщались с Сюзанной, — сказала первая девушка, — и попросили ее об одолжении.

— Что? — спросила Эш. — Да что вы вообще можете хотеть от мамы Джоны?

— Этой зимой преподобный Мун организует духовную встречу в Нью-Йорке, в Мэдисон-сквер-гардене, — говорила девушка ровным и уверенным голосом. — Нам всем так нравится песня «Нас ветер унесет», и мы подумали, что в честь такого события ее мог бы спеть хор Церкви объединения — пятьсот лучших голосов со всего мира. Только слова другие. Немножко.

— Другие слова? — спросил Джона. — Как это?

— Ну, я сама не музыкант, — объяснила женщина, — но я подумывала о чем-то вроде «преподобный Мун понесет нас, понесет нас… в разные стороны».

Все в ужасе замолчали.

— О да, — наконец заговорил Итан с нескрываемой иронией и снисхождением. — Именно это он и сделает. Разнесет каждого напрочь. — Они с Жюль посмотрели друг на друга и ухмыльнулись.

— Что, извините? — переспросила другая девушка.

— Ничего, — ответил Итан. — Послушайте, ну очевидно же, что Сюзанна Бэй не позволит обращаться так со своими песнями. Это не обсуждается.

Но мать Джоны задумалась. Неужели она морочила им всем голову? Сложно сказать. Немного погодя она тихо сказала:

— Я подумаю над этим.

Одна из девушек спросила, не подумает ли она еще и над тем, чтобы остаться на ферме еще несколько дней и поработать с ними над песней, техникой пения и игры на гитаре. Ведь у нее же нет никаких неотложных дел дома, правда? Ко всеобщему недоумению Сюзанна согласилась остаться до среды, с условием, что кто-нибудь отвезет ее до Братлборо, где она сядет на автобус до дома. Но Эш настаивала на том, чтобы Джона уехал сейчас с ней и Итаном. Джона, Сюзанна и несколько главных обитателей фермы отошли в сторону, чтобы обсудить это между собой.

— Не нравится мне все это, — заявил Итан Эш и Жюль, пока они стояли и наблюдали за тем, как эти люди разговаривают между собой. — Похоже на обмен заложниками.

— Речь всего о нескольких днях, — ответила Жюль. — Похоже, матери Джоны нравится мысль поработать с ними и даже дать попользоваться ее песней, хотя я совсем не понимаю зачем. Мне кажется это ужасной ошибкой.

— Мне кажется, она страшно благодарна за то, что кто-то снова думает о ее музыке, — предположил Итан. — Иметь такой голос, как у нее, — это дар; но когда его никто не ценит — это очень расстраивает. Возможно, ее это сильно подбодрит. Но мы хотя бы увезем Джону отсюда. Его матерью займемся позже.

Пока Джона наблюдал за переговорами, ему пришло в голову, что он никогда не хотел убегать из дома, но ему всегда хотелось обрести свой дом в своей матери, бегущей за ним. И вот сейчас он и она так близко друг от друга, но она колеблется в нерешительности. Джона, впрочем, понимал ее. Ее ценят здесь, так же — не больше и не меньше — как ценили его. Он видел, как ей приятно это обожание, и его это успокаивало. Кому же легко все время волноваться о низкой самооценке и самолюбии своей матери? В общем, мать Джоны осталась на ферме еще на несколько дней и пела в кругу восхищенных и благодарных слушателей. Они не изменили своего восхищения под влиянием моды. Они не утратили интереса к таланту Сюзанны, который был для них чем-то непреложным, вроде звезды на небе; они просто хотели наслаждаться им. Творческому человеку иногда необходимо приспосабливаться, а иногда — искать своего зрителя и, найдя, остаться с ним. На некоторое время Сюзанна вернулась в Нью-Йорк, но не на автобусе, как планировала, а на фиолетовом микроавтобусе; она вернулась, чтобы забрать на чердаке кое-какие необходимые вещи и вместе с ними уехать обратно на ферму. Той зимой в Мэдисон-сквер-гардене состоялась встреча преподобного Мун Сон Мёна со своими последователями, тем вечером, когда арена была заполнена мокрыми плащами, кашляющими, но сияющими лицами, Сюзанну Бэй вызвали на сцену, где она исполнила свою фирменную песню с новыми словами. Ее голос был таким же сильным и чистым, как в молодости, и многие плакали, обуреваемые мыслями о том, как они слушали этот голос, когда были молоды, и как сильно изменилась их жизнь с тех пор. Многие из них порвали отношения с родителями, оставили спокойную жизнь в пригороде и отдались великой цели. Казалось, эта певица — такая особенная, такая талантливая — пела специально для них, и они были ей так благодарны. На этой же арене год спустя Сюзанна, в числе четырех тысяч других людей, вступила в брак. Ее жених Рик Маккенна — профессиональный укладчик ковров, член Церкви объединения из Скрантона в штате Пенсильвания — был младше нее на восемнадцать лет; они познакомились в тот момент, когда взялись за руки перед лицом Мессии. Сразу после церемонии Сюзанна Бэй с мужем сели в микроавтобус и вернулись на ферму, где должны были провести вместе остаток своей земной жизни.

Всему этому еще предстоит случиться, но сейчас Джона собрал свои вещи в небольшой узел и обошел ферму, прощаясь со всеми ее обитателями. Многие напоминали ему, что он не обязан уезжать, что его место здесь, что он снова попадет в руки дьявола. Обнимая этих людей, он чувствовал, как его изнутри сотрясает раздутая безымянная эмоция. По дороге в Нью-Йорк Джона собирался заснуть как младенец, ведь на ферме он почти не спал. Каждое утро на рассвете нужно было приниматься за работу, а молитвы продолжались до поздней ночи. Он сел в старую отцовскую машину Итана — почти такую же развалюху, как тот «Фольксваген», который привез его сюда. Джона смотрел сквозь окно заднего сиденья, как ферма исчезает в серо-коричневом облаке.

В городе его отвезли в мрачную гостиницу «Уикершем» недалеко от Пенн-стейшн, где в номере, оклеенном обоями цвета увядших роз, его ждал специалист по депрограммированию. Он работал целых три дня и три ночи; под конец Джона был сильно измучен лишением сна, что было частью программы, холодной картошкой из «Бургер Кинг», которой его кормили на заре, постоянным чтением вслух из брошюры с фактами о сектах и методах их воздействия; так что Эш с Итаном настояли на том, чтобы Джона несколько дней пожил с ними в Ист-Виллидж, и он с благодарностью согласился.

Было забавно вспоминать об этом впоследствии, ведь в той квартире у Эш и Итана не было гостевой комнаты. Вполне обыкновенное жилье, куда Эш принесла старый лоскутный коврик из своей детской. Они все еще жили в 1981 году, как и весь остальной мир. И в том 1981-м их жизни были неразрывно связаны, несмотря на ту любовь, которую Джона видел в воздухе вокруг Жюль, когда Итан смотрел на нее. Благодаря депрограммированию и тому, что Джона состоял в Церкви объединения довольно короткое время, Джона так или иначе забыл все, что он ощутил и узнал на ферме. Наставления постепенно улетучивались из его сознания подобно знаниям, полученным в рамках не слишком интересного курса в колледже. Но Джона никогда не забудет, как он видел живую любовь, которую Итан все еще испытывал к Жюль, а Жюль все еще испытывал к Итану. Джона никогда не забудет ее, но вряд ли когда-нибудь снова о ней заговорит.

11

Если вы назвали дочь Авророй, велика вероятность, что наступит момент, когда она не сможет носить это имя непринужденно и с достоинством, если только не вырастет очень красивой или очень самоуверенной. Деннис и Жюль этого не понимали, когда в ноябре 1990-го родился их ребенок. Имя обсуждали заранее, много спорили о том, какие имена подходят лучше к гремящему, как пустая консервная банка, хвосту Хэндлер-Бойд. Спорили в основном Жюль и Эш, а не Жюль и Деннис. Эш выросла в семье, где обоим детям дали необычные имена. Она знала толк в необычных именах, и Жюль позволила своему художественному вкусу подстроиться. Почему бы тоже не назвать своего ребенка необычно? Настроение Денниса было слишком неровным, и он не мог долго думать об одном и том же. Попробовал было, но скоро устал и в один прекрасный день сказал Жюль:

— А, решай сама.

Она не планировала беременеть, не сейчас. Ужасно неподходящее для этого было время. Не прошло и месяца после выписки Денниса из больницы, куда он угодил с микроинсультом, как на него навалилась депрессия. Ему назначили очередной антидепрессант, «Доксепин», но Деннис сказал, что с тем же успехом мог бы глотать леденцы. После колледжа его поддерживали на плаву ИМАО, но теперь он снова погрузился в нестабильное, подавленное состояние. Он пробовал разные комбинации препаратов, но настроение от них не улучшалось. Через месяц после инсульта Деннис вернулся на работу в «МетроКэр», но обнаружил, что не способен ни сосредоточиться, ни выполнять указания. И даже изредка стал не в меру увлекаться сюжетными образами, которые возникали в сером ультразвуковом измерении аппаратного монитора.

День, когда Денниса выгнали с работы, был обычным днем, какие бывают в клиниках, когда пациенты идут один за другим, и одной из пациенток оказалась девушка с болями в боку. Двадцать два года, симпатичная и привлекательная, она недавно окончила колледж в Кентукки, приехала в Нью-Йорк с потоком других выпускников и устроилась билетером в Радио-сити-мюзик-холл.

— Я все смотрю бесплатно, — поделилась она, лежа на кушетке спиной к нему. — Даже The Rockettes. И все концерты, они просто потрясающие, ведь в моем городе такого не увидишь.

Деннис плавно провел трансдьюсером по ее боку.

— Ой, щекотно, — сказала она, и внезапно на мониторе появилась ее печень, похожая на затонувший старый корабль.

Он сразу увидел уплотнение, его нельзя было не заметить. И не успев подумать, Деннис ляпнул:

— О господи.

УЗИ-специалист ни при каких обстоятельствах не должен комментировать то, что видит на мониторе, никоим образом не давать понять, есть патология или нет. Каждый раз за работой — а через его руки прошли тысячи пациентов — он сохранял непроницаемое лицо, спокойный и бодрый голос. Когда пациенты боязливо задавали вопросы или всматривались в его лицо, ища утешения, он говорил им, что беспокоиться не надо, доктор скоро сообщит результаты, а в его обязанности не входит давать заключения. Но, ясно, что он не мог не давать заключений, чисто механически, хоть и держал их про себя. Как и все специалисты по УЗИ. Никогда раньше он так не реагировал, но девушка была так беззащитна в большом городе, и ему невыносима стала мысль, что у нее, по всей вероятности, рак, и она скоро умрет.

— Что? — спросила она, обернувшись.

— Ничего, — ответил он. — Я ничего не говорил.

— Сказали, — уличила она его, низкий кентуккийский голос звучал обвиняюще. — Вы сказали: «О господи».

— Я сказал так, потому что вам щекотно, — ответил он, но объяснение вышло явно неубедительным.

Мир захлестнул его всем сонмом серых теней и уязвимых органов, и Деннис Хэндлер-Бойд поставил трансдьюсер на подставку, закрыл лицо руками и — заплакал. Он не мог поверить, что так раскис! Но у человека с клинической депрессией, которая не поддается лечению, рано или поздно случится нервный срыв, и он случился. Девушка завернулась в больничную рубашку, но она липла к намазанному гелем телу, и ей стало страшно оставаться с ним и страшно за свою жизнь. Она осторожно встала с кушетки, с болью в боку, где опухшая печень давила на здоровые ткани, и с криком о помощи выскочила в коридор.

В ту же минуту на пороге появились два других УЗИ-специалиста, Патрик и Лорин.

— Деннис, — сердито спросил Патрик, — чего ты наговорил пациентке?

— Ничего, — ответил он. — Но у нее, скорее всего, обширная опухоль. Я видел. Просто монстр какой-то.

— Деннис, — сказал Патрик. — Ты заплакал? Она услышала, как ты плачешь, делая ей УЗИ? Что с тобой творится, черт побери?

— Не знаю, — сказал он.

И тотчас опроверг себя:

— Нет, знаю.

— Слушай, инсульт — штука серьезная, — заметила Лорин. — У моего дедушки был. Чтобы восстановиться, время нужно. Ты не в себе. Ты рано вышел, Деннис.

— У меня был микроинсульт, я выздоровел. Это не из-за него.

— Тогда из-за чего? — спросила она.

Они были его друзьями, эти двое. Вместе проводили перерывы, и когда Патрик с Лорин выходили покурить, Деннис охотно стоял вместе с ними в сигаретном дыму. Патрик был здоровенный малый, бывший морской пехотинец, с бритой головой, безупречной репутацией, женой и четырьмя детьми. Маленькая чернокожая Лорин носила дреды, была одинокой и честолюбивой. У этой тройки не было ничего общего, но до инсульта и рецидива депрессии Деннису с ними было хорошо. Они по-настоящему сблизились, сплоченные звуковыми волнами, а сейчас, по-видимому, разобщенные ими.

Он не ответил Лорин, аккуратно расстегнул свой белый халат и сложил его, как флаг.

— Пойду-ка я, — сказал он.

— Надо думать, — откликнулась Лорин. — Ты узнаешь, что уволен, как только появится миссис Ортега.

— Я вел себя неадекватно, — сказал Деннис. — Понимаю. Мне просто стало так грустно. До меня вдруг дошло, что от всего этого нет никакой пользы.

Он кивнул друзьям и, пройдя мимо них, вышел в коридор, как раз навстречу стремительно приближавшейся мощной и решительной миссис Ортега.

Доктор Бразил, фармаколог, не хотел переводить его на ИМАО.

— У нас есть более острые инструменты, — сказал он.

Но, похоже, даже эти острые инструменты оказались слишком тупыми для Денниса, или это Деннис был слишком тупым, потому что по утрам валялся в кровати, когда Жюль собиралась на работу, где у нее была небольшая, но растущая частная практика, или на встречу со своим руководителем, а Деннис наблюдал за ней словно сквозь частую сетку депрессивного больного.

— Деннис, — сказала Жюль, втискивая ногу в смятую туфлю, — мне не нравится твое состояние.

— Мне тоже не нравится мое состояние, Жюль, — ответил он, повторив ее слова, но враждебным тоном. Почему враждебным? Без причины, просто враждебным и все.

— Я все время жду, когда это у тебя пройдет, — заметила она. — Понимаю, ждать глупо и явно бессмысленно.

— Извини, — сказал он и встал, чтобы обнять ее, небрежно и без любви, но не от того, что не любил ее, а от того, что боялся не любить.

Но Жюль побывала уже в душе, была одета для выхода, аккуратная и чистая, пахла всевозможными цветочными и фруктовыми мылами и лосьонами, которыми начинала свой день. Деннис до сих пор пах, как спальный чердак, и сейчас она предпочла бы, чтобы он ее не трогал.

Эш знала о проблеме, старалась помочь, и однажды они с Жюль пошли перекусить в место, где продавали большие, с детскую голову, пончики, от которых, когда женщины разломили их, тучей поднялся пар.

— Ума не приложу, что делать, — пожаловалась Жюль. — Его стало меньше. Это не Деннис, а отсутствующая, раздражительная копия. Словно его забрали у меня, а вернули не его, а подделку. Как было с Джоной.

Эш только сочувственно покачала головой и пожала Жюль руку, и ничего лучше она не могла сделать. Они ели пышные, пахнувшие яичным белком вкусные пончики и чувствовали себя виноватыми перед Деннисом в том, что говорили о нем, словно он крайне трудный пациент Жюль. Денниса этот разговор взбесил бы, подумала Жюль. Он решил бы, что она хочет от него избавиться.

— Не надо было мне говорить все это, — добавила она, но ей необходимо было это сказать.

— Нет, все нормально. Ты не злословишь и ничего такого, — успокоила Эш. — Ты его любишь, тебе просто надо проговорить проблему вслух.

Но Жюль представила себе ужаснувшееся лицо Денниса и поняла, что предала его. А Эш все пыталась помочь, хотела слушать, хотела дать совет.

— Может, он сам по себе выйдет из этого, как из комы, — предположила Эш, не имея ни малейшего представления, о чем говорит.

Из-за депрессии Денниса две женщины перестали понимать друг друга. Жюль могла описать, в каком состоянии он находится и каково быть замужем за человеком с депрессией, но описание получалось бледным. Нужно испробовать это на себе. Жюль испробовала, Эш нет.

На работе самые отчаявшиеся пациенты Жюль каким-то чудом воодушевлялись, словно откуда-то поняли, что ей это необходимо. Она ободряла их методами, которыми ей не удавалось ободрить Денниса. Ее лукавые вопросы и забавная точка зрения теперь уже не годились для него, ему становилось хуже, как и от всего остального. Казалось, даже разговоры его раздражали, но она не могла сдержаться и болтала о случаях на сеансах, словно надеялась, что он воспользуется чужим опытом через ее посредничество.

— Эта пациентка, замужняя женщина, учительница в начальной школе, только вошла в колею. Ей действительно полегчало, — рассказывала Жюль.

Она не придумывала, но Деннис оставался безучастным. Он рано засыпал, и она шла в гостиную звонить Эш и Итану, шепталась с ними отсюда, из своего унылого брака, и представляла их там, в их светлом мире. Она почти заболевала от пугающе замкнутой жизни с больным депрессией, с человеком, который не ходит на работу, неприлично много спит и бреется только когда ему опротивеет собственная щетина. Деннис сейчас чем-то напоминал горного охотника. Точнее, Рипа Ван Винкля, потому что спал, а не взбирался.

— Не знаю, что делать, — жаловалась она Эш по телефону. — То есть ничего и не сделаешь. Это ужасно. Я не в состоянии ему помочь. Ему ничего не помогает. Ему очень плохо.

И мне тоже, едва не сорвалось у нее, но она вовремя остановилась, это прозвучало бы эгоистично.

— Чем я могу помочь? — спросила Эш. — Что я могу сделать?

— Здесь ничего не сделаешь.

Приехали из Нью-Джерси родители Денниса, и мать с подозрением прошлась по квартире, будто подозревала, что ее сын заболел от жизни с Жюль.

— Где ты гладишь? — поинтересовалась свекровь.

— Что, простите?

Они редко гладили, а когда это было необходимо, стелили на кровать купальное полотенце и гладили на нем. Вот так мы и живем, хотелось ей сказать свекрови. Мы ничего не гладим, у нас нет денег, и я вам очень благодарна за наследственность, из-за которой ваш сын теряет все, что я любила в нем. Но Бойды, судя по всему, винили в его депрессии Жюль. Потому что у них не было гладильной доски, потому что они едва сводили концы с концами, может, потому, что Жюль еврейка (Деннис не единожды упоминал о том, что его отец помешан на документальных материалах Третьего рейха), потому что Бойды сами неприятные люди, которые не дали сыну тепла и любви… и, может, в этом причина его неизъяснимой печали, и кто мог винить его? Деннис и Жюль оба выросли в семьях, где не все было благополучно. Это сблизило их, и они сошлись, чтобы создать благополучный дом и сказать: ну вас к дьяволу, бессчастные семьи. Домашний очаг Вулфов в «Лабиринте» убедил Жюль, что самодостаточный, эмоционально уравновешенный тесный семейный круг создать можно. Ей захотелось создать с Деннисом такой же очаг, только новый, скромный, и они почти преуспели в этом, когда Эш и Итан вдруг поднялись на такую вершину жизни, какой практически невозможно достичь. И потом, позже, когда на Денниса снова навалилась депрессия.

Однажды утром, проснувшись и глядя на расслабленное, спокойное лицо спящего Денниса, она подумала, что скоро он проснется и вспомнит, каково ему в собственной шкуре, и день рухнет. Так жалко, что он не может просто спать да спать, ведь во сне он, похоже, почти счастлив. Задумавшись над этим, Жюль вдруг поняла, что ее сейчас стошнит, и, когда согнулась над холодной раковиной, ей вспомнились еще случаи, когда ее рвало. Наиболее памятный произошел в Исландии, и позже в колледже она перепила несколько раз. На этот раз было по-другому. Она решила, что это от злоключений, но дело, конечно, было не в этом. Часом позже крошечный электрический разряд ударил по груди. Со смутной тревогой Жюль подумала, что последний раз месячных у нее толком и не было, на что она в то время особенного внимания не обратила. Пустяки, такое случалось в жизни не раз.

Жюль, сделав тест на беременность и уставившись на результат, села на пол в маленькой ванной, чувствуя пульсацию крови в висках, и попыталась вспомнить, как и когда это случилось. Эти последние месячные явно были и не месячные вовсе, а, должно быть, как пишут в книгах, имплантационное кровотечение. С тех пор, как у Денниса случился инсульт и после, когда он вышел из больницы, они редко занимались любовью. Сейчас он был равнодушен к этому, не то чтобы совсем, но все-таки. Новый пациент Жюль — Хоуи, программист с застарелой проблемой перемещения, застенчиво признался, что мастурбировал, думая о ней, когда лежал в кровати с женой. Кровать так тряслась, сказал он, «что жена проснулась и приняла это за землетрясение». А между тем собственный муж Жюль был к ней равнодушен.

Она попыталась посчитать срок, вспоминая недели до того, как с Деннисом случился инсульт, и еще до рецидива депрессии, из-за которого он сделался вялым и неуклюжим. Она вспомнила один вечер, незадолго до премьеры спектакля Эш «Призраки», когда они были в Музее радио и телевидения на официальном открытии выставки под названием «Земля эта — Фигляндия». Итан стоял где-то в уголке главного выставочного зала рядом с Эш в окружении меценатов, аниматоров и друзей. На нем был смокинг, одной рукой он обнимал Эш, которая была одета в прозрачное и очень короткое платье с крошечными перламутровыми пуговицами, сбегающими по спине, платье напоминало костюм из «Сна в летнюю ночь». По случайному совпадению Эш надеялась поставить эту пьесу в ближайшем будущем. Накануне Эш поделилась, что платье «от Марко Кастеллано», но Жюль это ровным счетом ни о чем не говорило. Итан заметил, что Жюль смотрит на него из другого конца зала и улыбнулся ей.

Что он хотел сказать? Наверное, просто: «Все это внимание, разве оно не унизительно?» Или: «Знаю, тебе скучно. Мне тоже». Или всего лишь: «Эй, привет, Жюль Хэндлер-Бойд, друг моей юности, родственная душа, товарищ». Но в любом случае, эта улыбка снова пробудила в Жюль старое, хорошо знакомое давящее чувство, что у них с Деннисом нет ничего, кроме осознания собственного ничтожества и уныния. Пока они с Деннисом ехали домой на метро и поднимались на пятый этаж, узкие туфли на высоком каблуке успели стереть ей пальцы до крови. В квартире они разделись, и Жюль в ванной поставила кровоточащую ногу в раковину под кран. Вошел Деннис и сказал:

— Ты похожа на журавля.

— Я и чувствую себя журавлем. Этакой глупой нескладехой. В противоположность обворожительной фее Эш. Это был Марко Кастеллано, к слову сказать.

— Чего?

— Вот и я о том же.

Она думала, что они живут на первых ступеньках своей взрослой жизни, в любви и дружбе, лелеют ростки своих карьер, и все могло быть совершенно прекрасно, даже великолепно, если бы не их друзья, чья жизнь была много прекраснее.

Но Деннис сказал:

— Знаешь, если бы мне нужна была фея, я искал бы ее в волшебном лесу.

На пороге ванной галстук был сброшен, пояс-шарф развязан. На фоне смуглого, крепко сложенного Денниса Жюль терялась, но ее это не беспокоило, она знала, что он не способен ей изменить. Высокий и красивый, не выбитый из колеи ни роскошным вечером, ни Марко Кастеллано, он сразил ее. Сегодня не было нужды сравнивать жизни, в этом никогда не было нужды, с удивительным облегчением поняла она. Вместо этого ее притягивала к себе гипнотическая необъяснимая сила ее мужа, который был великолепен и несомненно тянулся к ней, темные глаза обхватили ее и поглотили. Ванная обычно казалась такой маленькой и тесной. Теперь казалось, что ее заполнил собой Деннис, надежный мужчина, на которого она претендовала. К Эш и Итану это не имело никакого отношения. Это принадлежало ей одной. Посторонние были изгнаны отсюда, начиналась своя личная жизнь.

— Правда, что ли? — спросила Жюль у сливной решетки. — Ты искал бы ее в волшебном лесу?

— Искал бы, — ответил Деннис, взял ее за руку и вытянул из микроскопической ванной с ворсистым ковриком, который прежние жильцы кое-как присобачили мебельным степлером, и втянул ее в сравнительно большую спальню, где уложил на кровать. Она улыбалась ему, глядя снизу вверх, как он снимает остатки смокинга, костюма, который был ему нужен только для мероприятий с Эш с Итаном.

Потом он помог Жюль расстегнуть платье, которое отпечатало розовую полоску-молнию у нее на спине, словно место, оставшееся после сборки ее тела на фабрике. Они освободились от одежды фасона «Итан-и-Эш» — костюмов, которые казались гораздо взрослее людей, одетых в них, хотя бы те были вовсе и не молодыми.

Той ночью они должны были воспользоваться презервативом. Должны были, почти всегда пользовались, хотя они много выпили на этом событии, так что, возможно, и не воспользовались. И потом ни один из них не сумел вспомнить, как Деннис привычно рылся в своем ночном столике. Жюль пока не собиралась беременеть. Позже она вспомнила, что секс в ту ночь был необычайно бурным, задействованы были все четыре угла кровати, а простыня в итоге оказалась скрученной, как веревка. Деннис был страстным, энергично продвигал место действия вперед, удерживая мгновение, готовое перейти в очередное мгновение. Лежащая на ночном столике Жюль раскрытая книга — со случаями расстройств пищевого поведения, из библиотеки социальной работы Колумбийского университета, куда она до сих пор имела доступ, — каким-то образом оказалась в пыли под комодом. Она отыскалась почти через год, и за потерю пришлось уплатить штрафов больше, чем стоила сама книга. Но она уже перестала искать ее, потому что к тому времени родилась Аврора Моди Хэндлер-Бойд, и жизнь изменилась.

* * *

Через три месяца после рождения Авроры Эш тоже подарила жизнь дочери, Ларкин Темплтон Фигмен. Первое время женщины вдвоем наслаждались животной радостью материнства, и на этот раз экспертом стала Жюль, помогавшая Эш советами, как кормить грудничка и когда он должен спать. Она бросала фразы вроде «лактационный криз» с удовольствием подкованного специалиста. Но однажды утром Эш позвонила очень рано, и голос у нее звучал по-иному. Она не забросала ее вопросами, как обычно с тех пор, как родилась Ларкин. На этот раз дело было в чем-то другом. Она спросила, можно ли ей приехать. На окраину города она приехала с водителем и Ларкин, спящей в одной из тех шведских сумок, в которых носят детей. Жюль стеснялась своей квартиры перед Эш и Итаном, хотя в последнее время стала притворяться, что ее не смущает вид своего жилища — ни бедная обстановка, ни валяющиеся повсюду детские вещи, ни коляска, мешающая пройти через прихожую, ни развешенные на полках в ванной ползунки. Эш нервно вошла в захламленную гостиную Жюль и Денниса, отказалась от кофе и еды. Она устроилась с ребенком на диване и пристально посмотрела на Жюль.

— Ты меня пугаешь, — заметила Жюль.

В квартире — в ином смысле — было пусто. Деннис гулял с Авророй в Центральном парке в компании мамочек, где иногда проводил полдня. Жюль с утра приняла двух пациентов и вернулась домой на весь оставшийся день. Позднее у нее был назначен сеанс по телефону с пациентом, который сломал ногу и не выходил из дома.

— Извини. Я не хотела тебя пугать. Я понимаю, что тебе самой трудно, и с Деннисом, и со всем…

Сдержанный тон Эш навел Жюль на мысль, что речь пойдет о Гудмене. Они не возвращались к этой теме много недель. Поглощенные заботой о детях, они забыли о нем.

Сейчас Жюль показалось, что Эш скажет что-то вроде: «Я просто хотела сказать, что Гудмен опять угодил в лечебницу». Или: «Представь себе, Гудмен в самом деле поступил на архитектора». Или: «Гудмен умирает». Или: «Гудмен умер». Но Эш сказала:

— Мне очень нужно с тобой поговорить. Только ты можешь меня выслушать.

— Говори.

— Знаешь «Дрексель Бернхэм Ламберт», фирму моего отца? Тепленькое местечко для операций с ценными бумагами?

— Ну конечно.

— И вот, может, ты читала в газетах, дела там неважные, с тех пор как рухнули компании с «бросовыми» облигациями. Можешь догадаться, как широко это разошлось. «Бросовые» облигации не его сфера, но все равно.

— У него проблемы?

— С КЦБ, ты имеешь в виду? Нет-нет, ничего такого. Он ничего не сделал. Но, скорее всего, он скоро останется без работы. Фирму, я так думаю, закроют. Он получит компенсацию и раньше уйдет на пенсию. Ему шестьдесят. Ты можешь сказать, что он уже старый, но на самом деле нет. Мама боится, что он умрет. Многие мужчины умирают, когда остаются без работы. Но дело не в этом. Дело в том, что родители попросили меня приехать и рассказали все это, я, конечно, старалась подбодрить их, а потом они начали говорить, что, мол, их доходы теперь изменились. Они заверили меня, что справятся, но это будет не так легко. Я не поняла, зачем они это говорят. Я вечность бы думала, потому что они не хотели говорить прямо. Но в конце концов мне стало ясно, откуда ветер дует. Я спросила: «Вы говорите о Гудмене? Чтобы я взяла на себя его расходы?» Родители как-то боязливо переглянулись, и я поняла, что именно это они и хотели сказать. «Мы от тебя ничего не требуем, — сказала мама, — но мы содержим его так долго, а вы с Итаном исключительно независимы в финансовом плане, то есть это еще мягко сказано, и если бы ты взяла эту обязанность на себя, для нас это имело бы большое значение». «Но только если вы действительно хотите», — присовокупил папа, будто я сама напрашивалась.

— И что ты ответила? — спросила Жюль, хотя все это было далеко за пределами ее понимания.

— Я ответила что-то вроде «Ну, если для вас это важно, тогда, наверно, я могу вас понять». Ты же знаешь, у Гудмена не будет нормальной работы, квалифицированной, где хорошо платят. А что до его работы на сборке пикапов, в прошлом месяце у него обнаружились трещины в поясничном отделе. Ему нужно лечиться, а у него в самом деле нет постоянного заработка.

— Ну и ну, — прокомментировала Жюль. — Я в шоке.

— Знаю. Я тоже. Ясно, я не могу спрашивать Итана о деньгах. Родители об этом знают. Они всегда поражались, что я ничего ему не рассказываю.

— Жалеешь об этом? — спросила Жюль. Ей всегда это было интересно, но не представлялось случая спросить.

— Ну конечно, иногда, — ответила Эш. — Потому что мы ничего друг от друга не скрываем. Ничего, кроме этого. И я никогда не смогу поехать туда с ним. Слишком поздно, и я не знаю, поправится ли Гудмен. Я хочу жить и работать честно, но я не могу обмануть доверие родителей, особенно если они просят, и теперь мне только и остается зайти еще дальше с этой правдой. Мы с Итаном больше не говорим о Гудмене. Он считает, что для меня это очень тяжело, и он в чем-то прав. Тяжело. Все. То, как это случилось. Кем Гудмен мог бы стать.

— Лучше б Итан знал, — негромко заметила Жюль. — Он умеет исправить любое положение, — добавила она, прежде чем подумала, что не стоит.

Эш сказала:

— Я тоже так думаю. Он тот человек, к которому мне хочется пойти, когда трудно. Мне очень хочется рассказать ему все с самого начала. Но я не могу. Они запретили мне кому-либо рассказывать — и тебе это запретили — и я послушалась. Я была для них хорошим ребенком, многообещающим ребенком. Я всю жизнь прожила с этим, и не могу же я ни с того ни с сего сказать Итану: «Да, кстати, любовь моей жизни, отец моего ребенка, все эти годы я поддерживала отношения с братом, родители и Жюль об этом знали, а ты единственный, кому я решила не говорить».

Жюль решительно сказала:

— Расскажи ему, Эш. Расскажи и все.

Деннис иногда говорил, что Итан когда-нибудь все равно может узнать. «Жизнь долгая», — говорил он.

— Ты прекрасно знаешь, что я не могу. Он очень порядочный человек, и за это я его люблю. И он никогда ничего не скрывает.

— Тогда что ты будешь делать? У тебя есть возможность тратить деньги без ведома Итана?

— Если коротко, то да, — сказала Эш. — И не сказать, что Итан каждый месяц сидит и подводит счета. Приходы приходят, расходы уходят. Словно по огромному двустороннему каналу. Мне незачем отчитываться ни перед ним, ни перед Дунканом, он сейчас управляет нашими бумагами, ни перед группой так называемого «управления капиталом». Суть в том, чтобы делать все «невидимой рукой». Страшно, конечно, ведь я с деньгами на «вы», но, думаю, это сработает. Нужно, чтобы это сработало.

Она дернула плечами, ласково провела рукой по гладкому затылку ребенка и добавила:

— Кто-то должен приглядывать за Гудменом.

* * *

В первые годы материнства Эш и Жюль тешили себя фантазией о дружбе своих дочерей, растущей вместе с ними, представляя себе их дружбу как отражение своей собственной. Девочки действительно подружились и сохранили теплое отношение друг к другу на всю жизнь, но они настолько отличались друг от друга, что тесная дружба между ними в конечном счете стала не более чем подарком, который они пытались сделать матерям, а не тем, что возникло естественным образом.

— Господи, какие же они разные, — сказала Жюль Деннису после дня, проведенного у Эш и Итана.

В то время девочкам было по четыре года. Эш и Итан недавно купили огромный особняк на Чарлз-стрит, великолепный дом с мемориальной табличкой, который нежился на солнце в лучшей части Гринвич-Виллидж. Внутри дома, несмотря на присутствие четырехлетней дочери и новорожденного сына — Морриса Тристана Фигмена, которого в честь Старика Мо Темплтона называли Мо, тишина и порядок подразумевались сами собой. Это было результатом неустанного труда супружеской пары с Ямайки, Эмануэля и Розы, слуги и нянечки, которые кроме того следили за большинством сторон повседневной семейной жизни. Они были скромнейшей прислугой, учтивый бритоголовый муж и его заботливая, хоть и кокетливая жена. Комнаты были безукоризненно убраны, дети опрятны и всем довольны, как и их родители.

Большая игровая комната напоминала первоклассную комнату отдыха в аэропорту — устланная коврами, чтобы никто не ушибся, и отделанная в неярких цветах, которые, считают, должны нравиться детям, но в приглушенных тонах, с мягким светом. Там стояли батут и коробка, набитая мячами. Были горки, качели и мягкие игрушки — звери в натуральную величину. Жюль представила себе, как один из помощников Итана звонит в магазин игрушек «ФАО Шварц» и говорит: «Пришлите нам все, что у вас есть».

Вот в каком доме бы расти, думала она, — в таких условиях и с такими изобретательными спокойными родителями. Жюль опустилась на белую тахту — одну из нескольких — со стаканом вина, который принесла ей Роза, и как следует отхлебнула. Ей хотелось смягчить и облегчить горло и грудь, чтобы перед внутренним взором не вставал угнетающий полиэкран: этот дом — и ее собственная квартира в доме без лифта на 84-й Западной улице, где они жили с Деннисом и Авророй в полном кавардаке, на скудные средства, с депрессией — всегда на фоне жизни Эш и Итана.

Аврора пронеслась по игровой Фигмена и Вулф с воплем:

— Я сержант! Я король!

Сержант-король нырнул в бассейн с мячами, где скрылся с головой, а сидящая на диванчике у окна с настоящей сюжетной книгой Ларкин в изумлении смотрела на нее.

Эш, сидя в кресле-качалке с Мо на колене, заметила:

— Авроре нравится командовать. Возможно, она возглавит корпорацию.

— Нет! — заявила Аврора с победно горящими глазами. — Я военный! Я возглавляю всех!

Женщины рассмеялись. Авроры было «очень много, и в этом вся она», как однажды определила Эш. Жюль любила свою дочь почти безумно. Аврора, которая сама по себе не была смешной, смешила ее. Она была слишком неотесанной, а это не то же самое, что быть смешной, и Жюль была одержима ею, как и Деннис, которому удавалось, когда это было важно, не идти на поводу у депрессии и проявлять чувства к своей малышке. Это можно было сравнить, пожалуй, с тем, как отец поднимает руками автомобиль, чтобы тот не раздавил ребенка. Он был в депрессии, но все же мог выйти из-под ее гнета ради Авроры. Доктор Бразил объяснил, что при «атипичной депрессии» подобное иногда происходит.

Жюль заметила, что весь день, когда Ларкин составляла компанию Авроре в подвижных играх, дочь Эш, казалось, делала это больше из вежливости. Ларкин влезла в бассейн, и Аврора беспрепятственно бомбардировала ее мячами; съехала вниз головой с горки, но приземлившись, отряхнулась и вернулась на свой диванчик у окна, к книжке.

Аврора уселась рядом.

— Что это за книжка? — полюбопытствовала она.

— «Маленький домик в Больших Лесах», — ответила Ларкин.

— Смешная?

Ларкин обдумала вопрос.

— Нет.

— Ты сама ее читаешь? — удивилась Аврора.

Ларкин кивнула.

— Когда я научилась читать, — поделилась она, — все изменилось.

Характер Ларкин вполне сформировался, и в ней не было ни вредности, ни покровительственного превосходства. Бесхитростная малышка, унаследовавшая хрупкую красоту матери, ее ум и доброту. Хотя волосы ей достались от Итана, редкие и бесцветные. «Ага, — думала Жюль с печальным торжеством. — У моей дочери волосы лучше». К тому же у Ларкин была уже однажды небольшая экзема, которую лечили специальными мазями. Унаследовала ли она отцовское воображение? Рано было об этом говорить, но, к сожалению, стоило признать, да, возможно.

— Ты собираешься свихнуться из-за Ларкин? — спросил Деннис вечером, когда они собирались ложиться спать, а Жюль все расписывала, какая Ларкин милая, развитая и прелестная, и королевский дом на Чарлз-стрит. — Или это глупый вопрос? — продолжал он. — Вопрос в том, когда ты перестанешь сходить с ума из-за этого?

— Нет, — сказала Жюль. — Аврору я не променяю ни на что.

— Понятно, — сказал он. — Ты говоришь так, чтобы показать разницу между ними и мной. Меня бы ты променяла.

— Нет, — ответила она, — ничего подобного.

— Променяла бы. Я понимаю.

Этот разговор, казалось, почти оживил его, будто он почувствовал, что наконец-то снова может смотреть на мир, как Жюль. Он увидел его сквозь ее прозрачную призму, когда она собиралась уходить.

— Прекрати понимать. Все это бред собачий, Деннис, — сказала Жюль. — Весь этот разговор. Хотела бы я избавиться от твоей депрессии? Хотела бы я обменять тебя нынешнего на тебя без депрессии? Ну, конечно, безусловно хотела бы. Но разве ты не хочешь того же? Разве мы оба этого не хотим?

С тех пор, как пять лет назад его сняли с ИМАО, Деннис редко оживлялся. Вместо этого он продолжал бороться с тем, что его фармаколог, доктор Бразил, называл то «низкоуровневой депрессией», то «атипичной депрессией», то «дистимией». Некоторые люди, говорил доктор Бразил, просто очень трудно поддаются лечению. Они могут жить, иногда довольно полной жизнью — не валяются в кровати в оцепенении, — но им всегда плохо. Деннис не умирал и не сдавал от своей атипической депрессии, как бывало в колледже, но тем не менее она не прекращалась. Она все время была с ним, как пятнышко на сетчатке или как хронический кашель. Были испробованы разные лекарства, но ничто не помогало надолго, или если лекарство помогало, из-за побочных действий приходилось отказаться от него. В первое время чередования лекарств некогда отмененный ИМАО был возвращен, но его действия хватило ненадолго. Химия мозга Денниса явно изменилась после инсульта, и ИМАО был вроде бывшей возлюбленной, которая в свете нового дня кажется уже неподходящей.

Оставшись без работы, Деннис вплотную занялся поиском новой, но ничего не нашел. Он не мог рассчитывать на хорошую рекомендацию из клиники после своего «возмутительного обращения с пациентом», как обещала написать во всех письмах к потенциальным работодателям миссис Ортега. Как бы то ни было, Деннис не хотел устраиваться на работу. Он признался Жюль, что боится того, что еще может увидеть внутри человека. Они с Жюль заговорили об этом, лежа ночью в кровати.

— Что, по-твоему, ты можешь увидеть? — спросила шепотом Жюль.

— Все что угодно.

— Я никогда заранее не знаю, что должна увидеть, когда кто-нибудь заходит ко мне в кабинет, — сказала она. — Мне хотелось бы иметь оборудование для осмотра. Я завидую этой твоей штуке, как ее, трансдьюсеру… но ты его не переносишь. Моя работа такая топорная, и только иногда мне кажется, что я на верном пути. Словно кто-то действительно изменился после сеанса. У тебя был хороший глазомер, Деннис. И ты разбирался в своем деле. Не забывай об этом. У тебя было это и еще оборудование. Все вернется, когда тебе станет лучше, когда ты сможешь работать.

Деннис, глядя в потолок, ответил:

— Я разбирался в своем деле. Сейчас я не хочу в нем разбираться. Сама мысль о том, чтобы заглянуть глубже, невыносима. Потому что непременно обнаружишь нечто ужасное.

— Не знаю, для того, кто не может заглянуть глубже, это своего рода глубокое наблюдение, — сказала Жюль. — Тебя в тебе осталось еще много, Деннис, больше, чем ты думаешь. Ты не умер. Если бы ты умер, это было бы совсем другое. Но ты жив.

Ей хотелось как-то приободрить его, даже испытать на нем свои скромные целительные силы и вернуть его. Всего несколько дней назад ее последняя пациентка, шестидесятилетняя Сильвия Кляйн, которая на протяжении всех сеансов только рыдала, улыбнулась, рассказывая о том, как ее взрослая дочь, умершая три года назад от рака груди, была, как ребенок, без ума от Джулии Эндрюс, смотрела «Звуки музыки» бесчисленное множество раз и даже начала разговаривать с британским акцентом, спрашивая у матери: «Мамочка, похож мой акцент на настоящий?»

— Вы улыбались, когда думали об этом, — сказала ей Жюль.

— Я не улыбалась, — ответила Сильвия Кляйн, отодвинувшись, но затем опустила голову и очень нерешительно чуть-чуть улыбнулась снова.

— Может быть, и так, — признала она.

Но для Денниса Жюль мало что могла сделать, только составлять ему компанию за столом, брать вместе с ним напрокат фильмы в «Блокбастере», лежать с ним в кровати и слушать о том, что его дистимия не поддается воздействию. Потом, когда Жюль поняла, что нечаянно забеременела, они оба крайне встревожились — где брать деньги на ребенка и как младенец подействует на Денниса. Как подействует на ребенка отец с депрессией? Будет ли ребенок разговаривать? Деннис тревожился еще и о том, будет ли ребенок нормальным. «Что если он родится с нарушениями?» — часто повторял он.

— Столько может быть нарушений. Генетические изменения, уродство, — говорил он. — Ребенок может потерять часть мозга, Жюль. Я видел такое своими глазами. Целый кусок может отсутствовать. Он просто не вырастает. Или еще бывает гидроцефалия, вода в мозгу, это еще того лучше.

Он замучил ее своими страхами за ребенка и напугал тоже. На двадцатой неделе, когда Жюль собралась на УЗИ второго уровня — важное для беременной сканирование, — она попросила Денниса пойти с ней, хотя еще раньше он отказался ходить с ней на любые назначения.

— Не могу, — сказал он.

— Ты мне нужен там, — настояла Жюль. — Я теперь не со всем могу справиться сама, Деннис.

В конце концов он пошел с ней и сидел рядом в тускло освещенной маленькой комнатке, где молодой врач УЗИ выдавила целый холм геля на выпуклый живот Жюль и начала водить по нему трансдьюсером. Внезапно ребенок появился в поле видимости. Деннис не дышал. Он уставился на монитор, когда молодая женщина нажала несколько клавиш, и задал ей несколько напряженных, профессионально коротких вопросов. Жюль вспомнила, как на следующий день после их с Деннисом первой ночи, они ходили в зоопарк Центрального парка, где разговаривали о его депрессии и смотрели на пингвинов за стеклом. И снова они оказались в полумраке, снова смотрели на существо за стеклом. Врач сделала измерения, успокаивающе улыбнулась и сделала отметки.

— О, смотрите, она двигается, — сказал Деннис.

Он близко наклонился к монитору, к шевелящимся шероховатым картинкам, которые только он и врач могли понимать, и которые — для Жюль — были загадкой света и тени.

— Она? — переспросила Жюль. — Она? Мы не собирались узнавать пол.

— Я имел в виду вообще «ее», — быстро поправился Деннис. — Я не имел в виду пол.

Врач в эту секунду благоразумно отвернулась, и Жюль поняла, что Деннис лжет. Еще раз он не к месту скрыл важную новость в комнате УЗИ, но на этот раз никто по-настоящему не разозлился.

Родилась она, ребенок встревоженной матери и нестабильного отца. Когда Аврора появилась на свет, Деннис решил сидеть дома и растить ее. Если он так и сделает, поняли они, им не нужна будет няня, услуги которой они все равно не могли оплатить. Вкладом Денниса в содержание семьи стал не поиск работы, а забота о ребенке. Он был «домохозяин», как стали называть отца, сидящего дома, — не без некоторого осуждения, кстати сказать. Они с Жюль сели и обсудили, не ухудшится ли его депрессия, если он будет сидеть с дочерью весь день. Он хотел попробовать. Ему было интересно. Она поговорила об этом еще и с Эш и Итаном.

— Ты что, думаешь, он станет читать ей «Под стеклянным колпаком»? Все нормально будет, — успокоил ее Итан.

Но матери всегда тяжело свалить все на отца. Скоро Жюль поняла, что необходимость быть с ребенком весь день часто действовала на Денниса успокаивающе. Что удивительно, даже скука его не донимала, так же как и откровенно неприятные дела — спускаться в жаркую прачечную с ребенком в коляске, волоча за собой тележку с грязной одеждой и пеленками. Он был избавлен от необходимости весь день рассуждать с другими взрослыми о войне в Персидском заливе — первой транслируемой по телевидению войне, рассматриваемой как истерия и начавшейся, как ужасающий футбольный матч с генералом Норманом Шварцкопфом в качестве защитника. Каждый раз, как заходила речь об этой войне, делалось страшно, думалось: что будет дальше? Война затянется? И коснется ли она моего ни в чем не повинного ребенка когда-нибудь, или даже со дня на день?

Но в обособленной, замкнутой вселенной, где живешь рядом с маленькими детьми, няни, матери и Деннис вели разговоры о детских мониторах, колясках и болезнях. По телевизору шли не новости о войне, а спокойные передачи или тихая музыка, и, казалось, это было именно то, что нужно Деннису, не меньше, чем Авроре. Как-то незаметно у них сложилась заранее не спланированная жизнь: семья с единственным кормильцем, где добытчиком была мать, а домохозяйкой — отец. С годами на улицах появилось много мужчин, гуляющих с детьми в будний день, но в 1990-м это еще бросалось в глаза, и матери и нянечки в парках и на улице внимательно разглядывали Денниса, полные подозрений и любопытства — откуда он такой взялся.

Депрессия Денниса была затяжной, но терпимой, и Жюль тоже нашла способ терпеть ее. Когда Аврора стала сама собой, она сделалась капризной и шумной, но доставляла Жюль истинное удовольствие. И если «радость» было слишком сильное слово для того, что чувствовал Деннис, по крайней мере Аврора расшевелила его, нашла уязвимое место в его депрессии. Жюль представляла себе разум Денниса чем-то вроде бассейна с цветными мячами в игровой комнате семьи Фигмен-Вулф. Иногда мячи перемешивали, ворошили, и некоторые из них взлетали вверх, когда что-то трогало его сердце.

Когда Аврора начала ходить в детский сад, она отбросила свое имя, словно сущее бедствие, словно украшенную блестками и бантиками власяницу. Затем она ловко переименовала себя в одного из Трансформеров, робота-машину, в которого играла часами, в Рори, — примерно так же, как в свое время Джули вдруг превратилась в Жюль. Аврора стала Рори, который был девочкой, но сомневался в этом. Особенным Рори.

Между тем, Ларкин навсегда осталась Ларкин, кремово-розовой умницей, и часто подсовывала под дверь спальни родителей или оставляла рядом с их тарелками за завтраком конверты. Рано освоив письмо, детским почерком, нетвердым и очаровательным, она писала:

«Мамочка и Папочка, преглашаю вас на кукольное чаепитие в мою комноту в 4 чиса. Ваша доч Ларкин».

— О, ты должна сохранить их, — вяло заметила Жюль, когда Эш показала ей несколько записок.

Рори не интересовалась писаниной, она не любила сидеть на месте. Жюль и Деннис накупили ей всевозможных транспортных средств, какие только сумели найти: оранжевые и желтые пластмассовые штуковины с колесами размером с автомобильную шину, которые приходилось тащить вверх по лестнице, как приходилось тащить коляску, когда Рори не умела еще ходить.

— Мы слишком старые, чтобы растить такую дочь в таком доме, — заметила Жюль.

У Рори не было даже своей комнаты, она до сих пор спала на раскладушке. Но Жюль помнила, как давным-давно в девичьем вигваме Кэти Киплинджер сказала о своей слишком большой груди: «Ко всему привыкаешь». И все-таки привыкнуть было сложно. Иногда, когда Рори просили говорить потише или спокойно поиграть в лабиринт, чтобы Жюль могла перечитать заметки с терапевтических сеансов, Рори не могла подчиниться.

— Я не могу сидеть тихо! — панически кричала она. — У меня чешется внутри!

— У нее чешется внутри, — передавала Жюль по телефону Эш.

— Она может почесаться? — спросила Эш. — Это важный вопрос, тебе не кажется? Чтобы она могла почесаться.

— Чешется в переносном смысле.

— Я это поняла. И я просто говорю, что ей нужно самовыразиться, ей это нужно больше, чем тебе. Ты же не хочешь прийти в итоге к «Драме одаренного ребенка».

Ларкин Фигмен была красивой, творчески мыслящей и чуткой. В увитом плющом тюдоровском доме, который Эш и Итан купили недавно в Катоне, в получасе езды к северу от города, — и который через несколько лет продали намного дороже, — она подбегала к родителям, держа в сложенных ладошках маленького раненого зверька или так и норовящего выскочить возмущенного сверчка. Ларкин непременно хотела построить больницу для животного, а после, когда оно поправится, устроить чаепитие в его честь. Были сделаны самые крошечные в мире чашечки.

— На что только не идут у нас шляпки от желудей, — говорил Итан, когда Деннис и Жюль приезжали поездом на выходные, а ему удавалось вырваться из студии. — Знаете, как эти хреновины плохо отдираются? Я спец по желудям.

Любовь Итана и Денниса к дочерям была немудреной, но в обоих случаях безмерной и безумной. Обычные отношения между отцом и дочерью требуют от обоих вседозволенности и попустительства. Есть что-то чудесное в том, как большой папа и крошечная девчушка дополняют друг друга. Большой и маленький наконец вместе — и большой ни за что не обидит маленького! Он его уважает. В мире, где большой всегда подавляет маленького, хочется воззвать к сердцу большого, чтобы был он добр к маленькому, почитал его и смирялся перед ним. Хочешь не хочешь, а невольно думаешь о собственном отце, когда видишь свою дочь с ее отцом. Для Жюль такое суждение было равносильно смерти.

Рори становилась старше, и Жюль казалось все более очевидным, чего она хотела больше всего, но раз вслух об этом, как правило, не говорилось, она делала вид, что ничего не знает. Было бы плохо, но справедливо, чтобы у самой Жюль, которая так страстно завидовала друзьям, была завистливая дочь. Но не в пример своей матери Рори не завидовала грандиозной жизни Эш, Итана и Ларкин. Она завидовала только мальчишкам. По дороге из садика она рассказывала о мальчике, с которым у них шкафчики были рядом.

— Представляешь, ма, Эндрю Мензес писает стоя. Струя у него получается изогнутой. Изогнутой и золотой, — добавила она красок. И расплакалась.

И Жюль была не прочь заплакать — две завистливые плаксы, — но не стала и смягчила важность изогнутой золотой струи.

— Твоя струя тоже золотая, — беспечно сказала она. — Она прямая, только и всего.

— Эндрю Мензес писает из ракеты, — горячо возразила Рори, и ее мать не смогла найти ответ.

Некоторые мечты можно было осуществить, другие нет, все равно, как сильно мечтаешь. Несправедливо, что от удачи зависит больше, чем от чего-либо еще. Но иногда, после того, как Жюль особенно резко высказывала Деннису мнение об огромной удаче Эш и Итана, где подразумевалось их богатство, уникальность, безмерный талант Итана, а теперь еще и их дочь, она внезапно приходила в себя. Тогда все снова налаживалось, привычный мир возвращался вместе с образом ее собственной прекрасной дочери, и перед глазами у нее вставали добрые лица друзей — неказистое приплюснутое лицо Итана и прелестное точеное Эш, — удивленные жалкой посредственностью Жюль.

Потом, по мере того, как утихало ее злобное возбуждение, росло чувство вины, стоило ей напомнить себе, что хоть Эш с Итаном живут чудесно и на широкую ногу, в их браке есть комната, запертая на ключ, и в этой комнате скрыты не только вести о Гудмене, но и все бремя тревоги Эш о брате. Гудмен пропал, когда она была еще ребенком, при том, что Эш раз в год удавалось тайком повидаться с ним в Европе, и при том, что она могла поговорить с ним по мобильному, о котором не подозревал Итан, и написать ему письмо, когда Итана не было дома. И при том, что она теперь могла присылать ему денег, взятых из головокружительных доходов мужа от «Фигляндии». Благодаря тщательно продуманному подпольному покровительству семьи Вулф и их любви потеря Гудмена стала практически управляемой. Но тем не менее.

«Страдают все», — сказала в школе социальной работы одна из любимых преподавателей Жюль в первый день семинара «Осознать потерю». «Все», — подчеркнула она, словно кто-то мог решить, что можно уклониться.

Иногда что-нибудь внезапно, как гром среди ясного неба, напоминало о недавнем прошлом, о жизни до брака, до наличия или отсутствия денег и до рождения детей. О жизни, когда Жюль была девушкой, благоговеющей перед сестрами, братьями и родителями Эш, их просторной квартирой и состоятельной, роскошной жизнью. Хоть при мысли о прошедшем она и не грустила, но до сих пор помнила, что случилось однажды. Ту осень, когда на ежегодном съезде психотерапевтов в гостинице «Уолдорф», где в перерыве между лекциями Жюль стояла в банкетном зале вместе со знакомыми женщинами и пила из бумажного стаканчика кофе, прошлое внезапно напомнило о себе. В здании собрался весь цвет терапевтических нашивок — м. с., р. м. с., д. пед. н., д. филос. н., д. м. н. — их голоса в ярко освещенном безликом помещении накатывались одной шумливой волной. Она заметила хлипкого старичка, которому помогала пробраться через толпу молодая женщина. Выглядел он примерно на девяносто, и когда они проходили мимо, она прочитала на его бейдже: «ЛЕО СПИЛКА, д. м. н.», и, тихо охнув, вспомнила это имя. Не думая о врачебной тайне и даже о том, есть ли смысл заговаривать вообще, она подошла к нему.

— Доктор Спилка? — окликнула она.

— Да? — старик остановился и оглянулся на нее.

— Меня зовут Жюль Хэндлер-Бойд. Могу я с вами поговорить?

Он взглянул на сопровождавшую его женщину, словно за разрешением, та пожала плечами и кивнула, и доктор Спилка с Жюль отошли в сторону, к столу с печеньем.

— Я медицинский соцработник, — начала она. — Но когда мне было пятнадцать, я дружила с одним парнем, Гудменом Вулфом. Вы помните его? — Доктор Спилка не ответил.

— Гудмен Вулф, — повторила она немного громче. — Он обращался к вам, лечился у вас, в семидесятых. Тогда он учился в средней школе.

Доктор по-прежнему молчал, и Жюль добавила:

— Его обвинили в изнасиловании девушки в «Таверне на лужайке» в новогоднюю ночь.

Наконец доктор мягко сказал:

— Продолжайте.

Торопясь и волнуясь, Жюль сказала:

— Понимаете, для всех нас, кто знал его семью и ту девушку, которая обвинила его, эта история осталась незавершенной. Мы старались не говорить об этом. Но вряд ли кто-то из нас понимал, что на самом деле произошло, что именно произошло, а со временем возвращаться к этому стало труднее. Но я подумала, может, есть что-то, что вы могли бы мне рассказать, понимаете, просто чтобы можно было объективно судить. Все, что вы скажете, останется между нами. Я не имею права расспрашивать о бывшем пациенте, понимаю. Но это было так давно, и я увидела вас здесь и просто подумала, нет, надо спросить.

Доктор Спилка несколько секунд внимательно смотрел на нее, затем медленно кивнул.

— Да, — сказал он.

— Да?

— Я его помню.

— Помните?

— Он был виновен, — сказал доктор Спилка.

Жюль уставилась на него, и он тоже посмотрел ей в глаза. Спокойно и ровно, как старая-престарая черепаха. Жюль смотрела ошеломленно.

— Правда? — глухо переспросила она. — Виновен?

Она просто не знала, что говорить. Она думала, что должна передать этот разговор Эш, и чувствовала, будто рот у нее забит чем-то посторонним, как кляпом. Все эти годы ей и в голову не приходило задумываться о виновности или невиновности Гудмена. В его семье знали, что он невиновен, были уверены в этом, и это было все, что она знала.

Психоаналитик подтвердил:

— Да, он убил ту девушку.

— Нет-нет. Не убил, — возразила Жюль. — Она не умерла. Она жива. Помните, она обвинила его в изнасиловании?

Но доктор Спилка стоял на своем:

— Точно убил. Изнасиловал и душил голыми руками, пока у нее глаза не вылезли. Она, очевидно, была потаскушкой, а он был зеленым еще, и его отправили в тюрьму строгого режима, и он там сидел, этот смазливый неоперившийся ублюдок с крупным выступающим подбородком.

— Нет, доктор Спилка, нет, вы с кем-то его путаете… с выпускником-убийцей, должно быть. Это было лет на десять позже. Очередная история в Центральном парке. Их было так много, может быть, вы запутались. Я вас понимаю.

— Я уверен, что ни с кем его не путаю, — ответил старый психоаналитик, сделав попытку выпрямиться.

В этот момент сопровождавшая его женщина, которая наблюдала за ними, стоя неподалеку, подошла и сказала, что она его дочь и надеется, что Жюль извинит ее отца.

— У него деменция, — просто объяснила она, не смущаясь его присутствием. — Он все путает. Правда, пап?

Я каждый год привожу его на съезд, потому что он любил эти съезды. Мне жаль, если он чем-то вас расстроил.

12

То, что Итан впоследствии именовал — вроде бы с иронией, но не полностью — «Джакартским преображением», задумывалось как целебные недельные каникулы. Йельский центр детского развития диагностировал у Мо расстройство аутистического спектра, и Эш решила, что вся семья должна побыть вместе, вдали от повседневной рутины. Узнав о диагнозе Мо, Эш часто плакала, повторяя: «Я люблю его, он наш, и я его ни за что не брошу». А теперь ей хотелось, чтобы семья собралась в своей «новой реальности», как она это называла.

Итан, которого диагноз поверг в ступор, согласился. Эш выбрала Индонезию, потому что они никогда там не были, потому что эта страна казалась ей красивой и мирной, а еще потому, что она обдумывала пьесу для «Оупен Хенд» с использованием кукол из балийского театра теней. Хотя кто знает, когда она снова сможет работать? Теперь она планировала жить для Мо. Итану не слишком нравилось обсуждать аутизм сына, даже с собственной женой: как будто смотреть на солнечное затмение. Думая о сыне, он начинал бояться, что вдруг сгорит и взорвется. Эш оставалась прежней, эмоциональной и хрупкой, но именно она наконец-то договорилась о двухдневном обследовании в Йеле, а потом, несмотря на собственный ужас и отчаяние, пошла дальше и собрала вокруг Мо целую команду учителей, врачей и нянь. Она была сильной, и Итан никогда не сомневался, что она будет любить их сына с истинно материнским неистовством. Он не скрывал от Эш свое глубокое горе — она утверждала, что чувствует то же самое, — но старался прятать от нее гнев и безразличие. Стоило ему задуматься о Мо и всех возможностях, которые отныне были для него закрыты, как его мысли тут же перескакивали на что-нибудь другое, обычно на работу, которая казалась бесконечной и крайне интересной задачей. Единственное, чего он хотел в эти дни, — оказаться в своей студии и приняться за работу. Последние пару лет он неофициально называл студию «Приютом аниматора». В сети подхватили это название и постепенно оно стало официальным, и теперь красовалось на табличке на стеклянной стене восемнадцатого этажа офисного здания в деловом районе, на авеню Америк. С момента постановки диагноза, а вообще-то еще и до этого, Итан часто задерживался в «Приюте аниматора» допоздна, обычно не один. У кого-нибудь всегда находилась срочная работа, которую никак нельзя прервать. Однажды в студии остались только он и режиссер, писавший раскадровку. Они врубили Led Zeppelin на весь этаж, так что даже охранник поднялся посмотреть, все ли в порядке. Поздно вечером в «Приюте аниматора» Итан Фигмен, отец двоих маленьких детей — изящной умницы и ребенка с нарушениями развития, — давал коллегам советы и критически высказывался по любым вопросам, от глобальных до самых мелких. Он безумно устал от бесконечных читок и сеансов звукозаписи и очень беспокоился о сыне, но все-таки просиживал в студии целыми днями, иногда прячась в маленькую комнату отдыха, которую оборудовали для него в чулане этажом выше. Время от времени он там даже ночевал, несмотря на протесты Эш. Но она настояла на семейном отпуске, который должен был соединить друг с другом трех людей, уже связанных вместе, и одного, которому еще только предстояло обрести какую-то связь с остальными тремя и всем миром заодно.

Эш сделала основательную, надежную карьеру и работала теперь художественным руководителем в «Оупен Хенд», возродив эту небольшую потрепанную труппу, так что молодые драматурги бились за право поставить свою первую пьесу на этой сцене, а юные девушки получали какой-то шанс в мире современного театра, где до сих пор царил оскорбительный сексизм. Среди драматургов и режиссеров по-прежнему резко преобладали мужчины («Взгляните на статистику», — говорила Эш всем и каждому, протягивая распечатки с данными о дискриминации. «Я понимаю, что выгляжу сумасшедшей», — признавалась она Итану, хотя вовсе таковой не выглядела. Другое дело, что она часто становилась назойливой, пусть даже ее слова были чистой правдой, и правдой неприятной). «Оупен Хенд» приобрел просторное и элегантное помещение по соседству, и первая же поставленная там пьеса молодой афроамериканки с двумя действующими лицами (о дочери активиста партии «Черные пантеры», которая приходит к отцу, лежащему на смертном одре), выиграла несколько премий «Оби». Поговаривали даже, что ее покажут на Бродвее. Про Эш иногда писали в посвященных искусству разделах газет и журналов. Серьезные издания непременно упоминали, что она замужем за Итаном, хотя об этом и так все знали, и непременно замечали, что она хороша собой. И то, и другое всегда ее раздражало.

— А что мне остается? — спрашивала Эш. — Нет, правда, что? Или на самом деле вопрос в том, что остается делать женщинам?

— Родиться мужчинами, наверное, — говорил Итан, и добавлял: — Извини, я понимаю, что это мерзко.

Как будто сексизм в театре и во всем мире был его виной. Все знали, что он нанимает женщин на должности любого уровня и поддерживает их в любых разбирательствах, но он все равно чувствовал себя виноватым. Ведь всем известно, что мужчины и мальчики ценятся гораздо больше.

— Нет даже слова, которое бы обозначало женщину-гения, — однажды сказала Эш.

Итану стало намного легче, когда Эш наконец нашла себе достойное занятие, хотя театр за пределами Бродвея, а уж тем более в Ист-Виллидж, по природе своей никогда не будет таким масштабным и заметным, как телевидение и кино. Впрочем, Эш не нуждалась в громкой славе. Никто из них не нуждался. Но вот к Итану она пришла.

Они спланировали каникулы, и курорт на Бали оказался неожиданно роскошным. Последний раз Итан спал в такой кровати, затянутой москитной сеткой и стоящей почти под открытым небом, когда они с Деннисом и Жюль отдыхали на острове Кауаи. Детей у обеих пар еще не было. Он подумал, что скучает по тем временам. Но еще сильнее он скучал по Жюль, и от этого было никуда не деться. Хотя они оставались близки в нелепые времена его резкого взлета, появление детей расставило все по своим местам. В ту секунду, как у человека появляются дети, он сразу задраивает все люки. Итан не то что с Жюль не виделся так же часто, как раньше, он даже с Джоной почти не встречался. Между родителями и бездетными вырастает стена, и это нужно принять. А с появлением ребенка с особенностями развития, вроде Мо, все становится совсем по-другому. Тебе и твоей семье нужно лечиться, и это невозможно делать в компании друзей — есть у них дети или нет, — пусть даже Итан мечтал, чтобы все было наоборот. Он никогда не признается Эш, что на самом деле чувствует по отношению к Мо, но его так и подмывало рассказать это Жюль.

«Я не могу понять, Жюль, люблю ли я его, — скажет он. — Я жаден и упрям в любви, и вечно люблю не тех, кого надо».

В огромной кровати под открытым небом Ларкин прыгала по родителям, а Мо лежал на краешке, всем худеньким тельцем выражая отчаянное желание оказаться подальше. Вся семья укрывалась пурпурным балийским покрывалом. Жена и дочь покрылись золотисто-коричневым загаром под ярким солнцем, и волосы у них сияли, выгорев, а сын, слишком маленький для этого, оставался бледным, как кусок сыра, ну или как отец, который ни в одной поездке никогда не снимал рубашку с длинными рукавами. Принесло ли это хоть какую-то пользу?

«Начнем же лечиться», — хотел заявить Итан с фальшивым энтузиазмом. Они провели здесь меньше сорока восьми часов. Появилась ли «новая реальность»? Как, ради всего святого, можно это определить?

Утром четвертого дня Эш спала, овеваемая свежим бризом, а дети завтракали на террасе под присмотром Розы. Итан сидел в тени большого лохматого дерева и писал открытку. Из вежливости он адресовал ее Деннису и Жюль, но, конечно же, предназначалась открытка только Жюль, и она должна была сразу же это понять.

«Дорогие Д. и Дж., — писал он. — Довольно странно себя чувствую без вас. Но мы решили провести время в семейном кругу из-за диагноза М. Слава богу, что у нас есть Роза, без нее семейный уют стал бы совершенно невыносимым, и мы бы задумались, не оставить ли Мо в рыбной лавке неподалеку. ШУЧУ. В целом поездка довольно спокойная. Эш была права, нам нужно было уехать на некоторое время.

Я все время думаю о вас и надеюсь, что после нашей встречи на прошлой неделе дела пошли на лад. Пожалуйста, обдумайте то, что мы тогда сказали. Я еще напишу.

С любовью,

Итан».

Итан знал, что Деннис не любит обсуждать свою депрессию с друзьями и вообще не откровенничает ни с кем, кроме Жюль. Но, хотя Рори пошла в школу и домашние дела больше не требовали от Денниса столько усилий, он был не готов устраиваться на работу вне дома, для которой понадобились бы энергия, сосредоточенность, точность и спокойствие. Жюль в одиночку не могла заработать столько денег, чтобы содержать всю семью в Нью-Йорке в 1995 году. Она уже не могла брать новых клиентов, но имеющиеся платили ей недостаточно. Их семья жила в очень маленькой квартирке — такие жилища предназначены для молодежи без детей, для тех, кто может взлететь по пяти лестничным пролетам, чтобы увидеть свою возлюбленную, или мигом сбежать вниз по ним же, чтобы уйти в ночь с компанией друзей. Для двадцатилетних, юных, свободных, нуждающихся в самой малости. Они давно переросли это место — у Рори даже не было собственной комнаты. И маленькое тесное жилье лишь ухудшало их ситуацию — депрессию Денниса, хроническую зависть Жюль, безденежье, отсутствие улучшений у пациентов.

— Мы хотели бы вам помочь, — недавно сказал им Итан в шумном ресторане. Обе семьи выбрались на один из тех беспорядочных воскресных бранчей, которые устраивают молодые родители вместе с детьми. Удовольствия от этого никто не получает, зато все ощущают, что нашли занятие на выходные с ребенком. Мо, втиснутый в неуклюжий деревянный стульчик, плакал. Он постоянно плакал, и это было невыносимо, но теперь они хотя бы знали причину. Все вокруг причиняло ему боль, как будто бы с него сдирали кожу живьем. Эш встала и подошла к нему, как обычно, когда он расстраивался. Она вела себя с ним так естественно и невозмутимо. В юности она была заносчива, и все же выросла в одну из тех матерей, которые способны справляться с ребенком, как нынче говорят, «с особыми потребностями». И это не наносило ее эго смертельную рану. Она стала рассудительной матерью бедняге Мо, рассудительной возлюбленной для Итана, рассудительной подругой для Жюль и Денниса, для Джоны и его парня Роберта. И так же разумно она вела себя с актерами и работниками сцены. «Идите все сюда», — спокойно говорила она, и люди в самых дальних углах театра откладывали свои инструменты и тексты и подходили к ней. Вот и Мо немедленно перестал плакать, как будто она повернула выключатель. Рука матери на мгновение легла на напряженную спинку, и Мо вскинул на мать глаза, как будто вспоминая, что она любит его. Что в мире вообще есть такая штука, как любовь. Итан так не мог, да и в любом случае это просто не пришло бы ему в голову. Эш прошептала сыну какие-то волшебные слова — что она сказала? «Шазам»? — и Мо немного расслабился. Итан и сам расслабился. Потом она вернулась на свое место, и Итан удивленно уставился на нее.

Рори стояла на своем стульчике и что-то громко распевала. Ларкин сидела тихо и рисовала на салфетке цветными карандашами, которые официантки подсовывали всем детям. Итан лениво взглянул на ее рисунок и увидел очень точные наброски Уолли Фигмена и Альфы Джаблон.

— Красиво, — сказал он, сраженный ее способностями.

Ларкин посмотрела на отца таким взглядом, как будто очнулась от долгого сна.

— Спасибо, папа, — поблагодарила она.

Да она художница, подумал он. Ему вдруг стало ее жаль, так же, как он иногда жалел сам себя. Хотя он очень гордился Ларкин, он часто думал о юных талантах и о том, как по-разному могут складываться их судьбы. Мысленно он прикинул, что стало с ними, шестью друзьями со времен того школьного лета. Ну-ка, посмотрим. Одна из них сделалась искусным и серьезным режиссером и наконец достигла успеха. А вот случилось бы это, не будь у нее трамплина в виде богатства родителей, а потом и его денег? Да нет, вряд ли. Другой по неизвестной причине зарыл в землю свой талант акустического гитариста, скрыв эту тайну даже от близких. Кому-то достался большой и чистый танцевальный талант и при этом, по капризу природы, тело, неспособное танцевать. Кто-то родился обаятельным и богатым, но ленивым. У него были определенные способности к архитектуре, но наряду с ними — душевная незрелость, которая не позволила расцвести ни одной способности и просто уничтожила все. Еще один — сам Итан — от рождения обладал «настоящим талантом», как писали в рецензиях и интервью. Хотя ему и не повезло родиться в богатой семье, все же ему помогли взобраться по лестнице, ведущей к успеху. Талант же принадлежал только ему, еще тогда, когда никакой лестницы не было и в помине. Но Итану никогда не приходило в голову ставить талант себе в заслугу, потому что он родился таким, и просто в какой-то момент, рисуя, понял, что талантлив. Точно так же Уолли Фигмен открыл крошечную планету в обувной коробке.

И, наконец, последняя из друзей Итана. Она не добилась большого успеха в своем любимом занятии и переключилась на другое. Занялась ремеслом, а не искусством. Клиенты Жюль явно любили ее, всегда приносили подарки и писали письма после завершения работы. Но Жюль была явно разочарована своей жизнью. Итан до сих пор желал ей другой участи, и это все еще оставалось возможным. Талант может развиваться во множестве направлений, в зависимости от прилагаемых усилий, а также финансовой ситуации, характера и самого мощного и важного фактора — удачи.

— Я буду говорить прямо, ладно? — спросил Итан у Денниса и Жюль во время бранча. — Вы позволите нам помочь вам?

— Нет, — Деннис покачал головой.

На мгновение над столом повисла задумчивая тишина, и казалось, что даже дети прислушиваются к разговору взрослых и понимают, о чем речь. Итан от всей души понадеялся, что это не так. Он подождал, пока девочки не заговорили друг с другом, и тихо сказал Жюль и Деннису:

— Мне хочется думать, что в обратной ситуации я бы смог принять от вас помощь.

Деннис долго смотрел на него, слегка прищурившись. Как будто пытался представить себе обстоятельства, в которых Итану Фигмену может на самом деле потребоваться помощь. Но представить не мог, и сам Итан тоже. Оба смутились.

— Жюль каждый день просто спасает мне жизнь, — сказала Эш. Женщины посмотрели друг на друга, Эш вскинула подбородок и добавила: — Серьезно. Я думаю, ты отличный психолог. Мало ли что ты говоришь, что это не твое призвание и что твоим клиентам не становится лучше. Ты умеешь сочувствовать, и ты надежная, я точно знаю. И если я не могу помочь своему другу, когда нужно, то я вообще не понимаю, что такое дружба. Мы столько всего пережили вместе. Да, теперь мы живем очень по-разному, я понимаю, но к кому я иду, когда мне нужно поговорить? К Шайле, что ли?

— К кому? — переспросил Деннис.

— Ты же знаешь, — тихо сказала Жюль. — Шайла. Дункан и Шайла. Их хорошие друзья.

— Да, конечно, — согласился Деннис, и Итану показалось, что они с Жюль обменялись взглядами. Впрочем, он бы не поручился, да и расшифровать этот взгляд не смог бы.

— Ты молодец, Жюль, — сказала Эш, — всегда такой была… — она осеклась, и губы у нее задрожали. Увидев ее слезы, все сразу же подумали о Гудмене, ее пропавшем брате, и о том, как Жюль помогла Эш справиться с потерей.

— И совсем недавно тоже, когда Мо… — продолжила Эш, глядя прямо на Денниса. — Я бы умерла, если бы Жюль не была рядом. Когда я поехала в Йель на двухдневное обследование, а Итану пришлось уехать в Лос-Анджелес, Жюль спасла меня, правда. А потом она осталась ночевать и успокаивала меня. Мы еще только учимся жить с Мо и строить новое будущее, и как же хорошо, что Жюль рядом со мной. Деннис, на одну секунду взгляни на это с нашей стороны. У нас с Итаном тоже немало горя, как и у всех. Но при этом у нас есть возможности, которых у большинства людей нет. Я не хвастаюсь, это так и есть.

Я знаю, что у вас сейчас плохо с деньгами, и вы втроем сидите друг у друга на голове. Я знаю, что это ужасно. Жюль мне рассказывала.

Деннис без выражения посмотрел на Жюль, и та опустила взгляд на свою тарелку, в которой стыл никому не нужный, тошнотворный, залитый сиропом завтрак. Итан почувствовал, что Эш ошиблась и зашла слишком далеко. Ему становилось не по себе, когда он расстраивал Денниса или смущал Жюль. При мысли о ее смущении он даже слегка покраснел.

— Понимаете, — быстро сказал Итан, — на самом деле это нужно не вам, а нам. Вам, может быть, и не нужна помощь, но нам очень нужно вам помочь. Разве вы можете отказать своим самым старым друзьям в необходимом? — он старательно делал огромные глаза, но никто не засмеялся.

— В общем, подумайте об этом, пока мы будем в отпуске, — добавил он, и они согласились, пусть и для того, чтобы покончить с неловкой ситуацией.

Итану не хотелось, чтобы Жюль волновалась из-за денег. Ему вообще не хотелось, чтобы Жюль волновалась, хотя он столько лет любил ее в том числе и потому, что они могли не скрывать друг от друга свое волнение, выглядеть идиотами и невротиками и подшучивать над жалобами и тревогами друг друга. И теперь Итан, выпихнутый женой в Индонезию, спустился по лестнице виллы на Бали, сжимая в руках открытку для Денниса и Жюль. В лобби сидел на потрескавшемся коричневом кожаном диване один из гостей отеля и читал Financial Times. Итан несколько раз видел его на пляже: американец, лет пятидесяти с небольшим, лоснящийся и аккуратный, излучающий непробиваемую уверенность, свойственную инвесторам растущего рынка. Так же выглядел тесть Итана, когда еще работал. В те дни Гил Вулф сидел в своих апартаментах в «Лабиринте» в эргономичном кресле и глядел на экран компьютера марки «Делл», подавленный и испуганный перспективами, которые открывала Всемирная паутина.

Читатель Financial Times отложил газету и улыбнулся.

— Вы Итан Фигмен. Я вас видел вместе с семьей.

— Ну да.

— Хорошо, когда люди вроде вас выбираются в отпуск. Вас называют трудоголиком.

— Кто?

— Просто ходят слухи. Я тоже трудоголик. Марти Киббин. «Пэйн энд Пирс». — Они обменялись рукопожатиями. — Хорошо, что вы не по работе приехали. Не для какой-нибудь рекогносцировки. Типа оценки использования детского труда в Джакарте или чего-то вроде того.

— Простите?

— Ну, изучение рынка, сами знаете.

— Да, — согласился Итан.

— Это ужасно, с какой стороны ни посмотри, — продолжил его собеседник. — Да, конечно, от всех этих субподрядчиков с производственными правами у любого голова заболит, но когда боссы начинают рассуждать о правах человека, им приходится напоминать, что нельзя исправить весь мир. С некоторыми звеньями цепи поставок ничего не поделаешь. Просто выдавай лицензии проверенным местам… или тем, которые кажутся тебе достойными. Ну и введи в своей компании этический кодекс, на котором ты сам воспитан.

— Да, — согласился Итан. — Мне надо идти, дела.

Оправдание прозвучало неуклюже, ни у одного человека на этом балийском курорте не могло быть никаких дел. Итан бледно улыбнулся и ушел. Он должен был опустить открытку для Жюль в латунный почтовый ящик у стойки консьержа, потому что потом обязательно забудет. Его расстроили уверенные слова собеседника, и он надеялся, что не выронил открытку на тростниковую циновку на полу.

Эш стояла в отделанной тиком душевой кабине, и разные насадки поливали ее водой со всех сторон. Сквозь открытую дверь он видел тело жены, кажущееся совсем юным, и голову — когда ее облепляли мокрые волосы, голова становилась маленькой, как у выдры. Детей он тоже видел — на пляже, вместе с Розой и Эмануэлем. Мо снова плакал, отчаянно размахивая руками, Роза и Ларкин пытались его успокоить.

Все считали Итана хорошим человеком, «высокоморальным», как говорила Эш, но они ничего не понимали. Итан Фигмен часто задавался вопросом, сколько зла он причинил, просто живя своей жизнью. Конечно, нельзя исправить весь мир, но очень важно говорить себе, что делаешь все возможное. Несколько раз в году он сидел на собраниях, посвященных производству рекламной продукции «Фигляндии». Теоретически Джей-си-эм работает этично, но компания привлекает многих субподрядчиков в Китае, Индии и Индонезии. А когда заказ передают за границу, все сразу меняется. Итану становилось здорово не по себе, когда он обдумывал, что же здесь происходит. Может быть, думал он, цепляясь за эту смехотворную идею, именно поэтому Эш подсознательно выбрала это место, и он сам оказался здесь.

Итан прошел к телефону и заказал звонок в Лос-Анджелес, где было на четырнадцать часов меньше. Там еще не закончился прошлый вечер, но те, с кем он работал, всегда задерживались допоздна, и он знал, что дозвонится. Даже если бы в Лос-Анджелесе сейчас был прошлый год, кто-нибудь бы все равно с ним поговорил.

Трубку поднял Джек Пушкин, за пару лет до того сменивший на посту Гэри Романа (Викодин).

— Итан? — удивился он. — Вы разве не в Индии?

— В Индонезии.

— Это там, где рийстафель? Ну, такое блюдо из риса? Всегда хотел попробовать.

— Джек, — перебил его Итан.

— Что случилось, Итан? Что не так?

— Я хочу разобраться, что к чему.

* * *

Условия на игрушечной фабрике «Лина» в комплексе «ДК-2» в Джакарте показались бы жуткими любому, но ничего особенно возмутительного здесь не было. Правда, «особенно возмутительный» — не то чтобы четкое техническое определение. Итан, одетый в одну из красивых льняных рубашек, которые Эш упаковала «на всякий случай», шел за низеньким властным мистером Вахидом, который провел его между приземистых желтых фабричных зданий, где производили текстиль, и завел внутрь. Женщины — многие в бурках — склонились над старыми швейными машинами в душном помещении с трубами на стенах. Впрочем, оно не сильно отличалось от фабрики одежды в Нью-Йорке, где когда-то работала бабушка Итана, Рути Фигмен. У некоторых машин никого не было.

— День сегодня тихий, — неопределенно пожал плечами мистер Вахид в ответ на вопрос Итана.

Тощий старик выбежал вперед и показал Итану свою работу: круглую декоративную подушку, на которой красовались лица Уолли Фигмена и нового героя, который действовал только на Земле, не появляясь в Фигляндии, — Честера Уимса. Как и все, Итан поражался, что эти рабочие получают меньше доллара в день, и короткое путешествие по мрачной фабрике его не порадовало. Помочь он этому месту не мог, и думать о нем не хотел. Правда, нельзя сказать, что Итан был вне себя от ярости или мучился чувством вины. Мир похож на фильм ужасов, и это понимает любой, кто дожил до его возраста. Он попросил показать ему одну из фабрик и увидел ее. Теперь он сможет рассказать об этом в студии в Нью-Йорке и в Лос-Анджелесе и потребовать создать специальную группу, которая будет работать над увеличением зарплат для местных рабочих. Эш тоже может захотеть принять участие, но у нее, конечно же, не будет времени: ей придется разрываться между театром и Мо.

Итан нанял пилота, и утром маленький самолет доставил его с Бали в Джакарту. Перед полетом обратно он решил, что может еще немного времени провести в Джакарте: Итан не спешил возвращаться к семье. Он прошелся по центральным улицам, заходя в маленькие магазинчики, купил для Ларкин шарик со снегом внутри и думал, что же привезти Мо. Что можно купить мальчику, который ничего не хочет и ничего не дает своему отцу? Вопрос показался ему жестоким, но Итан знал, что не годится на роль отца для этого мальчика, чьи проблемы становятся все очевиднее с каждым месяцем. В конце концов эти проблемы заставили Эш пренебречь равнодушными заверениями педиатра, что некоторым детям просто нужно чуть больше времени. Эш взяла дело в свои руки и записалась в Йельский центр детского развития.

— Что бы они ни говорили, мы можем им доверять, — сказала она Итану. — Я о них читала.

Именно эти слова решили дело. Итан не мог справиться с мыслью, что Мо поставят неопровержимый диагноз и что с этого мгновения им придется снизить свои ожидания почти до нуля.

— Я записалась на десять утра на двадцать третье, — сообщила Эш, — мы приедем и проведем там два полных дня, на ночь останемся в отеле. Они будут наблюдать за Мо, за нашим взаимодействием с Мо, сделают кучу каких-то тестов и исследуют его физическое состояние, а потом мы поговорим с врачами, и они расскажут, что нашли.

— Я не смогу, — автоматически ответил Итан и сам поразился своему ответу.

— Что?

Было уже поздно отступать и пришлось идти напролом.

— Я не смогу, извини. Двадцать третьего? Два дня? У меня встреча в Лос-Анджелесе. Люди из-за границы прилетят. Если я не приеду, это будет настоящее оскорбление.

— Ты разве не можешь отложить встречу? — спросила она. — Ты же первое лицо компании.

— Именно поэтому и не могу. Извини. Я бы очень хотел поехать. Я понимаю, что это ужасно с моей стороны, но я ничего не могу сделать.

— Хорошо, я постараюсь перенести обследование на другое время, — согласилась она. — Обычно ждать приходится очень долго, у некоторых целый год уходит, но у меня есть способы. Может быть, еще раз получится.

— Не надо. Отвези его туда. Может быть, с тобой Жюль съездит?

— Жюль? Вместо тебя? Итан, но ведь ты отец Мо.

— Мне ужасно стыдно, — ответил Итан, и в какой-то мере это было правдой.

Он соврал жене, выдумал какую-то чудовищную ложь, и когда наступило двадцать третье, он, вместо того чтобы ехать в Лос-Анджелес, провел две ночи в отеле в Нью-Йорке, в роскошном, но крошечном номере, где плохо работал душ, а раковина из нержавеющей стали походила на вок. Когда прошел первый день, Эш позвонила ему на мобильный. Результатов пока не было. И после второго дня, когда Мо диагностировали «первазивное нарушение развития», то есть «спектр», она тоже позвонила. Сидя в машине, она говорила с Итаном и рыдала, а он спокойно уверял, что любит ее. Она не спросила, будет ли он любить Мо после этого, такой вопрос просто не мог прийти ей в голову. Поговорив с Эш, он попросил передать трубку Жюль, и ровным тоном спросил, не сможет ли она остаться на ночь у Эш и успокоить ее. Положив трубку, Итан заказал в номер стейк, выпил полбутылки вина, посмотрел порнофильм о девушках из команды поддержки, жалко подрочил под него и завалился спать, широко раскрыв рот и похрапывая.

Он решил купить Мо вертушку на палочке и прошел с ней по голландской части Джакарты. При вращении она слегка щелкала, и ему нравился этот звук. Итан зашел в китайский ресторан в очень старом здании и поел из голубой миски толстой лапши, которую громко всасывал в себя. Если бы жена была здесь, она бы ужаснулась, но ее здесь не было. Он читал книгу, которую прихватил с собой на каникулы, «Жестяной барабан» Гюнтера Грасса, любимую книгу Гудмена в юности. Это издание — оно принадлежало Гудмену, и на форзаце красовалось его имя, написанное наклонным почерком старшеклассника, — стояло на книжной полке у Итана и Эш все эти годы, и ему никогда не приходило в голову прочитать его. У Итана вообще почти не было времени читать книги. Может быть, у него изменился мозг, как и у всех. Недавно Итан поймал себя на том, что статья в интернете о хеджевых фондах захватила его не хуже настоящей литературы. Читая, он думал о деньгах и прикидывал, не стоит ли инвестировать их по примеру описанного в статье человека. Осознав это, Итан ужаснулся. Его зачаровал мерцающий экран и обещание денег. Это случалось с другими людьми, и вот случилось с ним.

Поэтому, увидев роман Гюнтера Грасса на полке, он ощутил непреодолимое и грустное желание прочитать эту книгу и прикоснуться таким образом к брату Эш, своему старому пропавшему другу. Прошлое исчезло, забрав с собой Гудмена и ощущение легкости. Итан хотел вернуть прошлое. Вернуть веселого дурашливого Гудмена и все их проказы, и разговоры по вечерам в вигваме, дискуссии о том, что они сделали бы с Никсоном и как бы им это понравилось, беседы о смерти, о страхе смерти и о возможности загробной жизни. Итану захотелось всего этого, но вместо этого у него был только принадлежавший Гудмену «Жестяной барабан», и он обращался с книгой очень бережно, стараясь не пролить на нее бульон в джакартской лапшичной. Он сидел с лапшой и книгой и жалел себя, пока вдруг не представил себе, как выглядит со стороны. Люди на фабрике утром наверняка приняли его за очередного богатого дурака из Америки, которому захотелось снова убедить себя, что мир прекрасен. Все хорошо, богатый дурак из Америки, почти что сказал ему мистер Вахид, проведя ознакомительную экскурсию и указав Итану на дверь. Радовались ли они, когда он ушел? Может быть, рабочие принялись играть в футбол подушкой с изображением Уолли Фигмена?

Итан вдруг вскочил, ударившись голенью о ножку стола. Быстро расплатился, оставив, кажется, лишнего, и выбежал на улицу. Там он неуклюже замахал руками, подзывая баджадж, оранжевое такси на трех колесах, развозящее людей по всему городу. Баджадж протрясся по улице, и на повороте Итану показалось, что задние два колеса сейчас оторвутся, и он врежется в стену. «Итан Фигмен, тридцати шести лет от роду, создатель „Фигляндии“, погиб в дорожно-транспортном происшествии в Джакарте».

Вернувшись на фабрику «Лина», он с облегчением убедился, что пропуск все еще при нем. Охранник пропустил его. Итан встал посреди двора, не понимая, кого искать и что говорить. Может быть, он должен опять найти мистера Вахида и настойчиво заявить, что ему далеко не все показали на этой фабрике? Но ему показалось, что мистер Вахид ничем ему не поможет. Никто ни уступил Итану даже в малости, никто ни в чем не признался, и начинать они не собирались. Итан распахнул тяжелую металлическую дверь и прошел в тот же цех. Поначалу он услышал тот же стук машин и почувствовал прежнюю жару, но тут же понял, что цех все-таки немного изменился. Здесь стало еще жарче, а людей было больше. Теперь работали все станки. За спиной у скорчившегося над машиной парня сидел другой, поменьше, и Итан подошел посмотреть ему в лицо, на котором возраст и тяжелая жизнь еще не оставили своих следов. Это был подросток — тринадцать, четырнадцать, пятнадцать лет? — и утром его здесь точно не было. Работал он сноровисто, руки так и сновали над машиной. Сидевший рядом человека посмотрел на Итана, не скрывая ужаса.

Попались, подумал Итан. Не девочка ли там сидит? Нет, наоборот, старуха, просто очень хрупкая. А вот там в углу точно девочка-подросток. Когда Итана водили по фабрике, несовершеннолетних здесь не было, им всем велели прийти сегодня попозже или прятаться в тесных, непригодных для жизни комнатках, пока их не позовут. Все продумали и организовали спокойно и дерзко, потому что знали: Итан Фигмен — не трудовой инспектор, а просто сердобольный американский аниматор-либерал, который умеет рисовать забавные мордашки, ничего ни о чем не знает и озабочен исключительно прибылью. Сколько в этом цеху детей? Итан даже представить себе этого не мог. Черные глаза на темных лицах были устремлены на квадратики сверкающей ткани под без устали скачущими вверх-вниз иглами.

Итан Фигмен вспомнил лицо собственной дочери и представил, как она обрадуется шарику, который он ей купил. Он вспомнил и Мо, попытавшись вообразить, как мальчик радостно засмеется, получив вертушку, но у него ничего не вышло. Итан в очередной раз понял, что не в состоянии открыть свое сердце сыну. Он чувствовал себя извращенцем. Как будто он, ну… на собак дрочит. Итан знал, что его отчуждение не связано с потребностью в успехах Мо, такой же, какую ощущали в отношении Эш ее родители. У Итана и Эш было двое детей, мальчик и девочка, прямо как у Вулфов. Расхлябанность Гудмена казалась Гилу Вулфу невыносимой, и точно так же проблемы Мо заставляли Итана бояться, что сын продемонстрирует всему миру его, Итана, прогнившую натуру. Итан воображал, что его жизнь идеальна, не считая больного сына. Но на самом деле проблема была в нем самом.

Он будет вести себя так, будто его сердце разрывается от любви, он избавится от отчуждения и пустоты. Стоя здесь, в духоте и шуме, Итан Фигмен чувствовал, что пробуждается от долгого сна, в котором тебе подобным наплевать на бесчеловечное обращение одних людей с другими, если оно происходит на другом континенте.

* * *

До почтового ящика Хэндлеров-Бойдов открытка добралась в неважном состоянии. Она разорвалась почти надвое, и ее склеили скотчем. Путешествие с Бали до Нью-Йорка нелегко далось кусочку твердой бумаги с изображением балийского бога любви. А вот сам Итан, навестивший Жюль, чувствовал себя отлично. Он позвонил и без обиняков спросил, может ли зайти.

— Когда?

— Сейчас.

— Сейчас?

Была середина субботы, и квартира Жюль и Денниса пребывала в полном беспорядке — стороннему наблюдателю он показался бы отталкивающим. Рори недавно начала «изучать» каратэ и постоянно колотила по карандашам и деревянным палочкам, которые Деннис пачками покупал в строительном магазине. Пол в гостиной покрывали следы ее упражнений, и ни у кого не хватало сил их убрать. Деннис все еще спал. Он принимал какой-то новый антидепрессант, и одним из побочных эффектов оказалась глубокая сонливость. Разве задача антидепрессанта не в том, чтобы увеличить присутствие человека в нормальном мире? Этот явно не справлялся. Жюль просила Денниса поговорить об этом с доктором Бразилом, но не представляла, выполнил ли он просьбу.

— Ну да, сейчас, — ответил Итан, — ну, не прямо сейчас, конечно. Мне нужно время до вас доехать. Пока машину вызову…

— У нас дома ничего нет, — сказала Жюль, — и я выгляжу, как кусок дерьма.

— Ну, в этом я сомневаюсь.

— А Деннис спит. И вообще у нас тут хаос. Да нет, ад.

— Да уж, моя дорогая сирена, ты знаешь, чем меня соблазнить. Я прихвачу чего-нибудь на обед.

Итан редко приходил в гости без Эш. Иногда Итан с Жюль ходили куда-нибудь вдвоем, но после тридцати они стали общаться в основном парами, а потом и семьями. Несколько раз они ездили в отпуск вчетвером, и тогда Итан с Жюль могли посидеть и спокойно поболтать, но с появлением детей такие отпуска почти прекратились. Прошло очень много времени с их последней встречи, и они почти забыли, как это было хорошо — дружить только вдвоем.

Жюль повесила трубку и оглядела свою гостиную. У нее за спиной стояла Рори, наряженная в кимоно. Руку она занесла над краем стола, где лежал карандаш.

— Кий-я! — крикнула она и подпрыгнула от радости, когда карандаш треснул. Как будто существовала какая-то вероятность того, что какой-то карандаш марки «Тикондерога № 2» выдержит удар ребром ладони сильной девочки.

Из окна гостиной Жюль увидела, как на улице, пятью лестничными пролетами ниже, остановилась машина городского такси. Водитель вышел и открыл заднюю дверь, и оттуда вылез, ударившись головой, Итан. Потом водитель распахнул багажник и достал оттуда два пакета. Итан подхватил их и пошел к входу. Жюль понадеялась, что он думает не о том, насколько убогим выглядит здание, а о том, что некоторые люди живут именно так, как и должны жить. Что некоторые изменились не полностью. Что некоторые не могут ездить на городском такси. Что такое вообще городское такси, и почему оно так называется? В честь какого города? Зазвонил домофон, и она открыла дверь. Выглянув из квартиры, смотрела, как Итан Фигмен карабкается по пяти лестничным пролетам, постепенно замедляя шаг. Когда он забрался на третий этаж и остановился передохнуть, она крикнула:

— Отлично идешь! Почти девятнадцать тысяч футов!

Он посмотрел наверх и помахал ей.

Поднявшись на пятый этаж, он и виду не показал, что это было тяжело. Кажется, Итан понимал, что Жюль так насмешливо относилась к высоте, на которой они с Деннисом жили, просто чтобы защититься от комментариев гостей, которым приходилось к ним подниматься. Ей не хотелось думать, что им с Деннисом уже по тридцать шесть, а они все еще живут в квартирке, предназначенной для вчерашних студентов. Ее клиенты периодически пугались и расстраивались, увидев, где живет их психотерапевт, и для обсуждения этого факта требовалось не меньше тысячи сеансов.

Итан Фигмен опустил на пол пакеты и обхватил ее руками. Жюль не помнила, когда они обнимались по-настоящему. Вообще в их четверке поцелуи и быстрые объятия были обычным делом, но теперь жить приходилось разобщенно, а вокруг постоянно бегали дети, и прикосновения стали рассеянными и бездумными. А сейчас их было только двое, и Итан Фигмен обнял Жюль Хэндлер-Бойд, и это ощущение ошеломило ее.

— Привет, — сказал он.

— Привет, — она отодвинулась и посмотрела на него. Он почти не изменился, остался таким же простым, но на лице его появились следы загара, и в целом он казался менее измученным, чем обычно.

— Ты там загорал на Бали, что ли? — спросила она.

— Нет. Зато гулял по Джакарте. Интересно было. Может, мы зайдем? Я кое-что принес, и это нужно съесть немедленно.

Он принес ей лучшие бриоши во всем Нью-Йорке.

— Теплые, как маленькие цыплята, — сказала Жюль, открывая пакет. — Пи-пи-пи.

Они сели на диван в гостиной и принялись уничтожать маленькие сдобные булочки. Эш и Деннис были плохими едоками. Эш была слишком миниатюрной, а Деннис за последние годы почти лишился аппетита, хотя из-за лекарств у него еще оставался лишний вес. Жюль и Итан сидели молча. Она вспомнила огромный холодильник Итана, который пережил переезд из лофта в Трайбеке в особняк из песчаника на Чарлз-стрит. Если бы она вышла за него замуж, в этом холодильнике были бы совсем другие продукты. Там всегда лежали бы эти бриоши, и фермерское масло, которое он тоже принес. В этом ледяном пространстве нашлось бы все, что любят люди вроде Итана и Жюль.

Как получилось, что они до сих пор так близки? У него на губах остался кусочек масла, и у нее на губах, может быть, тоже. Несмотря на запутанность их отношений, на многие годы, оставшиеся позади, на те мгновения, которые они провели вместе в самый трогательный период своей жизни, у них было не так много общего. Итан сегодня выглядел на удивление счастливым. Наверняка он пришел, чтобы обсудить финансовую помощь, которую они с Эш хотят им предложить. Он предложит несколько тысяч долларов, может быть даже десять, и она затаит дыхание, потому что им очень нужны деньги, но она не хочет их брать, в первую очередь потому, что не хочет Деннис.

Может быть, и хорошо, что Деннис спит. Не нужно ему в этом участвовать, только не после того неловкого разговора за бранчем. Ей надо как-то отделаться от Итана, но им действительно нужны деньги, и нужны срочно. У них огромный долг по двум кредитным картам, и доктору Бразилу они должны, хотя его услуги совершенно бесполезны, и Жюль до сих пор не выплатила студенческий заем за обучение в школе социальной работы, и налоги скоро платить. Как-то они задумались о втором ребенке, но с учетом единственной зарплаты в семье и депрессии Денниса отказались от этой идеи. А еще, чтобы забеременеть, надо заниматься сексом, а это случалось с ними нечасто. Все замедлялось, останавливалось.

— Посмотрим с другой стороны, — начал Итан.

— Итан, я не хочу, — сказала Жюль.

— Ты не знаешь, о чем я. Я хотел для начала рассказать тебе, что случилось в Индонезии.

— Так, — она немного удивилась, но все равно казалась недоверчивой, — ну ладно, продолжай.

Итан отпил кофе из кружки с «Фигляндией», которую сам же, наверное, и подарил им несколько лет назад. Приподнял кружку, посмотрел на дно и опустил.

— Я попросил, чтобы мне показали фабрику, — сказал он. — Ну, где производят всякие такие товары. Фабрики есть разные, где-то занимаются металлом, где-то пластиком, льют разные фигурки. На этой фабрике делают текстиль. Конечно, детский труд, который я там увидел — дело обычное, но я просто не смог этого вынести. Это не просто незаконно, это ужасно, и с этим нужно что-то делать. После этого просто нельзя жить по-прежнему. Знаешь, как республиканцы возражают против контроля за оборотом оружия, пока кто-нибудь не пристрелит их жену. И я решил, что должен с этим покончить, хотя бы в какой-то степени.

Я позвонил своему юристу и спросил, чего мы можем потребовать, по его мнению, и что можем получить. Потом у нас было длинное совещание с Пушкиным.

— Думаю, ты не русского поэта имеешь в виду?

— Пушкин никогда не читал Пушкина, и это многое о нем говорит. Если ты однофамилец великого русского писателя, как можно хотя бы не попробовать его читать? Джек Пушкин — один из топ-менеджеров студии, и он неплохой парень. Но когда мой юрист сообщил, что мы хотим частично перенести производство атрибутики обратно в Штаты, отказавшись от услуг фабрик, где используется детский труд, Пушкин сразу притих. Потом они долго спорили, а я просто слушал, и наконец Пушкин бросил трубку. Он перезвонил через две секунды, долго извинялся, и всем пришлось снова подключаться к разговору, а в Индонезии это непросто. В общем, они продолжили без меня, и, вернувшись в Америку, я узнал, что все согласны перенести сюда около десяти процентов производства. Они знали, что, если откажутся, это будет дурно пахнуть. Они теряют на этом кучу денег, не только из-за оплаты труда, но и из-за налоговых льгот при работе за границей, но готовы этим пожертвовать ради высшего блага. Им пришлось согласиться со мной не только из соображений пиара, но и потому, что у меня есть то, что им нужно. В том числе благодаря отцу Эш.

— Что?

— Ну, мой голос, — ответил он голоском Уолли Фигмена, — и многое другое. Он позаботился о том, чтобы я знал себе цену. Он не хотел, чтобы меня кто-нибудь обманул, и этого не случилось. Сейчас они теряют кучу денег, но зато я делаю то, что должен, а они смогут разослать всем пресс-релиз и раструбить, как они горды своим высокогуманным поступком, а заодно и тем, что производство возвращается в США. Десять процентов производства перенесут сюда, на умирающие фабрики на севере штата. Да, это капля в море, но хоть что-то. И я спрашивал у очень умной женщины из ЮНИСЕФ, нельзя ли открыть школы для детей, которые раньше работали? Я знаю, что все равно приношу вред, но теперь я надеюсь приносить чуть меньше вреда.

— По-моему, ты вообще никакого вреда не приносишь, — возразила Жюль.

— Я уверен, что приношу. Но на меня хотя бы снизошло озарение. Я называю это «Джакартским преображением». По крайней мере, наедине с собой.

— А Эш что говорит?

— Ей, конечно, идея тоже понравилась. Она не из тех жен, которые критикуют мужей. Ты тоже, — добавил он через секунду, но Жюль ничего не сказала, — ты не критикуешь Денниса. Ты просто позволяешь ему быть собой.

— А у меня есть выбор? — спросила Жюль кислым голосом. — Середина дня, мы с тобой разговариваем о реальных вещах и едим настоящую еду, а Деннис валяется в кровати и спит.

Итан посмотрел на нее долгим задумчивым взглядом.

— Я знаю, что вы оба от этого страдаете.

— Ему на все наплевать! — взорвалась она. — Раньше мы все время смеялись, и разговаривали, и трахались — извини, что я это говорю, — и он был такой энергичный! А потом все куда-то делось. Он заботится о Рори, это правда тяжело, и я не стану этого недооценивать. Но он… как будто не здесь. Он ничего не хочет. Так же вел себя папа, когда умирал, как будто медленно уходил. И это все продолжается и продолжается. Он наполовину со мной, а наполовину нет. Меня это бесит, и я чувствую себя ужасной эгоисткой, когда так говорю. Мне его жалко, конечно, но я ведь и о себе тоже должна думать, и о Рори.

— А он может попробовать что-нибудь еще?

— Иногда, когда он пробует новые лекарства, кажется, что они работают. И мы тут же начинаем надеяться. Но потом он говорит мне, что они не действуют. Или что у них ужасные побочные эффекты. Я часто вижу людей с депрессией, но его депрессия, которая считается «слабой», какая-то очень упрямая. Атипичная.

— Если тебе вдруг захочется сильной депрессии, — сказал Итан, — съезди в Джакарту и посмотри, как живут эти рабочие. На их руки посмотри. Вот тут-то тебя и накроет.

— Да, как раз это мне и нужно. Больше депрессии.

В дверях гостиной возникла Рори, по-прежнему в кимоно, и низко поклонилась Итану. Он встал и поклонился в ответ.

— Итан Фигмен, я убиваю дерево, — объявила Рори.

— Прекрасно, Рори. Дерево должно умереть. Это воплощение зла. Именно так я каждый день говорю Ларкин.

— Ты меня дразнишь, я знаю. Хочешь посмотреть, как я убью деревяшку?

— Конечно.

Рори пристроила толстую палочку на край стола, завопила «Кий-я!» и расколола ее надвое. Щепки разлетелись по всей комнате и попали под батарею. Они пролежат там долгие месяцы или даже годы, застряв в тесном пространстве, и будут лежать под батареей даже после того, как Хэндлеры-Бойды уедут из этой квартиры, вместе с библиотечной книжкой, которая спланировала под бюро в процессе зачатия Рори. Жюль часто вспоминала этот вечер и Денниса в черном галстуке. Он выглядел таким значительным, полным жизни. Да, вот в чем дело. Итан полон жизни, а Деннис уже нет. Депрессия пробила в нем дыру. Деннис утекает.

— Ты гениальный каратист, детка, — сказал Итан, притянул Рори к себе и стал качать на колене.

— Никто не может быть гениальным каратистом, — заявила Рори.

— Ну как, я не могу, а вот ты можешь.

Рори оценила шутку и засмеялась грудным смехом.

— Итан Фигмен, я не то имела в виду, — голос у нее был такой глубокий и уверенный, что Жюль иногда называла ее Джеймсом Эрлом Джонсом. Объяснять Рори, что дома стоит говорить немного потише, не было никакого смысла, она в принципе не представляла, что голос можно понизить. Она была энергичной и тоже полной жизни, примерно как Итан в представлении Жюль.

Рори соскользнула с коленей и ушла убивать деревяшки в коридоре, или «попрыгать», как она иногда говорила.

— Ладно, — сказал Итан, — мне пора. Эш хотела показать мне эскизы к балийской пьесе. Но перед этим нам придется обсудить нашу с тобой проблему. Ужасную, невозможную ситуацию, когда один друг помогает другому.

— Но я никогда не помогаю тебе, — возразила Жюль, — это ты всегда помогаешь мне, и Деннису, и всем подряд. Вот, например, дети из Индонезии. Мы с ними теперь в одном клубе. «Люди, которым помог Итан Фигмен».

— Издеваешься? — спросил он. — Ты мне очень помогаешь. Ты не помнишь, что Эш на бранче рассказывала? Как ты ей помогла, когда поехала вместе с ней в Нью-Хейвен, на обследование Мо?

— Да, но я же помогала скорее ей, чем тебе.

— Ты помогла обоим, — он смотрел на нее, не моргая. Потом добавил: — Ладно, а теперь я тебе кое-что расскажу. Можешь думать обо мне что угодно. Помнишь, я не смог приехать, потому что был в Лос-Анджелесе?

— Да.

— Я не был в Лос-Анджелесе. Я снял номер в отеле в городе. Я не смог заставить себя поехать и выслушать, как моему сыну ставят диагноз. Они эксперты. После того, как они сказали бы то, что я и так знал, пути назад уже не было бы. Я должен был поехать в Нью-Хейвен вместе с Эш, но я не смог.

Жюль сначала распахнула глаза, а затем прищурилась.

— Серьезно? — спросила она.

— Да.

— Ничего себе.

— Скажи что-нибудь, — попросил Итан.

— Уже сказала. Не могу поверить, что ты поступил так… некрасиво. И что ты так обошелся с Эш, — Жюль вдруг рассмеялась.

— Поверить не могу, что ты смеешься, — сам Итан даже не улыбался.

— А я не могу поверить в то, что ты мне рассказал. Ты поступил нехорошо, и я не знаю, что с этим делать.

— А я тебе все время говорю, что я не такой уж и хороший. Почему мне никто не верит? Я, например, кричу на людей. На коллег. Раньше никогда так не делал, но сейчас стало совсем тяжело. Наорал на одного из авторов и назвал его писакой, а потом всю читку перед ним извинялся. Я вообще вспыльчивый и часто принимаю неудачные решения. Слышала про наш спин-офф «Альфу»? Который только что вышел? Студия потратила на него кучу денег, потому что я обещал, что это сработает. Я вообще думал, что все, связанное с «Фигляндией», — золотая жила. Но это не так, потому что наш спин-офф — полное дерьмо. Но я все равно настоял на его выпуске, потому что слепо верю в бренд. На меня сильно разозлились. Это было не лучшее для меня время в профессиональном плане, а я повел себя так, как будто лучшее. И я две ночи прятался в отеле, пока ты ездила с Эш в Нью-Хейвен обследовать моего сына.

— Я правда не могу в это поверить, — сказала Жюль. Итан ужасно поступил с Эш, бросив ее, но зато он признался в этом не самой Эш, а Жюль, и это внезапно восстановило ощущение близости между ними, которое было пропало надолго.

Он посмотрел на нее таким знакомым пытливым взглядом и жалобно сказал:

— Я даже не уверен, что люблю Мо.

Она помедлила секунду, чувствуя, что поступит грубо, опровергнув его, и одновременно понимая, что обязана это сделать. Сложив руки на груди, она сказала:

— Любишь, думаю.

— Я тебе говорю, что сам не знаю.

— А это не надо знать. Просто веди себя правильно. Будь любящим. Внимательным. Не скидывай все это на Эш, ладно? Просто скажи себе, что это и есть любовь, пусть даже она так не выглядит. И двигайся вперед, даже когда тебе покажется, что тебя обманули. Это твой мальчик, Итан. Просто люби его.

Итан молча кивнул.

— Хорошо. Постараюсь. Я правда буду стараться, Жюль. Я назвал его в честь Старого Мо, и видит Бог, сын совсем на него не похож. В нем нет ничего от старика, совсем. Ты ведь не скажешь Эш? — спросил он тревожно.

— Нет, — и тут Жюль подумала, что если Итан расскажет обо всем Эш, то Эш сможет рассказать ему о Гудмене, потому что у нее появится рычаг давления на Итана. Хотя нет, Эш не захочет так поступать, ни при каких обстоятельствах.

— Ладно, хватит об этом, — сказал Итан. — Спасибо, что выслушала мою исповедь. Пожалуйста, не ненавидь меня, хотя бы вслух. Я обдумаю твои слова. А теперь закончим с моими делами и перейдем к тебе и Деннису. Вокруг меня столько людей. Мне каждый день приходится по сто раз разговаривать с авторами, аниматорами, дизайнерами, нервными режиссерами и фазовщиками, а об этой профессии ты наверняка даже не слышала. По ночам мне снятся читки, и я просыпаюсь, выкрикивая строчки из сценариев. Куча людей от меня что-то хочет, потому что это моя работа, а другие люди ждут, что я продвину их по карьерной лестнице. Обычно я никому не отказываю, потому что так проще. Но единственный человек, которому я действительно хочу что-то дать, это ты. Ты и Деннис, — поправился он и пошарил рукой в кармане. — Черт. Я же точно его взял. — Он похлопал себя по другим карман. — Да где же он!

А, вот. — Итан вытащил маленький листок бумаги, сложенный вдвое, и расправил его. Это был банковский чек с его подписью. Он протянул чек ей, и она разглядела, что чек на сумму сто тысяч долларов выписан ей и Деннису.

— Нет, — отказалась Жюль, — это слишком много! Деннис никогда тебе не позволит.

— Разве можно доверять такие решения человеку в депрессии? — Жюль ему не ответила. — Это даст вам вздохнуть спокойно.

— Мы не сможем вернуть деньги.

— И не надо. Ты очень много работаешь, ты настойчивая, а вот Нью-Йорк жесток и ничего не прощает. Деннис рано или поздно придет в себя. Что-нибудь изменится, я точно знаю. Но пока этого не произошло, вам нужно съехать из этой квартиры, Жюль. Сделай первый взнос за какое-нибудь светлое современное жилье, где тебе станет легче жить. Я буду поручителем по ипотеке. Я хочу, чтобы у тебя было ощущение, будто ты начинаешь все сначала, хоть на самом деле это и не так. Иногда нужно немножко себя обманывать. Переезжайте куда-нибудь, где есть лифт, это поможет. Эти лестницы — кошмар какой-то. Рори уже нужна собственная комната. И купи ей побольше карандашей, деревяшек или что ей там надо. Нет ничего хуже, чем беспокоиться о деньгах. Я слышал, как родители ссорятся из-за денег, и я был уверен, что они рвут друг друга на куски. Я воображал, что утром они выйдут из спальни со своей кожей в руках. К тому же постоянно думать о деньгах скучно. Думай лучше о своих клиентах и их проблемах. Займись творчеством.

— Я ни за что не возьму у тебя сто тысяч долларов, — Жюль попыталась засунуть чек ему в карман рубашки.

— Ты что делаешь? — он со смехом уклонился. — Это как… Баффальский сосок, только наоборот? — прошептал он.

— Что? Нет, я просто пытаюсь вернуть тебе деньги, — сказала Жюль, — пожалуйста, не сопротивляйся.

— Поздно, — Итан поднял руки и отшатнулся, как будто он уже ничего не мог с этим поделать.

* * *

Вскоре после ухода Итана Рори влетела в комнату, где спал Деннис, вскарабкалась на кровать и встала над отцом, поставив ноги по сторонам от его груди. Открыв глаза, он увидел над собой силуэт дочери.

— Папа, — объявила она, — знаешь, что случилось? Итан Фигмен дал маме сто долларов! И сказал: «Возьми их, Жюль, возьми». Я сама слышала. Сто долларов, папа! — обиженно воскликнула она.

Деннис быстро оделся и вышел в гостиную.

— Итан приходил?

— Да, — ответила Жюль, — он позвонил и спросил, может ли зайти. Принес всякого вкусного, если хочешь.

— Мне не нужны его вкусности. И ты прекрасно знаешь, что деньги его мне тоже не нужны. Что, двадцатками дал, или одной купюрой, новенькой такой, хрустящей? Это так трогательно, Жюль, и так унизительно, что я поверить не могу. Зачем ты их взяла? Ты что, нищенка?

— Деннис, ты о чем?

— Рори сказала мне о сотне баксов.

— Неужели? — Жюль коротко усмехнулась.

— А что? — смутился он.

Жюль вышла из комнаты, но быстро вернулась и протянула мужу чек. Впоследствии, вспоминая эту сцену, он даже не мог сказать, что она ткнула чек ему в грудь.

Деннис взял чек, посмотрел на него и закрыл глаза.

— Господи, — он сел на диван и схватился за голову. Прическа его была в полном беспорядке после сна. — Мысль о ста баксах меня оскорбила. Но это намного хуже. Я не знаю, как поступить.

— Деннис, все хорошо, — сказала Жюль.

— Если ты хочешь со мной развестись, Жюль, пожалуйста. Но ты об этом не говорила.

— Не хочу. Зачем ты сам об этом заговорил?

— Это ужасно. Со мной же было весело до инсульта, пока мне не сменили лекарства, правда?

— Да, конечно.

— Я пытаюсь осознать, что со мной было весело, и снова может быть весело. Но раз за разом я понимаю, что не могу. Что что-то делаю не так. Та девушка из Кентукки с жуткой печенью. Сейчас она, наверно, уже умерла. Господи, теперь я снова буду все время о ней думать. Все так сложно.

Я не такой сильный, как ты и Рори. И я знаю, что скоро потеряю тебя.

— Нет, — ответила Жюль. Было уже далеко за полдень, а он сидел перед ней в мягкой мятой пижаме. Он потерял всю свою бодрость и силу в тот вечер, когда наелся чего-то, содержащего тирамин. Она и весь остальной мир пошли дальше, а он остался на месте. Он может потерять ее, если все останется по-прежнему. Теперь она это понимала. Это было как… почувствовать, что у романа будет плохой конец, и быстро захлопнуть книгу, будто можешь что-то исправить.

— Деннис, нам нужно что-то изменить в жизни, — сказала она. — Для начала уедем отсюда. Из этой квартиры. Продолжим тебя лечить. Новые лекарства, спорт, осознанность, да что угодно. Но мне кажется, мы должны принять помощь Итана и Эш.

Деннис испытующе поглядел на нее, и тут появилась Рори. Она всегда появлялась вовремя, как будто какие-то электрические импульсы влекли ее в эпицентр напряженных ситуаций. Она встала перед родителями и посмотрела на них.

— Это сто долларов? — спросила она у отца.

— Да.

Рори, удовлетворенная, посмотрела на мать, и кто знает, какие сложные соображения заставили ее выдвинуть следующее требование.

— Мама, поцелуй папу, — велела она.

— Что? — переспросила Жюль.

— Поцелуй папу, я хочу посмотреть.

— Детка, люди обычно целуются наедине, — сказал Деннис, но Жюль обхватила руками лицо мужа и притянула его к себе. Он не сопротивлялся. Глаза у обоих были закрыты, но они слышали, как смеется Рори — низким довольным смехом, как будто осознавая свою власть.

13

И вот они перебрались в другое жилье, шестью кварталами севернее, куда более светлое и чистое. «И здесь есть лифт!» — постоянно напоминали они друг другу, причем с таким удивлением, словно раньше и слышать не слышали про такое чудо. А теперь оно принадлежит им! В первый день, когда этот лифт привез их в захламленную, но новенькую, свежую квартиру, пропахшую краской и полировкой для пола, они поняли, что, наконец, спасены. На самом деле это было не совсем так — просто они переселились в новую, более качественную квартиру в кооперативном доме, взяв ипотеку под поручительство Итана. И находилось это жилье в том же школьном округе, чтобы Рори не пришлось переходить в другую школу. Депрессия Денниса витала в воздухе наравне с неистребимым запахом краски, но все же это было уже что-то. Грузчики свалили все коробки в кучу в центре квартиры. Среди вещей были старые добрые постеры в рамках — «Трехгрошовая опера», череп какого-то животного в исполнении Джорджии О’Кифф и «Ночные ястребы» Хоппера. Они уже давным-давно выросли из всех этих вещей, но избавиться от них рука не поднималась, так что этим старым постерам суждено было покрыть новые стены. Вечером к ним заглянула Эш, чтобы немного помочь с переездом. На ней была красная фирменная футболка компании грузовых перевозок с надписью «ШЛЕППЕРС». Бог знает, откуда она ее взяла. Эш сразу же взялась за дело, решив помочь Рори привести в порядок ее комнату. Теперь у нее действительно была своя собственная, настоящая комната, а не просто уголок в гостиной, который по ночам превращался в спальню.

Жюль слышала их голоса. Эш мягко спрашивала о чем-то, а Рори громко отвечала:

— Нет, не прячь ролики, Эш. Мама и папа сказали, что я могу надевать их ПРЯМО В КВАРТИРЕ, как мои индейские мокасины.

Эти двое, лучшая подружка и маленькая девочка, возились до тех пор, пока не распаковали все до единой коробки. Эш все еще была у них, когда стрелка часов приблизилась к восьми вечера. Они поужинали вьетнамской едой, которую взяли на вынос в ресторанчике, где и будут покупать ее ближайшие тринадцать лет, пока в кризисные времена заведение не закроется. Жюль сняла с дивана защитную пленку и достала тарелки и приборы из ящиков с надписями: «КУХНЯ 1» и «КУХНЯ 2». Рори явно переела — она уплетала роллы один за другим, но в конце концов громко икнула, встала, поплелась в новую комнату и рухнула спать прямо в одежде. Трое взрослых остались — их опьянили восторг и надежды.

— Все будет просто отлично! — убеждала их Эш. — Я очень рада за вас!

Они о многом говорили в тот вечер: о квартире, о театре Эш, о том, какие классные врачи достались Мо, и о том, что ему уже стало лучше.

— Он сейчас много работает с Дженнифер и Эрин. Старается изо всех сил. Этот мальчик — мой герой.

Итан был в Гонконге на этой неделе, а Эш изо всех сил поддерживала семейный очаг.

— Когда у тебя появляется ребенок, — сказала она Жюль как-то раз, — ты сразу начинаешь строить грандиозные планы на будущее, думаешь о том, кем он станет. А затем проходит время, и ты замечаешь трубу, в которую улетают все твои планы. Образ, который ты придумала, становится все меньше и меньше. Внезапно ты понимаешь, что спортсменом ему не быть. Да и художником тоже. Теперь знаешь, что не станет и лингвистом. Все разнообразные возможности ускользают. Но при аутизме отпадают очень многие вещи. Жизненные возможности ограничены. Начинаешь быть благодарной хотя бы за то, что твой ребенок имеет «высокую степень дееспособности». Даже гордишься этим термином, будто он равнозначен заслуженному званию национального стипендиата. И думаешь, что он, по крайней мере, не из тех, кто ест краску.

— Мо очень далек от того, чтобы есть краску! — больше Жюль не нашлась что ответить. — Видно, что он чувствительный, сообразительный. И да, он — настоящий герой.

Жюль понимала, что с этой точки зрения им с Деннисом повезло, а вот Эш и Итану — нет. Да, у нее были подозрения, что Рори не ждет такое уж невероятное и привилегированное будущее, но это ведь не трагедия. Рори и сама не захотела бы так жить. Она была вполне довольна тем, что у нее было. Несмотря на материнский нарциссизм и навязчивые фантазии, в которых Жюль небрежно говорила своим знакомым: «Да, моя Рори учится в Йеле, изучает лингвистику, и недавно выиграла бла-бла-бла», она понимала: если ребенок доволен самим собой — значит родителям крупно повезло. У Рори и Ларкин все будет хорошо. А вот у Мо с его вытянутым нервным личиком и подрагивающими пальцами — нет.

Эш ушла домой в десять — сказала, что устала, и отшутилась, что у «Шлепперс» срочный заказ на утро в Квинсе. В ту же ночь, не очень далеко от них, на шестом этаже «Лабиринта» 65-летняя мать Эш, Бетси Вулф, проснулась от головной боли — такой сильной, что она смогла лишь пробормотать «Гил!» и коснуться головы, чтобы он понял, что с ней. Это было кровоизлияние в мозг, и она скончалась еще до того, как к ним приехала скорая. Эш позвонила Жюль после того, как съездила в больницу и разобралась с документами. Она едва могла говорить. Она позвонила среди ночи, вся в слезах, сказала, что Итан все еще в Гонконге, и спросила, не может ли Жюль приехать к ней прямо сейчас. Жюль, конечно же, согласилась. Она оделась в темноте незнакомой квартиры, среди неразобранных коробок, спустилась на лифте и среди ночи поймала такси.

Она не бывала в «Лабиринте» много лет. У нее не было причин возвращаться туда. Когда золоченый лифт повез Жюль наверх, она обхватила себя руками. Поднимаясь, она не ощущала волнения — только печаль и страх. Эш открыла дверь и бросилась Жюль в объятия так, словно ее кто-то швырнул. Потеря матери превратила ее совсем в другого человека — она уже не была той женщиной, которая возилась с ними весь день и вечер, помогала Рори убраться в комнате и довольно уплетала креветки в кляре.

— Что мне теперь делать? — спрашивала Эш. — Как это так — у меня больше не будет мамы? Моей мамы? Когда я уходила от вас, мы говорили с ней по телефону, а теперь… теперь ее просто нет?

На нее накатила новая волна истерики.

Жюль обняла ее, и пару минут они стояли не шевелясь. Квартира за спиной Эш казалась неправдоподобной, похожей скорее на театральные декорации, чем на настоящее жилье. Их окружали просторный холл, гостиная и длинный коридор, двери которого вели в спальни, где жили и спали Вулфы. Жюль хотела сказать Эш хоть что-нибудь, но пока что у нее получалось лишь соглашаться с ней.

— Это ужасно, — говорила Жюль. — Твоя мама была замечательной женщиной. Несправедливо, что ее не стало так рано.

И вообще не стало, добавила Жюль про себя. В свои шестьдесят пять Бетси Вулф все еще была настоящей красоткой. Она работала доцентом в Музее искусств «Метрополитен», а по воскресеньям учила детей рисовать.

Все, кто ее знал, постоянно говорили о том, как молодо и элегантно она выглядит.

Когда умер отец Жюль, это тоже стало для всех шоком и трагедией, особенно если вспомнить про его возраст.

— Сорок два! — поражался Итан. — Это чертовски несправедливо!

Жюль хотела сказать Эш, что смерть кого-то из родителей — это, безусловно, невыразимо страшно, но все, что с этим можно сделать, — это просто зажать себя в кулак. Именно это Жюль — Джули — и сделала в свое время.

Она сжала себя, и отпустила только в то лето, когда познакомилась с ними. А ведь Джули прекрасно справлялась самостоятельно, внезапно подумала Жюль. У нее все было в порядке. Возможно, она даже была счастлива.

Наконец Эш высвободилась и отправилась в гостиную. Жюль последовала за ней. Что-то не так стало с этим местом. Почему этот дом теперь казался таким потрепанным? Может, все дело в краске на стенах? Или он просто пропитался смертью Бетси Вулф, и все, что прежде источало тепло и сияние, вывернулось наизнанку? Даже так хорошо знакомые ей прежде лампы, ковры и пуфики стали чужими и неуютными. Эш упала на диван, спрятанный под гигантским чехлом, и закрыла лицо руками. Рядом раздался шорох. Жюль обернулась и увидела в дверях отца Эш. Если ее горе превратило в маленькую девочку, то Гила Вулфа — в старика. Он был в банном халате, его седые волосы торчали в разные стороны. Он выглядел сбитым с толку, все его движения казались заторможенными.

— Ох, Жюль, — пробормотал он. — Это ты.

Она подошла к нему, осторожно обняла и сказала:

— Бетси… мне так жаль.

— Спасибо. Мы были счастливы вместе. Вот только я надеялся, что у нас будет больше времени, — он пожал плечами, этот худенький шестидесятилетний мужчина. С возрастом лицо его стало мягким и бесполым, как будто гормоны смешались в организме, как в котле, потому что это уже было неважно. Он перевел взгляд на Эш и добавил:

— Это снотворное мне не помогло. Я не могу уснуть.

— Поможет, пап. Подожди еще немного. Просто полежи, ладно?

— Ты звонила? — нервно спросил он.

Жюль сначала не поняла кому, но потом догадалась.

Он хотел узнать, звонила ли Эш брату.

— Я как раз собиралась, — сказала Эш. Она проводила отца до его постели, а потом ушла в свою старую детскую комнату — звонить. Жюль не осмелилась пойти за ней, потому что не хотела видеть кровати, на которых когда-то спали Эш и Гудмен, — это было все равно, что войти в мавзолей. Она осталась в гостиной, застыв в кресле. Эш сказала, что ее мамы больше нет. А это значит, что больше нет ее волос, собранных в свободный пушистый пучок. Нет ее новогодних вечеринок. Картофельных оладий, которые она жарила на Хануку, тоже больше нет. Гудмен вышел из игры и скрылся. Но на самом деле ушла Бетси.

Похороны матери Эш прошли через четыре дня в Обществе этической культуры, куда Жюль раньше приходила к памятникам людей, умерших от СПИДа, а потом — на свадьбу своей соседки по вигваму Нэнси Манджари. Все ждали, когда на похороны Бетси прилетит из Гонконга Итан на частном самолете телекомпании. Мать Жюль тоже захотела приехать.

— Зачем, мам? — раздраженно спросила Жюль по телефону. — Ты же даже не знала ее. Вы виделись всего один раз, в семьдесят седьмом году, в аэропорту, когда я летала с ними в Исландию.

— Да, — сказала Лоис. — Я прекрасно это помню. Это было очень мило с их стороны — взять тебя с собой. И Эш всегда была очень добра. Я бы хотела отдать дань уважения.

И вот Лоис Хэндлер приехала из Хеквилла в Лонг-Айленд на поезде и отправилась на похороны вместе с Жюль. Похороны получились эмоциональными — собралось много родственников и друзей семьи. Все, кто хоть как-то был связан с Вулфами, хотели сказать над гробом пару слов. Кузина Мишель, которая выходила замуж в гостиной Вулфов и танцевала под «Nights in White Satin»[18], уже — невероятно — стала бабушкой! Она говорила о том, какой щедрой была Бетси. Жюль тоже встала и неловко заговорила о том, как ей нравилось быть частью семьи Вулфов. И в то же время она понимала, что не стоит перегибать палку, чтобы не задеть чувства собственной мамы. Она не могла сказать при ней: «Именно с Вулфами я чувствовала себя по-настоящему счастливой». Так что ее речь была короткой.

Потом слово взял Джона. Он был неотразим в своем черном, приталенном костюме. Роберт Такахаси пристально наблюдал за ним со своего места. Никто никогда не видел, чтобы Джона выступал перед большой группой людей. Он не любил публичности, но, людям, тем не менее, нравилось на него смотреть.

— Когда я был младше, Вулфы часто приглашали меня к себе на ужин, — говорил он. — И мы подолгу сидели за столом, шутили и болтали. А еда, вы знаете, это была просто потрясающая еда. Я никогда не пробовал такие блюда. Моя мама была вегетарианкой задолго до того, как наступило время, когда можно было быть вегетарианцем и нормально питаться. Так что моя домашняя еда была, ну… вы понимаете. Однако всякий раз, когда я приходил к Вулфам, Бетси возилась на кухне. Однажды она приготовила спагетти и сказала, что они называются «орцо», и когда я попросил, она повторила для меня по буквам: «О-Р-Ц-О». Но я все равно запомнил неправильно. А потом ходил по супермаркетам и спрашивал: «У вас есть оцро? О-Ц-Р-О». Они понятия не имели, что я несу.

Раздались смешки.

— Но, знаете… Боже, это было так давно, — продолжил Джона. — Я только… — он неуверенно замялся. — Я просто хотел сказать, что все отдал бы, чтобы еще раз попробовать что-нибудь, приготовленное ее руками.

Под конец шестилетняя Ларкин поднялась на настил, опустила микрофон и сказала в него сиплым голосом:

— Я хочу прочитать стихотворение, которое написала для бабули Бетси.

Это был странный момент. Ларкин выглядела почти в точности как Эш на ее детских фотографиях. Каким-то образом сходство с Итаном не затронуло красоту Ларкин — она была такой же умной, как отец, у нее была его кожа, быть может, волосы, но точно не черты лица. На Ларкин было платье с длинным рукавом, и Жюль знала, почему.

Стихотворение, которое она написала, оказалось удивительно зрелым и трогательным. В нем была строчка «И теплая ее ладонь остудит лихорадки жар». Когда Ларкин дошла до нее, ее ноздри и губы задрожали, и она расплакалась. В конце она сказала:

— Бабуля Би, я никогда тебя не забуду!

Ее голос сорвался, и большая часть присутствующих тут же разрыдались, глядя на нее. Жюль внезапно подумала о Гудмене. Он должен был быть здесь. Когда-то он уже пропустил смерть своей собаки. Но это ведь намного страшнее.

Наверное, все в комнате тоже подумали о Гудмене. Интересно, он хотя бы рассматривал возможность приехать на похороны? Обсуждал ли он это с Эш? Жюль оглянулась на заднюю дверь, так, словно ожидала увидеть, как он выглядывает из-за двери с табличкой «выход», в надежде, что его никто не заметит и не сдаст. Она так и видела, как он стоит там, опустив голову, поджав плечи и скрестив на груди руки. Его одежда была мятой после ночи, проведенной в самолете. Но, так как они не виделись целых девятнадцать лет, все, что могла представить себе Жюль, — это его юное лицо, обрамленное седеющими волосами.

Когда служительница церкви зачитала список тех, кого оставила Бетси, его имя тоже промелькнуло. Во время церемонии Жюль несколько раз оглядывалась на Итана и Эш. Та сидела согнувшись, словно смерть матери и ее саму подтолкнула на шаг ближе к могиле. Рука Итана обнимала ее за плечи. После возвращения из Гонконга он сказал, что на время оставит все дела. Отменил доклад в Калифорнийском технологическом университете, встречи, посвященные школе «Пембебасан», которую он планировал основать в Джакарте.

После похорон и приема Жюль вызвала такси и отвезла свою мать обратно на Пенсильванский вокзал. Лоис до сих пор чувствовала себя неуютно, когда оставалась с городом один на один. Она никогда не считала его гостеприимным местом. Для нее Нью-Йорк был городом одного очень трудного дня, в течение которого можно посмотреть шоу на Бродвее, пробежаться по магазинам в универмаге Блумингдейл, и в конце как можно скорее запрыгнуть на поезд домой.

Сестра Жюль, Эллен, была точно такой же, как Лоис. Эллен с мужем Марком жили в паре городов от Хеквилла, в своем доме, и управляли компанией по организации различных мероприятий. Однажды Эллен сказала, что ей никогда не требовалось «подзаряжаться», как Жюль — та подсела на это чувство с тех пор, как впервые побывала в «Лесном духе». Наверное, это так и было.

— Не пропадай, — сказала тем же вечером Лоис Хэндлер, перед тем, как выйти на платформу, где ее уже ждал ворчащий, окутанный паром поезд Лонг-Айлендской железной дороги. Жюль поцеловала ее в щеку. А потом вдруг подумала о том, какой хрупкой кажется ее седовласая мама в плащике. Возможно, потому что она впервые взглянула на нее сквозь тревожную призму смерти той, чужой мамы.

* * *

В ту ночь Жюль плохо спала в своей новой квартире, потому что все время думала об Эш и Бетси. А еще о том, что таков, похоже, человеческий удел — терпеливо ждать, когда наступит твоя очередь, и ты потеряешь всех, кого любишь, одного за другим. Но будешь делать вид, что совсем этого не ожидал. Ни она, ни Деннис так и не смогли разыскать в куче коробок чехол для матраса. Ночью простыня сбилась, а утром Жюль проснулась на голом матрасе и почувствовала себя политическим заключенным. Деннис и Рори уже были на кухне и готовили завтрак. Сегодня был будний, школьный день — пахло яичницей. Сначала Жюль подумала о том, смог ли Деннис найти в кухонных коробках лопатку, а потом вдруг осознала: боже, мамы Эш больше нет! Каким-то образом пропавшая лопатка и смерть Бетси Вулф в равных долях перемешались в ее голове. Жюль лежала на непокрытом матрасе и вдыхала пропитанный краской воздух, когда неожиданно зазвонил телефон. Она подняла трубку, прежде чем Деннис успел дотянуться до второго аппарата на кухне. Должно быть, это Эш. Она наверняка проплакала всю ночь, и как только наступило утро — решила поискать поддержку. В десять у Жюль была назначена встреча с клиенткой — молодой матерью, которая боялась уронить своего ребенка. Она не могла ее отменить.

Но, как только она сказала «Алло», сквозь шипение в трубке пробился мужской голос:

— Привет.

Всякий раз, когда звонил телефон и Жюль слышала незнакомый голос, она думала, что это звонит клиент.

— Кто вы? — спокойно спросила она, и когда ответа не последовало, повторила: — Кто вы?

— Не узнаешь?

Жюль на секунду задумалась, прежде чем ответить, — так же, как делала во время своих сеансов. Шипение в трубке наталкивало на какую-то мысль, но это было не то. А когда она поняла, кто звонит, то села и инстинктивно натянула одеяло на покрытую веснушками, теплую со сна грудь в глубоком декольте ночной сорочки.

— Гудмен?

— Хэндлер.

— Это ты? Правда ты?

— Правда. Просто захотел позвонить. Итан сказал Эш, что в ближайшие пару недель никуда не поедет. Он хочет побыть с ней. Так что Эш не сможет часто мне звонить, даже со своего сверхсекретного бэтфона.

Жюль все еще не знала, что сказать. Вся ее сдержанность исчезла, внутри все дрожало. Она услышала, как чиркнула спичка, и представила, как Гудмен держит в зубах сигарету и выпячивает подбородок, пытаясь поймать сигаретой огонек.

— Соболезную насчет мамы, — выдохнула она. — Она была замечательной женщиной.

— Да, спасибо, такой она и была, — сказал он. — Это, мать его, просто ужасно.

После этого он пару минут молча курил, и Жюль слышала, как на том конце провода плещется и постукивает лед в стакане. Разница во времени между ними была всего четыре часа, а значит, у него одиннадцать утра.

Одиннадцать утра, а он уже пьет.

— Как это было? — внезапно спросил Гудмен.

— Что было?

— Похороны.

— Хорошо, — сказала она. — Думаю, она бы хотела, чтобы все прошло именно так. Ничего не говорили про Бога, все от души. Все очень ее любили.

— Кто — все?

Жюль назвала несколько имен, включая Джону и кузину Мишель.

— А еще Ларкин написала для нее стихотворение. И сама прочитала. Там была строчка о том, что теплая ладонь твоей мамы могла унять любой жар.

Как только она это сказала, внезапно поняла, что Гудмен никогда не видел свою племянницу. Ларкин была для него не более чем концептуальной идеей, какой-то универсальной племянницей с фотографии.

— Да, это правда, — сказал он. — Она всегда так заботилась о нас с Эш, когда мы были маленькими. Я нечасто видел родителей. Но когда видел, замечал только, что у них становится все больше и больше морщин. Особенно у отца. Я всегда думал, что он уйдет первым. Поверить не могу, что больше никогда не увижу ее, — сказал он, и его голос стал похож на глухое кваканье.

А затем Гудмен заплакал, и Жюль почувствовала, что ее глаза тоже наполнились слезами. Они плакали, разделенные океаном. Жюль попыталась представить себе комнату, в которой он сейчас находится, и квартиру, в которой живет. Но все, что пришло ей на ум, — это шоколадно-золотая отделка кафе «Норск», какой она запомнилась ей в тот вечер семьдесят седьмого года. За все это время он ни разу не пытался ей позвонить. Она никогда не была ему особо интересна. Возможно, он не изменился, и остался таким же высокомерным, как раньше, но сейчас он был сломлен горем.

Когда имя Гудмена всплыло в разговоре в последний раз, Эш тут же сказала:

— Не спрашивай.

Гудмен был для них отрезанным ломтем, потерянной душой. Всякий раз, когда Жюль вспоминала о нем, понимала, что он едва ли часто вспоминает о ней. Но, даже несмотря на это, сейчас она испытывала к нему нежность. Почти как к сыну, ведь он, как и его сестра, остался без матери. Гудмен высморкался, а потом несколько долгих мгновений она слышала лишь его дыхание. Она терпеливо ждала, как во время сеансов психотерапии — сочувствовала, но не торопила. Хотя и понимала, что ей уже пора вставать. Она хотела обнять Рори на прощание, прежде чем та пойдет в школу. Хотела принять душ. Прошлое и настоящее схлестнулись в ней. Она ждала, когда он успокоится.

— С тобой все будет хорошо? — наконец спросила она, когда его молчание затянулось.

— Не знаю.

— У тебя есть… ну… у тебя есть кто-нибудь, с кем можно поговорить?

— С кем можно поговорить? Что, какая-нибудь исландская версия доктора Спилки? — с издевкой спросил Гудмен. — Эш сказала, что ты теперь мозгоправ. Значит, ты веришь во всю эту чушь.

— Я имела в виду какого-нибудь друга…

— Ты имела в виду девушку?

— …или друзей. Все, забудь.

— Хочешь знать, есть ли у меня тут клуб, который можно было бы собрать в вигвамчике в Рейкьявике? Это ты имеешь в виду?

Его тон переменился, слезы из его голоса испарились.

— Я не знаю, — ответила Жюль. — Можешь считать это импровизацией. Ты не можешь… нельзя же просто взять и позвонить, как ни в чем не бывало! Серьезно, что…

— Кое-что не меняется даже со временем, да?

— Что это значит?

— Ты всегда была ко мне неравнодушна, — сказал Гудмен. — Помнишь… помнишь гостиную? Кажется, я помню язычок…

Он небрежно рассмеялся, явно пытаясь ее раздразнить, и она услышала легкий плеск и цоканье новой порции льда в стакане.

— Нет, не помню, — отрезала Жюль холодным, жестким тоном, хотя лицо ее пылало.

— О-о, я уверен, ты прекрасно помнишь все, что в те времена происходило, — сказал он. — Я знаю, как много это все для тебя значило. Исключительно много.

— Слушай, Гудмен, я понимаю, ты очень расстроен из-за мамы, — сказала Жюль. — Понимаю, что именно из-за того, что ты сейчас так далеко, тебе тяжело вдвойне. Но я уверена, вскоре Эш с тобой свяжется. И ты сможешь обсудить с ней все, что захочешь. Все это неправильно. Я так не могу. Извини.

Ее голос слегка дрогнул.

— Думаю, нам лучше попрощаться, — сказала она, а когда Гудмен ничего не ответил, добавила: — Прощай, Гудмен.

И положила трубку на место. Две долгих минуты она неподвижно сидела на постели, вслушиваясь в звон посуды на кухне, глубокие голоса Денниса и Рори, а потом снова подняла трубку и поднесла к уху, чтобы убедиться, что его голоса там больше нет.

* * *

Прошло время. Обе семейные пары продолжали жить своей жизнью — иногда вместе, иногда раздельно, но все же по-разному. Одна путешествовала по миру. Другая распаковывала коробки, вешала на новые стены старые постеры и набивала новые ящики старым столовым серебром. Они привыкли к тому, что у них есть лифт. Новая квартира позволила им вздохнуть с облегчением, хотя их преследовало чувство, что некие обстоятельства всегда будут довлеть над ними. Однажды пол на их новой кухне прогрызла мышь. Жюль сразу сказала Деннису, что это сделала мышь из старой квартиры. Она прибежала за ними, как потерявшаяся собачка, которая долго ищет своего потерянного хозяина, и каким-то чудом все-таки находит. Эш долгое время скорбела о матери, все время звонила Жюль, чтобы поговорить, и все время спрашивала, не слишком ли она ее замучила.

— Как ты можешь меня замучить? — неизменно отвечала ей Жюль. У Итана было не самое легкое время, так как провал «Альфы», спин-оффа «Фигляндии», оказался таким оглушительным, публичным и дорогостоящим, что поставил под угрозу всю франшизу. The Hollywood Reporter даже опубликовал статью под названием «Фигмену конец?». Он придумал и написал сценарий для высокобюджетного мультфильма под названием «Дамбись оно!». Главными героями мультика должны были стать бобры, а сюжет должен был рассказать о проблеме детского труда. Идея была чудовищной, и Жюль сказала ему об этом сразу же, как только он ею поделился.

— Ты уверен, что хочешь этого? — спросила она. — Итан, у него даже название некрасивое, да и нравоучений слишком много.

— Другим эта идея очень понравилась! — упирался он. — И Эш в том числе!

Так было всегда. Люди часто соглашались с Итаном, а Эш — тем более. Она всегда поддерживала все его начинания. В этом была вся она.

«Мультяшный „Иштар“» — вот как описали этот мультик в The Hollywood Reporter. Каждый провал был своего рода «Иштаром». Через несколько лет после этого Итан сказал, что Ирак — это «Иштар» войны. Никто из сотрудников студии не винил его в провале в открытую, но это, конечно же, была его вина. Как он объяснил своим друзьям за ужином однажды вечером, его инициативу по борьбе с детским трудом восприняли, как каприз.

— Мне стоило прислушаться к тебе, Жюль, — мрачно сказал он, глядя на нее через стол. — Всегда стоило.

После провальной премьеры Итан взял отпуск и закрылся от всех в доме на Чарлз-стрит. Однако именно этот период затворничества позволил ему понять, что чем дальше задвигаешь работу, тем плотнее сталкиваешься с изнанкой своей личной жизни — в его случае ею стал отстающий в развитии сын, Мо. Его маленький, беспокойный и вечно плачущий, прямо как младенец, Мо. В течение недели с ним пыталась совладать целая армия учителей и терапевтов. Через их дом беспрестанно лился поток милых девушек — они все были одинаково прелестны, их всех, как любил шутить Итан, одинаково звали Эрин. Они все были невероятно заботливыми. Итан боялся, что его сердце не выдержит — хотя, конечно же, оно бы выдержало, ведь когда дело касалось сына, сердце Итана тут же превращалось в камень.

Ларкин было очень просто любить. Она была развитой и творческой девочкой. Уже говорила о том, что, когда вырастет и сможет работать, будет ассистенткой в папиной студии — «Мультсарайчике».

— Я могу придумывать мультики. И рисовать тоже! — говорила она. — Прямо как ты, папочка!

А вот это уже и правда разбивало Итану сердце, ведь те старые-добрые дни карандашей и чернил остались далеко позади. Теперь все иначе. Изначально миром мультипликации правили художники. Теперь всем заправляли сценаристы.

Итан до сих пор записывал голоса двух персонажей из «Фигляндии», следил за производственным процессом, присутствовал на сценарных чтениях и в звукозаписывающей студии, носился по «Мультсарайчику» и проверял работу даже в конце дня, когда все сотрудники думали только об одном: Господи Иисусе, Итан, только не я! Я просто хочу домой, заняться своими делами, побыть с семьей. Я же не ты, Итан! Я не могу загружать себя работой под завязку и при этом успевать жить.

Может, полнометражный фильм Итана и провалился, а спин-офф для телевидения вообще оказался полной фигней, но само шоу все еще было на коне. И ничто не могло выбить его из седла. Оно намеревалось жить вечно.

Эш продолжала ставить свои серьезные, иногда довольно феминистические, но не очень яркие пьесы. Она получала положительные отзывы от критиков, которых покоряла ее скромность, особенно в сравнении с ее знаменитым мужем.

Она часто выступала на семинарах «Женщины и театр», хотя и была возмущена, что подобные семинары все еще нужны.

— Мне не по себе, что нас все еще считают меньшинством. Почему мы постоянно должны оглядываться на мужскую точку зрения и считать ее авторитетной? — жаловалась она Жюль. Ее возмущало, что даже теперь, в такое просвещенное время, мужчины правили бал во всех сферах жизни, даже мелкие театральные рыбешки за пределами Бродвея.

Жюль была достаточно известным психотерапевтом, но, как и многие ее коллеги, внезапно столкнулась с осознанием, что ее профессия оказалась на задворках. Теперь люди предпочитали глотать антидепрессанты, вместо того чтобы посещать психотерапевта. Страховые компании покрывали все меньшее и меньшее количество сеансов. Хоть ей и удавалось экономить, многие клиенты заканчивали терапию раньше, чем должны были. А те, кто оставался надолго, почти не менялись. И все же они старались и были очень ей благодарны за терпение, чувство юмора и хорошую компанию. А она, в свою очередь, упиралась и изо всех сил старалась поддерживать пламя своей работы, чтобы оно и дальше могло согревать и кормить ее семью.

Рори подросла и внезапно объявила, что хочет быть мальчиком. Она была очень спортивной и не могла усидеть на месте. По выходным она играла в футбольной команде, а по будням Деннис возил ее в парк, и там они подолгу пинали мяч. Деннис все еще только говорил о том, что хочет вернуться к работе, хотя, всякий раз, когда речь заходила об этом, его голос начинал дрожать. Он читал обо всех инновациях в области УЗИ, и был подписан на профессиональный журнал, потому что ему все это было очень интересно, и потому что он не терял надежды однажды вернуться к работе. Однажды. Когда-нибудь. Но не сейчас.

В марте девяносто седьмого Жюль и Деннис отправились на ужин к Эш и Итану. Кроме них там должны были быть Дункан и Шайла — управляющий портфельными инвестициями и его жена, которая участвовала в программе по ликвидации неграмотности. Овца со стручком, как однажды назвала их Жюль. Они с Деннисом никогда не понимали, почему Эш и Итану так нравятся эти люди, но они сталкивались так часто и в течение стольких лет, на простых вечерних сабантуйчиках и более формальных праздниках, что задавать вопросы было поздно. Дункан и Шайла наверняка точно так же недоумевали, почему Эш и Итан держатся за своих старых друзей — социальную работницу и какого-то депрессивного типа. Но никто ни с кем не конфликтовал. Их пригласили на ужин — и они согласились. Обе пары понимали, что играют свою, особую роль в жизни Эш и Итана, но когда все они собирались вместе, сборище получалось совершенно бестолковое.

В ту, необычайно теплую, ночь эти три пары снова собрались за столом, освещенным факелами. Ларкин и Мо вышли на улицу, чтобы пожелать взрослым спокойной ночи. Во всяком случае, Ларкин пожелала, Мо же просто топтался рядом с ней, вцепившись в руку сестры мертвой хваткой. Его заливал оранжевый свет сада, он почти ни на кого не смотрел.

— Мо, — позвала его Эш. — Мо?

Она обхватила его личико ладонями и повернула к себе — так поворачивают зеркальце для макияжа.

— Вот так, — мягко сказала она. — Так лучше. Ты поужинал, милый?

— Не голодный, — ответил ей Мо.

— А ты хочешь попробовать что-нибудь из этого? У нас осталось немного паэльи…

Все напряженно ждали ответа. Улыбки выглядели натянутыми и принужденными, хотя все и пытались выглядеть дружелюбно.

— Нет, — буркнул он, а затем шарахнулся от сестры и убежал обратно в дом.

— Я лучше пойду за ним, — сказала Ларкин. — Буду сторожить братика! Всем спокойной ночи. Мам, пап, оставьте мне, пожалуйста, лимонного пирога. Можете принести его в комнату и просто оставить на комоде. Даже если это будет очень-очень поздно, все равно, приходите, — а затем она расцеловала родителей в щеки и, пританцовывая, вернулась в дом. Все молча проводили ее взглядом. Контраст между мальчиком-аутистом и очаровательной девочкой ненадолго поверг компанию в тишину.

— Они оба такие милые, — сказала, наконец, Жюль, потому что, в конце концов, хоть кто-нибудь должен был что-то сказать. И все тут же принялись ее поддерживать и соглашаться.

Паэлья, приготовленная невидимым поваром, была очень вкусной. Тарелки Жюль и мужчин за столом опустели — с них исчезло все до последней рисинки. Соки и масло смешались, в них плавала парочка пустых раковин из-под мидий. Но тарелки Эш и Шайлы остались почти нетронутыми — типичная женская черта, которая очень раздражала Жюль. Этим вечером за ужином, как и за многими другими ужинами, обсуждалась Всемирная паутина. Все рассказывали о сайтах, которые видели, и о проектах, которые были на слуху. Дункан разглагольствовал о каком-то финансовом сайте, в который вложился со своими партнерами, и теперь пытался заманить к ним Итана. Пока говорил, он ни разу не взглянул на Денниса и Жюль и не попытался разделить беседу с ними — даже из вежливости.

После того как Дункан, наконец, замолчал, Шайла рассказала им о своей подружке из Лос-Анджелеса — жене известного продюсера звукозаписи.

— У них с Робом такой прелестный домик в каньоне! И еще какое-то жилье в Провансе. Боже, я так им завидовала!

— О нет, не может быть, — сказала Эш.

— Правда завидовала. Однажды я приехала в Лос-Анджелес, а Хелена позвонила мне прямо в отель и пригласила к себе. Я приехала, и у меня случился шок — она стала такой толстухой! Мы не виделись несколько лет. Та «Грэмми» была так давно! Кажется, в том году победили Bee Gees[19]. Я шучу, конечно же. Но времени и правда прошло немало. Так или иначе, она сказала, что почти не вылезает из постели и никуда не ходит. Ее ничего не радовало, и она уже всерьез задумывалась о суициде. Короче, она попала в больницу «Седарс-Синай» — что-то вроде спа, но с лекарствами. Они перепробовали целую кучу всего, но ей ничего не помогало. Она пробыла там несколько месяцев. Страховка это не покрывала, так что за все платил Роб. Они уже хотели испробовать на ней электрошок. Это даже не казалось им жестоким, скорее милосердным. А затем во время очередного обхода к ней подошел врач и сказал, что появился какой-то новый препарат, и скоро он пройдет клинические испытания в Калифорнийском университете. Но специалисты все еще спорили насчет него, потому что в нем совершенно по-новому использовался серотонин, и никто не знал, как он сработает. Они собирались провести исследование вслепую, но Роб сказал: «Ну хорошо, давайте включим ее в исследование, но вы же не можете гарантировать, что ей дадут лекарство, а не плацебо?» Даже он не мог на это повлиять. Но эти ученые повели себя предельно тактично. Ну, может, не предельно, потому что они все-таки впихнули в исследование Хелену, и мне показалось, что она заняла чье-то место. Но уже через месяц она почувствовала себя лучше. Как кукла, которую неожиданно превратили в человека. И это ее слова, не мои.

Быть не может, подумала Жюль.

— Но самое главное, — вставил Дункан, — что когда Роб увидел, как помогли его жене, он сделал этому центру самое крупное пожертвование в его истории. Теперь там есть корпус, названный в его честь. Я знаю, — продолжал он. — Когда проводят исследование вслепую, это значит, что оно действительно должно пройти вслепую, но, когда в нем принимает участие супруга одного из самых крупных потенциальных спонсоров, с их стороны разумно проследить за тем, чтобы ей не дали плацебо. Вы так не думаете?

Все немного посмеялись, а когда Жюль посмотрела на Денниса, то увидела, что ему все это не кажется таким уж интересным. Удивительно, почему? Он тоже мог бы записаться на это исследование. Его могли бы внести в список первых претендентов — из-за Роба и Хелены, Дункана и Шайлы, Итана и Эш. Из-за всех этих состоятельных людей, которых обсуждали за этим столом и которые сидели за ним. У него есть связи. Но она знала, что Деннис никогда не станет просить это лекарство. И никогда даже на секунду не задумается о том, что оно сможет ему помочь. А ведь оно могло бы. Как и в случае со многими вещами, тут важно знать нужных людей. Важно иметь за плечами чью-то поддержку, силу и влияние. Врачи в Лос-Анджелесе, или, по крайней мере, некоторые из них, обожали «Фигмена» Итана и его знаменитых друзей. Но, когда Жюль на следующий же день позвонила в Калифорнийский университет от имени Денниса, ей сказали, что новых пациентов они набирать не планируют. И тогда она позвонила Итану.

— Посмотрим, что я смогу сделать, — ответил ей он.

И вот, вскоре после этого, Деннис вылетел в Лос-Анджелес, чтобы встретиться с доктором, который курировал исследование и сдать все анализы и тесты. На следующий день его включили в список участников исследования, и они с Жюль начали дружно надеяться на то, что он получит лекарство, а не плацебо. Мысль о том, что это лекарство может получить кто-то более сильный, была очень навязчивой и каким-то образом влияла на нервы. Но только на нервы Жюль, с Деннисом все было иначе. Он сказал, что в нем все как будто чуточку развернулось. И только после этого он понял, в какой тесной раковине жил все эти годы.

— Я как будто жил согнувшись, — сказал он Жюль.

До этого он думал, что депрессия иссушает его, но теперь он понял, что она еще и ломала его, сгибала самым неестественным образом. Все эти годы он был не просто депрессивным, но еще и очень нервным. Он приходил в себя — медленно, но верно. Жюль, которая по ходу работы сталкивалась с людьми на антидепрессантах, часто видела все эти изменения в своих пациентах, но никогда — в Деннисе.

— Просто мое забытье оказалось глубже, чем мы думали, — задумчиво и несколько заинтригованно говорил он. Однажды ночью Жюль проснулась и обнаружила его голову у себя на груди. Он целовал ее, и она чувствовала на своей коже его слезы.

— Что случилось? — испуганно спросила она.

Ничего. Просто он проснулся — и все было хорошо. Он чувствовал, что снова хочет. Хочет ее. Хочет быть с ней.

До этого они довольно редко бывали близки, но теперь секс вернулся в их отношения — словно дар из прошлого, потерявшийся во времени. Поначалу он не очень верил в свои силы, и один раз скользнул в нее пальцами так резко, что она взвизгнула, как собака, которой наступили на хвост. Он перепугался, что сделал ей больно.

— Ох нет, нет… — забормотал он.

— Все в порядке, — тут же сказала она. — Просто… немного полегче. Касайся… мягче.

Были и другие проблемы. Ему понадобилось куда больше времени, чем раньше, и они уже начали подшучивать над тем, что он неизбежно натрет ей мозоль.

— Знаешь, что я хочу за это? Посуду, — сказала она как-то, когда они в очередной раз остывали после нового постдепрессионного секса.

— Что? А, это шутка? — спросил Деннис. — Точно шутка. Подожди… Я пока что не вижу связи. И что же ты хочешь?

— Жаровню, — улыбнулась она и уткнулась подбородком в его грудь.

К концу лета Деннис почувствовал, что окончательно пришел в норму — впервые, с тех пор, как отказался от лечения ингибиторами моноаминоксидазы в восемьдесят девятом. Никто не верил, что это продлится вечно, или, по крайней мере, долго. В конце августа Деннис вернулся к работе. Хоть работа в предыдущей ультразвуковой клинике и оставила на его карьере черную метку, он изо всех сил старался доказать, что его неподобающее поведение — например, когда он воскликнул «Господи!», увидев гигантскую печень пациентки, и разрыдался — было следствием депрессии, и что теперь он в полном порядке. Доктор Бразил во всем его поддерживал. Клиника в Чайна-тауне, с маленьким персоналом и в отчаянном положении решила нанять его с маленькой зарплатой и на полставки. А спустя несколько месяцев взяла в штат.

Вот так две семьи встретили конец десятилетия и начало нового тысячелетия. Они все побаивались, что все компьютеры в мире взбунтуются, как только новая эпоха вступит в силу. Обе пары, а также их дети, Джона и Роберт нервно и немного глупо затаили дыхание в новогоднюю ночь в доме на Чарлз-стрит, но ничего не произошло. Жюль почувствовала, как ее зависть потихоньку угасает. Это тоже была своего рода депрессия. Но теперь, когда она видела, как Деннис каждое утро одевается на работу, чувствовала, что вполне довольна своей жизнью.

Со временем с ними стали происходить небольшие, почти незаметные изменения. Эш, похоже, смирилась со смертью матери. Она стала реже видеть ее во сне, а если и видела, то эти сны не были такими мучительными. Она слегка подурнела, а Итан стал чуть менее уродлив. Деннис был рад снова вернуться к работе — кажется, новое место ему очень нравилось. Жюль изо всех сил старалась помогать той горстке клиентов, что у нее осталась, хотя они не особо работали над собой. Но когда она смотрела на Эш и Итана, частенько приходила к выводу, что и сама не очень-то поработала над собой и не сильно изменилась. Ее зависть замерла, и не последнюю роль в этом сыграло то, что Деннис излечился от депрессии. Однако она могла снова распуститься, даже если пока что свернулась бутончиком и затихла. И теперь, когда эта зависть не так сильно ее терзала, она попыталась понять ее природу. Даже взяла из библиотеки социальной службы книгу одного юнгианского аналитика, в которой тот пытался объяснить разницу между завистью и ревностью. Согласно учению Юнга, ревность — это «я хочу то, чего хочешь ты», в то время как зависть куда более разрушительна — «я хочу того, чего хочешь ты, но кроме того я хочу разрушить все то, что у тебя уже есть». Раньше ей хотелось отнять у Эш и Итана их райскую жизнь, чтобы воцарился баланс. Но теперь Жюль уже не хотела ничего разрушать. Не происходило ничего страшного, все было вполне приемлемо, и даже лучше.

Город вырос и стал намного чище. Всех бездомных выслали куда-то, и, хоть это было довольно странно, все признали, что так намного лучше, ведь теперь можно было пойти куда угодно и чувствовать себя при этом в безопасности. Найти доступное жилье было почти невозможно, и если бы Итан не дал им денег и не вписался с ними в ипотеку, они бы уехали, как и многие другие. Ларкин пошла учиться в Брерли — частную школу для девочек, в которую когда-то ходила и ее мать. Мо — в специализированную школу в Квинсе, которая стоила так дорого, что многие родители — но, конечно не Итан и Эш — вынуждены были подать на город в суд, чтобы им возместили траты на обучение. Рори ходила в местную среднюю школу, и пока что все было хорошо, но, когда начнется старшая школа, могут начаться и проблемы. «Просто она не очень хорошо справилась с тестами», — так Жюль сказала Эш. Но на самом деле Рори было плевать и на эти тесты, и на саму школу. Она хотела стать лесником, хоть родители и намекали ей на то, что для этого все равно нужно получить образование. Она действительно проводила много времени в лесу, но в основном, из-за Итана и Эш. Когда она бывала у них в гостях, в Катоне, частенько шаталась по лесу и махала палкой, а на ранчо в Колорадо постоянно уходила куда-то гулять. Она чувствовала себя счастливой, только когда на ней были болотные сапоги, сама она была насквозь промокшей и покрытой грязью, а обычная городская жизнь была где-то далеко-далеко.

Трагедия две тысячи первого — взрыв в башнях-близнецах, ненадолго уравняла всех американцев. Люди заговаривали друг с другом на улицах, и узнавали в других свой собственный страх и беззащитность. Жюль впервые за всю свою практику дала клиентам домашний телефон. Звонки сыпались один за другим, и она каждый раз брала трубку. Иногда телефон звонил ужасно не вовремя — перед сном, во время обеда, или глубокой ночью. И всегда чей-то голос говорил что-то вроде:

— Жюль? Это Дженис Кинг. Простите, что беспокою, но вы сказали, что я могу вам позвонить. Жюль, мне так страшно…

Жюль всякий раз поднималась с постели и уносила телефон в другую комнату, чтобы поговорить с клиентом наедине. Она тоже была напугана, но не впадала в панику. Из-за случившегося в ее обычной работе возникла пауза, но Жюль не могла позволить себе истерики, как это было в разгар борьбы со СПИДом. Вместо этого она бросила все силы на помощь клиентам, и старалась не позволять устраивать истерики и им. Сильвия Кляйн, женщина, чья дочь умерла от рака груди несколько лет назад, пребывала в полнейшем ужасе и никак не могла с ним совладать.

— А что если они еще раз на нас нападут, Жюль? — постоянно спрашивала она. — Вдруг это случится посреди ночи? Вдруг я проснусь, услышу все это, но не смогу взять себя в руки и просто начну кричать?

— Тогда звоните мне, — говорила в таких случаях Жюль. — Будем кричать вместе.

Сильвия Кляйн никогда не звонила ночью — она всегда звонила ранним утром. А в начале сентября, когда она посреди недели ехала в Нью-Джерси, чтобы повидаться с внуками, ее машина попала в пробку в тоннеле Холланда. Судя по радиосводкам, причиной пробки стала какая-то мирная полицейская акция. Однако машины не двигались, и Сильвия решила, что это — оно, и она вот-вот умрет. Тогда она снова сможет быть со своей любимой бедной дочерью Эллисон, но больше никогда не увидит ни внуков, ни мужа. Когда «Аль-Каида» приведет в действие свой детонатор, где бы он ни находился, какая-нибудь машина взорвется, а вместе с ней — и все машины вокруг, тоннель заполнится ядовитым газом, и она умрет прямо в своем «Ниссане Стэнзе». Но даже в таком положении, запертая в машине, как в ловушке, и вынужденная смиренно ожидать смерти, она не забыла позвонить Жюль.

Жюль в это время занималась на велотренажере, зажатом в углу рядом со шкафом Денниса в их спальне.

— Жюль! — выпалила Сильвия в трубку. — Мне кажется, я сейчас умру!

В последний раз Жюль слышала подобное от Денниса, когда они сидели в ресторане. У него тогда был очень тяжелый период. И сейчас она сказала Сильвии то же, что и ему тогда:

— Вы не умрете. Но все хорошо, я здесь, я не буду класть трубку и никуда не уйду.

И она действительно не стала вешать трубку. Они с Сильвией беседовали о совершенно отвлеченных вещах. Затем, по прошествии часа, когда все темы для разговора были исчерпаны, Жюль предложила Сильвии включить CD-проигрыватель.

— У вас есть какие-нибудь диски?

— Да, есть… правда, это диски Карен.

— Там есть песни Джули Эндрюс?[20]

Жюль знала, что в детстве Карен очень нравилась Джули Эндрюс.

— Нет… не думаю. Хотя, погодите-ка, есть! Песня из «Моей прекрасной леди».

— Включайте! — подбодрила ее Жюль.

«Я могла бы танцевать всю ночь», — запела Джули Эндрюс.

Сильвия начала подпевать ей, и Жюль тоже. Трио их голосов звучало в машине, пока пробка не рассосалась и движение не возобновилось.

Несколько дней спустя, когда тот жуткий месяц уже близился к концу, Деннис и Жюль убирали со стола после ужина. Рори на тот момент было почти двенадцать, и она неторопливо раскатывала по квартире на скейте — делала что угодно, лишь бы не заниматься ненавистными уроками. Телевизор был включен, как и всегда в последнее время. По всем каналам показывали одни и те же жуткие дымящиеся кадры. По «Си-Эн-Эн» шло какое-то ток-шоу. Деннис задержался на нем на секунду, а затем переключил, но Жюль внезапно перехватила его и сказала:

— Подожди, назад!

Гостьей на ток-шоу была какая-то сорокалетняя блондинка. На ней было обтягивающее платье, а в ушах — сережки, похожие на грубые куски необработанного золота. Лицо у нее было жесткое, но в то же время пронизанное болью.

— Это она… — в шоке пробормотала Жюль.

— Кто? — удивленно переспросил Деннис, и тут на экране появился текст: Кэтрин Краузе, генеральный директор «Бейлис МакКолтер». Это была компания, потерявшая в тот день четыреста шестьдесят девять сотрудников. Двенадцатого сентября генеральный директор публично поклялся, что будет и дальше выплачивать зарплату и оплачивать медицинскую страховку семьям погибших. До этого Жюль только читала о ней, но никогда не видела.

— Кэти Киплинджер, — сказала Жюль. — Я не уверена, но, кажется, да. Боже, как же мне хочется позвонить Эш! — сказала она. — Но это будет очень странно. Лучше позвоню Джоне.

И как только он поднял трубку, она тут же выпалила:

— Включи «Си-Эн-Эн». Скажи, кажется мне или нет.

— Что-то случилось? — спросил Джона и включил телевизор. Там как раз шла реклама лекарства от эректильной дисфункции.

— Подожди немного.

Когда возобновилось ток-шоу, он молчал целых десять секунд, а потом тяжело выдохнул и сказал:

— Тебе кажется, что это она, да?

Жюль услышала на заднем плане голос Роберта:

— Кто — она?

— Да, — ответила Жюль.

— Мне тоже.

После этого Жюль и Джона разговаривали еще целый час. Кэти их потрясла — она как будто шагнула в их мир прямиком из портала, ведущего в другое время. В последний раз Жюль видела ее двадцать пять лет назад, в кофейне. Тогда Кэти была подростком и сгрызала ногти на руках до мяса. Теперь на ее ногтях был идеальный маникюр, а лицо было напряженным, но опять-таки очень печальным. Она неплохо научилась держаться на публике, тем более в такой момент, когда просто разваливалась на куски.

— Хотите сказать что-нибудь людям, которые вас осуждают? — спросил ведущий, наклонившись к ней так, словно хотел не то поцеловать, не то ударить ее.

— Хочу сказать, что я сдержу свое обещание.

— Но вдовы и вдовцы говорят, что вы этого не делаете. Их чеки не принимают, они потеряли медицинскую страховку — причем в самый тяжелый момент.

— Просто их деньги еще не пришли, — сказала Кэти. — Я подумала, что у нас получится задействовать отдел электронных продаж и сразу приступить к делу, что нас выручат наши собственные средства, но ничего не вышло. Послушайте, я просто прошу семьи пострадавших совсем немного потерпеть. Как вы знаете, сейчас мы как раз пытаемся организовать фонд помощи. Будем рады любым вложениям. Но что нам действительно нужно — так это чтобы все просто запаслись терпением. Я не останусь в стороне.

— Да, — сказал Джона. — Я читал об этом. Она сказала, что раздаст деньги, а потом просто заблокировала все выплаты.

— Но она говорит, что не виновата в этом, — сказала Жюль.

В студии раздался звонок. Ведущий принял его и мягко сказал:

— Пожалуйста, говорите.

А затем включил громкую связь.

— Мы поверили вам! — раздался чей-то хриплый и яростный женский голос. — Мы поверили в ваши россказни! Моя семья и так страдает, а теперь мы не можем получить честно заработанные моим мужем деньги! Вот как вы чтите память людей, которые трудились на вас?!

— Мы о вас позаботимся, — спокойно ответила ей Кэти. — Пожалуйста, просто дайте нам еще немного вре…

— Вы — лицемерка! Поверить не могу! Знаете что? Идите вы в жо…

Звонок оборвался.

Кэти Киплинджер выпрямила спину и застыла. Жюль и Деннис в своей квартире, и Джона в своей — тоже. Рори равнодушно проехала мимо, пробуя на своей доске какие-то новые трюки.

Жюль наблюдала за Кэти. Она сидела в телестудии, пригвожденная к своему крутящемуся стулу гневом семей убитых сотрудников. Иногда, впрочем, поступали звонки от сочувствующих адвокатов, которые немного смягчали обстановку, или от пугающе заботливой женщины-психотерапевта, которая решила, что лучший выход — просто перестать смотреть новости по вечерам. Кэти держалась, повторяя снова и снова свою просьбу потерпеть, но по прошествии часа она явно очень устала. На последних кадрах, которые пустили уже во время титров, она легонько высморкалась в платок и покачала головой.

Деннис выключил телевизор и пошел укладывать Рори спать.

— Ты еще тут? — спросил Джона.

— Да, — молвила в трубку Жюль.

— И что ты обо всем этом думаешь?

— Не хочу сейчас включать психотерапевта, — сказала Жюль, — но у меня сложилось такое впечатление, будто Кэти просто мстит за то, что когда-то сделали с ней. Как ей кажется.

— Поясни?

— Я о том, что ей кажется, будто никто не встал на ее сторону в той ситуации с Гудменом. Что всем было наплевать. Так что когда случилась беда, ей естественно захотелось побыть героиней. Вот только она не героиня. Денег все еще нет. И вот она поступает с этими людьми так же, как Гудмен поступил с ней. И мы тоже — по ее словам.

— Да, вот именно. Мы ее уничтожили.

— А ты думаешь, это так? — спросил Джона.

— Ох, не знаю, — мягко сказала Жюль.

— Ты вообще хоть иногда вспоминаешь о нем? О Гудмене? — внезапно спросил Джона.

— Я помню его сгоревший нос. Колени. И то, какие у него были большие ноги в сандалиях.

— Да, он был крутым крупным самцом, — сказал Джона. — Был. Он мне так нравился, но тогда я не мог с этим смириться. Я никому не мог признаться, что я — гей.

Я и себе с трудом мог в этом признаться. Хотя, видит бог, я всегда им был, — он помолчал немного. — Интересно, как у него дела сейчас? И где он? Я имею в виду… Кэти смогла обо всем забыть, а он сделал карьеру и состояние. В конце концов, я понятия не имею, какими талантами он обладает, кроме своего очевидного таланта просрать все на свете.

— Или соблазнить всех на свете, — слабым голосом добавила Жюль.

— Так как, по-твоему, что на самом деле произошло у них с Кэт?

— Джона, — опешила Жюль. Она понятия не имела, что сказать. Как так вышло, что он ни разу не спрашивал ее об этом напрямую за все годы дружбы?

— Мы только что пережили теракт и пытаемся держаться вместе. И вот ты спрашиваешь меня о Гудмене и Кэти? Именно сейчас?

Она попыталась увильнуть от его вопроса, но получилось не очень правдоподобно.

— Извини, — удивленно пробормотал Джона. — Ты никогда не думала об этом?

Жюль выдержала красноречивую паузу.

— Да, — наконец, сказала она. — Думала.

* * *

— Если бы в восемьдесят шестом году, после того, как мне поставили диагноз, кто-нибудь сказал, что в две тысячи втором я буду все еще жив, я бы спросил: что вы курили? — сказал Роберт Такахаси, стоя в окружении темного золота банкетной комнаты. Его слова встретили вежливым смехом и несколько зловещим жидким покашливанием, затерявшимся между столами.

— И опять-таки, если бы кто-то сказал мне, что в небоскребы, стоящие посреди Нью-Йорка, врежутся угнанные самолеты, я бы спросил то же самое.

Ранее тем же вечером, когда Роберт репетировал эту речь в лофте Джоны, тот сказал ему, что тема терроризма уже не так актуальна и попахивает стереотипами. Но Роберт настоял, что об этом нужно сказать.

— Теперь, спустя шестнадцать лет после того, как я узнал о своем диагнозе, понял, что благодаря ингибиторам протеазы и внимательному подходу, ВИЧ уже давно перестал быть смертельным приговором, — продолжал Роберт. — Я благодарен фонду правовой опеки «Лямбда» за то, что они подыскали мне отличную работу, где я и работал все эти годы — на удивление вполне живой. Это было ужасное, страшное для меня время, но теперь наступила новая эра, хотя я думаю, мы и ее можем назвать очень тревожной.

Я тоже чувствую эту тревогу. Но не только ее. Кроме нее меня переполняет надежда. И жизнь. Последнее — особенно.

После были аплодисменты, кофе и горы желатинового десерта с тремя ягодами. Никто не любил эти десерты, и есть особо не стал — просто вяло поковырял. Следующую речь произнес французский ретровиролог. Последней выступала миниатюрная монахиня-активистка. Она тянулась к слишком высоко поднятому микрофону и потрясала кулачком. Джона и Роберт, облаченные в дорогие черные костюмы, которые в прошлом часто служили им похоронными, сидели во главе стола. Все займы и кредиты «Доминики», сделанные на рубеже двадцатого века, окупились — ее высокие потолки и обшитые деревом стены прекрасно позволяли устраивать благотворительные вечера, вроде этого. Близился конец февраля, все зимние развлечения в городе свернули, потому что ни у кого уже не был ни сил, ни желания всем этим заниматься. Но организатор мероприятия сказал, что раз уж мы не сдались СПИДу, значит, не сдадимся и террористам.

Логика не вполне просматривалась, но прошло уже достаточно времени, чтобы всеобщий страх немного улегся. Чувство постоянного ожидания, что очередное здание обрушится на землю, или что на Таймс-сквер упадет бомба, сменился дерзостью и непокорностью. Эти же чувства царили и на сегодняшнем вечере. Пожилые мужчины танцевали вместе — прямо как парни из восьмидесятых, которые собирались в «Лаймлайт», «Криско-Диско», или под куполом «Сейнт», похожим на звездное небо[21]. Со временем этих юношей стало намного меньше, но многие из них все еще держались за жизнь, а некоторые даже присутствовали на этом вечере, облаченные в строгие деловые костюмы.

В конце концов, Роберт Такахаси не умирал. По крайней мере, он так не думал. Он смог дожить до того момента, когда ингибиторы протеазы заменил зидовудин[22], и внезапно, к своему огромному удивлению, узнал, что с этой болезнью можно прожить очень долго. Никто из них не думал, что застанет нечто подобное. Они были уверены, что смерть будет только множиться и накапливаться, и это никогда не кончится. И все же даже теперь эта болезнь по-прежнему очень часто приводила к летальному исходу. Люди вели себя беспечно и неразумно, и были совершенно беззащитны перед ней. На других континентах эти лекарства все еще были недоступны. Мир умирал, и СПИД был тому виной, но надежда все еще оставалась. Смерть часто удавалось отбросить назад. Рейган давно сошел со сцены, и теперь был всего лишь растерянным стариком, который уже и не помнил, как поступал в то тяжелое время. Или, быть может, он помнил отдельные яркие моменты:

«Мистер Горбачев, снесите эту стену!»

Роберт строго следил за графиком лекарств, и они неплохо его поддерживали. Сегодня вечером, после того как получил награду Юджина Шарфстайна за активную политическую деятельность в юриспруденции, он остался в сияющем баре «Доминики», когда церемония и ужин подошли к концу. Вокруг шаталось немало парней, но юное поколение едва ли замечало Роберта и Джону. Для них они были стильными, но уже немолодыми мужчинами «за сорок», хотя это было и не так. Они были из другого поколения. Они оба много выпили. Вообще-то Роберт не должен был этого делать, но сегодня был особый случай. И он уже был крепко пьян, когда подтянул Джону к себе за ледово-синий галстук и сказал:

— Как же тебе идет этот костюм. Всегда тебе об этом говорю.

— Спасибо.

— Каждый день одевайся так на работу. Заключишь все свои сделки. Потому что все захотят тебя отым…

— На моей работе не принято так одеваться.

— Не знал. Ты же никогда ничего не рассказываешь о своей работе.

— Ты не спрашиваешь.

За все те годы, которые они провели вместе, Роберт всего однажды побывал в «Гейдж Системс» — в то время, когда эта робокомпания еще находилась в прежнем офисе. Роберт никогда не видел переполненную солнцем кабинку Джоны, где стоял его рабочий стол и висела пробковая доска, на которую Джона приколол их общее с Робертом фото, иллюстрацию самой большой в мире скульптуры из «Лего» и фотографию своей мамы с Питером, Полом и Мэри. Они пели на речной барже — казалось, это было миллион лет назад. Но, справедливости ради, думал Джона, он тоже всего раз был в офисе Роберта. Они — такие, какие есть. По вечерам каждый из них всегда занимался своим делом. Даже когда на Роберте из одежды были одни только боксеры, и он валялся в постели — все равно утыкался в свой «БлэкБерри» и без конца слал кому-то сообщения, а Джона работал над очередным дизайном за столом. А примерно три или четыре дня в неделю Роберт ночевал в своей квартире на Спринг-стрит.

— Что ж… ты и правда выглядишь неплохо, — сказал Роберт, опираясь на стойку, а затем наклонился и быстро поцеловал Джону. Тот слабо ответил на поцелуй. Роберт уловил явный привкус виски. Джона Бэй и в лучшие времена с трудом выражал свои эмоции. Роберт выпустил его галстук и откинулся на спинку стула. Выражение его лица говорило само за себя:

— Джона, нам нужно поговорить.

— Хорошо.

— Помнится, в самом начале мы заключили с тобой сделку.

Джона почувствовал, как напряглись его руки и икры.

— Не уверен, что понимаю, о чем ты, — осторожно сказал он.

— Ты не сможешь возиться со мной вечно. Все хорошо. Потому что, серьезно, я не смогу отплатить тебе тем же. Когда мне поставили этот диагноз, я четко осознал, что скоро умру. Пора подвести итог всему произошедшему. И тому, что происходит сейчас. Все было чудесно, правда…

— Но?

— Но теперь, как мне кажется, все по-другому, — Роберту было очень не по себе, но он заставил себя продолжать. — Я совсем не обязательно умру от СПИДа. И, честно говоря, Джона, я давно думаю о том, что хотел бы чего-то более полноценного.

— Полноценного? Что, черт возьми, это значит?

— Ты же понимаешь. Полный набор. Любовь. Секс. Все девять ярдов. Хочу кого-нибудь, кто целиком и полностью посвятит себя мне — и физически, и душевно.

— И где же ты собираешься искать этот «полный набор»?

Роберт опустил взгляд в свой стакан — именно так люди делают во время разрыва, а это, как ни страшно и ни странно, превращалось именно в него.

— Я уже нашел, — сказал он наконец.

— Нашел, — с болью повторил Джона.

— Да, — Роберт поднял взгляд и посмотрел ему прямо в глаза. — Мы встретились на собрании директоров три месяца назад. Он участвует в исследовании в Колумбии. Он — позитивный.

— Позитивный? — машинально отозвался Джона.

— ВИЧ-позитивный. Как я. Мы разговорились.

И… влюбились, Джона. Этого не должно было случиться, я понимаю. Но мы оба сразу почувствовали себя такими… свободными. Это было потрясающе. Не уверен, что наши с тобой отношения можно было назвать таковыми. Мы были несвободными. Мы оба.

— О, так ты хотел свободы? Искал свой Святой Грааль? И чем же он оказался в итоге? Возможностью трахаться без резинки?

— Дело не только в этом, — сказал Роберт. — Он знает, каково жить с этим.

— А я? Я не знаю?! Мы столько лет прожили вместе!

— Не вместе. Ты никогда не предлагал мне по-настоящему перебраться к тебе. Слушай, я получил награду Юджина Шарфстайна. Думаю, я заслужил немного честности. Ты всегда отгораживался от меня, Джона. Ты, а не я.

От того, что он постоянно повторял его имя, было только хуже. Словно это Роберт был милым, но далеким от всего этого человеком, и разговаривал с обреченным. В то время, как именно он был борцом, а Джона застрял между болезнью и здравием, и превратил это пространство в безвыходное чистилище.

— Хорошо, — сказал он наконец и попытался взять себя в руки. — Так чего именно ты хочешь? Прямо сейчас?

— Думаю, я просто хочу уйти, — сказал Роберт.

— Уйти? Что значит «уйти»? К нему? К этому «полному набору»?

Он хотел, чтобы это прозвучало иронично, но сейчас сарказм и ирония казались ему какими-то незрелыми и глупыми.

— Да.

Роберт взял Джону за руку. Его ладонь все еще была холодной после стакана, и едва ли это ледяное прикосновение могло кого-то поддержать. Джона хорошо запомнил последний отпечаток пальцев мужчины, который на тот момент уже покинул его и думал о ком-то другом. О грядущей ночи и о том, что последует за ней. Что он, наконец, сможет жить и чувствовать себя любимым. Что теперь он, наконец, свободен.

— Время, что мы провели вместе, было замечательным, — сказал ему напоследок Роберт. — Мы не были одиноки. Но теперь, похоже, пора последовать за ветром, так сказать, и узнать, куда он нас приведет.

* * *

Той ночью улицы нижнего Манхэттена напоминали аэродинамическую трубу. Галстук хлопал Джону по плечу. Он глубоко засунул руки в карманы пальто, машинально отмечая старую, загрубевшую ткань карманов, покрытые пылью монетки и давно отпевшие свое жетончики для метро с вырезанной на них пентаграммой. Джона пока не мог вернуться домой. Вместо этого он внезапно обнаружил, что стоит на пороге доме Эш и Итана, неподалеку от Чарлз-стрит. Понял, что звонит в звонок, отдающийся эхом в глубине дома. Камера системы безопасности пикнула, опустилась и уставилась на Джону, а затем из динамика донесся женский голос с ямайским акцентом:

— Да, кто это?

Это была Роза, их няня.

— Привет, Роза, — сказал он таким беспечным голосом, на какой только был способен. — Эш и Итан дома? Это Джона Бэй.

— Ой, подождите, пожалуйста, я включу… да, я вижу вас. Простите, Джона, но их нет. Они улетели на ранчо в Колорадо. Но завтра уже вернутся. У Итана назначено несколько встреч. Я могу вам чем-то помочь?

— Нет, — сказал он. — Все хорошо. Просто передайте им, пожалуйста, что я заходил.

— Подождите минутку, ладно?

— Ладно, — отозвался Джона. Он остался на крыльце, не вполне понимая, зачем его попросили подождать. А затем Роза открыла тяжелую дверь и пригласила его войти внутрь. В прихожей, залитой бледным светом неясного происхождения, няня вручила Джоне беспроводной телефон и проводила его в гостиную, в которой он еще ни разу не был. Там, все еще немного пьяный и охваченный горем, он опустился на сиреневый вельветовый диван под большой и вычурной картиной, на которой было изображено мороженное.

— Меня бросил Роберт, — сказал он Эш в трубку, и в его голосе дрогнуло подавленное рыдание.

— Он тебя бросил? — переспросила она. — Ты уверен? Может, вы просто поссорились?

— Мы не ссорились. Он нашел другого.

— Джона… я в шоке.

— Это «полный набор». Как выяснилось, я вел себя отчужденно.

— Но это не так! — возмутилась Эш. — Ты — самый любящий человек! Я не понимаю, что на него нашло!

Но, конечно же, она понимала, просто старалась быть вежливой.

— Когда я вернусь домой, буду целиком и полностью в твоем распоряжении, — сказала она. — Только, пожалуйста, не уходи никуда на ночь, останься у нас, хорошо? Роза и Эммануэль тебя устроят. Прости, что нас сейчас нет рядом, но вся команда «Зимней сказки» здесь, и у нас репетиции, и Итан тоже должен присутствовать. Утром позавтракаешь с Мо и Ларкин? Позавтракаешь? Можешь присмотреть за ними немного? Я терпеть не могу расставаться с Мо. Он плохо переносит перемены.

Джона переночевал в комнате для гостей на втором этаже. Она показалась ему такой же великолепной, как спальня Линкольна в Белом доме. Он смутно припоминал, что его мама снимала эту комнату на свой «Полароид» еще в то время, когда Джимми Картер был президентом (а еще он вспомнил, что Розалинн Картер очень любила песню «The Wind Will Carry Us Home»[23] и плакала каждый раз, когда Сюзанна ее пела). Утром, когда он спал в залитой солнцем постели, кто-то постучал в дверь. Он проснулся и сел.

— Войдите.

Дети Эш и Итана заглянули в комнату. Джону поразило, как сильно они изменились с тех пор, как он видел их несколько месяцев назад. Ларкин была красивой, спокойной девочкой на пороге юности. Мо, бедное дитя, он был таким неуверенным в себе, и, казалось, даже стоял как-то неправильно. Он как будто все время пребывал в некоем замешательстве. И смотрел на Джону испытующим взглядом.

— Эй, ребята! — сказал Джона, усаживаясь поудобнее, и неожиданно почувствовал себя неловко. Он никогда не любил спать в одежде, но его прикрывало одеяло, и голым он был только до пояса — если не считать кожаной веревочки на шее, которую он носил, не снимая, с самого детства. Его волосы были все еще довольно длинными, но уже начали седеть, и он побоялся, что покажется детям зловещим и в то же время манерным цыганом. Джона всегда чувствовал, что с ним что-то не так, и неважно, как много мужчин или женщин «прохаживались» насчет его лица, вытянутого тела, того, какой дизайн он разрабатывал для робототехники на работе, или его «кротости» — слово, которое раздражающе часто используют, чтобы описать какого-нибудь скромного аутсайдера.

— Мама и папа сказали, что ты приехал, Джона, — сказала Ларкин. — Сказали, что ты с нами позавтракаешь. Мама сказала, что Эммануэль сделала вафли, ради которых и умереть не жалко.

— Я не хочу умирать, — протянул Мо, скривив рот. — И ты знаешь об этом!

— Я шучу, Мо, — сказала Ларкин, положив руку ему на плечо. — Помнишь, что такое шутка? — и добавила, глядя на Джону поверх головы Мо: — Он все на свете воспринимает буквально. Ох уж эти аутисты.

Джона оделся и пошел на звук детских голосов в прекрасно оборудованную детскую, этажом выше. Ларкин стояла у мольберта и рисовала довольно искусный пейзаж, очень похожий на ранчо в Колорадо. Мо лежал на ковре на животе, как маленький. Вокруг него было столько «Лего», что казалось, в Лего-вулкане случился взрыв и это — его рассыпавшаяся на куски, окаменевшая цветная лава. Джона в благоговении замер на пороге и просто наблюдал за ним. Когда-то очень давно он тоже любил «Лего», и то, что можно сотворить из его маленьких кусочков. В каком-то смысле именно «Лего» подтолкнул его идти учиться в Массачусетский технологический институт, и даже теперь он работал в «Гейдж Системс», потому что с раннего детства его интересовало, что соединяется, а что — нет.

— Что ты хочешь построить?

— Мусорный коготь, — буркнул мальчик, не поднимая головы.

— А как он работает? — спросил Джона, присел рядом с ним на пол и позволил Мо Фигмену продемонстрировать ему свое изобретение. И сразу же увидел, что мальчик глубоко понимает и чувствует механику. Джона спросил его о том, как функционирует мусорный коготь, а потом задал ему ряд вопросов, связанных с его использованием, формой, функциями, выносливостью и даже эстетикой. Мо поразил его своими знаниями, хотя, даже об этом он говорил очень угрюмо. Он любил «Лего», но вел он себя не как ребенок, а как маленький работяга, вроде тех, которые так вдохновили Итана на мультик и стали для него в итоге головной болью.

Позже, за столом во время завтрака, Джона почувствовала себя третьим ребенком Фигменов, а не мужчиной, которому восемь часов назад разбил сердце другой мужчина. Он сидел с детьми на солнечной кухне и любовался садом. Его каменная стена была так плотно увита виноградом, что выглядела, как изнанка гобелена. Ему до боли хотелось жить здесь, и чтобы у него были такие родители, как Эш и Итан, а не такие, как его мать, которая даже пальцем не пошевелила бы, чтобы уберечь его от унижения и боли. Сюзанна Бэй по-прежнему жила на ферме в Вермонте со своим мужем. Она играла на гитаре, исправно молилась, и все члены местной церковной унии просто души в ней не чаяли. Она часто заверяла Джону в том, что ей очень нравится эта жизнь и что она ни капли не жалеет, что променяла большой мир на этот, маленький. Ее почитали за талант — про себя Джона никогда не мог такого сказать.

— С тобой все в порядке? — неожиданно повернулась к нему Ларкин. Джона так удивился, что не сразу нашелся, что ответить.

— А что может быть не в порядке? — встрял Мо. — Он выглядит как прежде. Все как было, Ларкин.

— И снова ты все понимаешь слишком буквально, — сказала Ларкин. — Мо, помнишь, о чем мы говорили?

— Я не воспринимал ничего буквально!

— Со мной все хорошо, — улыбнулся Джона. — Но, если ты что-то заметила… пожалуй, мне немного грустно, вот и все.

— Грустно? Почему это? — нетерпеливо выпалил Мо. — Ты виделся с Робертом? Японцем — я зову его так.

— О, правда? Ох, что ж, он… больше не хочет быть моим спутником. И мне из-за этого довольно тяжело. Он сказал мне об этом прошлой ночью, так я и оказался здесь.

Разговор принимал странный оборот — почему он вообще обсуждает свои любовные дела и разрыв с двумя детьми? И все же в его словах проскальзывала некая фальшь — ведь на самом деле он сам никогда не был чьим-то спутником.

Ларкин устремила на брата особый, пристальный взгляд, который наверняка устремляла на него довольно часто.

— Мо, — сказала она. — Ты слышал, что сказал Джона? О том, что ему грустно?

— Да, слышал.

— Значит, что нужно ему ответить?

Мо в отчаянии заскользил взглядом по кухне, пытаясь вспомнить нужное слово, точно ученик, который пытается отыскать правильный ответ на стенах в классе.

— Я не знаю, — сказал он, опустив голову.

— Все в порядке, правда, — сказал Джона, сжав плечо мальчика — оно было деревянным, как спинка стула.

— Нет, знаешь, — мягко сказала Ларкин. Брат уставился на нее в ожидании, когда же до него, наконец, дойдет, и внезапно вспомнил.

— О, мне жаль! — воскликнул он.

— Тогда скажи это Джоне.

— Мне жаль, — повторил сын Итана натянутым от напряжения голосом, хотя самому Джоне совсем не пришлось напрягаться, чтобы почувствовать что-то в ответ.

14

В свои восемьдесят четыре Мэнни Вундерлих был полон сил, но почти совершенно слеп. Его жена Эди видела прекрасно, но бодрости ей не хватало. Но даже вдвоем они больше не могли исполнять хотя бы часть повседневных директорских обязанностей в летнем лагере, и оба это понимали. Возможно, им стоило остановиться еще несколько лет назад. Сезон две тысячи одиннадцатого года только что закончился. Пол Уилрайт, молодой человек, который последние несколько лет занимался всеми делами, выдохся, и клиентов стало сильно меньше. Вчера они уволили его, заверив, что ни в коем случае не хотят его обидеть, и что они просто ищут новый формат для «Лесного духа» на следующий год.

— Мэнни. Эди, — сказал им Пол. — Я все равно обижен, потому что я пытался заставить этот лагерь работать. Для вас. В каком-то смысле вы оба живете в прошлом, и это меня бесит. Детям двадцать первого века, знающим о современных технологиях, нужен совсем другой лагерь. Я понимаю, что вам тяжело это признать, но пока вы не наймете человека, который сможет сделать этот лагерь современным, дела будут идти все хуже и хуже, и вы потеряете столько денег, что вам вообще придется закрыться. Я мог бы сделать очень многое, если бы вы дали мне возможность.

— Какой-нибудь гейм-дизайн? — насмешливо спросил Мэнни. — Или еще что-нибудь в этом роде?

— Ну конечно, нам бы понадобился компьютерный класс, — сказал Пол, — но не только для рисования игр или проверки почты, хотя дети могли бы делать и это тоже. Родители любят их контролировать по сети. Не забывайте, что весь мир теперь компьютеризирован. Но все лето детям приходилось рисовать мультики от руки. Как это им поможет в реальной жизни?

— В реальной жизни? — оскорбилась Эди. — Скажи мне, Пол, насколько хорошо люди вроде Итана Фигмена справляются со своей жизнью? Как по мне, очень неплохо. Или даже лучше, чем неплохо? А?

— Эди, я, разумеется, знаю, что много лет назад Итан Фигмен приезжал в «Лесной дух». Он упоминал это во множестве интервью, и я уверен, что вы очень гордитесь своим питомцем, как любой гордился бы на вашем месте. Просто прекрасно, что он начал здесь, — Пол сделал паузу. — Кстати, почему вы не обратитесь к нему? Он наверняка отвалит кучу денег, если узнает, что у вас трудности. Они с женой могли бы приобрести долю в предприятии. Она же тоже сюда ездила? Они не здесь ли познакомились?

— Мы никогда его ни о чем не попросим, — сказала Эди, — это отвратительно. Мы руководствуемся чистыми побуждениями, Пол.

— И что вы будете делать со своей чистотой, если пойдете ко дну? Что у вас останется? Куча афиш от старых постановок «Траур к лицу Электре» с прыщавыми пятнадцатилетними девицами в главной роли?

— Это грубо, — сказал Мэнни.

— Тогда подумайте, как приспособиться к новому времени, — ответил Пол.

— Мы уже приспособились, — возразила Эди, — когда в восьмидесятых заговорили о мультикультурализме, мы приняли ответственное решение ввести в программу традиционные западноафриканские барабаны. И эта программа сохранилась до сих пор. Наш преподаватель по барабанам, Момолу, тоже с нами с тех времен. Между прочим, мы очень помогли ему с визой.

— Это прекрасно, а Момолу просто великолепен, — согласился Пол, — но мультикультурализм — это совсем просто. Конечно, вы встроили его в жизнь лагеря, и лагерь после этого стал совсем другим. Но мне кажется, что информационные технологии вам обоим будет гораздо труднее принять. Расисты и ксенофобы считают, что мультикультурализм — враг всей Америки, а вот вы полагаете технологии врагом искусства, а это ведь не так. Когда Итан Фигмен приезжал в лагерь… в середине семидесятых, так? Все мультфильмы рисовали от руки. Тогда нужно было уметь рисовать. Технология вообще не существовала. А теперь существует, и вы не можете делать вид, что это не так. У художников появилось множество невероятных цифровых инструментов. У композиторов тоже. Даже живописцы используют компьютер. И хореографы. Все писатели пользуются компьютером, покажите мне хотя бы одного, у которого компьютера нет. Если бы Генри Торо жил в этих лесах, он бы сначала убедился, что здесь есть Wi-Fi. Я пойму, если вы не захотите видеть здесь лично меня. Но и без меня вам придется менять многое. Не только закупить компьютеры, но и как-то… расшириться.

— Это как? — упавшим голосом спросил Мэнни. Лица своего мучителя он разглядеть не мог. Апокалиптические предсказания исходили от невнятной мужской фигуры, много трясущей головой.

— Ну, ламы, например. Я уже говорил, что можно было бы устраивать мастер-классы по уходу за ламами, такие сейчас во многих лагерях есть, и это очень популярно. Девочки любят ухаживать за ламами. Это довольно странные животные, не очень умные, но легко поддаются дрессировке.

— Спасибо за твой вклад, — сказал Мэнни.

— Ну и спорт, конечно. Не просто пинг-понг и фрисби время от времени. В одном творческом лагере есть даже команда по квиддичу, — он усмехнулся. — В наше время креативные подростки стали более разносторонними, чем раньше. Им нужно хорошее резюме. И, кстати говоря, вы могли бы вносить в их портфолио общественную деятельность.

— Это какую? — вскричала Эди, которая всегда была самой упрямой в семье Вундерлихов. — Они подмели свой вигвам? Сшили костюмы для «Медеи»? Помогали друг другу сворачивать косяк?

— Нет, — терпеливо ответил Пол. — я имею в виду серьезные вещи. И еще кое-что. Вам обязательно нужны страницы в социальных сетях. Я понимаю, что эта фраза ранит ваш слух, но положитесь на меня. Вам нужна, во-первых, группа в «Фейсбуке», а во-вторых, «Твиттер».

— «Твиттер», — Мэнни отмахнулся. — Ты вообще знаешь, что это такое? Термиты с микрофонами.

— Хватит, Пол, — сказала Эди, — мы тебя поняли. Мы благодарны за работу, которую ты проделал. Последний чек ждет тебя в офисе. Давай, тебе пора.

— И кто здесь грубит после этого? — пробормотал Пол, не злясь, впрочем, по-настоящему. Кивнув на прощание, он ушел, встряхивая головой.

— Термиты с микрофонами? — сказала Эди мужу. — Звучит не так плохо.

Позднее, когда вожатые и уборщики закончили все дневные дела — а заодно и дела на сезон, — а Мэнни и Эди торжественно попрощались со всеми, лагерь опустел. Мимо проскакал было олень, и вдруг остановился посреди лагеря, поворачивая голову влево и вправо, как будто спрашивая, куда же все подевались. Лагерь умер, как случалось каждое лето, когда все разъезжались по домам, но на этот раз печаль ощущалась в два раза сильнее. Старик со старухой стояли на вершине холма и смотрели вниз на свой дышащий на ладан лагерь. Маленькие жилые домики, простоявшие тут более полувека, и здания побольше, предназначенные для рисования и театральных постановок.

— Я не готова его продавать, — сказала Эди, — а ты?

Мэнни огляделся. Лагерь виделся ему зеленым и лохматым, а вигвамы походили на стога сена кисти Моне. Когда-то, когда его глаза были ясными, как горный ручей, они с женой вникали во все дела лагеря, близко знали каждого ребенка и каждого вожатого. Он не понимал, почему они с Эди вдруг оказались такими старыми, его это безмерно удивляло. Почему даже молодые, склонные к экспериментам творческие люди, которые были уверены, что им вообще не придется стареть, обнаруживали со временем, что жизненный опыт накапливается и накапливается, чем-то походя на плесень. Они оба были достаточно стары, чтобы послать ко всем чертям это место, но они пока не могли этого сделать.

— И я пока не хочу, — согласился он с женой, — не сейчас. Может быть, для начала мы найдем какого-нибудь парня, который бы действовал поаккуратнее Пола. Кого-нибудь, кто понимает наше видение лагеря и сможет все сделать именно так, как надо.

— И кто же это может быть? — поинтересовалась Эди. — Нам придется клонировать самих себя.

— Это вряд ли, — решил Мэнни. — Слишком уж технологично, — он положил руку на знакомое, покрытое коричневыми пятнами плечо жены, — за эти годы сюда приезжали тысячи подростков. Они полюбили лагерь всем сердцем. Мы хорошо их учили. А потом они выросли, и далеко не все они посвятили свою жизнь искусству. Не из всех получился Итан Фигмен. Или Эш Вулф. Или Фрэнсис Пэлл, скульптор по металлу… по огромным кучам металла.

— Или Жанна Честен, шекспировская актриса, — добавила Эди, — или Трой Мейсон, который танцевал с Элвином Эйли. Господи, что он вытворял на сцене все эти годы. Или близнецы ди Ланци из шестидесятых, со своей огромной… хреновиной. Как она называлась вообще?

— Синтезатор Муга.

— Да, точно. И некоторые из них все еще здесь. Или, может быть, ищут повод вернуться. Они все любили это место. И оно все еще живо, между прочим.

* * *

Несколько недель спустя Жюль Хэндлер-Бойд дремала в городском автобусе. Прошлой ночью они с Деннисом вернулись из Осуиго. Они отвозили Рори в университет штата — начинался третий курс. Училась она прилично и специализировалась на предмете, которого родители вообще не понимали. Емкость окружающей среды. Рори не была звездой вроде Ларкин Фигмен, но она безболезненно миновала детство, превратившись в сносную студентку и очень беспокойную в целом девушку, которая точно знала, что хочет постоянно быть в движении, хочет жить во всем мире сразу. В окружающей среде.

Дочь покинула их квартиру, когда поступила в университет, и сколько бы вокруг ни говорили, что из-за ужасного состояния экономики люди не могут уехать из родительского дома аж до двадцати шести, не планировала вернуться и не нуждалась в этом. Иногда она появлялась дома на каникулах, всегда с парой подружек, смешливых девчонок, любящих свежий воздух. Родители никогда не могли их понять. К пятидесяти двум годам Жюль и Деннис вступали в спокойный период жизни — начало тихого заката. «Стабиливокс» поддерживал Денниса в уравновешенном состоянии, хотя дозу иногда требовалось корректировать. Он полюбил работу в клинике, и теперь выписывал три разных журнала о сонографии. Он столько об этом узнал, что медсестры в клинике иногда звали его «доктором».

Они с Деннисом взяли напрокат машину, чтобы доехать до Онеонты. Их деловая дочь с темно-рыжими волосами и крупным, мягким лицом Денниса крепко обняла родителей, а потом одна из ее соседок, с которой они вместе жили в ветхом викторианском особняке поодаль от кампуса, высунулась слишком далеко из открытого окна третьего этажа и крикнула: «Рори, тащи сюда свою задницу». А теперь Жюль, прислонившись к стеклу, ехала в набитом автобусе по Бродвею в сторону офиса. Глаза у нее закрывались сами собой, пока она не заметила женщину напротив. Через минуту на нее уже смотрел весь автобус. Каждые несколько секунд она сильно била саму себя по лицу. Жюль смотрела на нее в ужасе. А потом женщина, сидевшая рядом, перехватила ее руку и зашептала что-то на ухо бедолаге. Выглядело это так, будто они просто разговаривают, и странная женщина кивала и улыбалась. А потом она высвободила руку и снова ударила себя по лицу, еще сильнее, чем раньше.

И вторая женщина снова мягко заговорила с ней. Они были очень похожи, как сестры. Может быть, они даже были близнецами, но со временем страдания изменили лицо одной из них, так что сходство стало совсем не таким разительным.

Жюль понимала, что должна немедленно отвернуться, что не отвести взгляд будет аморально, но обнаружила, что не в состоянии этого сделать. Поэтому она переключилась на ту сестру, которая говорила. Жюль смотрела на нее, и в лице женщины вдруг проглянули юные черты, и Жюль вдруг подумала: «А я же ее знаю». Это было что-то вроде прозрения. Она встала и уверенно сказала:

— Джейн!

Женщина посмотрела через проход и удивленно улыбнулась:

— Жюль!

Джейн Зелл, которая когда-то жила с Жюль в одном вигваме в «Лесном духе», тоже встала, и они обнялись. Жюль вдруг вспомнила ночной разговор в вигваме, когда Джейн призналась, что у нее есть сестра-близнец, которая страдает неврологическим расстройством и все время бьет себя без всякой причины.

— Это моя сестра Нина, — сказала Джейн, и Жюль кивнула.

Пока Жюль и Джейн разговаривали, Нина продолжала истязать себя. Но Джейн к этому привыкла и невозмутимо расспрашивала Жюль, что же произошло в ее жизни за минувшие тридцать с лишним лет.

— Я работаю в бостонском фонде, который дает гранты композиторам, — рассказала Джейн, — а мой муж Крейг играет на гобое. Я сама бросила музыку… я, конечно, играла хорошо, но недостаточно… но мне все равно надо быть рядом с людьми искусства. На выходные я приехала в Нью-Йорк на конференцию, а заодно и навестить Нину, — в пятьдесят два года лицо Джейн Зелл по-прежнему светилось. Как хорошо, что этот свет никуда не делся.

— А ты общаешься с кем-нибудь из «Лесного духа»? — спросила Жюль.

— С Нэнси Манджари. А вы с Эш до сих пор дружите?

— О да, — при этих словах ее переполнила гордость.

— С Итаном, конечно, вышло удивительно, — сказала Джейн. Нина вдруг ударила себя совсем уж страшно, и Джейн наклонилась, произнесла пару слов, а потом вернулась к беседе. — Представляешь, на кого я наткнулась в Бостоне на прошлой неделе? Мэнни и Эди.

— Неужели? Мы как-то совсем потерялись, — сказала Жюль. — Однажды, после свадьбы, мы с мужем навещали их, но потом уже не виделись. Когда моя дочь была подростком, я все хотела отправить ее в «Лесной дух», но в пятнадцать лет она решила поехать в какой-то эколагерь с выживанием в дикой природе. А дочь Эш летом всегда путешествовала вместе с родителями на другие континенты, помогая в школе Итана.

— Эди все та же, — сообщила Джейн, — серьезная такая, как и всегда. Мэнни почти ослеп, и это ужасно. Лагерь все еще работает, но они говорят, что дела плохи и ищут управляющего на следующее лето. Вообще-то они хотят разослать бышим клиентам письма с вопросом, не хочет ли кто стать директором лагеря. Ну, тем, чьи адреса у них сохранились.

Джейн Зелл с Ниной собирались выходить на следующей остановке, но до этого старые подруги успели еще обняться, а Нина треснула себя по лицу еще пару раз, а потом Жюль и весь автобус смотрели, как сестры выходят на Бродвей. Последние пару остановок Жюль проехала с закрытыми глазами, все равно по утренним пробкам автобус ехал медленно. Джейн разворошила старые воспоминания. Жюль сидела в вигваме, в театре, в столовой, где подавали зеленую лазанью и салат. На холме она слушала песни Сюзанны Бэй, в классе мультипликации ее целовал Итан Фигмен, в мужском вигваме № 3 она курила огромный косяк и смотрела на свешивающиеся с верхней койки покрытые золотистыми волосами ноги Гудмена Вулфа. В классе импровизаций она имитировала арабский акцент, а ночами спала в узкой кровати. И она была счастлива.

* * *

— Сегодня нам нужно кое-что обсудить, — сказала Жюль своей клиентке Дженис Клинг вечером в четверг. Почти месяц прошел со дня встречи с Джейн Зелл в автобусе, и все это время Жюль жила как будто в трансе, выполняя приказы, идущие от неведомого источника. С того мгновения, как она узнала, что у нее есть шанс вернуться в «Лесной дух», место, где жизнь открылась для нее, выплеснулась потоком, повергая ее на землю, свела с ума и изменила — с этого мгновения она действовала быстро. Должность директора в летнем лагере решила бы множество проблем. Как только эта идея пришла ей в голову, она рассказала об этом Деннису, и тот весело расхохотался, полагая, что она говорит не всерьез. Они обсуждали этот вопрос три дня, прежде чем она позвонила Мэнни и Эди. По истечении этих трех дней Деннис согласился обдумать эту перспективу.

Большинство желающих занять эту вакансию тоже были из числа сентиментальных выпускников лагеря. На собеседовании, проходившем в номере отеля, Вундерлихи показались ей невероятно старыми, но они были старыми всегда, даже в семьдесят четвертом году. Эди осталась такой же толстой и по-прежнему вела себя покровительственно, а Мэнни походил на всеобщего дедушку. Белые брови торчали вперед, как ветки, от которых приходится уворачиваться в лесу. В присутствии Вундерлихов у Жюль перехватывало дыхание. Знакомые голоса вспоминали разных людей из прошлого.

После воспоминаний, которые Деннис выслушивал вежливо, но явно очень скучая, что было неизбежно, они перешли к делу и обсудили, что именно включает в себя эта работа и что необходимо сделать. Собеседование продолжалось час и завершилось бурными объятиями с Вундерлихами. Это показалось ей хорошим знаком, но кто знает. Потом Жюль стала ждать. Через два дня раздался звонок с предложением работы. Она выслушала голосовую почту в офисе, в перерыве между клиентами. Эди сообщила: «Мы посмотрели всех, и вы двое лучшие. Сможете приехать в Белкнап весной?»

Жюль взвизгнула, но немедленно закрыла рот ладонью, вспомнив, что она уже впустила следующего клиента, который сидит теперь в приемной. Слушать, как вопит твой психотерапевт, не слишком полезно. Вечером Жюль и Деннис сообщили о своем согласии. Работа эта была такой же невнятной, как и все остальное, их нанимали только временно. В конце лета они с Вундерлихами должны были «оценить ситуацию» и посмотреть, подходят ли они друг другу. Деннис убедился, что его примут обратно в районную клинику в Чайна-тауне, если он по какой-то причине вынужден будет вернуться в город осенью. Клиника нуждалась в нем, поскольку у них не хватало персонала. Деннис знал очень много, и его ценили. А вот Жюль пришлось закрыть свою практику. Ни при каких обстоятельствах она не могла взять паузу с клиентами, и ей пришлось пообещать им помочь найти новых психотерапевтов, если они захотят. Хотя Вундерлихи предложили ей работу только на одно лето, Жюль ощущала странную уверенность в своем будущем.

Утром она начала рассказывать клиентам, что в апреле бросает практику и уезжает из Нью-Йорка. Она говорила, что следующие несколько месяцев уйдут на обсуждение результатов работы и поиски выхода, хоть найти выход и совершенно невозможно. Двое клиентов расплакались, включая Сильвию Кляйн, но Сильвия часто плакала, так что это не удивило Жюль. Дефектолог по имени Николь спросила, нельзя ли ей теперь пригласить Жюль на ужин и подружиться с ней, раз уж она больше не клиент. Жюль заколебалась и сказала, что очень тронута. Реакция большинства была похожей, внезапной и загадочной. Она хорошо знала этих людей, но они не знали ее.

К концу дня настала очередь Дженис Клинг, которая приходила к ней дважды в неделю уже много лет и относилась к сеансам с почти религиозным почтением, хотя качество ее жизни по большому счету не менялось. Дженис страдала от отсутствия в ее жизни интимных отношений, была одинока и ходила на свидания с мужчинами, которых называла неинтересными. Однако она была верна терапии и своей работе с Жюль. Сеансы были центральным событием ее недели, а может быть и жизни. Она с нетерпением ждала их и вела себя оживленнее, чем в любое другое время. Создавалось ощущение, что они с Жюль сидят вдвоем в уголке на шумной вечеринке и болтают.

— Весной я уезжаю из Нью-Йорка, — сказала ей Жюль. Внезапно она забеспокоилась за Дженис. Как она будет жить теперь? Справится ли? Город жесток к одиночкам старше определенного возраста, и одиночество может ранить. — Я закрываю свою практику.

— Вы далеко уедете? — спросила Дженис. — Вот, например, моя подруга Эллисон, у которой волчанка. Ее психотерапевт уехал в Райнбек, и она раз в неделю ездит туда на северном метро. Я бы тоже могла.

— Я больше не буду заниматься психотерапией.

— Вы заболели? — встревожилась Дженис.

— Нет, я здорова.

— Тогда в чем дело?

— Мне кажется, пришло время второго акта моей жизни.

— Я вас не понимаю.

— Я собираюсь работать директором летнего лагеря.

— Летнего лагеря? — в ужасе переспросила Дженис. — Вы все бросаете ради этого? А если у вас не получится? Если вы поймете, что не справляетесь?

— Ну, думаю, такая вероятность всегда существует, когда ты хочешь заняться чем-то новым, — ответила Жюль. На самом деле они с Деннисом тщательно обдумали эту возможность. Квартира была у них в собственности. Зарплата в сочетании с низкими расходами в Белкнапе позволит им возвращаться в свою квартиру по окончании лета и жить там до весны. А на остальную часть года они попытаются сдать ее в аренду. Ну а если они не справятся с работой — по собственному мнению или по мнению Вундерлихов — и им придется возвращаться домой, у них будет свой угол в Нью-Йорке. Но вот практику Жюль, пусть и совсем скромную, придется закрыть. Управлять летним лагерем — работа на весь год, независимо от того, где ты живешь. Им с Деннисом придется все время активно рекламировать «Лесной дух», искать перспективных подростков и заниматься регистрацией.

— Неужели вы правда это сделаете? — спросила Дженис. — Это как-то странно. И, не обижайтесь, пожалуйста, но управление летним лагерем не имеет ничего общего с психотерапией. Это совсем разные вещи. Вам так не кажется? Я не могу представить, как вы звоните в звонок или распеваете спиричуэлсы. Вам придется учиться?

— Я понимаю, что это очень неожиданная новость. И я уверена, что мне еще многое придется сделать.

Жюль видела боль в глазах Дженис, но она видела ее там всегда. Ей бы хотелось унять эту боль, но она никогда не могла этого сделать, не сможет и сейчас.

* * *

Вечером Жюль и Деннис лежали в постели без сна. Точнее, это Жюль встревоженно ворочалась, пока Деннис не спросил:

— Ты в порядке?

— Кто вообще так резко меняет жизнь в нашем возрасте? Да никто. Это бред.

— Значит, станем пионерами.

— Ага, поедем сразу в фургоне Конестога. Я позволила себе испортить жизнь своим клиентам.

— Тебе нужно жить собственной жизнью.

— Я даже не про отъезд. Скорее про то, что я оставалась с ними все эти годы. Я научилась жить с ними, я всегда интересовалась их жизнью и тем, что мешало им жить. Я буду скучать по ним. Я не хочу их бросать. Но на самом деле в качестве психотерапевта я ничуть не талантливее, чем в качестве актрисы. Это неестественно для меня, — она обдумала эту мысль, — наверное, в «Лесном духе» все было естественно. Там все было живое. Поэтому я возвращаюсь туда.

Она пыталась понять, как люди находят способ жить, при котором чувствуют себя живыми. Она вспоминала мать Джоны на ферме, окруженную юными девушками, которые любили ее даже после того, как ее обычная публика куда-то подевалась. Жюль пристроила голову на плечо Деннису и так бы и лежала, засыпая, если бы он вдруг не предложил встать и прогуляться или даже зайти в бар выпить.

— Надо же отметить, — сказал он.

— Мы никогда ничего не праздновали, — отметила она, — ну, кроме дней рождения.

И это действительно было так, потому что поводы отмечать у них случились редко. Нельзя же, в самом деле, устроить вечеринку, потому что твой друг подарил тебе сто тысяч долларов, или потому, что твой муж наконец-то вылечился от многолетней депрессии. Но эту новую фазу, возвращение в лучшее место на земле стоило отметить. Так что они залезли в корзину с бельем, вытащили оттуда одежду, сброшенную всего час назад, и устремились к лифту. Выйдя из дома, они двинулись на запад, и, пока они шли, улицы становились все оживленнее. В районе Девяностой улицы они нашли маленький бар «Роки», и там неожиданно оказалась толпа народу. Пара человек даже показалась знакомой, хотя Жюль не могла вспомнить почему. Они с Деннисом пили пиво в тесной красной кабинке.

— А это кто? — спросил он. — Мы их вроде бы знаем? Ну или во сне видели.

Это были мужчины средних лет или чуть старше, и на их расслабленных лицах иногда проступали резкие молодые черты. Говорили они со странным акцентом — восточноевропейским? Ирландским? Жюль никогда не умела их различать или имитировать.

— Не знаю, — ответила она.

— Погоди, — вдруг сказал Деннис, — я вспомнил. Это же швейцары из нашего квартала. Вот куда они ходят после работы.

Без шинелей и фуражек швейцары выглядели совсем по-другому, но это действительно были они, представители еще одной из множества городских субкультур.

— У нас никогда не было швейцара, — сказал Деннис, — и уже никогда не будет, но я этим доволен. То есть, — пояснил он, — мне нравится, как ты себя ведешь. Твоя импульсивность. Ты серьезно заставила нас это сделать.

Деннис, который никогда не бывал в лагере и только видел его мельком, уже несколько десятилетий охотно выслушивал рассказы о нем. Иногда ей казалось, что Деннис тоже туда ездил. Он знал три центральные, ключевые фигуры, и много слышал об остальных. Если бы на тему каникул его жены в «Лесном духе» проводили викторины, он бы отлично справился.

— Песочница Эдварда Олби, — без проблем ответил бы он. Или там: — Повариха Ида Штайнберг!

Он мог бы писать длинные подробные эссе о том, что значило это место для его жены тогда и потом, когда она вспоминала о нем. «Лесной дух» в ее памяти не умер бы никогда и не оставил бы ее, поэтому она решила уехать туда сама.

Эш, Итан и Джона впали в ужас, когда она рассказала им об этой работе.

— Ты серьезно снова будешь там жить? — спросил Итан. — Будешь там за все отвечать? Ходить в «Приют аниматора»? Кошмар какой.

— Вообще я бы предпочла, — сказала Эш, — чтобы ты осталась в городе, и мы могли бы встречаться, но я понимаю, что это несправедливо. Я знаю, что сама постоянно путешествую, и Итан тоже. Просто это так неожиданно для нас. Ты переедешь туда и займешься продвижением. Мы с удовольствием навестили бы тебя летом, но мы вряд ли будем на восточном побережье. У нас семинары по режиссуре в Напе, и Мо поедет с нами вместе с той чудесной девушкой, которую мы наняли присматривать за ним вне школы. А потом мы съездим к Ларкин в Прагу, где она учится по летней программе Йеля. А вот следующим летом обязательно. Ты уже решила, какие пьесы будешь ставить? Хотя бы думала об этом? «Дом Бернарды Альбы» все еще отлично выглядит, если хочешь знать мое мнение.

— Я обдумаю это предложение.

Жюль и Деннис прикончили пиво и вышли на улицу. Город — город, с жизнью в котором они кое-как справлялись, но отнюдь не покорили его, — жил своей жизнью даже в два часа ночи. Где-то поодаль кто-то колотил металлом о металл. Она взяла Денниса под руку и они пошли по неприметным улицам, хотя мысленно Жюль уже представляла себе озеро за спиной и горы впереди. Она населила этот пейзаж подростками и сотнями шмелей, жужжащих над дикими цветами. Выстроила кустарный, но неплохой театр, и класс анимации, и танцевальную студию, и кучу разных вигвамов из неструганого дерева. Добавила лам, потому что Вундерлихи заявили, что сейчас, по непонятной причине, в любом уважающем себя летнем лагере должны проводиться мастер-классы по уходу за ламами. Никто не любит бедных лам с их узкими мордами. И здесь, в этом зелено-золотом мире, среди гор, тропинок и деревьев, Жюль и Деннис двинутся дальше. Этот лес снова оживит ее.

Часть третья

Драма одаренного ребенка

15

В последний июньский день около девяти часов утра прибыла первая машина. Она медленно въехала через каменные ворота, которые за десятки лет неоднократно покрывались мхом.

— Простите, что так рано, — пропел мужчина, высунув голову из окна автомобиля, как только подъехал к главному зданию. — По девяносто пятой трассе доехали с ветерком.

Он был отцом кого-то из обитателей лагеря, но выглядел заметно моложе Денниса и Жюль. Задняя дверь автомобиля открылась, и с мрачным видом из него вышла девочка, на лице которой читалась мольба: «Заберите меня отсюда скорее». Что и сделали новые управляющие лагеря.

Вскоре потянулись целые вереницы машин с чемоданами на крышах и сваленными на задних сидениях подростковыми пожитками. Со всех уголков Новой Англии ползли похожие друг на друга автомобили. На лужайке постепенно вырастали горы виолончелей, фаготов, гитар с усилителями и сумок с танцевальной экипировкой. Съезжались креативные ребята, новое поколение, публика гораздо более разношерстная, чем их предшественники в далекие семидесятые. Когда Жюль школьницей сама бывала в лагере, здесь жили сплошь белые из богатых семей. А теперь она видела чернокожих подростков, индейцев, готов, девочку с одной ногой, девочку с пирсингом в носу. Как и в первый приезд сюда, Жюль ощущала себя чужой. Только на этот раз «своими» считались молодые, а «чужими» — старшее поколение. Схема простая и ясная.

Неужели она и впрямь постарела?

Относительно. Но признавать этот факт было не столько даже грустно, сколько странно. Пока этим летом не случилось ничего страшного, никто из ребят не потерялся, не пострадал от взрыва в печи для обжига, не умер (Жюль часто снилось, как она звонит родителям и сообщает печальную весть), так что не приходится беспокоиться о том, сколько времени минуло. Деннис расхаживал по территории с блокнотом, направляя каждого прибывшего в нужный вигвам. Никто из родителей не торопился уезжать. Они толпились на лужайке и в вигвамах, помогая своим чадам распаковать сумки и чемоданы. Одна мамаша задумчиво и с тоской в голосе произнесла: «Ах, вот знала бы я в юности об этом месте…» Уступая напоследок родителям, подростки с кислыми минами позировали для многочисленных снимков на память. Конечно, мамы и папы тут же выкладывали фотографии на «Фейсбук». Первый день тянулся долго, и когда солнце начало садиться, Жюль и Деннис наконец попросили юную барабанщицу встать на вершине холма и ударить в гонг, после чего Деннис бодро крикнул в мегафон:

— Родители, пора прощаться со своими детьми.

Родителей кое-как удалось выпроводить, и лагерь стал выглядеть, как положено. Не пустым, как весной, когда Жюль и Деннис только приехали сюда и заселились в дом Вундерлихов через дорогу, но и не переполненным представителями сразу двух поколений.

— А теперь, — прошептал Деннис на ухо Жюль, — начнем наши сантерийские ритуалы.

Управлять подростковым лагерем не так трудно, как детским, рассказали Жюль в интернете более опытные коллеги на форуме для директоров летних лагерей. Никто не тоскует по дому, никто не хулиганит. Вот секс и наркотики весьма вероятны, но втихаря, тут уж не уследишь. По большей части, думала Жюль, те подростки, которые приезжают сейчас в «Лесной дух», стремятся заниматься любимым видом искусства и общаться со своими единомышленниками. Однако в последние годы набор в лагерь еще немного сократился, и теперь несколько вигвамов пустуют. Минувшей зимой Вундерлихи отправляли Жюль и Денниса поработать у стендов на нескольких лагерных ярмарках. Эти уныло-помпезные мероприятия проходили в школьных спортзалах по всем окрестностям Нью-Йорка, в краях, где пересекаются три штата. Родители с детьми толпились возле других стендов, сулящих спортивный «экстрим» и «ежедневную круглосуточную футбольную феерию». Даже стенд лагеря для детей с диабетом, издевательски названного «Сахарным озером», привлекал больше клиентов, чем стенд «Лесного духа». При таком раскладе лагерь не мог просуществовать долго.

— Мне бы хотелось, — сказал Мэнни, как только Жюль и Деннис были приняты на работу, — чтобы вы вдохнули в лагерь новую жизнь. И дело тут не в дорогих компьютерах или спортивных командах — обойдемся и ламами. Главное — ваш энтузиазм и воспоминания, связанные с этим местом.

Заказывать сырые куриные бедра, брокколи и сверхтвердый тофу в промышленных масштабах — столь новое и необычное дело стало для них настоящим откровением. Отрадно было наблюдать и за реконструкцией театра, хотя само здание уже не казалось таким большим, как в былые времена. Выходя здесь на сцену в 1974 году, Жюль ощущала себя так, будто выступает на Бродвее, а сейчас эта площадка выглядит маленьким квадратиком с покрытием, испещренным остатками старой клейкой ленты. А взять вигвамы: как в них вообще кто-то умудрялся жить? За день до начала сезона Жюль зашла в третий мальчишеский вигвам и уселась на пол в том же уголке, где сидела в самый первый вечер, когда собралась их компания. Столько лет прошло — и теперь здесь только грязь, только удушливый мускусный запах. Она тут же встала и выбралась на свежий воздух. Видно, в юности можно было и без воздуха обходиться. Сами себе его создавали.

В день открытия лагерного сезона консультанты рассказали юным дарованиям, какие занятия можно посещать предстоящим летом. В холле консультант по музыке, крепкий парень по прозвищу Лука Ти, сел за рояль, и его коллеги запели песню собственного сочинения:

«Как понять, что ты не фрик?

Сделай поскорей батик.

Круто выдувать стекло,

И совсем не тяжело!»

В итоге новые обитатели лагеря, похоже, раскачались, им уже не сиделось на месте, все дружно вскочили на ноги. Жюль и Деннис подошли к микрофону и сказали пару слов о том, какое замечательное лето предстоит.

— Когда-то я и сама ездила в этот лагерь, — начала было Жюль, но в ответ публика совсем расшумелась, и, повторив свои слова, она тут же поняла: этим ребятам глубоко наплевать, что она, женщина средних лет в свитере, накинутом поверх футболки, с такими же блеклыми, неясными чертами, как у их матерей, когда-то была на их месте. Им без разницы — может, они даже и не верят ей. Ведь если бы верили, обязательно задумались бы о том, что когда-нибудь тоже поблекнут и выдохнутся.

— Это будет потрясающее лето, — сказал Деннис, подойдя к микрофону. — Вот увидите.

Ему самому было в кайф находиться здесь, видеть то, о чем Жюль твердила все эти годы. Вдобавок пребывание здесь напоминало, как жесток большой город с его неподатливыми поверхностями, неутолимой жаждой денег, позволяющих хоть как-то держаться на плаву. Там не приживется человек задумчивый или медлительный. А здесь, в Белкнапе, они бесплатно жили в большом доме Вундерлихов и выполняли довольно простую работу, не требующую напряженных усилий.

Эш говорила, что завидует им, решившим жить проще, и, конечно, их решению вернуться в то место, которое они с Жюль когда-то любили. Мало кому выпадает такая возможность. Конечно, сказала Эш, Жюль и Деннису обязательно надо взяться за эту работу, пусть даже ради нее придется изменить и перестроить всю свою жизнь.

— Как только сядешь на этот поезд, — сказала Эш, имея в виду момент, когда они обратились к Вундерлихам и договорились о собеседовании, — так с него уже не сойдешь. Что же вам теперь, отказываться от предложения? Бесконечно жаль, что мы с Итаном не можем перебраться в лагерь вместе с вами.

Но это была ложь во имя дружбы. Эш снимала экспериментальную версию «Кошки на раскаленной крыше», в которой мужские роли стали женскими и наоборот, так что жуткую главную героиню теперь звали Большой Мамой. Предстояли и новые театральные проекты, которым не было конца. Она бы ни за что не бросила все это ради того, чтобы вернуться в «Лесной дух», однако понимала, почему Жюль смогла так поступить.

Из холла убрали стулья, наспех соорудили диджейский пульт, и по длинному залу разнеслась музыка. Для Жюль она была совершенно незнакомой. Жесткое пульсирующее техно с отдельными, почти случайными вкраплениями человеческого голоса. В роли диджея выступала пятнадцатилетняя бас-гитаристка Кит Кэмпбелл — мелкая, яркая, юркая, с короткими и колкими темными волосами, белесыми глазами и бледной кожей. Миниатюрно-стильная в своих приспущенных шортах и незашнурованных ботинках «милитари». Для нее это было первое лето в лагере, и остальные ребята, похоже, к ней тянулись. К концу вечера Кит окружили несколько подростков — две девушки, простоватая белая и эффектная чернокожая, два парня, один с подведенными глазами, а другой — эдакий самоуверенный мачо в надетой задом наперед бейсболке. Всей толпой они рванули на выход. Девчонки задорно толкались бедрами, ребята шагали, засунув руки в карманы. Типичная тусовка, в которую сбивается школьная мелюзга.

Жюль и Деннис пошли с фонарями через темную лужайку вслед за ребятами, которые кружили, петляли и шумели. Жюль жалела, что нельзя потихоньку уронить фонарик на землю и броситься вдогонку за ними. Не ко двору она в этой компании, вот и осталась с мужем, которому явно нравилось неспешно гулять вдвоем. Наконец впереди девочки повернули в одну сторону, а мальчики — в другую. Жюль гадала, не сообразит ли кое-кто из них встретиться попозже, хотя ей с Деннисом, как управляющим лагеря, полагалось не допускать такого. Не то чтобы здешняя обстановка так уж располагала к сексу — скорее, просто к завершению этапа детской неприкаянности, выходу из положения одинокого пилигрима в постели, в котором пребываешь до самой юности, когда внезапно одиночество становится невыносимым, и тебе внезапно начинает хотеться быть с кем-то вместе во все часы дня и ночи.

А вот и Деннис — он погасил фонарь и распахнул незапертую дверь дома Вундерлихов, где они жили с апреля, после того как Мэнни и Эди уехали в штат Мэн.

— К концу лета встретимся снова в обоюдно удобное время и обсудим наши дела, — сказала им Эди.

Вундерлихи оставили все свои вещи, и стены большого серого дома напоминали теперь о былых летних днях, да и о канувшей в небытие фолк-сцене Гринвич-Виллиджа. Обитателей лагеря никогда сюда не звали. Лишь приехав с Деннисом в апреле, Жюль впервые увидела этот дом изнутри.

— Разве ты не рада, что не придется ночевать в вигваме? — спросил Деннис, когда они в потемках вошли в коридор и зажгли верхний свет. — Ты выросла, и можешь теперь спать в настоящем доме.

— Да, слава богу, — сказала Жюль, лишь бы не спорить. В вигвам ей не хотелось, но и в доме тоже не нравилось. Покоя не давало внезапное осознание, что ночью здесь некуда пойти, если не хочешь просто бродить в темноте. В городе хотя бы есть возможность выбраться на ночную вылазку. Если не спится, можно найти какое-нибудь работающее всю ночь заведение, хотя Жюль ни разу в жизни этого не делала. Но теперь им с Деннисом придется провести в этом доме ближайшую ночь, целое лето, а то и годы, а то и всю оставшуюся жизнь. Ее разбирало любопытство: что происходит сейчас в вигвамах? Быть может, на этой неделе она вызовется сделать обход перед отбоем, хотя этим почти всегда занимаются вожатые.

В спальне наверху Деннис улегся на высокую старую кровать с той стороны, которую он застолбил себе еще в апреле. Раньше на этой стороне явно спал Мэнни — когда они въехали, на его ночном столике еще лежали кое-какие мужские принадлежности: кусачки для ногтей, спортивный крем для ног.

— Ну что? — спросил Деннис, когда Жюль забралась в постель и выключила свет. — Неплохое начало, правда?

— Да. Именно так мы будем всем рассказывать: «Начиналось неплохо». А потом вляпаемся в ужасную историю.

— Взорвется печь для обжига, — сказал Деннис.

— Или кто-нибудь отравится брюссельской капустой.

— А ведь эта капуста выглядела такой безобидной, — подхватил Деннис. — Ничего не подозревающие дети набрали полные тарелки. Если бы только мы знали!

Они сдержанно посмеялись, как будто могли исключить возможность того, что и впрямь что-то пойдет очень сильно не так. Что бы ни случилось, расхлебывать теперь придется им. Мэнни и Эди кратко проинструктировали их, как руководить лагерем. И хотя хлопот и предпосылок к чрезвычайным происшествиям хоть отбавляй, почти всю черную работу можно перекладывать на вожатых, которые с огромным энтузиазмом трудятся за гроши, приехав сюда из разных уголков Америки и почему-то из Австралии. Американские летние лагеря регулярно пополняются австралийскими вожатыми.

Жюль взяла мужа за плечи и повернула к себе, сознавая, что сейчас ей не нужен именно Деннис, но в семейной жизни ты вправе воспользоваться супругом таким образом. Ей хотелось двигаться и забываться. Хотелось секса, ведь у нее он может быть, в отличие от ребят по другую сторону дороги, которым приходится каждую ночь спать порознь, хотя тела их уже изготовились в напряженном предвкушении, пока на дворе кружат с пляшущими огоньками фонарей вожатые. Деннис приподнялся на локтях и наклонил голову к жене. В последние месяцы его черные волосы подернулись сединой, а тело, всегда такое волосатое, стало походить на лесную почву, сплошь усеянную серебристыми сосновыми иголками и палой листвой. В таком возрасте это приемлемо. Жюль вспомнила мать, одиноко засыпающую в своем доме в Хеквилле. Она оставалась одна и в сорок, и в пятьдесят, и в шестьдесят, и теперь, когда ей за семьдесят! Все эти десятилетия ей было одиноко и больно, точь-в-точь как подросткам через дорогу, но без всякой надежды на то, что все это растворится в блаженстве неистового совокупления. Почему же мать никогда ни с кем не встречалась? Как ей жилось без секса и любви? Секс может быть любовью, а может, как сейчас, служить отличным развлечением.

Рот Денниса приоткрывался, голова запрокидывалась, и он тискал широкой ладонью грудь Жюль, которая принимала естественное положение, как только он ее отпускал. Когда-то давно Изадора Топфельдт утверждала, что Деннис «незатейлив», и хотя дело обстояло не совсем так, ближе к истине было то, что он, в отличие от Жюль, никогда не считал себя вправе претендовать на многое. Он поехал с ней в лагерь, потому что она этого захотела, а его убедила, что это может сработать. Ей необходимо вернуться сюда, говорила она. Это восполнит многие нереализованные потребности. А сейчас, сжимая ее грудь и поглаживая руку, Деннис спросил: «Ты счастлива?» Он хотел, чтобы его периодически завидующая другим жена наконец стала счастливой. Счастливой и заводной. Он коснулся ее лица и развернул ее от себя, чтобы она легла на свою сторону кровати. Лицо Жюль чуть ли не залилось краской, когда перед ней оказался сделанный из тикового дерева ночной столик Эди Вундерлих, на котором в рамке стояла очень старая, очень давняя фотография юноши и девушки богемного вида. Ее глаза встретились с понимающим взглядом девятнадцатилетней Эди, которая, похоже, улыбалась в знак одобрения. За спиной Жюль Деннис принял удобное положение и, бормоча невнятные слова благодарности, без долгих прелюдий начал входить в нее. Ее смутил собственный мгновенный отклик, как будто один из подростков, живущих в лагере, пробрался в дом и прямо сейчас, стоя в дверном проеме темной комнаты, наблюдает за невероятными плотскими утехами, которым предаются два человека за пятьдесят. Живые мертвецы. В любой момент нескладный подросток может тихонько сказать: «Э-э, простите. Жюль? Деннис? Там у одного мальчика в моем вигваме кровь из носа хлещет».

Но обитатели лагеря находились на другой стороне дороги, вовсе не собираясь пересекать ее. Случись что, позвонит вожатый. Массивный красный телефон Вундерлихов стоит наготове на ночном столике Денниса. За восемь недель однажды ночью он обязательно зазвонит. Мэнни и Эди предупреждали, что телефон всегда звонит хоть раз за лето. А иногда и несколько раз, и порой по серьезным поводам. Но в первую ночь никто не собирался трезвонить. Жюль и Деннис были одни в скрипящей деревянной кровати. Казалось, секс между этими людьми среднего возраста — не совсем Вундерлихами, но и далеко не подростками — возможен только с целью получить удовольствие или забыться. Жюль знала, что Денниса возбуждает мысль о том, что она счастлива, что своим нынешним состоянием она довольна, считает его приемлемым и правильным.

— Твоя очередь, — сказал он, уткнувшись ей в шею, когда его сердце вернулось к нормальному ритму.

— Нет, все хорошо.

— Правда? Как замечательно, — сказал Деннис. — А можно и продолжить. Мне бы хотелось.

— Нам рано вставать, — ответила Жюль и выскользнула из объятий, поцеловав его руку, прежде чем отпустить.

Наутро, когда она проснулась, Деннис уже приготовился объявить начало дня, начинавшегося с музыкальной побудки — симфонии «Сюрприз» Гайдна, — по традиции, которую Вундерлихи поддерживали десятилетиями. Жюль оделась и вышла из дома, осмотрела другую сторону дороги и лужайку, а затем двинулась на запах свежеприготовленного завтрака. Столовая потихоньку наполнялась людьми. Еле живые подростки несли свои тарелки к кастрюлям с овсянкой и стеклянным контейнерам с мюсли. Девочки интересовались, где можно раздобыть соевое молоко. «Латте, — драматично прошептал один мальчик. — Латте». Никто еще не проснулся до конца. Убедившись, что все кухонные работники на месте и всего хватает, Жюль подсела за стол к группе серьезных девушек-танцовщиц.

— Как у вас дела? — спросила она.

— Меня покусали, — откликнулась Ноэль Бенедек из Чеви-Чейза, штат Мэриленд, показывая руку, усеянную похожими на розовые пуговки укусами насекомых.

— Может быть, у тебя сетка порвалась, — сказала Жюль. — Я пошлю кого-нибудь проверить.

— Мой папа сказал, что здесь нет никаких требований, — сказала Элинор. — Это правда? Можно не ходить на уроки плавания, например?

— Никаких требований. Просто занимайтесь тем, что вам интересно. Запись в десять часов утра. Отметьте в каждом временном интервале три варианта, которые вам больше нравятся.

Все довольно закивали. Жюль заметила, что почти никто из них не ест много, у всех на тарелках чисто символические порции. Наверное, она наткнулась на гнездышко пищевых расстройств. Танцовщицы — не удивительно.

— Ну как, еще счастлива? — спросил Деннис жену на второй неделе, прогуливаясь с ней среди деревьев. Они прошли мимо домика, где занимались мультипликацией. Там горел свет. Несколько ребят работали после урока. Они стояли вокруг стола вместе с инструктором, молодой женщиной по имени Прити Гопал, нынешней версией старого Мо Темплтона.

— Я просто успокоилась, поняв, что с этой работой можно справиться, — сказала Жюль. — Я очень боялась, что у нас не получится. Что потребуется слишком много знаний и опыта, и нам эта задача окажется не по плечу.

— Мы очень компетентны, — возразил Деннис.

— Высокая оценка, — сказала Жюль.

Они продолжили свой путь через лес к задним воротам. Была половина пятого, время дня, когда лагерь затихал: ребята принимали душ, осваивали инструменты, валялись на траве или заканчивали проекты, которые еще не успели сдать. Жюль и Деннис прошли полмили по склону к дороге, ведущей в город. Белкнап почти не изменился с семидесятых годов, за редкими исключениями. Приехав сюда весной, они в первый же день расстроились, узнав, что пекарня, в которой делали черничные пироги, закрылась много лет назад, а на ее месте открыли магазин сотовых телефонов. Но универмаг все еще работал, как и психиатрическая клиника Лэнгтона Халла. Деннис не бывал в ней с тех пор, как впервые расклеился в колледже. А уже после того, как депрессия вернулась после отказа от ИМАО, он все-таки поправился и годами держался в норме. Опасности рецидива не было, но, проходя мимо небольшого белого знака со стрелкой, указывающей путь к больнице, супруги сделали вид, будто ни знака, ни клиники нет, а если и есть, то к ним это не имеет никакого отношения.

На Главной улице Деннис купил себе и жене кофе со льдом, и они присели на скамью. Внезапно зазвонил его телефон, и Деннис вполголоса с кем-то переговорил.

— Нас вызывают, — сказал он. — Генератор вышел из строя, и никто не знает, что с ним делать.

— А ты знаешь?

— Мэнни и Эди оставили нам свою телефонную книгу. Найдем, кому надо позвонить. Но нельзя просто оставить лагерь без электричества, пока мы сидим здесь, пьем кофе и думаем о жизни.

Они встали и медленно пошли в ту сторону, откуда только что пришли. На обратном пути в лагерь в сумерках сгущались похожие на грибы-дождевики рои насекомых, слышались по меньшей мере две скрипки — кто-то устроил короткую репетицию перед ужином, а где-то еще на территории лагеря барабанщик исполнял длинное мощное соло.

Отныне каждый день таил в себе мелкие или большие сюрпризы, проблемы, поломки, вспыхивающие порой споры между консультантами и подростками. Оказалось, что Ноэль Бенедек, та самая девочка с комариными укусами на руках, страдает сильной булимией, и несколько ночей ей пришлось провести в изоляторе. Разошлась молва, что она очень талантливая танцовщица, репетирует с необыкновенным усердием, пока с ног не свалится. Через дорогу до большого дома докатились слухи, что Ноэль воспылала страстью к консультанту Гаю, отвечающему за театральный реквизит. Деннис сел поговорить с Гаем, румяным и простодушным студентом из Аделаиды с пиратскими серьгами в ушах, и убедился, что парень никоим образом не поощряет этого увлечения, не отвечает взаимностью и виду не подает ни перед Ноэль, ни перед другими обитателями лагеря.

Иногда Жюль заходила в четвертый женский вигвам в надежде застать там Ноэль. Жюль на несколько минут присаживалась на кровать, хотя и знала, что одним своим появлением наверняка прервет любой содержательный разговор.

— Как успехи? — спросила Жюль у всей компании, живущей в вигваме.

Девочки рассказали, в каких пьесах они участвуют и какие гончарные изделия лепят. Кит, популярная девочка, похожая на мальчика, показала крошечную татуировку в виде суриката на лодыжке, которую сделала перед самым летом. Ноэль раздражала настойчивость медсестры, требующей ежедневно поглощать гораздо больше калорий, иначе придется покинуть лагерь.

— Я не могу уехать, — сказала Ноэль. — Я не хочу домой. Вот побыла здесь, увидела, как все это выглядит, и теперь просто невозможно отсюда уехать. Вы хотя бы знаете, что это за место, где я живу? Чеви-Чейз в Мэриленде?

— Нет. Расскажи.

— Там все очень консервативны, — говорила Ноэль. — В их представлении экспериментальная музыка — это когда «Moondance»[24] а капелла хором поют. Даже не верится, что приходится там жить. Неужели из всех городов мира моим родителям позарез надо было поселиться именно в этом?

— Да, сейчас кажется, что это будет тянуться вечность, — сказала Жюль. — Но в будущем, много лет спустя, оглядываясь назад, ты поймешь, как быстро пролетело время.

— Сейчас мне от этого мало проку, — возразила Ноэль. Водрузив ногу на кровать, она разглядывала пальцы, где на каждом ноготке были тщательно прорисованы черепки с костями.

— Полагаю, нет, — сказала Жюль.

— Вы же не собираетесь отправить меня обратно, Жюль, правда?

— Вообще никогда?

— Точно не до конца лета. Мне тут очень нравится. Если бы этот лагерь был парнем или девушкой, я бы женилась. Может быть, когда-нибудь разрешат вступать в браки с местами. Если так случится, моим избранником будет этот лагерь.

— Ноэль, помолчи, — сказала Кит, лежа на животе на верхней койке и свесив вниз голую руку. — Я как будто провалилась в кроличью нору. Ты постоянно болтаешь, а я не могу ни почитать, ни поспать.

— Я болтаю, потому что хочу, чтобы Жюль поняла: нельзя отсылать меня домой. Эта медсестра ни хрена не знает о потреблении калорий. Я гораздо больше нее знаю.

— Ну, — сказала Жюль, — сегодня на ужин у нас будет вкуснейшая лазанья, и, надеюсь, ты ее попробуешь.

Ноэль скорчила рожу, явно давая понять, что никогда никакой лазаньи в рот не возьмет.

— Я съем за тебя твою порцию, — сказала Кит.

В вигвам зашла третья девочка, волоча за собой литавры.

— И куда же мы поставим эту махину? — спросила Кит.

И девочки дружно погрузились в дискуссию о музыкальных инструментах и о том, где их надо хранить в лагере.

Ворвалась еще какая-то особа, завернутая в полотенце, сразу после душа, и закричала на весь вигвам, не заметив, что здесь находится Жюль: «Кондиционер для волос по консистенции точно такой же, как сперма!» Девочки тотчас умолкли, а затем в ужасе расхохотались. Жюль воспользовалась моментом, чтобы покинуть их.

Она была и нужна им, и не нужна. У них образовалось собственное общество, и Жюль была тронута и встревожена, видя, как оно возникает. Ее поражало, с какой легкостью эти подростки просят то, что им нужно. Они часто обращались к Деннису или Жюль; она могла прогуливаться в одиночестве, слушая концерт, доносящийся из пристройки, где занимались музыканты, или просто размышляя о чем-то своем, как вдруг за ее спиной раздавался голос: «Жюль?» Или скорее: «Жюль!» А дальше: «В верхнем женском туалете засорился унитаз. Наверное, опять супертампоны, и никто не может найти вантуз».

Они не сомневались, что их забитые трубы точно так же интересны ей, как и их творения; ей же положено интересоваться, заботиться, быть начеку. Испытывали ли Вундерлихи какие-то особые чувства, находясь здесь все эти десятилетия, или просто признавали роль искусства и свою обязанность следить за трубами? Жюль жалела, что не может спросить, но не хотела беспокоить их в штате Мэн, где, как сообщалось в присланной на днях открытке, они «собирают моллюсков» и «бездельничают». Все заботы о лагере они возложили на Жюль и Денниса и теперь не стремятся в это вникать.

До Жюль стало доходить, что эта работа, наверное, никогда и не была особо творческой. Никогда. Ей не довелось спросить у Вундерлихов: «Считали ли вы, руководя лагерем, что это и есть реализация вашего творческого потенциала?» Ее слегка раздражало, что они не отвели их с Деннисом в сторонку и не сказали: «Вы хоть понимаете, что немаловажная часть вашей работы — следить за тем, чтобы крупные заказы продуктов с ферм Грили доставлялись вовремя? Такое дело нельзя доверить кухонному персоналу». Но даже если бы Мэнни и Эди предупредили, Жюль все равно была бы уверена, что эта работа стоит жертв, а иногда так и было. В театре, где Жюль смотрела пьесу «Марат/Сад» в новой постановке, она была увлечена, восхищена. Деннис вроде бы чувствовал такие моменты и в полумраке держал ее за руку. Жюль все время мысленно возвращалась в это место, хоть и не знала, что вернется наяву, что когда она доберется сюда, лагерь окажется таким похожим на то, каким он усилиями Вундерлихов был раньше. Как будто Мэнни и Эди опекали искусство, сохраняли прошлое, которое, если его не беречь, будет забыто, как потерянная цивилизация.

Так вот в чем дело: Вундерлихи были защитниками, а не художниками. А Жюль хотела быть художником. В этом разница, и она ощущалась здесь и сейчас, в темном зале театра, где Жюль сидела на одной из жестких деревянных скамей среди своих подопечных и воспитателей, наблюдая за энергичной Кит Кэмпбелл на сцене, пятнадцатилетней девочкой, которая в повседневной жизни панковала в ботинках «милитари» и спущенных шортах, а на подмостках представала королевой в рулоне ткани, скроенной в мантию специально для нее. Зрители перешептывались: далеко пойдет, станет знаменитой, станет великой. Но опять же кто вообще хоть что-нибудь знает о раннем таланте и о том, что с ним может случиться?

Когда пьеса закончилась, включили свет, и теперь Деннису или Жюль полагалось подняться на сцену и сделать ряд скучных объявлений. Зрители едва ли успели в полной мере оценить странную красоту пьесы и актерское мастерство Кит, а руководителям лагеря уже пора вмешиваться и разрушать атмосферу мгновения. «Хочешь это сделать?» — спросил Деннис, но Жюль покачала головой. Вместо этого она пошла к дверям и дальше на воздух, в ночь, отправляясь в одиночестве на лужайку, пока муж взбирался на сцену и всем напоминал, что грызть орешки в лагере запрещено.

16

Название «Семинары мастерства» Итан Фигмен придумал в момент отчаяния. Он прекрасно понимал, насколько претенциозно оно звучит. Однако три года назад, когда он запускал этот проект, его обязали немедленно придумать название, и оно понравилось большинству членов совета директоров, поэтому Итан покорно махнул рукой в знак согласия. После этого вывески с названием, напечатанным готическим шрифтом, появились повсюду на курорте Страттер-Оук и в конференц-центре в Напе. На неделю «Семинары» захватили весь курорт. За всю историю Страттер-Оука здесь никогда не было одновременно сосредоточено столько высокопоставленных персон. В первые дни на организационных собраниях совет директоров пребывал в легком шоке, выкрикивая имена, задавая все более высокую и, казалось бы, недостижимую планку, а в итоге к полуночи даже назначил двух покойных, которых сгоряча добавили в список.

Сейчас Итан стоял в широком коридоре перед главной столовой курорта, где уже собрались участники. Они держали в руках роскошные буклеты со списком мероприятий и тайком поглядывали то на Итана, то на Уика Мэлларда, многоопытного политика и астронавта, который стоял лицом к стене и тихо разговаривал по телефону. Неподалеку от группы через наушники переговаривались два помощника, сами похожие на астронавтов. Все присутствующие были при деньгах. Поскольку собранные средства перечислялись в «Фонд борьбы с детским трудом», Итан оправдал столь глубокое погружение в мир богачей. Пока он шел по шикарному широкому коридору, а сзади семенила его помощница Кейтлин Додж, несколько участников собрания робко помахали ему рукой, еще кое-кто пытался завести с ним разговор, но Итан продолжал идти не останавливаясь.

— Мистер Фигмен, — обратился к нему маленький мальчик, стоящий рядом с родителями, которые, несомненно, заплатили полную стоимость, чтобы их девятилетний сын посещал лекции. Родители легонько подтолкнули ребенка, и он преградил Итану путь. Мальчик стоял с опущенной головой, будто ему стыдно за откровенную назойливость родителей.

— Можешь сказать ему, — шепнула мать. — Давай.

— Нет, не стоит, — возразил мальчик.

— Не бойся, — сказала она.

— Я тоже мультипликатор, — тихо произнес мальчик, стараясь не смотреть Итану в глаза.

— Серьезно? Ты мультипликатор? Это очень хорошо, продолжай в том же духе, — ответил Итан. — Отличная профессия.

— Хотя, если честно, в наши дни, — по непонятной причине добавил он, — тебе стоило бы подумать, не выбрать ли слегка другую область.

— Вообще не мультипликацию? — встревоженно спросила мать, ожидая ответа Итана и готовясь полностью сосредоточиться на любом варианте, какой он подскажет. — Думаете, это не такая уж хорошая идея? Может, выбрать что-то смежное?

— Да ну его. Хеджевые фонды — самое то.

— Вы дразните его, — пробормотала мать. — Я поняла.

А сыну неуверенно сказала:

— Он тебя дразнит.

Итан лишь чуть улыбнулся и пошел дальше. Он и сам не знал, зачем дразнит ребенка и его мать. Некрасиво вышло. Неделя выдалась напряженной, он жил здесь в отеле, в огромном номере вместе с Эш, Мо и его няней Хизер в соседней комнате. Мо было нечем заняться, даже здесь, где занятий хватало. Итан попробовал отправить сына на семинар по механике анимации, который вели три очень молодых мультипликатора, подопечных Итана, но в середине урока Мо заерзал и дал деру, опрокинув гору сложенных друг на друга стульев.

— Мой друг уже зарегистрировался? — спросил Итан у Кейтлин Додж.

— Сейчас проверю… Да, полчаса назад. Он ждет в представительском номере.

Они повернули за угол. Итан пробрался через пожарный выход, на миг сменив грубоватую роскошь конференц-зала с его деревянными балочными перекрытиями на индустриальный антураж. Попасть в представительский номер можно было только с помощью специальной карты. Кейтлин провела ее через считывающее устройство, и Итан зашел первым. Бывший заместитель госсекретаря одиноко сидел в кресле в стиле королевы Анны и дремал, приоткрыв рот. Возле фуршетного стола наготове стояли два официанта. У окна расположился Джона, которого якобы направила сюда компания «Гейдж Системз», чтобы он посетил несколько лекций по дизайну. Конечно, Джону персонально пригласил Итан, и начальник Джоны был в восторге, что его подчиненный вхож в такие круги и что, может быть, когда-нибудь туда пригласят еще кого-то из «Гейдж».

Мужчины крепко обнялись, дружески похлопав друг друга по спине. Оба теперь были пятидесятидвухлетними седовласыми джентльменами, один плотным, другой — худощавым.

— Тебя все здесь устраивает? — спросил Итан.

— Ты забронировал для меня королевский номер? Или султанский? Уж больно роскошный.

— Номер называется «Щедрость винодела». Я хотел, чтобы тебе было удобно.

— Мне всегда неудобно.

— Тогда мы квиты, — сказал Итан, и они улыбнулись друг другу. — Я так рад, что ты приехал. Эш работает наверху, в нашем номере. Она присоединится к нам за ужином. Она счастлива, что ты здесь. Мо тоже с нами, но наверняка сейчас где-то на улице, носится по винограднику. Жюль и Деннис не смогли приехать, ну, сам знаешь. «Лесной дух» — это же с ума сойти. Все дороги ведут в «Лесной дух».

— Поедешь туда этим летом? — спросил Джона. — Просто еще раз увидеть лагерь? Спорить готов, тебя до слез прошибет.

— Может, в самом конце августа, но мне надо делать шоу, еще мы едем к Ларкин в Прагу, а потом я улетаю в Азию в «Пембебасан» — школа так называется.

В разговор вмешалась Кейтлин:

— Итан, какая-то женщина шлет мне сообщения каждые две минуты. Пишет, что вы согласились сказать вступительное слово на дискуссии о новых тенденциях в анимационных технологиях. В двенадцать тридцать.

— Черт, я и правда обещал. Тебе нормально будет? — спросил Итан у Джоны. — Я не в глобальном смысле слова.

— Отлично.

Однако Джона был явно не в своей тарелке. «Ага, вот он, Бэмби хренов», — сказал однажды Гудмен, когда Джона зашел в вигвам. И действительно, если сравнивать людей с персонажами диснеевских мультфильмов, то Джона точно всегда будет олененком Бэмби. Сиротливым, бездомным, хрупким и одиноким. Итан — Сверчок Джимини, маленький зануда, но не такой подвижный, обросший жирком, — хотел устроить ему чудесную неделю. Кейтлин повесила Джоне на шею пропуск на все мероприятия и вручила буклет, содержащий всю информацию, какая может ему понадобиться. Друзья договорились встретиться позже и немного выпить вдвоем, а поужинать с Эш и несколькими докладчиками. В течение дня, сказал Итан, Джона может посетить какие угодно лекции и презентации в любом количестве. Или вообще никуда не ходить. А если пожелает, ему могут сделать массаж горячими камнями прямо в номере.

— Не надо горячих камней, — сказал Джона. — Я хочу послушать выступление Уика Мэлларда. Помню, как ему пришлось чинить космическую станцию, целая эпопея была.

— Это будет в час, — сказала Кейтлин Додж. — И он принес симулятор невесомости.

— Отлично, приду, — ответил Джона.

Итан и Джона вновь похлопали друг друга по спинам — с неловкостью, свойственной немолодым друзьям, которые жаждут обняться, но уже только что обнимались. Вдобавок Итана всегда немного ставила в тупик дихотомия «гей — натурал». Красота есть красота, да вот хоть на Эш взгляни. В диснеевской иерархии она была Белоснежкой, всегда была и всегда будет. А красота непостижимо печальная, как у Джоны, всегда неотразима, в любой гендерной упаковке. Итан любил старого друга и хотел бы прямо сейчас поговорить о нем с Эш или, может быть, даже с Жюль. На мгновенье он задумался, какому диснеевскому персонажу соответствует Жюль, и понял, что не создал Дисней ни женщин, ни девочек, ни лесных зверей, хотя бы отдаленно на нее похожих.

* * *

Это было как песня сирен. Именно так Джона Бэй описывал это сам себе позднее. Он без задней мысли шел на лекцию астронавта Уика Мэлларда, где каждый желающий мог несколько минут провести в симуляторе невесомости, одолженном на день у частной компании. Джона увидел, как перед закрытыми дверями танцзала выстраивается длинная очередь. Несколько инженеров в комбинезонах разговаривали по сотовым телефонам. Люди, дожидавшиеся своей очереди войти, выглядели оживленными и возбужденными. В толпе преобладали мужчины. Астронавт, рассказывающий о своих космических приключениях, представал в завидно суровом облике первопроходца, а присутствие симулятора еще больше завораживало. Джона тоже приготовился встать в очередь, но внезапно до него донесся поток музыки, льющейся из другого конца помещения, где кто-то приоткрыл дверь еще одного танцевального зала, поменьше. Резкая акустическая мелодия показалась смутно знакомой даже за те несколько секунд, пока дверь оставалась открытой. Не без любопытства он направился в сторону второго зала. Надпись снаружи гласила: «Преображение: Создание новой личности». Джона проскользнул внутрь. Он не понимал, зачем это делает, и даже не задавался таким вопросом.

Зал был битком набит, сто с лишним человек не отрываясь смотрели на грузного старика на сцене, который пел и играл на банджо. Джона подошел поближе и занял место у стены. Старик пел в микрофон:

«…И океан только мой, навсегда,

Не про вас в этом море вода…

Пусть эгоист, сам на себя молюсь…

Но разве где сыщется… щедрый… моллюск?»

Повисла длинная, хорошо рассчитанная пауза, во время которой слушатели понимающе смеялись, наслаждаясь песней, которую уже заучили наизусть, ведь на ней у большинства из них выросли дети. Некогда эти люди были утомленными молодыми родителями и, убирая разбросанные детские игрушки или готовя ужин, невольно слушали тоже, и слова запомнились так же хорошо, как любая песня The Beatles. Но в отличие от The Beatles этот исполнитель явно принадлежал к определенной субкультуре — детской музыке. О ее главных действующих лицах — неонацистах, или реконструкторах Гражданской войны, или поэтах — ты в жизни бы не знал, если бы не жил рядом с человеком, погруженным в эту реальность. В секции «Преображение» участвовали также бывший гонщик, который после того, как у него отнялись ноги, посвятил жизнь пропаганде безопасности дорожного движения, и фермер, избранный в Сенат США. Певец, очнувшийся первым, принялся наяривать на банджо, напевая про моллюска-эгоиста, а Джона, постепенно приходя в чувство, понял, что эта песня, явно грандиозный хит в доходном поджанре детской музыки, основана на простенькой идее и нескольких строчках, которые он сам написал в одиннадцать лет, заловив приход, как называют это состояние.

— Моллюск-эгоист! — воскликнул тогда Барри Клеймс после того, как Джона пропел ему пару строк. — Классная идея. Расскажи еще.

— Он не хочет ни с кем делить океан, понимаешь? — уточнил Джона, радуясь такому вниманию. Барри записал все это на свой кассетный магнитофон и сохранил, как оказалось, аж для следующего столетия. Давным-давно распалась и канула в небытие группа The Whistlers, давным-давно завершилась недолгая сольная карьера Барри, которая держалась на единственной песне о вьетнамской войне «Скажи, что не уйдешь, чувак», тоже основанной на идее Джоны Бэя. Песню «Моллюск-эгоист» как бы запечатали в конверт с надписью «Идеи, украденные у обдолбанного ребенка», и сберегли до поры, когда Барри мог бы в очередной раз сменить имидж, на сей раз представ совершенно другим певцом.

Но это же мое, думал Джона, слушая песню и ощущая колоссальный ностальгический отклик публики. Это же я придумал! Конечно, сейчас ему это вовсе не нужно, ему плевать на этот набор слов, но сам факт, что у него это украли и в результате он полностью отвернулся от музыки и стал проектировать инвалидные коляски, теперь все нутро ему распирал. Он мог далеко пойти в музыке, особенно вместе с той командой из МТИ, Seymour Glass, которая еще оставалась довольно популярной инди-группой. Но в детстве Джону целый год неоднократно накачивали наркотиками, обкрадывали и бросали истощенным и несозревшим. У него был настоящий талант, но что такое талант без уверенности, самообладания, «овладения», как это называли — напыщенно, но, может быть, и точно. Он действительно был талантлив, но этот талант был лишен уверенности, самолюбования, «собственничества», как иногда говорят люди, может, пафосно, но очень точно.

Переливы банджо звучали все жестче и жестче, пока Барри Клеймс, ныне известный как Большой Барри, продолжал петь песню от лица невероятно эгоистичного моллюска, который явно не желал ни с кем делиться и загрязнял окружающую среду, по существу воплощая все характерные черты Америки, зависящей от нефти и почитающей большой бизнес. Пухлая рука Большого Барри била по струнам, он все стенал и стенал о безумной алчности, весь вкладывался в песню, из кожи вон лез, разыгрывая роль моллюска-эгоиста — причудливого и умного творения одиннадцатилетнего Джоны. Закончил он ярким росчерком банджо, и публика завизжала, захлопала, затопала, как будто сами слушатели были детьми, а не всего лишь родителями детей, которым они когда-то покупали кассеты, а потом и компакт-диски с этой музыкой. Эти растроганные стареющие мужчины и женщины со слезами на глазах рукоплескали своему любимому Большому Барри.

Джона собирался сразу развернуться и уйти, но тут начались ответы на вопросы, и мужчина средних лет встал в проходе у микрофона и спросил:

— Как вам удалось из обычного фолк-певца превратиться в исполнителя детских песен и защитника окружающей среды?

— Шестидесятые были бурным временем. Знаю, это звучит избито, но так оно и было, и я все это пережил, участвовал в этих бурях и потрясениях. Как вы все знаете, я не сразу стал Большим Барри. Это случилось намного позже. Моя первая группа называлась… А давайте устроим викторину. Кто-нибудь помнит? — Барри спросил так, будто вопрос был с подвохом.

— The Whistlers! — выкрикнули несколько человек. Барри Клеймс пару раз присвистнул, и толпа подхватила хлопками, одобрительно закивала седыми и кудрявыми головами.

— А потом я остался сам по себе, — продолжал он, — и записал в 1971 году один хит, песню протеста против войны во Вьетнаме. Может быть, кто-нибудь заглянет в прошлое и вспомнит ее название?

— «Скажи, что не уйдешь, чувак», — выкрикнула пожилая дама в серьгах образца «бушующих шестидесятых», размером с подстаканники.

— Отлично. Публика в теме. У нас тут прямо передача «Своя игра», — новый взрыв смеха. — Но знаете, я полагал, что на этом для меня все и закончится. Я залег на дно на много лет, в восьмидесятые жил на отчисления с продаж пластинок — в годы Рейгана, помните их? — толпа весело заулюлюкала. — Да-да, понимаю. У меня был плавучий дом на островах Флорида-Кис, и я болтался туда-сюда, толком ничем не занимался, только играл на банджо. Затем я стал замечать, как люди загрязняют океан, и очень расстроился. Это все из-за жадности владельцев нефтяных компаний и политиканов-лоббистов, которые все повязаны между собой и несут ответственность за разорение океанов и гибель этих необыкновенных морских созданий. Я начал понемногу заниматься детской музыкой, потому что меня всегда очаровывала искренняя непосредственность детей. И когда моя работа стала разворачиваться, я понял, что мои песни могут еще и оказывать воздействие на окружающую среду. Так и рождаются активисты. В общем, если вы решитесь в зрелые годы второй или даже третий раз резко изменить свою жизнь, сделать это надо с определенной целью. И желательно не эгоистичной — как некий знакомый мне моллюск.

Джона, который едва дышал во время этого монолога, почувствовал, как сжалась вся его грудная клетка. Он выскочил из дверей в фойе в момент, когда Барри заканчивал свою речь. Отыскав дальше по коридору мужской туалет, зашел в кабинку и опустился на крышку унитаза. Долго просидел, пытаясь прийти в себя и подумать. Он все еще находился там, когда чуть позже дверь в туалет распахнулись и раздались голоса входящих мужчин.

— …просто великолепно. Все дело в имидже. Если перенести эту дискуссию на конференцию TED, реакция будет такой же.

— Ну спасибо.

Мужчины направились к писсуарам, и Джона услышал стереофоническое мочеиспускание, хотя одна струя звучала гораздо выразительнее другой. Затем продолжился обмен любезностями, последовало мытье рук, зашумели сушилки, наконец вновь открылась дверь и один мужчина вышел. Джона стоял, прислонясь к металлической дверце кабинки, и подглядывал через узкую вертикальную щель. Он частично увидел широкую спину Барри Клеймса у раковины, черный шелковый жилет и тонкий белый планктонный слой волос, зачесанных по всей голове. Большой Барри взял прислоненное к умывальнику банджо, перекинул его через себя на ремне и зашагал к выходу из мужской комнаты.

Джона последовал за ним через широкие, обитые деревом коридоры Страттер-Оука и конференц-центра, держась поодаль и изображая человека, идущего на один из семинаров. Периодически он тупо заглядывал в буклет, который ему выдала Кейтлин Додж. Барри Клеймс вошел в лифт, Джона за ним, но присоединились еще три человека, и Джона не бросался в глаза. Все нажали на разные этажи. Зажжужала кнопка, и некоторые вышли. Снова зажжужала. На четвертом этаже вышел Барри Клеймс, а вслед за ним и Джона. Бывший участник группы The Whistler насвистывал по пути в свой номер. Он вставил в дверь ключ, но Джона был уверен, что не придется в ту же секунду резко бросаться вперед: Барри стар и неповоротлив и не сразу сумеет правильно провести картой. Скорее всего, она окажется в нужном положении лишь со второй попытки. Так и вышло. К моменту, когда на замке зажглась зеленая лампочка, Джона уже стоял прямо за спиной у Барри. В холле никого, и Джона незаметно проскользнул в номер, прежде чем дверь закрылась. Стоя в дверном проеме, Барри Клеймс развернулся и от испуга разинул впалый стариковский рот.

— Что за …? Что тебе надо? — выдавил из себя он, но массивная дверь захлопнулась, а Джона протянул обе руки и втолкнул его в номер.

— Сейчас достану кошелек, — прохрипел Барри, тяжело дыша. — Ты под кайфом? Мет?

Естественно, Барри его не узнал. Хотя Джона и был зациклен на собственном детстве, никто другой не воспринимал его как ребенка. Он уже перешагнул рубеж средних лет и быстро приближался к возрасту, о котором никто не любит говорить. У ровесников Джоны лучшие годы остались позади. Теперь полагалось стать таким, каким окажешься в итоге, и достойно и ненавязчиво пребывать в этом состоянии всю оставшуюся жизнь.

— Это я, разуй глаза, урод, — процедил Джона. Он припер Большого Барри к стене в прихожей, а тот ответным толчком отшвырнул его к дверце шкафа. Джона отплатил той же монетой, и они заметались туда-сюда между двумя стенами, грохоча и топая, яростно сопя, продвигаясь вглубь номера, и теперь верх взял Джона. Он завалил Большого Барри на кровать и прыгнул на него, крепко прижав. Тощий Джона на карачках распластался над обрюзгшей морской тварью по имени Барри Клеймс. Будь Барри моллюском, он был бы раком-отшельником, круглым и древним, выброшенным волной на песок. Все его лицо покрылось угрями и пятнами, белесо-голубые глаза за стеклами маленьких бифокальных очков слезились точно так же, как в 1971 году.

— Ты кто? — недоумевал Барри. На несколько секунд он зажмурился от ужаса, затем лицо его обмякло и приняло почти задумчивое выражение.

— Боже мой, Джона, — сказал он. — Да, Джона Бэй! Ты чертовски меня напугал.

Он еще раз покосился на Джону и тихо изумился:

— У тебя волосы седые. Даже ты уже постарел.

Как будто теперь, узнав Джону, счел, что бояться больше нечего. Тут Джона вспомнил о сексе с Робертом Такахаси, когда один из них стоял на четвереньках, а другой переводил дух. Они были словно лев и цыганка на картине Руссо. Но Барри Клеймсу не хотелось давать ни минуты покоя, его было ничуть не жаль, хоть Барри и походил на любого другого уцелевшего старого шестидесятника, любого, кто мог бы появиться в документальном цикле «Пи-Би-Эс» «Пришел, увидел, заиграл», который крутили чуть ли не круглосуточно, потому что люди никак не могли насытиться утраченным, пусть даже и не нужным больше.

Джона не отпускал Барри, упершись коленом ему в брюхо. Барри застонал от невыносимой боли, а Джона надавил еще чуть сильнее, ощутив, как внутри него что-то бурлит. Но Барри умудрился кое-как встать на ноги, рыча, и теперь уже он был львом, а Джона — моллюском.

— Я старался заменить тебе отца, — пыхтел Барри. — Научить тебя играть на банджо. Приободрить. Тебе это было непривычно.

— Отец, который пичкает наркотой своих детей? — спросил Джона и потянулся за каким-нибудь подходящим орудием. Рука наткнулась на банджо. Джона размахнулся и врезал Барри Клеймсу по физиономии инструментом, издавшим жуткое звенящее вибрато.

— Черт возьми, Джона! — не своим голосом гнусаво заорал Барри. Оба в равной мере пребывали в шоке. Барри откинулся на кровать и поднес руки к окровавленному лицу, прикрывая его. Этих сложенных ладоней Джона уже не мог вынести. Каждому из нас необходимо защищать то немногое, что у него есть, — вот совершенно очевидная истина, и отказывать в праве на такое побуждение Джона не стал бы даже Барри Клеймсу. Наверняка он сломал ему нос, но не раздробил скул, не ослепил, не повредил мозга, обитающего в этой самовлюбленной голове. Банджо было не самым лучшим оружием, да и сама фолк-музыка не была сильнейшим подручным средством. Она не смогла прекратить войну в Юго-Восточной Азии, хотя и звучала необыкновенно трогательным и страстным фоном. Характерные повторяющиеся переборы струн на банджо названы подходящим словом — плетение. Фолк-музыка могла изуродовать человека, могла его сломать, показать ему, что он сделал с тобой, но не могла убить, и, быть может, это тоже справедливо.

— О боже, — твердил Барри. — Больно… здесь.

— Что с тобой стряслось, Джона? — продолжил он скрипучим хриплым голосом.

— Со мной? Ты и правда меня об этом спрашиваешь?

— Да. Каким человеком ты стал? Ты всегда теперь такой?

— Замолчи, Барри, понял? Просто заткнись.

Джона сходил в ванную и вымыл руки листовидным мыльцем, лежавшим в мыльнице. На рукаве виднелись следы крови, но не слишком заметные. Он заметил рядом на мраморной столешнице несессер Барри. Расстегнутая молния демонстрировала находящиеся внутри предметы, которые принадлежат этому пожилому человеку, ежегодно проводящему в дороге многие недели. Вот таблетки в баночке с надписью «Липитор, 40 мг», ингалятор от астмы и, ничего себе, упаковка тампонов, предназначенных, как написано, для временного облегчения «локального зуда и дискомфорта, связанного с геморроем». Вот и все штучки из снаряжения преобразившегося человека. Чего бы ты ни добился в жизни, как бурно ни протестовал бы против войны или помогал сохранить океаны, сколько идей ни украл бы у маленьких робких мальчиков, растревожив их и взбудоражив, все сводится к мельчайшим деталям, определяющим твою суть. Джона вышел из ванной комнаты в полной уверенности, что Барри Клеймс не вызовет охрану. Барри не захочет предавать этот случай огласке, уж точно не сейчас, когда ему удалось еще раз преобразиться напоследок и остаться на плаву через много лет после расцвета традиционной фолк-музыки, уже в двадцать первом веке, когда не так-то просто бывает заработать собственным творчеством. Джона знал: фолк возрождается, пусть и не в том виде, какой он некогда обрел. Эта музыка звучит повсюду, проникает в жизнь, попадает на файлообменники, появляется на YouTube, добирается до всех уголков, ее видят и слышат. Известных исполнителей стало как никогда много — может быть, большинство из них зарабатывает гроши, но люди слушают их песни. Акустическая музыка, теперь уже звучащая на новый лад, до сих пор очень популярна. Вот бы мама об этом узнала — на это Джона надеялся, планируя кое-что ей рассказать.

Барри сидел на кровати, оглядывая себя в зеркале на комоде.

— Посмотри на меня! Мой нос распухнет, как у боксера.

— Уезжай сейчас же, — сказал Джона. — Просто уезжай, ладно?

— Ты был таким талантливым ребенком, — ответил Барри. — Таким свободным. До чего же здорово было на это смотреть.

— Ой, да заткнись ты.

— Я сделал для тебя все что мог, — сказал Барри. — О тебе же никогда не заботились, не поддерживали тебя. Тут не твоя вина. У твоей мамы был прекрасный голос, и грустно, что с ней такое случилось.

— Нет, — сказал Джона. — Ты не знаешь, о чем говоришь.

Сюзанна Бэй радовалась жизни на ферме в Вермонте. Ученики Муна приезжали издалека, чтобы ее услышать, поучиться у нее гитаре и вокалу. Джона не желал больше ни слова слышать о ней от Барри Клеймса, поэтому вышел из номера и отправился восвояси. Но у двери обернулся, импульсивно схватил банджо, сунул его в чехол и ушел с ним. Руки и голова тряслись, пока он спускался на лифте. Когда он приехал на первый этаж, там как раз расходилась после встречи с астронавтом публика, чрезвычайно довольная опытами с симулятором невесомости. Пока Джона шагал по коридору, пытаясь успокоить свою беспокойную душу, в кармане, вибрируя в самом паху, зазвонил телефон. Он потянулся за ним и увидел незнакомый номер, поэтому ответил осторожно и услышал женский голос.

— Привет, Джона. Это Кейтлин Додж. Итан подумал, что ты мог бы выпить с ним по бокалу на винодельне «Голубая лошадь». Если устраивает, тебя заберут через двадцать минут. Годится?

Джона согласился, хотя, наверное, зря. Он зашел в свой номер, быстро принял душ, затем направился к главному входу в конференц-центр, и через несколько минут на обочине притормозил черный «Приус». Водитель вышел, распахнул заднюю дверь, и Джона забрался в машину. Его по-прежнему трясло так сильно, что он плотно прислонился к дверце в поисках опоры.

— Как прошел день, сэр? — спросил водитель. — На лекциях успели побывать?

— Да.

— Там был астронавт, который привез симулятором невесомости. Ходили на эту встречу?

Джона выдержал паузу.

— Да.

— И каковы ощущения? Мне всегда хотелось испробовать на себе.

Джона чуть распрямился.

— Сначала страшно, — ответил он. — Понятия не имеешь, что с тобой случится.

— Ясное дело, — сказал водитель. — Предвкушение.

— Но через некоторое время осознаешь, что контролируешь ситуацию, что есть только ты и эти элементы. И в конце концов становишься другим.

— До сих пор эффект ощущается? — спросил водитель.

— Да, до сих пор.

* * *

В патио винодельни «Голубая лошадь» все, кроме Итана Фигмена, который захватил место в тени под зонтом, сидели на солнцепеке с большими винными бокалами и тарелочками с пекорино и оливками. Со всех сторон на Итана украдкой поглядывали участники конференции, но подойти к его столику никто не решался. Джона сел напротив Итана, до сих пор ощущая, как тело бьет дрожь. Подали вино «Сира», «озорное», как выразился сомелье, тут же деликатно исчезнув, и Джона собрался было осушить бокал залпом, но на полпути прервался, поскольку заметил удивленный взгляд Итана.

— Что такое? — спросил Джона.

— Сбавь обороты, ни к чему так пить. Прямо как ребенок со стаканом молока. У тебя даже винные усы нарисовались.

Джона послушно притормозил. Взял оливку и попытался проявить к ней интерес. Но рука была нетверда, и скользкая оливка упала на землю и, словно каучуковый мячик, ускакала в кусты.

— Извини, — произнес Джона. Тут же он закрыл лицо руками и жалобно всхлипнул. Потрясенный Итан встал и перебрался на место рядом с ним. Теперь они сидели плечом к плечу, отвернувшись от остальных сидящих во дворике, и смотрели на безмятежные, залитые солнцем виноградники и длинные тонкие побеги.

— Рассказывай, — сказал Итан.

— Не могу.

— Да просто возьми и расскажи.

— Я кое-что сделал, и назад уже не отыграть, понимаешь? Совершенно на меня не похоже. Хотя на самом деле ты, наверное, думаешь, что вообще не знаешь, что похоже на меня, а что — нет. Ты никогда не просил рассказать о своих делах, в чем-то признаться.

— А зачем мне это? — спросил Итан. — Я не католик, я толстый еврей. Но я знаю, что зря ты так настроен, Джона. Если ты несчастлив или думаешь, что пропал…

— Да, пропал. Именно так.

— Тогда ты можешь что-нибудь сделать. Ты уже попадал в подобную ситуацию. Твой святой отец, преподобный Мун, помнишь? «Преподобный Мун нас унесет»?

Джона кое-как выдавил из себя нервную усмешку.

— Не знаю, что ты там натворил, — сказал Итан. — Но не могу поверить, что ничего нельзя исправить.

Он замешкался на несколько секунд.

— Речь об отношениях? — спросил он.

— Нет, я не по этому делу, — ответил Джона. — Разве не знаешь, что я монах?

— Нет, не знал, — сказал Итан. — Я знаю только то, что ты мне рассказываешь. Мы с Эш переживали, когда вы с Робертом расстались. Мы не хотели, чтобы ты оставался один. Но ты бы никогда не стал встречаться ни с кем из ее знакомых парней.

— После Роберта мне не нужны реальные отношения, — возразил Джона. — Были какие-то случайные эпизоды, но меня это обычно напрягает. Я в основном занимался работой.

— Иногда работа мне кажется отличным предлогом для чего угодно, — сказал Итан. — Но потом думаю: а может, это вообще не предлог. Может быть, работа действительно интереснее всего остального. Даже отношений.

— Мне как-то с трудом верится, что работа для тебя интереснее Эш и ваших детей.

Итан сунул пальцы в сырные кубики, ухватил два и без церемоний одновременно закинул их в рот.

— Я люблю свою семью, — осторожно ответил он. — Конечно, люблю. И Эш, и Ларкин, и Мо, — каждое имя прозвучало одинаково веско. — Но я постоянно думаю о работе. Частично она отвлекает от вещей, которые я не могу изменить. В том смысле, что я там нужен. Когда я уезжаю, как на этой неделе, они все разбалтываются. А отчасти дело в том, что именно о работе мне больше всего нравится думать, — он мельком взглянул через стол на Джону. — Если ты не можешь поддерживать хорошие отношения с человеком, то, по крайней мере, с работой надо быть в хороших отношениях. От работы должны быть такие же ощущения, как от потрясающего человека, который лежит с тобой в постели.

Джона расхохотался и ответил:

— Ну, моя работа таких ощущений не приносит. Она недостаточно интересная.

— Серьезно? А вроде бы должна. Тебе же всегда нравилось строить, созидать. Когда ты рассказывал о работе, я вообще не понимал, о чем ты говоришь, я же очень далек от этого. А инвалидные коляски, по-моему, дело важное, разве нет? Жизнь людей становится терпимой, у них возникает желание просыпаться утром, а не сводить счеты с жизнью и всякое такое.

— Я хотел стать музыкантом, — резко бросил Джона. Его потрясли собственные слова, и Итана — тоже.

— Почему же не стал? — спросил Итан. — Что помешало?

С несчастным видом Джона опустил взгляд, не в силах смотреть Итану в глаза, просто невыносимо переполненные сочувствием.

— Кое-что произошло, — сказал он тихо. — Когда я был еще совсем маленьким, до нашего знакомства, появился этот парень, неважно кто. Он давал мне наркотики и заставлял сочинять тексты для песен, обрывки мелодий, музыкальные фразы. Я не понимал, что происходит. Я делал то, что он говорил, а он крал мои идеи, мою музыку, использовал их сам и на них наживался. Мне долго казалось, что у меня нервы не в порядке. Видения всякие были. А потом я решил, что заниматься музыкой никак не смогу. Ее у меня отняли. Вот и пошел в робототехнику, потому что всегда этим интересовался. Но музыка была для меня закрыта, просто полностью закрыта.

— Чудовищная история, — сказал Итан. — Очень жалко. И жаль, что я не знал об этом. Ужасно, что с тобой такое случилось, и я даже не знаю, что сказать.

Джона пожал плечами.

— Это было давно, — сказал он.

— Не хочу показаться бестактным, — продолжил Итан, — но ведь ты все же мог бы немного заниматься музыкой, правда?

— В каком смысле?

— Ну, разве ты не мог бы просто играть?

— Просто играть?

— Для себя или вместе с друзьями. Как Деннис играет с друзьями в футбол в парке. Они вовсе не мастера, верно? Но им это нравится, и кое у кого хорошо получается, некоторые просто боготворят эту игру. И с музыкой всегда то же самое бывает. Люди садятся и играют каждый раз, когда собираются вместе. Им это нравится. Разве это обязательно должно быть работой? Я знаю, что тебе по душе инженерия и робототехника. Знаю, тебя это увлекает. Но стоит ли считать свою работу утешительным призом? Что если тебе играть для себя, Джона? Не для того, чтобы прославиться, выпустить альбом, двигаться в этом направлении. Что если просто играть? Это такая вещь, как будто в лесу дерево падает. Оно же зазвучит. Разве не может быть так, что и работу свою ты тогда еще больше полюбишь, потому что перестанешь считать, что она вечно не дает тебе заниматься другим своим делом? Или я тут кругом не прав?

— Не знаю, — сказал Джона. — Он украл у меня мою музыку, Итан. Украл, забрал себе.

— Он же не всю ее украл, — возразил Итан. — Кое-что украл. Но на этом дело не кончается. Почти всегда есть что-то еще.

* * *

Час спустя Джона лежал на кровати в своем номере «Щедрость винодела» в легком воздушном подпитии, разглядывая огромный плоский экран, корзинку с фруктами, вид на долину Напа из окна, халат с эмблемой «Семинаров мастерства». Затем вспомнил про банджо, встал, достал его из чехла и вновь присел на краешек кровати с инструментом в руках. Струны были остры, как стрелы, и отзывались сразу. Джона с ходу вспомнил, как играть. Начал с простого, но раскатистого ритма. Он понял, как здорово у него бы это получалось, каких успехов он мог бы добиться, вместе с группой Seymour Glass или без нее. Он играл до самого ужина, воскрешая песни, которые звучали неведомо когда, которых он не помнил вообще, но все равно, как оказалось, знал.

17

К середине лагерного сезона не произошло ничего ужасного, и с этим Жюль и Деннис поздравили друг друга, но потихоньку, чтобы не сглазить. Однажды во второй половине дня два серьезных, немногословных скрипача после прогулки по лесу сообщили, что видели там людей. Тренера по плаванию и преподавателя гончарного дела отправили выяснять, не вторгся ли кто-нибудь на территорию… Вернувшись, они рассказали, что встретили двух молодых туристов, мужчину и женщину, которые, побродив по горам, спустились и устроили привал. Такие вещи иногда случались в пределах лагеря. Хотя лесные опушки принадлежали лагерю, туда частенько наведывались посторонние, и если они вели себя мирно, никто особо не жаловался. Время от времени Вундерлихи на всякий случай вызывали полицию: нельзя рисковать, когда отвечаешь за безопасность несовершеннолетних.

Лето с его каждодневными заботами шло своим чередом. Нашелся всего один желающий покинуть лагерь — валторнист Гарри Бержерак, который просто терпеть не мог его программу, вечно страдал без кондиционера и ни дня больше не хотел здесь оставаться. О его отъезде никто не пожалел. Но когда в начале августа танцовщицу Ноэль Бенедек обнаружили в кустах за танцевальной студией, где она, сунув два пальца в рот, звучно блевала, для консультации вызвали местного доктора, и вдвоем с медсестрой лагеря они решили, что лучше отправить Ноэль домой.

Вечером перед отъездом весь ее вигвам горевал… Девочки сидели вокруг Ноэль с таким видом, будто ее сажают в тюрьму или навек проклинают. Наспех укладывая свои пожитки в чемодан, Ноэль рыдала: «За что они так со мной? Я нормальная. Тот, кто сдал меня, раздул из мухи слона». Все девочки явились в директорский кабинет и умоляли Жюль и Денниса разрешить Ноэль остаться, но, как ни жаль было, им пришлось отказать. «Это опасно, — сказала медсестра. — За ней нужно хорошенько присматривать».

Ночью, лежа в кровати, Жюль услышала какой-то звук издалека. Скорее всего, он доносился с территории лагеря, но она не могла разобрать, что это такое. Даже Деннис услышал его сквозь сон. Жюль ожидала, что сейчас позвонит кто-то из вожатых, и как только она подумала об этом, красный телефон на прикроватной тумбе Денниса неистово зазвенел. Это был первый ночной звонок за все лето. Они ждали его. Звонила Прити, которая заведовала одновременно мультипликационной студией и уходом за ламами. «Что-то случилось с ламами, — сказала она. — Вы не могли бы спуститься?» Деннис и Жюль накинули куртки поверх пижам и выбежали с фонарями.

Обеих лам не было в стойле. Прити обнаружила это, когда пришла взглянуть на них, прежде чем выключить свет.

— И кому они только могли понадобиться? — недоумевала она. — Разве что какому-нибудь больному вивисектору. С ламами возиться — радости мало. Удовольствия примерно как от хомяков, только они большие, как страусы, и вовсе не забавные.

Всех вожатых отправили в разные стороны на поиски животных. Обитатели лагеря быстро сообразили, что происходит, и выскочили из вигвамов в пижамах, майках и трусах, присоединяясь к поисковой группе. Стояла полночь, в небе желтела почти полная луна, и весь лагерь высыпал на лужайку, в поле, к озеру и бассейну.

— Сюда! — крикнула одна девушка, и все бросились на ее голос. В свете двадцати фонарей на тропинке, ведущей к изостудии, обнаружились две ламы, прижавшиеся друг к другу. На их длинных тонких шеях висели таблички с надписями: «НОЭЛЬ ДОЛЖНА ОСТАТЬСЯ» на одной и «ТАК НЕЧЕСТНО» на второй.

Испуганных лам бережно отвели в стойло. Кто-то заметил, что Ноэль тоже пропала. Теперь начали разыскивать девочку, и тут Жюль встревожилась еще сильнее, чем в начале лагерного сезона. Она в ответе, она и Деннис.

— Ноэль! — кричала она, надрывая связки. Она представила себе озеро, в котором может утонуть человек, и вдруг запаниковала.

— Ноэль! — кричал Деннис.

— Ноэль! Ноэль! — звали ребята. Все фонари снова зажглись, подростки были взбудоражены и потрясены драмой, которая неожиданно разыгралась рядом с ними дважды за одну ночь. Вожатый Гай в пиратских серьгах, в которого так сильно втюрилась Ноэль, стоял на тропинке и с характерным австралийским акцентом кричал громче всех: «Ноэль! Где тебя черти носят? Это Гай! Выходи, Ноэль, не валяй дурака!»

Все затихли, надеясь что Гай выведет ее на чистую воду. Так и вышло. Продираясь сквозь кусты, Ноэль неуверенно выбралась из леса. Жюль и Деннис смотрели, как эта хрупкая птичка сразу бросилась к вожатому, а тот обнял ее, что-то ей сказал, а через мгновенье поглядел на Денниса и Жюль, которым сейчас полагалось взять ее на себя. Жюль отвела группу девочек обратно во второй женский вигвам и перед тем как уйти присела на краешек кровати Ноэль. Остальные девочки держались поближе, взволнованно прислушиваясь.

— Я просто хотела хорошо провести лето, — сказала Ноэль, все еще со слезами на глазах.

— Но было ведь и хорошее, разве нет? — спросила Жюль.

Девочка кивнула.

— Я стала танцевать, — сказала она. — Я танцевала здесь больше, чем за весь учебный год в школе. Там вечно заставляют заниматься всякой ерундой, до которой мне вообще дела нет.

— Я знаю, — ответила Жюль. — Правда-правда знаю.

Ноэль откинулась на подушку и закрыла глаза.

— Простите меня за лам, — сказала она. — Я хотела высказаться. А причинять им вред не хотела.

— Ты не причинила.

— Надеюсь, с ними все будет хорошо, а вы не подумаете, что их больше нельзя держать здесь. Они — часть лагеря.

— Да, — торжественно подтвердила Трейси, изучавшая гончарное ремесло. — Ламы — это часть нашего лагеря.

Вовсе нет, хотела возразить Жюль, но, конечно же, это было так. Когда девочки будут вспоминать это лето, они среди прочего непременно подумают и о ламах. Они навсегда сохранят прочную эмоциональную связь с этими животными, чьи равнодушные морды будут соответствовать месту и моменту, не похожим ни на что другое в жизни… Моменту, когда все происходит впервые, моменту, наполненному искусством, мальчиками, подругами, ламами. И даже крохотный вигвам вполне под стать этим девочкам. Жюль оставила их там утешать подругу, которую наутро отвезут в аэропорт Логан в Бостоне, откуда она улетит домой к ждущим ее встревоженным родителям. Свершилось летнее ЧП, но все-таки никто не умер.

На следующее утро Ноэль уехала. Деннис включил симфонию «Сюрприз», полилась музыка, но лагерь поднимался неспешно, утомленный бурными ночными приключениями и уже понимающий, даже во сне, что день предстоит жаркий. Пока что лето было мягким, но прогноз сулил череду очень жарких дней, и вот наступал первый из них. К полудню температура перевалила за тридцать градусов, так что пришлось сделать перерыв в занятиях и выделить дополнительное время на плавание. Пловцы из этих ребят были так себе — они просто бултыхались в воде, как угри.

Повар приготовил малиновый молочный щербет в длинных железных посудинах. Изможденные жарой дети кое-как доползли до столовой и ели без особого аппетита. В тот день в лесу, где на занятиях театральной студии репетировали «Сон в летнюю ночь», мальчик и девочка, игравшие Пака и Гермию, рассказали своему преподавателю, что видели мужчину, который мочился у дерева. Когда учитель нашел этого мужчину и приблизился к нему, тот сбежал. Деннис решил вместе с Жюль прочесать лес. Заниматься этим в такой влажный и жаркий день — удовольствие ниже среднего, да еще в качестве звукового сопровождения над целым лесом стоял комариный гул. Деннис и Жюль, измотанные за ночь, разделились и медленно бродили по окрестностям на солнцепеке.

Вскоре Жюль увидела туриста.

— Привет! — крикнула она, надеясь, что голос ее звучит непринужденно. Мужчина, прислонившись к дереву, пил пиво из бутылки. Молодой, двадцать с небольшим, выражение дикой тревоги на лице… Выглядел он неряшливо, и Жюль вдруг подумала, что надо быть осторожной. Денниса рядом нет, но он точно не слишком далеко.

— Туризмом занимаетесь? — спросила она, хотя никакого туристического снаряжения не было и в помине.

— Я здесь остановился, — нейтрально ответил молодой человек.

— Эта территория на самом деле принадлежит летнему лагерю, — сказала Жюль как можно беспечнее и бодрее. — Многие заходят сюда, не зная об этом. Я думаю, нам надо чуть лучше это обозначить.

— Намного лучше, — сказал он. — Я думал, здесь можно ходить, провести несколько дней и ночей.

Она поняла, что с ним что-то не так, и забеспокоилась. Вспомнилось, как некогда боялась одного пациента психиатрической больницы, где раньше работала. Это был перевозбужденный молодой человек, который во время разговора щелкал челюстями в воздухе.

— Ущерба никакого, — сказала Жюль теперь. — Просто это частная собственность. В нескольких милях к югу находится лагерь. Я думаю, что вам необходимо получить разрешение провести здесь ночь, но вы можете обратиться в туристическое бюро в городе, и там вас сориентируют.

Раздался трест веток и показался еще один мужчина, с виду невозмутимый. Он был намного старше, с седыми волосами и щетиной, высокий, сутулый и помятый. У него было будто вырезанное из дерева лицо курильщика. Похоже, он собирался что-то сказать, открыл рот, и Жюль заметила золотой передний зуб. Отец и сын? Но она отбросила эту мысль.

Она все еще не узнавала его на тот момент. Красота откололась от лица, как будто подвергнутого многочисленным жестоким процедурам. Он выглядел развалиной, словно совсем о себе не заботился. Она подумала: вот и странный момент. Но даже не поняла, почему эта мысль пришла в голову. А потом, заметив, как он смотрит на нее, скучающим, вялым, но заинтересованным взглядом, все-таки поняла, но едва ли могла поверить, пока он не заговорил.

— Хэндлер? — спросил он.

Она кивнула. Не двигаясь, она не отрывала глаз от Гудмена Вулфа, словно перед ней стоял заблудившийся зверь, который забрел в запретный для него лес. Они оба были заблудившимися животными в этом лесу. У них не было здесь дел, но они каким-то образом оказались здесь.

Младший поглядывал то на своего спутника, то на Жюль, и наконец спросил:

— Джон, ты ее знаешь?

— Ага.

— Эш сказала тебе, что я здесь живу? — спросила Жюль у Гудмена.

— Ну да, — выражение его лица изменилось, и он слегка прищурился. — А, думаешь, поэтому я сюда пришел? Чтобы тебя увидеть? Как это мило, — сказал он. — Но вообще-то я пересек океан не ради встречи с тобой, Хэндлер. Проверять стали довольно строго — сама знаешь с каких пор. Твой паспорт изучают вдоль и поперек. Я даже сестре не сказал, что приезжаю. Она не знает. Вряд ли ей понравилось бы то, как я пользуюсь ее пособием. Но я принял ответственное решение.

Гудмен складывал слова так, что они звучали вроде бы разумно, но на самом деле нет. Жюль почувствовала, как вспыхнуло ее лицо, как жар поднимался к волосам, все нарастая, не позволяя ей сохранять достоинство. Такого мужчину, как Гудмен Вулф, никогда не привлекла бы такая женщина, как Жюль, но наконец-то они поквитались: он ее тоже не привлекал. Он оттянул губу, и вновь блеснул золотой зуб. Неужели он считает, что это выглядит красиво, удивилась Жюль. Это же выглядит ужасно, убого, грубо. Он держался так, будто до сих пор был красавчиком, но от былой красоты не осталось и следа. Впрочем, Гудмен, похоже, об этом не догадывался, никто ему не сказал. Может быть, никто не решился сказать… Или никто из нынешних знакомых не знал его прежним. Он пнул ногой комок грязи. Жюль посмотрела вниз и увидела его стоптанные сандалии. Ноготь на пальце ноги торчал, как толстый желтый рог.

— А почему ты вдруг решил приехать? — спросила Жюль. — Я не понимаю.

Гудмен спокойно ответил:

— Я всегда хотел приехать сюда. Постоянно думал об этом. К тому же этим летом ничего интересного не происходило, мне было скучно, и я задумал совершить маленькое паломничество. Подумал, может, встряхнусь, вернувшись сюда. Вот и бросил вызов службе безопасности в аэропорту — и приехал.

— И что?

— Вообще-то мне это не очень нужно. А тебе?

— Не знаю, — быстро ответила Жюль. Она не хотела, чтобы он что-то знал о ней, ее жизни, ее чувствах и о том, почему она здесь.

— Я думаю, тебе не стоит здесь находиться, — сказала она.

— «Здесь» — это конкретно здесь? — спросил Гудмен. — Или вообще?

— Да ладно тебе, сам знаешь, о чем я, — она посмотрела на его спутника, которого все происходящее, похоже, вконец сбило с толку. И тут поняла, что они едва знакомы.

— Джон, — сказал молодой человек. — Ты сказал, что мы достанем еду.

— Достанем, приятель.

— Где вы познакомились? — спросила Жюль. — И когда?

— Вчера в городе. Его зовут Мартин, — ответил Гудмен. — Он чертовски хороший художник. Гравер. Я давал ему советы. Люди попытаются использовать его. И я сказал, чтобы он был начеку, не продавал себя задешево первому встречному. Ему нужно время, чтобы раскрыть свой талант, я ведь так говорил, Мартин?

Золотозубый беглец Гудмен Вулф теперь стал импресарио?

— Да, — ответил молодой человек.

— Это офигенный совет, — сказал Гудмен. — Не забудь его.

Снова раздался треск веток. Жюль обернулась и увидела Денниса, который пробирался сквозь чащу, словно большой медведь. Она хотела прыгнуть, броситься ему на шею, но поняла, что у нее нет сил двинуться с места.

— Привет, — сказал Деннис, глядя настороженно. — Что здесь происходит?

Гудмен бесцеремонно оглядел его с головы до ног. Отметил выпуклый живот мужчины средних лет в футболке, густо волосатые ноги, рабочие ботинки, которые Деннис надел с белыми носками и шортами. Типичный управляющий-зануда, вид совершенно не богемный, не как у Мэнни Вундерлиха, когда он руководил лагерем, а совсем другой облик, свойственный лично Деннису: облик мужа.

— Ты — муж, — с кривой ухмылкой сказал Гудмен.

— Что происходит? — спросил Деннис.

— Я тут набрела, — сказала Жюль. Она подавала Деннису сигнал, пытаясь овладеть телекинезом, но Деннис все равно не понимал и выглядел обескураженным.

— Это брат Эш, — сказала она, как бы не желая вслух произносить имя Гудмена и выдавать его.

— Правда? — спросил Деннис.

— Правда, — ответил Гудмен.

Деннис не ощущал никакой привязанности ни к прошлому, ни к этому человеку, которого он уже узнал достаточно, чтобы невзлюбить, невзирая на жалкий вид.

— Тебе не стоит находиться здесь, — сказал ему Деннис.

— Да, то же самое говорит и твоя милая жена, — ответил Гудмен Вулф.

— Так, я не шучу, — сказал Деннис. — Насколько я понимаю, есть ордер на твой арест.

— Эй, притормози, — сказал Гудмен. — Это давно пройденный этап.

— Хочешь неприятностей? — спросил Деннис. — Можем устроить. Я готов к этому.

— Деннис, — спокойно сказала Жюль.

Ее муж достал мобильный телефон и сказал:

— Связь хреновая, но в лесу ловится. Я звоню.

— Ладно, прекрати, — сказал Гудмен. Его глаза заблестели. Мартин так же пристально посмотрел на него.

— В чем дело? — спросил Мартин. — Вообще ничего не понимаю.

— Видимо, мне пора идти, приятель, — ответил Гудмен. Он подошел к Мартину, чтобы пожать ему руку и обнять.

— Но мы же собирались раздобыть себе еды.

— Удачи в искусстве. Не продавайся.

— Убирайся к черту, Гудмен, — сказал Деннис. — Не только из лагеря. Я не шучу.

Гудмен кивнул ему. Затем посмотрел на Жюль и произнес:

— Хэндлер, ты нашла себе настоящего мужика.

Напоследок еще раз сверкнул зуб, но когда Гудмен развернулся и пошел прочь, его шаги ускорились, а затем он стал похож на зверя, скачущего от охотников, — раненого оленя, который прежде был мальчиком, но напился воды из заколдованного, злополучного ручья. Жюль скрестила руки на груди. В тот момент ей хотелось, чтобы Деннис подошел к ней и обнял за плечи, но он даже не смотрел в ее сторону. Он разговаривал с Мартином:

— Где ты живешь?

— В Риндже, в Нью-Гэмпшире.

— И что привело тебя сюда? — Деннис говорил мягким и низким голосом. Жюль подумала, что он сейчас обнимет Мартина, а не ее.

— У меня были проблемы, — неразборчиво пробормотал парень. — Здесь есть клиника.

— Лэнгтон Халл, — сразу же кивнул Деннис.

— Но они ни хрена мне не помогали. Только пичкали таблетками, вот я и ушел. Я мог поступать по своему усмотрению, — быстро добавил он.

— Понятно. Ушел, — сказал Деннис. — А затем встретил того парня?

— Да, на автобусной остановке. Я собирался поехать куда-нибудь — может, домой. Он заговорил со мной, проявил интерес. Сам только что вышел из автобуса. Ну я и пошел с ним сюда. Он сказал, что это место для художников.

— Так и есть, — Жюль почувствовала, что должна произнести хоть что-то.

— Послушай, я лежал в Лэнгтон Халле, — сказал Деннис. — Они помогут тебе. Возвращайся, дай им шанс.

Мартин задумался.

— Я очень голоден, — наконец сказал он, будто решение зависело от этого.

Деннис спрятал мобильный телефон обратно в карман и сказал Жюль:

— Я пойду с ним. А ты возвращайся. В лагере начнут беспокоиться, куда мы пропали.

Жюль смотрела, как двое мужчин уходят в противоположную сторону, от лагеря к городу. Гудмен был уже где-то далеко, уменьшался, скоро он сядет на автобус, а там, наверное, и на самолет, чтобы отправиться домой. Может, съест напоследок большую американскую порцию — дурацкий гамбургер с картошкой фри, оглядывая пассажиров, большинство из которых, наверное, кто-то ждет на другом конце земного шара. Сердце Жюль забилось чаще. Она схватилась за свой мобильник и увидела на экране две полоски сигнала — должно хватить. Номер Эш был у нее на быстром наборе, столько раз Жюль звонила ей все эти годы, когда Эш путешествовала с Итаном или сама по работе и для встреч с Гудменом в Европе. Сейчас Эш с Итаном гостят у Ларкин в Праге, где она проходит летнюю программу Йельского университета. В Праге сейчас вечер. Телефон звонил, как обычно при международной связи — громко, часто и требовательно.

Эш ответила, голос ее доходил сквозь шипение, напоминающее звук воды в трубах.

— Это я, — сказала Жюль.

— Жюль? Подожди секунду, я в машине. Я положу… — ее голос прервался на мгновение. — …телефон.

— Что? Связь прерывается, Эш. Я услышала только слово «телефон».

— Извини. Сейчас лучше? Что-то случилось? — спросила Эш.

— Послушай, мне надо кое-что тебе сказать. Я видела Гудмена, — сказала Жюль. — Он здесь, в лагере! Прилетел из Исландии! Сказал, что не говорил тебе об этом, потому что тебе не понравится, как он тратит деньги, но, господи, ведь дело не только в деньгах, правда? А еще и в том, безопасна ли такая поездка. Я должна была рассказать тебе. Деннис наорал на него, и он убежал. Это произошло буквально минуту назад, прямо здесь, в лесу. Это было ужасно. Он так сильно изменился, Эш. Ты не рассказывала об этом.

Жюль так ничего и не слышала в ответ.

— Ты в порядке? — спросила она. — Скажи что-нибудь. Я знаю, что это звучит дико. Эш?

По-прежнему на линии было тихо, а затем послышался приглушенный фоновый разговор. Жюль услышала: «Нет, я расскажу тебе. Да, Исландия». Затем к Эш обратился мужской взволнованный голос. Но из-за постоянного шипения Жюль ничего не могла разобрать.

— Алло! — крикнула Жюль. — Алло!

Но Эш разговаривала с Итаном, а не с ней.

— Дай мне секунду, — настойчиво говорила Эш, — и я тебе все расскажу. Да. Гудмен. Она говорила о Гудмене. Хорошо, Итан, ладно. Пожалуйста, перестань.

Она говорила умоляющим голосом, а потом вновь взяла телефон и заплакала.

— Жюль, мне пора, — сказала она. — Ты была на громкой связи, а рядом сидел Итан.

— Боже мой, — вырвалось у Жюль. И тут разговор прервался.

Она поспешила выбраться из леса. Сначала пошла быстрым шагом, потом — побежала, инстинктивно находя обратную дорогу, и оказалась на лужайке в разгар обыкновенного жаркого дня. Несколько подростков развалились под деревьями, играя на музыкальных инструментах, и они помахали ей руками. Жюль весь вечер смотрела одноактные пьесы, сочиненные обитателями лагеря, а на следующий день вытерпела обеденное барбекю, на котором трио цимбалистов играло песни группы Nirvana на самодельных инструментах. Телефон все время лежал у нее в кармане, и Жюль ждала, когда же он завибрирует, и на другом конце линии раздастся голос Эш. И когда Эш все-таки перезвонила через день во время завтрака, она спросила:

— Жюль? Ты можешь говорить?

Шум доносился из динамика по-прежнему. Жюль резко встала из-за стола, где сидела с двумя мальчиками-актерами, не заботящимися скрывать от нее свои чувства.

— Да, — произнесла Жюль, проходя через столовую и за дверь-ширму во внутренний дворик, где было тихо и ей никто не мог помешать. — Ты где?

— В аэропорту. Лечу домой. Одна. Итан сказал, что устал от меня.

— Что это значит?

— Он сказал, что браку конец.

— Да ну. Он же не всерьез! — Жюль бросала слова резко, жестикулируя, расхаживая, и несколько ребят глядели на нее через окна, любопытствуя или беспокоясь.

— Всерьез, — возразила Эш. — Он сказал, что с него хватит. Он не может мне доверять. Мы были женаты двадцать пять лет. Он будет звонить своим адвокатам.

— Да он тебя боготворит. Вы такая замечательная пара, вы созданы друг для друга, и не может это просто так измениться.

— Все кончено. Жюль. Мне так грустно. По-настоящему грустно.

— Телефон… из-за громкой связи я тебя не расслышала. Чертов «Веризон»!

— Я знаю, — с трудом ответила Эш. — Дурацкая связь, всегда прерывается.

* * *

Когда невольно становишься виноватой в разводе своих самых старых и самых близких друзей, ни о чем другом думать невозможно. Жюль открыла это для себя в заключительные недели в «Лесном духе», когда вновь пришлось заниматься повседневными заботами лагеря, но при этом чувствовать, что посвящать себя работе она способна лишь отчасти. Итан действительно бросил Эш. Он отказался брать ее с собой в запланированную поездку в Азию. Вернувшись из Праги, Эш несколько дней провела в Нью-Йорке, но не смогла сидеть дома одна и вместо этого в середине августа улетела на ранчо в Колорадо, взяв с собой Мо и весь состав, занятый в ее следующей постановке, так что теперь с ней были сын, актеры, сценарий и работа. Она знала: работа — единственное средство от потрясения и горя.

Постепенно Эш исчезла из жизни Жюль. Она клялась, что это никак не связано с тем, что именно Жюль произнесла те слова о Гудмене, которые Итан услышал в машине.

— Мне просто нужно на время залечь на дно, — объясняла она. — Я не могу больше думать о вещах, которые напоминают мне обо всем этом.

Она имела в виду людей.

— Я позвоню тебе, — неопределенно сказала Эш. Но так и не позвонила.

Жюль размышляла о том, как же им с Деннисом все-таки удалось вернуться сюда, в это шумное, прекрасное место, где проходила ее юность. Но загвоздка, похоже, оказалась в том, что она больше никогда не сможет видеться с людьми, которых полюбила, впервые попав сюда.

— Позвони Итану, — сказал как-то вечером Деннис, когда они сидели в доме Вундерлихов, отвечая по электронной почте на родительские письма, приходившие в совершенно невообразимом количестве. Жюль со стыда сгорела бы, если бы мама хоть раз позвонила в лагерь, когда она туда ездила. А нынешние родители не могут и не станут держаться в стороне. Они хотят знать, какие занятия посещают их чада, участвуют ли они в сценических постановках, и какие роли играют.

— Поговори с ним, — сказалс Деннис, не отрывая глаз от ноутбука. До конца лагерного сезона оставалось девять дней, а на следующий день Вундерлихи приезжали из Мэна, чтобы провести намеченное обсуждение итогов лета. Жюль понятия не имела, что они скажут. Наверняка кто-нибудь из лагеря расскажет им о происшествии с ламами, а о том, что Ноэль, к несчастью, пришлось уехать, они уже знают. Бог весть что они подумают о работе, которую проделали Жюль и Деннис. Но Жюль была так расстроена разрывом Эш и Итана и собственной ролью в этом, что едва могла думать о лагере прямо сейчас.

— Я не могу звонить Итану, — сказала она. — Ты же его знаешь. Высоконравственный Итан. Я уверена, что сейчас он и меня ненавидит.

— Он не может тебя ненавидеть. Разве что мимолетно.

— А почему?

— Сама знаешь, — сказал Деннис.

Вундерлихи приехали на следующий день в свободное от занятий время. Жюль и Деннис провели их по территории, показывая, как проходит вся здешняя здоровая и плодотворная деятельность. Едва ли нужно прилагать какие-то усилия, чтобы побуждать детей разбиваться на группы, шить костюмы и строить большие планы.

— Мы не довели лагерь до ручки — беззаботно сказал Деннис.

— Пока что нет.

Мэнни с его непослушными бровями и Эди в большой соломенной шляпе походили на снисходительных бабушку и дедушку, которые приехали навестить внуков. Они то и дело кивали, одобряя увиденное.

Когда настало время обедать, все четверо сели за отведенный для них стол у окна в общей столовой.

— Все замечательно, — сказал Мэнни. — Мы не ошиблись, когда передали вам лагерь.

— Не ошиблись, — эхом отозвалась Эди. — Мы думали развиваться в другом направлении, но рады, что стали работать с вами.

— Ну и ну! — сказал Деннис. Они с Жюль смущенно засмеялись. Повисла пауза, все замолчали.

— Дела идут так хорошо — сказал Мэнни, — что мы хотим сделать вам еще одно предложение.

— Давайте, — сказал Деннис, довольный, что его похвалили. Его редко хвалили за работу, и Жюль заметила, что он заинтересовался. Похвала бывает приятнее самой работы.

— Мы хотели бы предложить вам взять на себя заботу о лагере на пять лет, — сказал Мэнни. — Пятилетний контракт. Условия мы написали. На протяжении пяти лет вы сможете управлять лагерем так, как посчитаете нужным. Год — это ничто. Пока вы только присматриваетесь. За пять лет не только вы сможете превратить лагерь в такое место, каким вы хотите его видеть, но и мы перестанем за него волноваться. Мы можем вообще не вмешиваться. Для нас это станет облегчением, чтобы вы знали. Все эти годы мы вкладывались в мельчайшие детали, работали не покладая рук. Может быть, теперь мы могли бы заняться чем-нибудь еще.

— Например, отоспаться, — сказала Эди. — Или, может быть, я наконец удалю наросты на ногах. Я давно их запустила. Сейчас мои ноги не похожи на человеческие. Прямо копыта какие-то.

Мэнни улыбнулся, глядя на нее.

— Это правда, — сказал он. — Так и есть.

— Иногда, — задумчиво сказала Эди, — наросты важнее искусства.

Муж кивнул.

— Открывая этот лагерь, мы думали, что сможем осуществить утопию, — сказал Мэнни. — И долгое время нам это удавалось. Когда ты, Жюль, сама приезжала сюда, здесь еще было здорово. Но лучшие времена уже давно прошли.

— Интересно, Мэнни, какие времена ты считаешь лучшими? — спросила Эди. И уже только они вдвоем принялись это обсуждать.

— Тысяча девятьсот шестьдесят первый год?

— Или, может быть, шестьдесят второй, — сказал Мэнни. — Да, хороший был год.

— Точно, — подтвердила Эди, и оба дружно закивали, вспоминая далекий образ того года.

— Конец шестидесятых, естественно, тоже выдался здесь ярким, — сказал Мэнни, — хотя несколько ребят всерьез попытались захватить директорский кабинет. Они называли себя ЛДО. «Лесной дух за демократическое общество». Тогда они меня просто достали. Ну и какое- то время у нас были все эти неприятности с ЛСД, помнишь?

— О, да. Была у нас такая девочка, арфистка Сюзи Берлинер. В три часа ночи отправилась нырять с трамплина, — вспомнила Эди. И снова супруги задумчиво и многозначительно переглянулись.

— А когда наступили восьмидесятые, — вновь повернулся к столу Мэнни, — казалось, что все изменилось. Ребята начали снимать эти чертовы музыкальные клипы и больше ничем не хотели заниматься. Каждый раз, когда появлялось что-то новое, нам приходилось чуть ли не палкой отбиваться.

— Пять лет — это неплохо, — неожиданно сказал Деннис, и явно удивленная Жюль повернулась к нему.

— Нет? — спросил он у нее. — Разве плохо?

— Деннис, нам нужно поговорить об этом, — ответила она. Он посмотрел на нее ошеломленно и сердито. Затем вновь обратился к Вундерлихам.

— Лично для меня большая честь, что вы так довольны тем, как мы руководили лагерем в это лето, — сказал им Деннис.

Жюль почувствовала, что по своему обыкновению краснеет, и сказала:

— Да, спасибо вам, Мэнни, Эди. Мы еще вернемся к этому разговору.

Когда чета Вундерлихов уехала, а весь лагерь собрался в рекреационном зале на поэтический слэм, Деннис и Жюль стояли в сумерках вдвоем на осаждаемом насекомыми холме.

— Я уже просто не понимаю, о чем ты думаешь, — сказал Деннис. — Сначала ты хотела приехать сюда, и я согласился: ладно, возвращайся к своим корням, давай попробуем. Потом у тебя появляется возможность это осуществить, закрепить, и ты вдруг понимаешь, что вовсе не этим хочешь заниматься. Потому что думаешь сейчас только о своих друзьях, об их браке и о своей роли во всех этих делах. А какова твоя роль в нашей жизни? Как насчет этого? Жюль, мы оба бросили работу. Ты оставила свою практику. Мы переехали из города сюда ради этой твоей идеи.

— Я не об этом думала, — сказала она.

— А о чем ты думала? Собиралась играть забавные роли в пьесах, чтобы все снова обращали внимание на тебя?

— Нет, — ответила она.

— А по-моему, именно об этом ты думала, — возразил Деннис. — Я это знал, ввязываясь в эту затею. Я должен был тебя предостеречь, но ты казалась такой воодушевленной, и я не хотел мешать.

— Деннис, чего ты хочешь от меня? — спросила Жюль. — Мои друзья расстались из-за меня. Как я могу не переживать?

— Это не из-за тебя, — сказал он. — Это из-за них. А ты сейчас здесь. Ты руководишь летним лагерем. Ты должна составлять бюджет вместе со мной, готовить информационные бюллетени, писать и отправлять родителям письма про их блестящих сыновей и дочерей. Но вместо этого ты погрузилась в какое-то глубокое, затерянное место в своем мозгу, какое-то жалкое место.

— Ах, жалкое?

— Безусловно. Посмотри на себя. Видела бы ты со стороны, как ты зарделась, когда этот пропащий братец Эш появился в лесу. И вот о нем ты говорила все это время? Когда я провожал того несчастного парня в клинику, он мне многое рассказал о том, как Гудмен, то есть Джон, собирался консультировать его по поводу его работ, стать его агентом. Я этим сыт по горло. Что говорили Вулфы своим детям: вы такие особенные, что общепринятые правила на вас не распространяются? Знаешь что? Все взрослеют, все стареют, и правила для всех одни.

— Почему ты так накинулся на меня? — плача спросила Жюль. — Потому что я не хочу подписываться на пять лет? Ты просто в восторге от того, что кому-то нужен, — она понимала, что подло так говорить, но уже не могла остановиться. — Что кто-то говорит: да-да, занимайся этой работой, мы довольны твоими результатами. Что нет опасности впасть в депрессию и сообщить бедной женщине, что она умирает от опухоли в печени.

— Да, — сказал Деннис. — Мне никогда никто не говорил, какой я классный. Но правда в том, что и среди вас нет таких уж классных людей. Твои друзья — золотозубый мистер неудачник и его лживая сестрица со своими драгоценными пьесами, которых я никогда не понимал, ну и да, великолепный Итан. Ты всегда их всех боготворила, они для тебя превыше всего на свете. И факт налицо: они не такие уж исключительные.

— Я никогда этого не утверждала.

— Ты только об этом и твердила. Только об этом. А я был добродушным мужем. А тебе этого мало, ты до сих пор мысленно с ними, их судьба тебя волнует гораздо больше нашей.

— Неправда.

— Ты хотела вернуться сюда, — сказал Деннис. — Но оказалось, что это довольно тяжело. И никто из вас никогда не работал здесь по-настоящему. Сплошное веселье. И знаешь почему? Потому что столь прекрасным в этом месте было не само это место. До чего же тут хорошо. Мы ставим пьесы! У нас есть танцы! Ваши дети в душе стеклодувы, и мы их воспитываем в этом духе!

Я отвечаю по электронной почте родителям, которые требуют, чтобы их дети ходили в мастерскую и выдували стекло. Родителям нравятся дети-стеклодувы, да? Ну, удачи взрослым стеклодувам — если в итоге эти же самые дети и в тридцать лет будут выдувать стекло, их родители будут считать, что они ничего не добились, — Деннис рвал и метал. — Жюль, этот лагерь — замечательное место, и тебе крупно повезло, что ты приезжала сюда, а я рад, что тоже это ощутил. Но когда ты сюда приезжала, больше всего воодушевляло то, что ты молодая. Вот это было лучше всего. Каждый хочет быть особенным. Но черт возьми, разве это главное? Большинство людей не обладают талантами. И что им теперь делать — убиться? Мне тоже это сделать?

Я специалист по УЗИ, и всего на минуту я стал управляющим летнего лагеря. Я учусь быстро. Осваиваю навыки, компенсирующие тот факт, что я совершенно не особенный.

— Прекрати, — перебила Жюль. — Не говори, что ты не особенный.

— А ты не обращаешься со мной как с особенным человеком, — сказал он. Его лицо горело, у них обоих лица горели. Она хотела прикоснуться к нему, но он увернулся и не удостоил ее взглядом.

Той ночью Деннис спал на первом этаже на старом, покрывшемся плесенью диване в гостиной. На следующий день они официально отклонили предложение Вундерлихов.

— Скажи им сама, я не хочу, — заявил Деннис.

Мэнни и Эди были потрясены и разочарованы, но не уничтожены. Другие выпускники «Лесного духа» явно рвались на эту вакансию; многие хотели получить возможность вернуться сюда. Стать директором хотела женщина, которая в восьмидесятые годы создавала в лагере сложные мозаичные фрески, и Вундерлихи готовы были предложить эту работу ей и ее партнерше, которых до этого держали про запас.

Жизнь в лагере продолжится своим чередом. Подростков будут и дальше проводить через эти ворота, а в конце лета выпускать обратно рыдающими, но окрепшими. Они будут выдувать стекло, танцевать и петь, пока могут, а потом те, у кого это не так хорошо получается, скорее всего, бросят эти занятия или будут браться за них вновь лишь время от времени — и, может быть, уже чисто для себя. Те же, кто удержится — или, быть может, тот единственный, кто не свернет с пути, — станут исключением. Восторг отпылает, останется лишь яркая, горячая искорка таланта, которая взметнется ввысь и явит себя миру.

18

Клиника в китайском квартале испытывала острый кадровый голод, и когда Деннис вернулся в сентябре, все вздохнули с облегчением. А Жюль возвращаться было некуда. Бывшая коллега, тоже социальный работник, предложила помочь с клиентами, и Жюль поблагодарила ее, но боялась начинать сначала и заново строить всю практику. Не было ни сил, ни уверенности. Она скучала по своим клиентам, но те не вернутся. Все разбежались: кто-то ушел к другим терапевтам, кто-то вообще махнул на это рукой. Дженис Клинг написала Жюль милую записку о том, как ей нравится работать с новой женщиной, к которой ее направила Жюль. Коллега убеждала Жюль дать объявления на нескольких сайтах, и когда она все же сделала это, описав себя как «заботливого, беспристрастного терапевта с творческим подходом к делу», то почувствовала себя лгуньей.

Реклама ничего не дала, возобновить практику не удалось. Предстояло задуматься о чем-то другом. По вечерам они с Деннисом сидели друг напротив друга в квартире за крохотным кухонным столом, зачастую ужиная чем-нибудь купленным «на вынос». Покидая Белкнап, они заключили перемирие, так как оба слишком устали, чтобы вновь раздувать конфликт, принципиальный и неразрешимый. Поскольку Жюль осталась не у дел, Деннис работал сверхурочно, на него свалилось больше обязанностей. В клинике он был во всех отношениях фигурой значимой, возвышающейся над преимущественно низкорослыми китайскими докторами и пациентами. Он как следует изучил свое дело, а после злоключений в «МетроКэр» стал бдительнее большинства коллег. Теперь же бдительность переросла в компетентность, он был востребован. Поскольку Жюль не работала и денег не хватало, Деннис попросил значительную прибавку и сильно удивился, когда получил ее. Оба знали: в семейной жизни бывают моменты, когда один из партнеров расклеивается и все держится на другом. Возможно, это и есть суть брака. После инсульта и депрессии Денниса все заботы легли на Жюль. Теперь же он взял эту роль на себя и не жаловался. Жюль очень переживала из-за того, что не может найти работу, но, кажется, ничуть не меньше угнетало ее расставание Эш и Итана. Эш до сих пор жила на ранчо в Колорадо, и Жюль завалила ее электронными письмами. Она упрашивала Эш хотя бы поговорить с ней по телефону, но та отказалась, она просто хотела забыться в работе.

Потом позвонила мать Жюль и сказала: «А у меня новости. Я продаю дом». Пришло время перебираться в кондоминиум в Хеквилле — на самом деле давно стоило, добавила Лоис Хэндлер, но до сих пор ей не хотелось этим заниматься. Сможет ли Жюль приехать и помочь разгрести подвал? Ее сестра Эллен тоже собиралась приехать.

Жюль добралась до Хеквилла будничным утром по железной дороге Лонг-Айленда и, сойдя на платформу, увидела мать, которая махала ей рукой из припаркованного малогабаритного автомобиля. Мать так ссутулилась, что стала на пару дюймов ниже ростом. И волосы совсем побелели, а прическу она делает каждую неделю в том же салоне, куда ходила всегда. Со свежеуложенными вьющимися седыми волосами и в привычном дождевике она напоминала сейчас чью-нибудь бабушку — впрочем, так оно и было. Жюль понеслась вниз по лестнице к машине и, обнимая мать, еле сдержалась, чтобы не поднять ее, как куклу.

Эллен расположилась на заднем сиденье, и сестры потянулись друг к дружке в некоем подобии объятий. Жюль и Эллен стали очень похожи. Их лица окончательно оформились, как это бывает с возрастом. Эллен, жившая с мужем Марком всего в двадцати минутах от матери, виделась с ней постоянно. Они были близки, а вот Жюль, что называется, покинула родовое гнездо и уехала в город, хотя иногда казалось, будто в другую страну. Лойс и Эллен ездили в город редко. Хеквилл сильно разросся. Теперь тут были два тайских ресторана и книжный магазин-кафе. Жюль вспомнила, как Эш выбралась сюда на выходные, чтобы оправиться от потери Гудмена. Вспомнила, как беспощадно глумилась над своим городком, и теперь, много лет спустя, устыдилась собственного поведения.

Лойс Хэндлер все эти годы как могла поддерживала порядок в доме на Синди-драйв, но он все-таки нуждался в покраске, и почтовый ящик висел так же криво. Представляя себе, как мать каждый вечер приходит в пустой дом, Жюль чуть было и в самом деле не сгребла ее в охапку и не спросила, как она с этим справилась. Но они уже собрались на кухне, и Лойс готовила обед из продуктов, купленных в магазине органических продуктов. Он появился в городе недавно — «слава богу», как сказала Лойс.

— Мам, ты теперь на органике? — спросила Жюль.

— Да. Это так удивительно?

— Да! — ответили обе дочери — обе девочки, как они мысленно называли себя во время своих нечастых встреч.

— В детстве мы питались одной только мороженой кукурузой «Зеленый великан», — пояснила Жюль.

— И консервированными персиками «Либби», — добавила Эллен, и сестры переглянулись и засмеялись.

После обеда мать захлопотала в подвале, а Жюль и Эллен остались мыть посуду на кухне. Эллен удачно вышла замуж: детей нет, маленький уютный дом, ежегодный отпуск на Карибах.

— Чем планируешь заняться, если с терапевтической практикой так и не сложится? — спросила Эллен у Жюль.

— Не знаю. Пока прощупываю обстановку. Но в скором времени придется что-то решать.

— Жаль, что с лагерем не вышло, — сказала Эллен. — Я помню это место. Видела, как там носятся дети.

— Кажется, первое лето в лагере превратило меня в настоящую зазнайку, — отметила Жюль. — Прости, если вела себя по-идиотски, — добавила она с неожиданным для себя чувством. — Если хвасталась не переставая. Прости, если заставляла тебя завидовать.

Эллен схватила со стола тарелку и аккуратно поставила ее в слот посудомоечной машины цвета авокадо, которая стояла тут со времен их юности.

— С чего бы мне завидовать? — спросила Эллен.

— Ну, я ведь постоянно трепалась о своих друзьях, о лагере, о Вулфах и все такое. Понимаешь, я думала, ты поэтому меня как бы недолюбливала.

Эллен ответила:

— Нет, я тебя как бы недолюбливала потому, что была как бы стервой. Я ко всем так относилась, не замечала? Мама очень обрадовалась, когда я наконец-то съехала. Марк порой дразнит меня и говорит, что я включаю режим «первосортной стервы», и тогда я пытаюсь брать себя в руки. Но вот такая я, и ничего тут не поделаешь. Так что не переживай, я никогда тебе не завидовала.

* * *

Анимационная мастерская занимала целый этаж офисного здания в центре Манхэттена, в районе, где с утра кипела жизнь, а вечером становилось пусто и безлико. Все разбегались к концу рабочего дня, а теперь, в четверг, в семь вечера, Жюль вошла в огромный холодный вестибюль с огороженными лифтами и горсткой охранников. Кейтлин Додж, помощница Итана, позвонила декабрьским утром несколькими днями ранее и сказала, что Итан интересуется, не сможет ли Жюль поужинать с ним на этой неделе. Звонок раздался среди дождливой зимы, когда Жюль дни напролет отвечала на объявления о вакансиях клинических социальных работников на неполный рабочий день. Только однажды ее позвали на собеседование. Жюль за пятьдесят, так что востребованным сотрудником ей больше не стать. Они с Деннисом редко обсуждали, что ей делать дальше, хотя вопрос вставал все острее. Деннис приходил вечером с работы и видел, как она сидит за компьютером, отвечая на объявления или подправляя свое резюме. Она чувствовала, что осталась без друзей, ведь Эш залегла на дно в Колорадо, а Джона занят на работе и, скорее всего, играет на гитаре каждый субботний вечер с группой музыкантов, старых друзей его матери. Жюль получала электронные письма от пары подруг из соцслужбы, они предлагали собраться на посиделки, и однажды Жюль согласилась; они судачили о том, как регулируемое медицинское обслуживание все дело портит, а потом просто напились вдрызг.

Так что когда Кейтлин Додж неожиданно позвонила, Жюль чуть не крикнула в трубку: «Да!» Кто-то должен ее спасти, хотя она даже не надеялась, что это будет Итан. Она думала, он больше не захочет иметь с ней никаких дел. Но по какой-то причине он объявился.

У дверей уже закрытой анимационной студии Жюль назвала свое имя в переговорное устройство и стояла в ожидании за стеклянной стеной, пока помощница ее не впустила. В этот час помещение было освещено тускло, но жизнь в нем почти незримо продолжалась. Саму анимацию для «Фигляндии» с 90-х делали в Корее, но все остальные этапы создания шоу проходили здесь. Это был большой и сложный механизм. Повсюду царили деловитость, сосредоточенность и целеустремленность.

Итан сидел за столом в своем офисе за стеклянной стеной. В последний раз Жюль видела его весной, перед тем как отправиться с Деннисом в Белкнап. Теперь его волосы не были так аккуратно причесаны, он пялился в монитор и, кажется, провел так уже не один час. На диване склонился над банджо и старательно музицировал его сын Мо. К несчастью, пубертатный период заявил о себе пренеприятнейшим образом. Мо Фигмен рос костлявым, чрезмерно чувствительным и капризным мальчиком, а к шестнадцати годам обрел мужской облик, но вел себя по-прежнему беспокойно, как это бывает при расстройствах аутистического спектра.

Жюль вошла в офис и тихонько постучала по стеклу.

— Привет, — сказала она.

Мо прекратил играть и вскочил, словно в испуге.

— Пап, это Жюль, — сказал он тоненьким голоском.

— Вижу, — ответил Итан. Он встал из-за широкой тонкой пластины из состаренной меди, служившей ему столом.

Жюль не была уверена, с кем лучше поздороваться сначала, так что подошла к Мо, который не хотел ни обниматься, ни пожимать руку. Они кивнули друг другу, почти что легкими поклонами обменялись.

— Привет, Мо! Как дела? Как школа? — спросила она.

— Я пока дома на каникулах, — ответил он.

А затем добавил, словно бы заученно:

— Не люблю школу, но что еще мне остается.

— Вот оно что, — ответила она. — Жаль, что тебе там не нравится. Я тоже не любила школу. Но любила лагерь. Ого, я и не знала, что ты играешь на банджо.

— Джона Бэй дает мне уроки по «Скайпу», — сказал Мо неожиданно громко. — И собирается учить меня, пока я дома. Он дал мне это.

Мо отложил инструмент, и Жюль восхитилась выцветшим изображением радуги на изношенной поверхности.

Мо сразу заулыбался, а потом в офис зашла элегантная молодая женщина и сказала:

— Пойдем, Мо?

— Пойдем, — ответил он. Убрал банджо в чехол и уже собрался уходить с ней, но тут его окликнул Итан.

— Погоди-ка. Вот так просто уйдешь?

— Прости, пап, — он вздохнул, передернул плечами, странно вытянул шею, повернулся к Жюль и посмотрел ей прямо в глаза — казалось, из последних сил.

— До свидания, рад был повидаться, — сказал он ей.

Потом повернулся снова к Итану:

— Увидимся, пап. Так лучше?

— Гораздо лучше, — ответил Итан. Он подошел к Мо, чтобы обнять, а тот вытерпел прикосновение, закрыв глаза, как будто катился на санях с горы, ожидая мягкого столкновения у ее подножья.

Когда он ушел, Итан повернулся к Жюль, и их объятие вышло таким же неловким, и она тоже закрыла глаза. Потом отстранилась и внимательно на него посмотрела. От того, что он на нее вроде бы не злится, было еще хуже.

— Привет, — сказала она.

— Привет.

— Не думала, что ты вообще когда-нибудь со мной свяжешься, — сказала Жюль. — Предполагала, что ты в бешенстве.

— Разумное предположение. Но бесился я точно не из-за тебя. Мне просто нужно было время, чтобы успокоиться, вот и все.

— И теперь ты спокоен?

— Как далай-лама, — ответил он. — Не похоже?

Но невозможно было сказать о нем что-либо наверняка. Он просто выглядел взъерошенным и угрюмым.

— Пойдем поужинаем, — сказал Итан.

И вместо того чтобы уйти из здания, они поднялись по шаткой металлической винтовой лестнице, ведущей в помещение, о котором Жюль не знала.

— Похоже на сон, когда находишь еще одну комнату в собственной квартире. Наверху оказался маленький сверкающий лофт с открытой кухней. Итан рассказал, что не раз ночевал здесь, когда засиживался на работе допоздна.

В глиняном горшочке осталось зимнее рагу. Итан принес на обеденный стол две тарелки. Они с Жюль сели друг напротив друга на фоне ряда темных окон.

— Я так давно не видела Мо, — сказала она за трапезой. — Он милый. И очень похож на Эш.

— Внешне они похожи. Я рад за них. Мо любит сидеть дома, когда не в школе, но и это ему тяжело. Пожалуй, тяжело всем, кроме Эш. Я пытался занять его работой на студии, но он такой нервный. Усаживал его сортировать почту, раскладывать по ящикам сотрудников, но иногда он вдруг начинал вскрывать письма, а однажды выкинул целую стопку. Все, конечно, только улыбаются, но шороху он наводит. Он может жить в пансионе до двадцати трех лет, а что будем делать потом — непонятно.

— До двадцати трех еще далеко, — ответила Жюль. — Пока что можно об этом не думать.

— Мне обо всем нужно думать.

— Вообще-то нет.

— Обязательно нужно. Мне придется начать все с нуля и выяснить, что вообще творилось в моей жизни. Хотя бы на ком я женился.

Жюль напряглась, она не хотела начинать этот разговор, но потом поняла, что именно для этого Итан позвал ее, и теперь уже не отвертеться. Она спросила:

— Зачем ты позвал меня, Итан?

— Я все просрал, Жюль. Не понимаю, как жизнь перевернулась с ног на голову. Я начал задумываться не только о том, что натворила Эш, но и о том, кто она вообще такая после этого.

— Погоди, — перебила Жюль. — Прежде чем мы перейдем к этой части, как насчет меня? Давай выясним это прямо сейчас. Ты ведь в курсе, что я знала о Гудмене.

Итан махнул рукой.

— Проехали. Что еще тебе оставалось делать? Ты им пообещала и осталась одна против всех. Я все понимаю. А вот с Эш до сих пор ничего не понятно. Я решил, что она принадлежит к определенному типу женщин, ты ведь понимаешь, о чем я, Жюль? Пожалуйста, скажи, что понимаешь. Она из тех, условно говоря, красоток, которые притягивают мужчин и умеют сделать им хорошо. Эти женщины элегантны, но слегка ранимы. Они умны, многими вещами интересуются. Могут руководить благотворительным фондом или театром. И все восхищаются их работой, потому что они изящны, благоразумны, служат какой-то глобальной цели. Хотя если вдуматься… да ладно! Феминистский театр? Эш? Ей наплевать было на чувства Кэти Киплинджер, и вот теперь она тут главная феминистка среди режиссеров? И в этом она никогда не видела противоречия, вряд ли ей такая мысль вообще в голову приходила. Потому что ее брат — это отдельная тема, он сам по себе. Заметь, она целиком посвятила свою жизнь Мо. Когда он заходит в комнату, она радуется. Она никогда не срывается из-за него. Звонит по телефону от его имени. Все эти годы она была потрясающей матерью, тут ничего плохого о ней сказать не могу. Она создала для нас прекрасный дом, полный заботы, в котором все хотят жить. Ее все любят. И ей практически все сходит с рук. Она милашка. И для меня она была чудом. Сложно не влюбиться в Эш. Она пленяет. Она прилагает усилия. Бетси была такой же, со всеми ее блюдами. Моя теща. Бедная Бетси.

— Бедная Бетси, — повторила Жюль.

Смерть Бетси Вулф на мгновение встала между ними.

— Я знаю, Эш думает, что родители оказывали на нее давление, требовали заниматься искусством и преуспеть, — сказал Итан. — Между тем сами они не были творческими личностями. В «Дрексель Бернхем» думали только о деньгах. Но все ее жалобы на давление, ну… уже ведь хватит, да? Совсем не обязательно всю жизнь об этом твердить. В это время я осознал: если тебя не пытают — не насилуют, не держат в клетке, не заставляют в тринадцать лет идти работать на фабрику, — если ничего такого нет, думаю, жаловаться не на что. Когда я занялся проблемой детского труда, Эш переступила через себя. Она видела то же, что и я, — я показал ей, — и она была потрясена до глубины души. Мне казалось, нас это захлестывало, я не мог уже это выдержать. А она все никак не могла забыть собственную маленькую драму, и я это понимаю. Оковы прошлого. По существу, каждый всю жизнь поет одну песню, вот у нее такая. Она прониклась идеей, что надо быть пай-девочкой, полезной девочкой, а в данном случае, значит, еще и лживой девочкой. Которая защищает своего ужасного брата.

— Думаешь, он настолько ужасен? Считаешь, он изнасиловал Кэти? — спросила Жюль, повышая голос.

— Он повел себя с ней слишком грубо, — ответил Итан. — Он не мог себе представить, что она не хочет продолжать то, чем они занимались. А никто и подумать о нем такого не мог; он всех очаровал. Вот и все, плюс беспомощность Кэти. Плохое сочетание. Так что да, думаю, он что-то натворил. Думаю, да.

Итан замолчал, а потом поправился:

— Взрослая часть моей личности так думает.

Он взглянул на Жюль в надежде, что она поддержит его, оставит свои скрытые подростковые комплексы, из-за которых слишком долго колебалась между «знаю» и «не знаю». Но она смогла лишь кивнуть.

— Но ничего этого больше нет, все в прошлом, — ответила Жюль. — Вот что важно.

— Знаю, — сказал Итан. — Помнишь тех двух детективов? Оба теперь не при делах. Который постарше — ушел на пенсию. А молодой, как его звали — Манфредо? Умер от сердечного приступа. Многие годы я упорно гуглил, хотел узнать, служит ли он еще, корпит ли потихоньку над делом Гудмена Вулфа. Может, поиск через гугл смертельно опасен для здоровья. Думала когда-нибудь о таком? Ты следишь за этими людьми, выясняешь, как у них дела, пока однажды не узнаешь, что они уже умерли. Даже «Таверна на лужайке» закрылась. И Гудмен, похоже, пропал. Потому что у него не было шанса повзрослеть. Он упустил этот шанс.

Итан снова замолчал и собрался с духом.

— Он… как бы лучше сказать… все еще тебе нравится? — неожиданно спросил он официальным тоном. — Ты что-то почувствовала, когда увидела его в лесу?

— Нет. Ничего. Только стыд.

Итан кивнул как будто с облегчением.

— Что до Кэти, — добавил он, — думаю, у нее сейчас все хорошо.

— Откуда ты знаешь?

— Я ее видел, — ответил он.

— Правда? Когда? Эш знает?

Итан помотал головой:

— Нет. Я впервые связался с ней после одиннадцатого сентября, когда пресса разносила ее в пух и прах. Посмотрел одно из тех интервью с ней — люди звонили в телевизионные студии, чтобы наорать на нее. И мне стало так хреново, что я раздобыл ее электронный адрес и написал ей: привет, мол, жаль, что так вышло. Дал знать, что помню о ней. Как ни странно, она ответила и предложила встретиться. Но она, кажется, заново все это пережила. В какой-то момент Кэти упомянула, что есть фонд помощи таким семьям, и в итоге я выписал чек на огромную сумму.

— Какой ты молодец.

— Не совсем. Думаю, меня мучило чувство вины. Ведь мы тогда просто плюнули на все — и на нее тоже.

— Я читала о ней статью к десятой годовщине атак, — сказала Жюль. — Ненавижу это слово: атаки. Просто вульгарно звучит. Но ей ведь в итоге удалось добиться медицинской страховки для тех семей? И некоторые извинились за то, что так на нее нападали?

— На это ушло несколько лет, — ответил Итан. — Было очень сложно, но да, Кэти справилась. Она так все устроила, что на выплаты семьям ушли миллионы.

— Вы и сейчас видитесь?

— Нет, — ответил он, помотав головой. — Мы много переписывались. Писал ей, когда решился вопрос с медицинскими страховками. Как я сказал, думаю, она в порядке. Кэти рассказывала, что у нее хороший муж, немецкий банкир, некто Краузе. Я спрашивал, как у нее сложилось с Троем. Ответила, что расстались навсегда, когда ей было восемнадцать. Еще рассказала, что много лет спустя, уже в тридцать с лишним, ходила смотреть, как он танцует у Элвина Эйли. Просто сидела в зале. Трой был великолепен, и вместо того чтобы загрустить о своей жизни и о невозможности танцевать, Кэти совершенно забылась. Искусство ведь так и работает, правда? Поглощает тебя. То, что натворил Гудмен, стало для нее ударом. Да, думаю, это было изнасилование. Но времени прошло уже достаточно. Так оно и выходит, что время лечит.

— Может, это как раз то, что нужно вам с Эш? — предположила Жюль. — Просто подождать, пусть время пройдет.

Итан ничего не ответил. Они немного посидели, потом он встал, громко заскрежетав стулом по полу, подошел к шкафу и достал бутылку вина. Жюль пошла за ним к длинному серому дивану, где они выпили вина «Бом-де-Вениз», золотистого и сладкого. Вкус взывал к сокровенной подростковой сущности, такое вино предназначено для людей, еще только вступающих во взрослый мир. Сейчас Жюль, успокоившаяся и переполняемая чувствами в компании Итана, вновь нуждалась в таком приятном хмельном напитке.

— Так ты думаешь, — начал Итан, — что он вернулся в Исландию?

— Да. Я уверена. Он живет там. Его вещи там. Ах, Итан, ты должен с ним встретиться. Это ужасно. Он выглядит как… маргинал. Уверена, Эш знает, где он. Но она сейчас не хочет со мной разговаривать. Меня все бросили.

— У тебя есть Деннис.

Жюль пожала плечами и поморщилась. А Итан спросил:

— Что? Разве нет? Что за физиономия?

— У нас все не так гладко. Из-за меня мы оба сначала бросили работу, а потом отказались от лагеря. Мне нравилось находиться среди подростков, но он был прав: я не хотела быть там и не быть при этом одной из них. Вообще мне больше нравилось работать с неудачниками, а не со звездами. А теперь мы вернулись сюда, я без работы, и семья держится на нем. Я просто болтаюсь туда-сюда, пытаюсь понять, что делать дальше, и когда пойду на собеседование — если вообще туда попаду, — точно не покажусь ценным кандидатом. Я в полном пролете.

— Ты всегда себя недооцениваешь, — сказал Итан. — Откуда в тебе это? Я сразу понял, какая ты. Еще в самый первый вечер в мальчишеском вигваме. Ты была какой-то неправильной.

— И неуклюжей.

— Ну ладно, неправильной и неуклюжей. Неуклюжей и неправильной. Сочетание, к которому я питаю слабость. Но парням, наверное, с таким набором легче жить.

— Да, — ответила она. — Так и есть. Девчонок такое сочетание обычно не красит. Только все усложняет.

— Не хочу, чтобы тебе было сложно.

Он пододвинулся ближе и погладил ее по волосам, и Жюль это нисколько не удивило. Что бы он сейчас ни сделал, ее бы это не удивило. Подавшись вперед, Итан поцеловал ее в губы, и Жюль уже не понимала, кто она в этот миг — женщина средних лет или прежняя девочка. Она вспомнила, как Итан пытался заговорить с ней о смерти отца, надеясь пробудить в ней чувства. Но теперь момент был скрашен золотистым вином, и сидели они не просто в анимационной мастерской, а в «Анимационной мастерской». Он был богат, а она нет, он занимался любимым делом, а она выкручивалась как могла, но они были одинаковыми: неуклюжими и неправильными. Поцелуй объединил их и запечатлел их сходство, которое они скрепили губами, как печатью. Первый поцелуй повторился заново, и Жюль уже знала, как Итан пахнет. Запах был кисловатым, сладость вина улетучилась. Она не знала, как устроен его рот, и вообще не должна этого знать, он не ее мужчина, она не хотела этого. Как это удивительно — зайти так далеко и получить возможность второй попытки, как всегда говорил Рори, но нынешний миг ощущать как первый. Не просто похожий, а тот самый.

Отпрянув от него так, что разомкнувшиеся рты издали легчайший звук, писк, вздох, Жюль отвела взгляд, и они оба молча отодвинулись на разные края дивана. Она не могла ни целоваться с Итаном Фигменом, ни трогать его, ни трахаться с ним, вообще ничего телесного с ним делать не могла, хотя любила его, как любила всегда. Жюль вспомнила, как он приезжал в Баффало, спал в ее комнате в общежитии, и между ними случилось нечто опасное и неожиданное. Он всегда пытался вернуться к Жюль, всегда понимал, как далеко он может зайти. Однажды Жюль сказала Деннису, что Итан — как мышь, которая следует за ними из одной квартиры в другую. Но она до сих пор не впускала его, потому что он ей не принадлежал.

От Денниса, подумала она, порой шел запах слегка токсичный из-за антидепрессанта, но все равно манящий, с хмельным оттенком. Пусть Деннис и не отличался иронией, стремительностью, блеском. Ей было интересно, чем он занят сейчас, холодной будничной ночью. С лета они друг от друга отдалились. Почти не было ни секса, ни поцелуев, одни нарочито вежливые беседы на нейтральные темы. Он все еще злился на нее, ведь она заставила его развернуться и уехать из Белкнапа, когда дела в лагере шли хорошо. Наверное, сидит сейчас в кровати, одним глазом смотрит кабельный спортивный канал, а на коленях держит «Журнал диагностической медицинской сонографии». С тех пор как Деннис вернулся к работе, ему нравилось следить за научными журналами, хоть это и не требовалось.

— Мне пора, — сказала она.

— Я попытался, — ответил Итан. — Просто я не знаю, как дальше жить. Все стало по-настоящему сложно.

— Всегда сложно, Итан.

— Нет, — ответил он. — Стало еще сложнее. У меня нашли кое-что.

— Что значит «кое-что»?

— Меланому.

Она пристально посмотрела на него.

— Откуда? — спросила она.

И прозвучало это почти сердито, недоверчиво. Она смутно помнила, как однажды вечером в ее комнату зашел отец и сказал, что он болен, что ему нужно в больницу. Она сидела за своим маленьким белым письменным столом и готовила доклад по книге, и внезапно стол, бумага, ручка в руке показались нелепыми, невесомыми, как предметы в космосе.

— Неважно, — сказал Итан. — Но как бы то ни было, она здесь.

Он постучал себя по макушке, потом наклонил голову и раздвинул волосы, показывая Жюль небольшой пластырь на черепе.

— И в лимфоузлах, по-видимому, тоже.

— Когда ты узнал? — спросила она, и теперь ее голос неожиданно стал едва слышным.

— Осенью. На голове постоянно зудело одно место, и я его расцарапал до крови. Потом оно покрылось коркой. Я думал, это фигня, но, оказывается, там уже давно была родинка, а я никогда ее не видел.

— И ты пережил все это один? — спросила она. — Кто был с тобой? Кому ты рассказал?

— Никому, — ответил он. — Совсем никому.

— И Эш не знает?

Он помотал головой.

— Итан, ты должен ей рассказать.

— Зачем? — спросил он. — От своей второй половины положено скрывать самую важную информацию.

— Она должна тебе помочь.

— Может быть, ты сможешь это сделать, — сказал он с натянутой улыбкой. — В любом случае отчасти это твоя вина, Жюль. Из-за тебя я выбросил свою широкополую джинсовую шляпу в то лето, потому что ты сказала, что я в ней похож на медвежонка Паддингтона. Вот все эти годы солнце и палило…

— Заткнись, совсем не смешно.

Он сразу понял, что зря ее дразнил. Это было жестоко, а он уж точно никогда не хотел быть с ней жестоким.

— Ты ведь лечишься, да? — спросила она. — Проходишь процедуры, химиотерапию?

— Да, — ответил он. — Два курса. Эффекта еще нет, но врачи надеются.

— А дальше что?

— Другое лекарство, — сказал он. — Начну с понедельника.

— Итан, нужно рассказать Эш. Она возьмет все в свои руки. Позаботится о тебе. Она это умеет.

Лицо Итана не дрогнуло.

— Нет, — отрезал он.

А потом добавил более мягким тоном:

— Только ты.

— Неправда.

— Правда.

Она не могла продолжать перепалку. Жюль подумала: «Ладно, только я. Только я, и всегда была только я одна. Передо мной открывалась эта жизнь, пульсируя и ожидая, а я ее отвергла». Но незачем вступать в брак со своей родственной душой, даже с кем-то из Исключительных. Ты можешь перестать быть исключительным в том смысле, который когда-то казался единственно верным, но в конце концов стал совсем ненужным и, может, даже не таким совершенным. Совсем необязательно всегда быть яркой личностью, фейерверком, всех заводить или вызывать у всех желание спать с тобой, необязательно быть тем, кто написал пьесу и сыграл в ней главную роль так, что публика аплодировала стоя. Выход на сцену лучше всего стимулировал пятнадцатилетнюю девочку, которая недавно потеряла отца. Это разбудило ее. Джули Хэндлер, кудрявая как пудель девочка из Хеквилла в штате Нью-Йорк, получила в «Лесном духе» жизнеутверждающий пинок. Но нынешних тонкокожих людей средних лет, засидевшихся допоздна за разговорами, отделяло от тех событий несколько поколений.

— Итан, я пойду с тобой куда угодно, — сказала она. — Я сейчас не работаю, так что время у меня есть. Я помогу с предписаниями и лечением. Ты этого хочешь?

Он кивнул и с облегчением закрыл глаза.

— Да, очень. Спасибо.

— Хорошо, — сказала Жюль. — Но ты должен позвонить Эш и кое-что ей сказать.

— Что именно?

— Она не может быть единственным человеком, который что-то делает. Ты не можешь злиться на нее вечно. Она не плохая, Итан. Не плохой человек. Это ведь Эш, а ты любишь ее, и ты должен рассказать ей о том, как прятался в отеле, вместо того чтобы пойти с ней и Мо в йельский «Центр изучения ребенка».

— О боже.

— Как ты переписывался с Кэти Киплинджер и помог ей, дал денег. И, конечно же, о болезни.

— Долгий разговор получится, Жюль.

— Да, и ты должен поговорить. С ней, а не со мной.

* * *

Деннис заснул до того, как Жюль вернулась домой, хотя он почему-то опровергал это, как частенько делают люди, утверждая, что вовсе не спали. Но на его лице отпечатался узор, в точности соответствовавший ребристому велюру, которым обит старый диван в гостиной, и Жюль представила себе, как Деннис уткнувшись лицом в подушку, крепко спит, но готов в любой момент воспрянуть, услышав скрежет ее ключа в замке. Было полдвенадцатого ночи. Жюль отказалась от предложения Итана подвезти ее, сославшись на то, что хочет немного прогуляться. Людные улицы, холодная ночь, беспрерывный, косо падающий снег — и можно было с чувством облегчения пройти несколько кварталов, прежде чем сесть в метро.

— Что случилось? — спросил Деннис, странно поглядев на нее. — Ведь точно что-то случилось.

— У тебя все лицо измято, — сказала Жюль. Она сняла заснеженное пальто и села на диван. Место, где лежал Деннис, было еще теплым.

— Не расскажешь мне? — спросил он.

— Расскажу, — ответила она. — Хоть и не хочется.

И как можно более ровным тоном, чуть отстраненно ради самосохранения, как всегда вел себя с ней Итан, рассказала о меланоме. О поцелуе рассказывать не стала, поскольку он уже опрокинулся и исчез. Деннис спокойно выслушал, а потом сказал:

— Плохи дела. Впрочем, это же Итан, он устроит себе лечение на высшем уровне. Сделает все, что нужно.

— Знаю.

— А ты как? — спросил Деннис. — В порядке?

Он придвинулся и погладил ее по волосам, точно так же как недавно сделал Итан. Это было типичное действие из мужского арсенала, причем совершенно естественное. Она позволила себе тихо упасть на широкую грудь мужа, и Деннис заставил себя вернуться в эту реальность. Волевым усилием восстановил супружеские отношения, и притянул жену к себе. Деннис рядом, все еще рядом, а это, думала Жюль, прижимаясь к нему, немалый дар.

19

Две пары встречались за ужином еще дважды до конца прошлого года; во второй раз к ним присоединился Джона. Они выбирали уютные, спокойные рестораны, и приступали к ужину рано, потому что Итан быстро уставал из-за химиотерапии.

— Половина шестого. Мы еще можем заказать меню «Белый пояс», — сказала Жюль, в ответ на что Итан сонно улыбнулся ей с другого конца стола. Он был под действием медицинской марихуаны, которую курил для снятия симптомов тошноты. Все они были медлительны и осторожны, соединенные в маленькое соцветие дружбы. Эш, до безумия счастливая, что Итан принял ее назад той зимой, до сих пор, казалось, опасалась, что брак снова могут отобрать у нее, и сидела подле него, положив свою руку на его. Они с Жюль теперь не очень часто виделись наедине. Беспечности девичей дружбы — и даже дружбы двух женщин, которые могли обсуждать секс и брак, и искусство, и детей, и победу над республиканцами, и то, что с ними будет дальше — можно было позавидовать, но в этот момент им хотелось совсем не этого. Никто и не задумывался раньше, что эта беспечность покинет их, что ее они будут оплакивать. В тот день, когда Джона ужинал с ними, Эш поведала присутствующим о том, как он учил Мо играть на банджо.

— Не знаю, станет ли он виртуозом, — уточнила Эш, — но, кажется, ему и вправду этого хочется.

— Он еще учится, — сказал Джона. Он смог найти время всего на два урока на дому, но они продолжали обучение по «Скайпу»; расстояние и посредничество монитора успокаивали Мо. Джона принес с собой на ужин гитару, и, извинившись, покинул компанию, не дождавшись кофе; он направлялся в какую-то большую, продуваемую сквозняками квартиру в Бруклине, чтобы играть там на гитаре, и не хотел опоздать.

Той весной Итан начал угасать, однако никто, кроме Эш, не хотел этого признавать, пока неизбежное не стало очевидным. Никто не понимал до конца, что происходило: так занят был он своими многочисленными проектами. Из дома на Чарлз-стрит он свободно и без разбора рассылал электронные письма, готовясь к предстоящим в следующем году «Семинарам мастерства», записывал голоса Уолли Фигмена и вице-президента Штурма на карманный высокочувствительный диктофон. Он надиктовал заметку для сотрудников по поводу небольшой шумихи из-за якобы противоречивого содержания одной из последних серий «Фигляндии», после которой компания-производитель энергетических напитков пригрозила свернуть рекламу.

В обществе поговаривали, что Итан Фигмен был болен, но никто в действительности не знал о степени этой болезни. Все заболевали раком, это была данность. Рак уже никого не шокировал, и меланома не казалась таким приговором как, скажем, рак поджелудочной железы.

Итан всегда придерживался мнения, что занятие проектами поддерживает связь с внешним миром, продлевает жизнь.

— Работа, — сказал он однажды, — это анти-смерть.

И так, чтобы как-то избавиться от уныния и пассивности, Жюль тоже вернулась к работе. Занятия с подростковыми группами в «Центре ребенка и семьи» на севере Манхэттена проводились в одном из тех безрадостных многофункциональных помещений, где складные стулья были сложены вдоль стены, а с потолка все еще свисала старая пиньята, изувеченная, с давно выпотрошенными трофеями. Комната была тускло освещена, и подростки сидели кружком, сначала сгорбившись, затем, в продолжение занятия, оживившись, а в конце одна из девочек уже в слезах рассказывала об отце-алкоголике, другая обнимала плачущую, один парень даже встал на стул и сорвал бесполезную пиньяту раз и навсегда. По-матерински заботливая куратор группы миссис Кальб, которая взяла Жюль на испытательный срок, сидела в углу на собственном складном стуле, делая заметки.

Позднее в своем кабинете миссис Кальб отметила, что Жюль очевидно проявляет «безграничную нежность к молодым и проблемным людям», с чем Жюль тут же согласилась. Она и сама осознавала, что так оно и было на самом деле. Итак, теперь под ее руководством было три группы, с каждой она собиралась дважды в неделю по два часа. В конце года ей должны были поручить еще две группы. Оплата была смехотворная, но и расходы Жюль и Денниса не были так уж высоки. Рори, в конце концов, училась в государственной школе, и совсем скоро она закончит колледж, хотя неизвестно, удастся ли ей потом найти работу — эту фразу повторяли друг другу все родители студентов колледжа. Наверняка в ее случае работа была. Рори хотела устроиться в государственный заповедник, а такая работа была и узконаправленной, и практичной. Огромное облегчение испытывает родитель, чей ребенок четко знает, чему хочет посвятить жизнь. Жюль даже могла бы позволить себе некоторую надменность, поскольку ее дочь не стала одной из тех детей, чьи мечты о креативной профессии привели их за стойку кассы закусочной «Чипотле».

Итан искренне обрадовался известию о новой работе Жюль, которая была ей по душе.

— Хотел бы я как-нибудь прийти в твою группу погреть уши, — сказал он. — Хочется видеть тебя в деле. Я могу прикинуться подростком.

— Это бы не прокатило, — ответила она. Его волосы поредели, а кожа приобрела песочный оттенок. Во время второго ужина в прошлом году, в мягком свете свечей, Итан что-то сказал Жюль с другого конца стола, но она не расслышала. Она приложила руку к уху, но в тот момент Эш решила, что внимание Итана слишком надолго ее покинуло. Деннис положил свою руку на руку Жюль, и таким образом каждый вернулся к полагающемуся ему партнеру.

После того, как последний цикл химиотерапии обернулся «разочарованием», Итан и Эш решили обратиться к альтернативным методам лечения. Так они очутились в женевской клинике в Швейцарии, по рекомендации еще одного приятеля Дункана и Шайлы.

— Лечение шоколадом «Тоблерон», — сказал Итан Жюль по телефону вечером накануне их поездки, с сарказмом и отчаянием в голосе. В Швейцарии он чувствовал, что сильные, непроверенные лекарства отравляют его, и выдержал пять из двадцати одного дня прописанного курса лечения. Вернувшись они с Эш оставались дома, не желая видеть друзей, даже Жюль, которую очень встревожило отсутствие связи.

— Сообщите мне о следующем этапе плана борьбы, — написала она Эш.

— Хорошо, — ответила Эш, но это показалось неубедительным. Жюль писала Итану напрямую на электронную почту, рассказывая, что происходило в те дни в ее группе «Детей развода». «Между прочим, ты мог бы присоединиться к группе, — писала она ему. Ты тоже дитя развода. Тем более что в научной колонке The Times говорится, что официальный предел подросткового периода пересмотрели. Пятьдесят два! Ты как раз подходишь!!!» Она расточительно забрасывала письмо восклицательными знаками, один отчаянней и фальшивей другого.

Никого не предупреждают, что в моменты кризиса в семье разрешается пренебречь дружбой. Дети Итана и Эш вернулись домой по зову матери. Ларкин почти впадала в истерику от приступов тревожности, нуждалась в клонопине, который Эш порционно выдавала ей в течение дня, а остаток принимала сама. В Нью-Хейвене Ларкин набила татуировку, которая сползала от плеча вниз по левой руке. Она представляла собой коллаж из героев «Фигляндии» и задумывалась как дань уважения отцу, но все, что он мог сказать, глядя на нее, было: «Господи, о чем ты только думала?» Это довело Ларкин до слез: она кричала, что родителям нет дела до ее желаний, их заботят только свои.

— Это неправда, — сказала Эш, которая всегда была энергичной и образцовой матерью для обоих своих детей. Затем Ларкин сдалась и признала, что Эш, конечно же, была хорошей матерью, и что она сама не знала, зачем это сказала. Эш тоже плакала, и Мо, которого доставили из интерната, так распереживался из-за всех этих необузданных эмоций, что хлопнул дверью своей спальни и там и остался.

Позднее родители слышали снаружи, как он играет на банджо, пытаясь успокоиться.

— Мо, — позвал Итан, стоя за дверью комнаты и желая только одного — спуститься, пройти по коридору и лечь в постель. — Выйди, пожалуйста.

Он подергал ручку двери, но та не поддавалась.

— Я не хочу, пап. Мне не нравится то, что происходит.

— Ничего не происходит, — сказал Итан. — Я рассердился на твою сестру из-за татуировки, но это ее тело, и она хотела так проявить заботу. Я не должен был кричать на нее. Давай, выходи. Я твой отец, и я хочу побыть с тобой.

Он заставил себя произнести эти слова, и заставил себя их прочувствовать, так, как Жюль всегда настоятельно советовала делать. Какое-то время дверь оставалась запертой, а затем открылась. Мо стоял в дверном проеме, плоть от плоти Итана Фигмена, высокий и почти взрослый мужчина, однако немного сутулый и неприспособленный к самостоятельной жизни. Иные родители смирялись с аутизмом своих детей, говоря, что они аутисты «до мозга костей», но Итан всегда представлял себе, что какая-то часть Мо была спрятана и недоступна, хоть у него и не было никаких реальных на то доказательств за исключением собственного упорного желания. Люби своего сына, повторяла ему Жюль беспрестанно. Люби его, люби его. Она отправляла сообщения, полные любви, чтобы Итан засыпал ими Мо, и сейчас, все еще чувствуя тошноту от последнего экспериментального лекарства, стоя у двери в комнату своего сына, Итан спросил: «Можно войти?» Мо это удивило, потому что отец редко наведывался к нему. Но Итан вошел в комнату и сел у подножия кровати Мо.

— Что играешь? — спросил он.

— Песню, которой меня Джона научил, — ответил Мо. Затем он сыграл инструментальную, отлично обработанную версию «Нас ветер унесет», струны поднимались и соединялись, звеня как колокольчики.

Закончив игру, Мо спросил:

— Пап, тебе не понравилось? Пап, ты что, плачешь?

Семейство провело в доме целую неделю. Для них готовилась еда, доставлялись и принимались за подписью посылки, дважды их посещала медсестра онкодиспансера, и внешний мир, за исключением некоторых людей, мало был осведомлен о происходящем. Даже Жюль, сидя в своей городской квартире с Деннисом не могла разобраться в ситуации.

— Как считаешь, они что-нибудь придумают? — спрашивала она мужа.

— Не знаю, — отвечал он.

— Ну конечно, знаешь. Ты постоянно сталкиваешься с раком на работе. Читаешь эти свои журналы. Ну скажи. Расскажи, что ты думаешь.

Деннис посмотрел на нее немигающим взглядом. Было утро, и они, проснувшись, стояли бок о бок у умывальника единственной ванной комнаты. За все годы брака она так и не обзавелась собственной ванной, хотя и мечтала об этом всегда. Деннис брился, прокладывая дорожку через лужайку черных волос на щеке. К тому времени, как он вернется с работы, щетина снова отрастет. Ополовиненная борода с клоками пены для бритья придавали ему печальный вид. Он отложил бритву на краешек маленького умывальника и сказал:

— Если поражены оба легких, как ты говоришь, тогда нет, я не думаю, что ему еще могут помочь. По крайней мере, насколько мне известно. Я всего лишь оператор кабинета УЗИ, — он счел необходимым напомнить об этом. — Я не врач.

— Ну, Деннис, ведь ты уже многое узнал за это время, — сказала Жюль. — И знаешь, о чем я постоянно думаю?

Я не могу избавиться от мысли, что он уже, скорее всего, никогда уже не станет Старым Итаном Фигменом.

— Что?

— Ну, как Старый Мо Темплтон.

— Десятый диснеевский старик, — промолвил Деннис, выудив из памяти очередной эпизод лета, которое он не прожил.

В то утро Деннис пошел на работу, и Жюль пошла на работу, и это был обычный день, когда весна норовит просочиться всюду, и подростки в переформированной беспокойной группе Жюль держались друг с другом особенно оживленно и игриво. Атмосфера радости заполнила угрюмое помещение центра психического здоровья, и парнишка по имени Джей Ти, страдающий телесным дисморфическим расстройством, приволок коробку малиновых пончиков «Энтенманн», заявив, что, если разогревать их в микроволновке ровно двенадцать секунд, не больше и не меньше, то они превратятся в «амброзию». Джей Ти с двумя девочками побежали по коридору, чтобы воспользоваться микроволновкой на мини-кухне, и в короткие минуты затишья перед продолжением занятия Жюль вспомнила ту черничную запеканку, что она ела в вигваме, и ее якобы сексуальный вкус, чтобы это ни означало. В то время секс был чем-то из области будущего, а теперь превратился в эпизодическое явление настоящего, которое следовало ценить и оберегать. Она снова вспомнила об этом, когда взялась за свой пончик, который отдавал жженым сахаром. Группа вновь собралась, ребята обсуждали свои лекарства, своих родителей, своих бойфрендов, свои порезы, свою булимию, и больше всего — свои молодые, беспорядочные жизни.

В обеденный перерыв с куратором миссис Кальб, в единственном месте этого неблагополучного района, где готовили приличную еду и куда все работники центра психического здоровья ходили за салатом «Цезарь», мобильный Жюль завибрировал от звонка Эш. Даже когда Жюль подняла трубку в этом людном темно-зеленом ресторане со скромно работающим телевизором на фоне, она не испугалась, потому что это случилось днем, а зазвонивший днем телефон был вещью будничной. Но в трубке Эш, мягким но четким голосом, проговорила:

— Жюль? Это я. Ох, слушай, слушай. Этим утром у Итана случился сердечный приступ, и его не смогли реанимировать.

И даже тогда на пару мгновений Жюль еще думала, что он сможет оправиться. Она вспомнила, что, когда ее мать сообщила ей о том, что Натали Вуд утонула, Жюль тупо спросила: «С ней все будет хорошо?» И когда ее мать вернулась домой из лонг-айлендской больницы поздно вечером, положила ключи на стол, с шумом бросила сумку на пол, и сказала Жюль и Эллен: «Все, девочки, папа нас покинул», — Жюль вскрикнула: «Разве нельзя больше ничего сделать?»

Больше ничем нельзя было помочь этой длинной веренице тел, душ. Сердце Итана остановилось, возможно, в результате приема тех швейцарских лекарств, или от совмещения всех предыдущих препаратов. Он пережил мощный сердечный приступ, когда завтракал, сидя в постели, и умер в неотложке по пути в больницу. Коротко поговорив с Эш снаружи ресторана на холоде, куда она вышла без пальто, чтобы никто не подслушивал, Жюль вернулась и ровным тоном поведала миссис Кальб о том, что произошло. Миссис Кальб сказала:

— Давай я сама отменю твое занятие, дорогая. Ты для этого слишком подавлена. Иди-ка домой.

Но Жюль предпочла вернуться в группу.

Дети, когда она сообщила им о смерти друга, обступили своего терапевта. Крупный, боязливый латинос по имени Гектор заключил ее в объятия, а крошечная девчушка с лицом, испещренным пирсингом, словно доска объявлениями, заплакала, приговаривая:

— Жюль! Жюль! Ты, наверное, так любила своего друга.

Все ребята повторяли: «Нам очень жаль твоего друга!» И в конце концов до нее дошло, что они восприняли слово «друг» как эвфемизм, а может быть, так оно и было. Потому что «друг» — это обобщение, а в данном случае это слово обобщало многое, в том числе и противоречия. Она никогда не видела Итана голым, а он не видел ее грудь. «Тоже мне», — подумала она, хотя в глубине души ей бы хотелось предстать перед ним в чем мать родила и сказать: «Видишь? Ты не так много потерял».

В тот вечер они с Деннисом отправились в дом на Чарлз-стрит и остались там ночевать. К утру дом пробудился, залитый ослепительным светом.

— Что мне теперь делать? — вопрошала Эш, сидя на ступеньках в ночной сорочке в четыре часа утра, обхватив колени. — Когда мы разошлись на несколько месяцев, я не могла это выносить. Мне было так одиноко. И теперь мне снова будет одиноко.

— Я помогу тебе, — сказала Жюль.

— Правда? — спросила Эш с детской благодарностью, и Жюль ответила, что да, конечно да, она всегда поможет, и хоть ни одна из них не понимала значения этих слов, они уже возымели определенный эффект.

Жюль и Деннис задержались на пару дней, отец Эш тоже приехал навестить ее. Хоть сам он уже был хилым и слабые колени вынуждали его передвигаться с тростью, он прижал к себе плачущую дочь, будто заслоняя ее от очень сильного ветра. Затем прибыли давно разведенные родители Итана, обозленные друг на друга, располневшие, взъерошенные, и тут же начали плакать, потом ссориться, и вскоре уехали. Прибыл и Джона, и в суматошной подготовке к похоронам, а затем и в приготовлениях к более помпезной панихиде оказалось, что множество деталей требовали большого внимания. Ларкин и Мо нуждались во внимании, причем Ларкин требовалось успокоительное. Периферическим зрением Жюль время от времени отмечала, чем занят Деннис. Он делал многочисленные звонки друзьям Эш по ее просьбе; он сидел и наблюдал за тем, как Джона и Мо играют на гитаре и банджо; он подавал всем кофе; он старался быть полезным насколько это только возможно. Этот дом походил на маленькое изолированное пространство, в которое не проникала суета извне.

Вечером накануне похорон Дункан и Шайла объявились на пороге дома. «О, а им-то чего приспичило?» — подумала Жюль. Овца со стручком! Даже теперь, после смерти Итана, она вынуждена делить его и Эш с этими людьми. Но Дункан и Шайла были подавлены, как и все остальные. Лицо Дункана беспрестанно складывалось в выражение шокированного, продолжительного страдания. Это был управляющий портфельными активами с беззащитным лицом младенца, и в итоге все они не спали допоздна, пили и пытались друг друга успокоить. Наконец все они уснули в креслах и на диванах, а утром вокруг них тихо зашуршала домовая прислуга, на цыпочках пробираясь между спящими, подбирая бутылки, стаканы и скомканные салфетки. Кому-то пришлось очищать поверхность, странным образом покрывшуюся никому не известным веществом.

Неизбежно все интересовались деньгами Итана: кому они достанутся и сколько их всего. Его семья обеспечена до конца жизни, это было ясно. Когда Мо закончит свой интернат, его переведут в учреждение, где его будут ограждать от потрясений, и где он даже сможет выполнять кое-какую работу. Ларкин можно будет немного помыкаться, а потом взяться за ум и закончить школу или написать сопливый и язвительный автобиографический роман. Большая доля денег Итана, конечно, уйдет «Инициативе против детского труда» и другим благотворительным фондам.

Однако же, говоря о деньгах, нельзя было не упомянуть его ближайших друзей, и никто не знал, каковы были планы на их счет. За два месяца до смерти Итан выдал мрачноватую шутку своему юристу по недвижимости, Ларри Браффу.

— Ну не знаю, — сказал Итан, когда они вдвоем несколько часов провели, разбирая документы. — Я думаю, что оставлять друзьям большие суммы денег может быть небезопасно.

— Мне думается, так и есть.

— Можно назвать это «Драмой одаренного взрослого», — сказал Итан. — И слово одаренный я употребляю в другом смысле. В смысле получивший дар. Может быть, одаренный взрослый превращается в ребенка и так им навсегда и остается из-за этого дара. Так ли это, по твоему опыту, Ларри? Это происходит?

Юрист поглядел на Итана сквозь очки без оправы и сказал:

— Прошу прощения за свое невежество, Итан, но эта «драма», о которой ты говоришь, — я не совсем понимаю, на что ты намекаешь. Откуда это взято? Объясни, пожалуйста.

— Неважно, — сказал Итан. — Не беспокойся. Просто мысли вслух. Я сам разберусь.

Итак, никто не знал, что он решил, и никто не интересовался; все откроется в свое время. Через месяц после смерти Итана Эш, с которой Жюль общалась каждый день, позвонила и сообщила, что она наконец смогла начать разбирать домашний кабинет Итана и направит курьерской службой кое-что, что Жюль, возможно, захотелось бы получить.

— Я не знаю, как ты к этому отнесешься, — сказала Эш, — но это принадлежит скорее тебе, чем мне.

Посылку доставили, большой коричневый бумажный конверт. Жюль была дома одна, когда прибыл курьер; Деннис ушел в парк, поиграть с мячом. «Поиграть со смертью», — пошутил он. Поздним вечером того дня Рори возвращалась из школы из глубины штата, чтобы погостить недельку.

— Я просто хочу провести с вами время, — объяснила она родителям, но они знали, что для нее променять свежий воздух и мир друзей на то, чтобы побыть с матерью и отцом, было своего рода жертвой, и она приносила ее, чтобы ободрить их, показать им заботу. Они ждали ее возвращения, и ее приход все исцелит.

Расписавшись в получении посылки, Жюль встала посреди прихожей и раскрыла пакет. Внутри находились сложенные пожелтевшие листки бумаги, скрепленные степлером, она развернула их и увидела раскадровку анимационной короткометражки, которая так и не увидела свет. Она тут же определила возраст эскизов. Не только бумага выглядела хрупкой, но и стиль Итана изменился за долгие годы, лица героев начали приобретать определенные черты характера; а здесь, в самом начале его пути, карандашные штрихи были широкими и размашистыми, будто его рука пыталась обогнать мозг. На первом кадре, аккуратно прорисованном, были мальчик с девочкой, легко узнаваемые: Итан и Жюль, на вид им лет пятнадцать. Они стояли под соснами в лунном свете, заливающем их неказистые, глуповатые лица. Мальчик глядел на девочку глазами, полными восхищения.

— А о чем ты думаешь? — спросил он. — Может, ты еще передумаешь?

А девочка отвечала:

— Давай, пааажаааалуста, поговорим о чем-нибудь другом?

На следующем кадре они вместе взбирались на холм.

— Ну хорошо, а о чем ты хочешь говорить? — спросил он ее.

— Ты никогда не замечал, что карандаши похожи на собак колли? — сказала она, и тут в кадр ворвался карандаш № 2 с собачьей мордой, его пасть открылась, и он заскулил.

— Не-а, никогда, — говорил Итан в следующем кадре. Обе фигуры добрались до вершины холма и вместе пробирались сквозь деревья. «О горе, о горе», — говорил мальчик сам себе, но при этом улыбался, совсем чуть-чуть. «О радость, о радость». Тьму над их головами озарила вспышка из сердечек и цветочков.

Скрепленные листы еще пару дней пролежали на столике в прихожей квартиры Хэндлер-Бойдов, на том же месте, где на какое-то время задерживались рождественские письма от Эш и Итана. Время от времени Жюль останавливалась и бегло рассматривала рисунки Итана. Наконец она поместила их в коробку в гостиной, где хранила вещи, относящиеся к тому периоду ее жизни. Там были подписанные ежегодные альбомы «Лесного духа», скрепленные спиралью, и аэроснимок всего лагеря в то первое лето. На этом снимке ноги Итана располагались над головой Жюль, ноги Жюль — над головой Гудмена, и так далее.

И, как обычно на таких снимках, не все подростки и части их тел легли так, как это было нужно, и вся фигура была повернута немного не туда, будто весь мир являлся анимированным чередованием тоски, и зависти, и ненависти к себе, и величия, и провалов, и успеха. Странный и бесконечно повторяющийся мультик, от которого нельзя оторваться, потому что, как бы хорошо ты его ни знал, он все такой же исключительный.

~

Meg Wolitzer

The Interestings

All rights reserved including the right of reproduction in whole or in part in any form.

This edition published by arrangement with Riverhead Books, an imprint of Penguin Publishing Group, a divisionof Penguin Random House LLC.

Copyrights © 2013 by Meg Wolitzer

© Ольга Белякова, перевод на русский язык, 2017

© Владимир Бойко, перевод на русский язык, 2017

© Анна Кречетова, перевод на русский язык, 2017

© Ирина Нечаева, перевод на русский язык, 2017

© Мария Чайковская, перевод на русский язык, 2017

© Livebook Publishing Ltd., оформление, 2017

~

Удивительно всестороннее и всеохватное видение эпохи ставит эту книгу в один ряд с такими произведениями, как «Свобода» Джонатана Франзена и «А порою очень грустны» Джеффри Евгенидиса. «Исключительные» — это теплый и уютный, насквозь американский роман, который чутко передает все чувства и порывы героев, мужчин и женщин, молодых и старых, гетеро- и гомосексуальных; но в то же время это пусть и неочевидно, но совершенно определенно философское произведение. Вулицер превзошла саму себя.

The New York Times Book Review

Это победа! «Исключительные» обеспечили Вулицер место среди лучших писателей поколения. Ее текст не уступает в пышности ни работам Франзена, ни творчеству Евгенидиса. И поражают не столько ее глобальные идеи и мысли, сколько глубоко человеческие моменты. Это не женский роман. Это роман для всех.

Entertainment Weekly

Главные вопросы «Исключительных»: «Что происходит с этим миром?» и «Что происходит с бутоном юного таланта?». В одной из сцен Джули задумывается над тем, в какой момент слово «аналитик» утратило связь с фрейдизмом и стало ассоциироваться только с финансами. Любой ли ребенок состоятельных родителей может с легкостью сделать карьеру в балете, или театре, или стать стеклодувом? Ответов на эти вопросы у мисс Вулицер нет, зато есть удивительно прописанные герои с особенными характерами и манерами.

The New York Times

Исключительно захватывающее, глубокое и поистине гениальное произведение. В нем много страниц и персонажей. Но Вулицер прекрасно удается удерживать внимание читателя, направляя линии сюжета то в будущее, то в прошлое, проникая одновременно в несколько жизней и распутывая клубок бесчисленных примирений, компромиссов и сложных диалогов.

Chicago Tribune

Как рождается легенда? А точнее, кто рождается легендой? Тот, у кого с самого рождения есть какие-то способности? Или тот, кто был наделен ослепительной красотой и состоянием, которые позволяют ему потакать любой творческой прихоти? Или просто тот, кто жаждет этого больше всех? Краеугольный камень «Исключительных» Мег Вулицер — это амбиции: каково жить с ними, использовать их и терять.

Тhe Time

Шедеврально и динамично! От проницательного взгляда автора не ускользнули тонкие узелки крепкой дружбы, вечной любви, супружеских жертв, родительского гнева и глубокой горечи потери. Пускай история периодически скачет вперед и назад во времени — это забавно, увлекательно и совсем не сбивает с толку. Это искренняя и правдивая история, полностью оправдывающая свое название. Воистину исключительный, затягивающий, увлекательный роман, который стоит прочитать.

The Miami Herald

«Исключительные» Мег Вулицер — милое и мудрое произведение. Главная героиня, Джули Хэндлер, начинает свой путь летом 1974 года «белой вороной», очутившейся в лагере искусств. Затем она попадает в компанию богемных подростков, и они становятся друзьями на века. В микроскоп грамотно выстроенной драмы и мягкого юмора Вулицер разглядывает организм дружбы, продлившейся тридцать лет.

O: The Oprah Magazine

Вулицер подарила нам роман, который можно назвать великим по крайней мере по двум параметрам — в нем почти 700 страниц, он охватывает огромный отрезок времени и раскрывает драму жизни небольшой группы друзей. Это — маленький мирок, жители которого мечтают жить на широкую ногу. Вулицер великолепно удалось передать все это через призму видения героя, который не замечает всего этого, для которого будто в тени остается все то, из чего соткана жизнь — большая и маленькая.

Minneapolis Star Tribune

Ритуал детства — торжественная клятва никогда не терять друг друга, несмотря ни на что. Шестерых одаренных подростков, чья жизнь расцветает на страницах этого сердечного и смелого романа, эта клятва смогла связать и удержать вместе почти на сорок лет.

People

Широкое, смелое, а местами — очень мечтательное произведение.

USA Today

Автор бестселлеров Мег Вулицер славится своим остроумием и находчивостью, рассуждая на темы современного брака, разводов и отношений вообще. Ее девятый роман, «Исключительные», — очень продуманное, тонкое и забавное произведение. Отчасти потому, что сюжет шипучей искрой проносится по Нью-Йорку, от времен «Уотергейта» до наших дней. А еще — потому что его герои удивительно правдоподобны.

The Daily Beast

Размах этой книги захватывает дух. Она уникальная, она забавная, от нее невозможно оторваться. С точки зрения того, как сама Вулицер смотрит на искусство, деньги и славу, ее можно было бы сравнить с Томом Вульфом, вот только вселенная ее романа намного шире.

Matchbook

«Исключительные» подойдут любому читателю, потому что стиль и меткость юмора этого романа просто невозможно не оценить. Эта книга поглощает и влюбляет в себя.

Nylon

Как Вирджиния Вулф в «Волнах», Мег Вулицер пишет картину, на которой жизни ее персонажей меняются, они проходят все драмы подросткового периода, обретают смирение взрослого и, наконец, достигают мудрости, которая собирает всю жизнь в один мощный аккорд, который звучит сквозь все жизненные невзгоды. То же самое можно сказать и про стиль романа. Остроумие, продуманность и глубокие чувства, которыми проникнут текст «Исключительных», переводят и без того значительный и устойчивый успех автора на еще более высокий уровень.

Джеффри Евгенидис

После того как вы закроете эту книгу, вы еще долго будете мечтать о том, чтобы у вас были такие же друзья.

Marie Claire

Вместе с группой друзей, которые встретились в лагере искусств в 1974 году, Вулицер проходит все этапы взросления и поздней зрелости, наблюдая за тем, как нити их жизней переплетаются, рвутся и соединяются вновь… Смелый и захватывающий роман, пропитанный настроениями либеральной интеллигенции той эпохи.

Kirkus Reviews

Какой сочный, какой чуткий и яркий текст!

NPR.org

Сноски

1

Переводчик неизвестен.

2

Фимиам (англ.)

3

Американская поэтесса и драматург, первая женщина, получившая Пулитцеровскую премию по поэзии, одна из самых знаменитых поэтов США XX века.

4

Традиционный исландский молочный продукт, фильтрованный йогурт.

5

The Dress Barn, Inc. входит в число крупнейших розничных продавцов женской одежды в США, насчитывает более 750 магазинов по всей стране.

6

Микрорайон в Нижнем Манхэттене, один из самых престижных и дорогих районов Нью-Йорка.

7

Также Испанский Гарлем, район Манхэттена в северо-восточной части Гарлема. Район заселен в основном латиноамериканцами, социально неблагополучен.

8

Людвиг Мис ван дер Роэ — немецкий архитектор-модернист, ведущий представитель «интернационального Джонального стиля», один из художников, определивших облик города XX века.

9

Ассоциация восьми частных американских университетов, расположенных в семи штатах на северо-востоке США, в их числе и Йельский университет, где училась Эш.

10

Комедия древнегреческого комедиографа Аристофана, созданная около 411 г. до н. э., о женщине, которая остановила войну между Спартой и Афинами с помощью женской «сексуальной забастовки».

11

Британский драматург, среди тем ее творчества злоупотребление властью, сексуальная политика, феминизм.

12

Храм древнегреческой богини Афины.

13

Психологический термин, область жизненного пространства, дающая ощущение комфорта, уюта и безопасности.

14

Популярный во Франции горячий бутерброд с ветчиной и сыром.

15

Radiotelevisione Italiana, RAI, итальянская государственная телесеть.

16

Крохотная закуска, предназначенная для стимуляции вкусовых рецепторов перед подачей первого блюда.

17

Ингибиторы моноаминоксидазы (ИМАО) — антидепрессанты первого поколения.

18

«Nights in White Satin» («Ночи в белом атласе») — знаменитая песня, написанная в 1967 году вокалистом и гитаристом Джастином Хэйвордом британской рок-группы The Moody Blues.

19

Bee Gees — британско-австралийская музыкальная группа, основанная в 1958 году. Состояла из трех братьев: лидера-вокалиста Барри Гибба, второго лидера-вокалиста Робина Гибба и клавишника-гитариста Мориса Гибба.

20

Джули Элизабет Эндрюс — британская актриса, певица и писательница. Обладательница премий «Эмми», «Грэмми», «Золотой глобус» и «Оскар».

21

«Лаймлайт», «Криско-Диско», «Сейнт» — популярные гей-клубы 1980-х.

22

Зидовудин (Zidovudine, AZT, ZDV) — нуклеозидный ингибитор обратной транскриптазы (НИОТ), противовирусное средство, применяемое в составе комбинированной антиретровирусной терапии, активное в отношении ВИЧ.

23

«Ветер будет нести нас домой» — песня Мег Теннант.

24

Речь идет о песне «Moondance» («Лунный танец»)Ван Моррисона, вышедшей в 1970 году.

Content

Мег Вулицер
Исключительные

Часть первая Странные моменты

Часть вторая Фигляндия

Часть третья Драма одаренного ребенка

~

~

Сноски