Ынсун Ким, Себастьен Фаллетти

Побег из Северной Кореи. На пути к свободе

Eunsun Kim

Sebastien Falletti

Corée du Nord. 9 ans pour fuir l’enfer

© Michel Lafon, 2012

© ООО «Кучково поле», издание на русском языке, 2016

* * *

Благодарим Сучжин Парк, Ынчжи Парк, Дживон Лим за перевод истории Ынсун Ким и вклад в создание этой книги.

Молодым людям Северной Кореи. Пусть они обретут свободу и право на мечту.

Декабрь 1997 года. Смерть в одиннадцать лет

Почти целую неделю я провела одна в нашей маленькой промерзшей квартире в Ындоке, северокорейском городке, где я родилась. Мои родители продали всю мебель, за исключением платяного шкафа и низкого столика, чтобы купить еду. Ушло и покрытие с пола, так что я спала в самодельном спальном мешке из старой одежды прямо на бетоне. Лишь фотографии в рамках (наш «вечный президент» Ким Ир Сен и, рядом с ним, его преемник, Верховный Главнокомандующий Ким Чен Ир) остались на голой стене и пристально смотрели на меня. Но продажа этих портретов считалась святотатством и каралась смертью.

Смеркалось, но мне еще удавалось разбирать написанное. Электричество отключили; впрочем, лампочки уже давно пропали. Декабрьский день заканчивался, медленно наступала ночь. Отопление не работало, но я едва чувствовала холод: сил почти не осталось. Я ничего не ела несколько дней, и вскоре меня ожидала голодная смерть.

Итак, я взялась писать завещание.

Мне было 11 лет.

* * *

Я приняла это решение, когда вернулась домой. Три раза я выходила из дома на поиски мамы и старшей сестры, Кымсун. Они поехали в Раджин-Сонбон, большой соседний город, потому что в Ындоке нам нечего было есть; с тех пор прошло уже шесть дней. Собрав всю свою храбрость, я быстро пробежала по большому мосту через реку, потом поднялась по главной улице до вокзала. Прохожие на улице попадались редко, но я пристально рассматривала всех встречных: боялась разминуться с мамой, если она будет возвращаться домой. По дороге я заметила слева магазин, где торговали лапшой (я ее очень любила, и раньше папа меня водил туда по праздникам); а дальше — фотостудию (там напечатали наш семейный портрет). На вокзале мне позволили бесплатно (из-за того, что я была еще ребенком) присоединиться к толпе народа позади грузовика, который через час отправлялся в Раджин-Сонбон.

Всю дорогу я не переставала нервно оглядывать встречные машины и грузовики: искала мамино лицо. Но в итоге я очутилась одна у заставы, охраняемой отрядом людей в форме. Путь в Раджин-Сонбон преграждала колючая проволока под током. Чтобы попасть в город, обязательно требовалось специальное разрешение. Вот почему целый час я вынуждена была оставаться на посту, с надеждой и болью вглядываясь в силуэты выходивших людей. Ни мама, ни Кымсун через заставу так и не прошли. Приближалась ночь, и я, подавленная, решила вернуться домой.

На этот раз я была уверена, что мать и сестра никогда не вернутся: или с ними что-то случилось, или они меня бросили. С тяжелым сердцем я положилась на волю матери. Уезжая, она сказала, что принесет поесть «через два или три дня», и оставила мне 15 вон на жизнь. В моих глазах — целое состояние!

Поначалу я была очень взволнована, ведь у меня никогда не было столько денег! Глаза у меня сияли. Я совсем одна, как взрослый человек, гордо расплатилась на янгмаданге, рынке возле реки. Купив кусок тофу, я вернулась в нашу крошечную квартирку с комнатой-кухней на первом этаже. Там я маленькими ложечками ела мягкий белый тофу, ограничивая себя, чтобы продержаться до возвращения семьи. Какое наслаждение, я обожала тофу! Два дня я оставалась дома и смотрела на людей из окна, выходившего на улицу. Несколькими неделями раньше, 11 ноября, умер отец; с тех пор мы с сестрой больше не ходили в школу: чтобы как-то прожить, нам приходилось заниматься сбором корней и дров в горах. Да и стыдно было бы нам вернуться в класс, не имея приличной одежды. Мы ходили в отрепье, все остальное продали. На улице я всегда боялась случайно наткнуться на знакомых.

К концу второго дня меня стал терзать голод. И еще я боялась, что меня бросили. После того, как я доела тофу, не осталось ничего. И мама все не возвращалась! Я лежала на полу, закрыв глаза, и считала про себя: конечно же, она появится, когда я досчитаю до десяти. Но ничего не изменилось. Тогда я стала считать с десяти до одного. Дальше не получалось. Потом я узнала, что такое голод. На балконе нашлось несколько пыльных листьев репы, оставшихся с тех пор, когда мы ее сушили. Я выбрала наименее пожелтевшие, прокипятила и сделала суп. Два дня я жила на этом безвкусном питье. Потом еще два дня во рту у меня не было ни крошки: сил не осталось даже на то, чтобы пойти просить милостыню или украсть что-нибудь. Понемногу тело приспосабливалось к назойливому голоду, но я слабела. Меня все сильнее охватывала тяжелая усталость. От слабости клонило в сон и возникало мучительное ощущение, что я проваливаюсь сквозь пол. Это было странно: я чувствовала себя так, словно меня затягивало в глубь земли.

Пришло тяжелое осознание приближающейся смерти. Моя семья рисковала вернуться слишком поздно. Все было кончено. С тех пор, как начался голод, я привыкала к мысли, что не выдержу, и теперь даже не боялась смерти.

Все же я говорила себе, что не могу вот так бесследно уйти. Это было бы странно… И тут я внезапно решила написать завещание. Я хотела объяснить матери, что пережила. Я хотела, чтобы она знала: я ждала ее, изо всех сил старалась ее найти; и особенно — о том, что я чувствовала себя брошенной.

В ящике стола я нашла маленький блокнот и карандаш — редкие вещи, оставшиеся непроданными. Бумага была хорошего качества. В сумерках я скорчилась на полу и начала писать. Я писала о своих злоключениях, о трех поездках до большого города и обратно. Я была в отчаянии. Стиснув карандаш, я исписала целую страницу.

«[…] Мама, я тебя жду. Я тебя жду шесть дней. Я чувствую, что скоро умру. Почему ты не приходишь?»

Потом я расплакалась и всхлипывала в темноте, которая все плотнее сгущалась вокруг. Внезапно я услышала шум на лестнице; сердце подскочило. Но это всего-навсего вернулись домой соседи…

Я оставила записку на столе, на видном месте. Потом, с мокрым от слез лицом, вытянулась на полу и закрыла глаза. Я была уверена, что больше не проснусь.

Глава 1. Написать, чтобы сохранилось свидетельство

Март 2011. Смыкаются автоматические двери. Поезд трогается с места, перед глазами тянется платформа, а потом меня поглощает черный туннель. Внезапные вспышки света на темной стене, калейдоскоп цветных пятен — реклама со слоганом, который я не успеваю прочесть. В Сеуле все, даже метро, движется слишком быстро.

Мне 25 лет, меня зовут Ынсун. С виду я обыкновенная студентка, и благодаря моему миниатюрному телосложению никто не замечает, что я старше сокурсниц. Через 40 минут я приеду в университет Соган, один из лучших в Южной Корее. Я со своими ценностями и друзьями чувствую себя как дома в нашем кампусе, пусть он и не такой эффектный, как в престижном Корейском университете или в университете Енсе.

Весь день уже расписан. Вооружившись желто-оранжевым ноутбуком «Самсунг», я проведу время в библиотеке за подготовкой к экзамену. Иногда буду стучать по кнопкам фиолетового айфона, разыскивая товарищей для похода в «Старбакс» на территории кампуса. Мне латте, — эспрессо слишком горький. Потом — возвращение в библиотеку, где я постараюсь не заснуть на книгах. Я изучаю китайский язык и китайскую культуру (вы позже поймете, почему). В Южной Корее бешеная конкуренция за лучшие оценки, но я делаю все возможное. Среди моих товарищей немногие знают, что я долгие годы была лишена обучения в школе, так как я стараюсь скрывать отставание. Я люблю учиться, особенно в начале семестра, когда новые преподаватели приводят в восторг, и я узнаю массу всего. Около десяти вечера я вернусь в нашу квартирку, затерянную в сердце большого города, и найду там Кымсун и маму.

Сеул — гигантская столица, где живет больше 15 миллионов человек, возвышаются небоскребы и пролегают бесконечные автострады. Посреди Сеула, охваченная колоссальными мостами, течет огромная река Хан. Когда она замерзает зимой, можно обходиться без мостов и переходить ее по льду. Дальше, прямо в центре, возвышаются остроконечные горы; на одной из них возведена огромная телебашня. Башня Намсан — символ города, который меня приютил. Конечно, в Сеуле во время июльских дождей случаются многочасовые автомобильные пробки, да и аренда жилья здесь стоит безумных денег. Но жизнь так увлекательна, так удобна, и все так быстро движется! Повсюду есть высокоскоростной Интернет. Днем и ночью развлечения на каждом углу. В студенческом квартале Синчон я часто встречаюсь с друзьями по вечерам, чтобы выпить местного пива мекжу в круглосуточно открытых барах. Мы едим сушеных осьминогов и чукуми (особый вид осьминога с пятью конечностями). Королевская еда! Их можно проглотить целиком. Но приятели не верят, когда я говорю им, что лучшие морепродукты — в Северной Корее. А между тем это правда! Они меня не понимают, потому что я из другого места. И они даже вообразить не могут, какое оно…

Метропоезд разогнался до полной скорости, пол в вагоне вибрирует под ногами. Рядом со мной аджума с завитыми волосами смотрят свой любимый сериал на экране телефона со складной антенной. Аджума — так здесь называют домохозяек… Студентки, обутые в туфельки на высоких острых каблуках, держатся за металлические поручни и с отстраненным видом слушают айпод через наушники, словно примагниченные к ушам. Еще одна девушка достает карманное зеркальце и подкрашивает ресницы. Девушки с презрением игнорируют бродячего торговца компакт-дисками: тот при помощи колонок на колесах пытается продать старикам в вагоне коллекцию Фрэнка Синатры. За окном огромные станции проплывают мимо, механически сменяя друг друга.

Южнокорейское метро навевает задумчивость. Я погружаюсь в прошлое: вспоминаю метро в Пхеньяне, где давным-давно побывала вместе с папой. Станции там были такие величественные и роскошные, с фиолетовыми люстрами, как в кино! На здешние бледные светильники и смотреть не стоит. Я всегда буду помнить путешествие в Пхеньян, нашу столицу. Мне тогда было девять лет; мы ездили втроем: Кымсун, я и папа. Мама предпочла остаться дома. Волшебное путешествие, пусть у нас и не было еды. В Пхеньяне нет небоскребов, но зато мы видели строящуюся гостиницу: она уже достигала 150 метров в высоту. Наверху балансировали люди и механизмы. Снизу они казались не больше муравьев!

До университетского городка больше трех остановок, и сердце бьется быстрее, в унисон с движением поезда. Скорость внушает мне меланхолию: она напоминает, что я с другой планеты. Там для того, чтобы добраться из Ындока (маленького городка, где мы жили) в Чхонджин (город, где жили мои дедушка и бабушка, всего в 95 километрах), требовалось два бесконечных дня. Изнурительное путешествие в лютом холоде; люди теснились в вагоне, как скот, а мочиться приходилось в железную коробку, чтобы не потерять свое место. Здесь, в Южной Корее, я могу покрыть то же самое расстояние в комфортабельном вагоне высокоскоростного поезда за 20 минут. В Северной Корее лишь столица располагала современными сооружениями, такими, как восхитившее меня пхеньянское метро.

Я думаю обо всех тех, кто остался позади и о ком я ничего не знаю с тех пор, как в 11 лет бежала из страны, чтобы выжить. Тогда у меня в животе и в доме было пусто. Тетушки, дядюшки, школьные товарищи — пережили ли они голод? Один из пассажиров в вагоне искоса на меня смотрит. Как на иностранку… Между тем я делаю все, чтобы походить на коренную жительницу Южной Кореи. Я ношу туфли на каблуках, короткую юбку и облегающую блузку. На самом же деле я родилась 15 августа 1986 года в Ындоке, маленьком промышленном городке провинции Северная Хамген. После девятилетней одиссеи через Китай и Монголию я смогла обрести свободу. В Сеуле я получила паспорт, теперь я нахожусь здесь законно и начинаю новую жизнь.

Тем не менее, часто воспоминания тягостны, и меня неотступно преследует вопрос: почему мой народ в Северной Корее должен так страдать? Приехав в Сеул, я узнала ответ из газет и книг: виновен абсурдный тоталитарный режим. Виновно безумие жестокой династии Ким, которая топит в крови любое сопротивление. Виновна экономическая катастрофа — следствие доведенной до абсурда коммунистической системы. Однако меня эти ответы не удовлетворяют. Они не приносят спокойствия сердцу.

Главная причина моего недовольства в том, что объяснения оставляют меня абсолютно беспомощной. Я безбедно живу в 40 километрах от границы с колючей проволокой, отделяющей меня от родной земли, и никак не могу помочь своему народу, измученному голодом и давлением беспощадной власти. Северная Корея стала черной дырой для 22 миллионов людей, забытых всей планетой и братьями по крови из Южной Кореи. Иногда эта боль затапливает меня.

«Станция Синчон».

Автоматический голос разрывает тишину в вагоне и выдергивает меня из задумчивости; словно зомби, я выхожу на платформу, отыскиваю дорогу и начинаю взбираться по лестнице. В любом случае, выбравшись однажды на поверхность, я решила не оставаться в бездействии. Не может это продолжаться! Мою историю нужно рассказать, чтобы не позволить забыть мое ужасное прошлое. Чтобы миллионы медленно гибнущих жителей Северной Кореи обрели голос. И для того, чтобы рассказать о страданиях сотен тысяч таких, как я: о тех, кто пытался сбежать из ада и прозябает теперь в Китае. Нас, достигших «земли обетованной», Южной Кореи, — 22 тысячи. И здесь нас всегда считают людьми второго сорта, хотя единственная наша провинность состоит в том, что мы отказались умирать от голода.

Поскольку мои северокорейские братья не имеют права говорить, я напишу от их имени. Я уверена: однажды две Кореи объединятся. Нам понадобится помощь всего мира, чтобы восстановить отношения после долгой разлуки. Но чтобы найти решение, прежде всего требуется знать, каковы корни зла.

Некоторые из них я вместе с матерью и сестрой узнала после того примечательного дня, когда решила, что моя жизнь закончилась.

Глава 2. Я была хорошей ученицей…

Я никогда не думала, что исчезну так быстро. Зимой 1997 года детство меня окончательно покинуло, хотя я этого и не поняла. Перед тем я была просто маленькой девочкой, скорее счастливой. До девяти лет я ни в чем не испытывала нужды.

Ындок, мой родной город, находится на северо-восточной оконечности моей гористой страны, менее чем в 15 километрах от реки Туманган[1], отделяющей нас от Китая и России. В другую сторону — меньше часа езды на автомобиле до моря. Зимой стоят сильные морозы, и под громадным синим небом неделями лежит снег. Иногда для того, чтобы попасть в школу, нужно было идти по равнине, проваливаясь в снег по грудь. Зато на мой день рождения, в середине лета, всегда было жарко и влажно. В тот же день отмечают освобождение от японской оккупации в 1945 году. Это большой праздник.

Хотя мой город окружают заводы, он невелик: можно обойти за час. На горизонте виднеются немногочисленные деревья на дальних горах, но ближайшие холмы кажутся лишенными растительности, поскольку лес вырублен на дрова. Недалеко от окраины города находятся рудники, получившие известность с тех пор, как сюда сослали опальных пхеньянских руководителей. Поблизости также много армейских сооружений, как и везде в стране, ведь мы все время опасаемся вторжения Соединенных Штатов и их союзника, Южной Кореи. Забираясь в горы за грибами, я замечала в той или иной степени закамуфлированные большие пушки, а подальше — казарму, которой мы старались избегать, так как военные пользовались дурной репутацией. Они часто применяли силу, чтобы грабить бедняков. Например, если группа солдат встречала курящего человека, они могли потребовать у него пачку сигарет. И если он отказывался, тем хуже для него!

Под большим мостом в центре Ындока протекала река; иногда я в ней купалась. От моего дома до реки десять минут пешком. Самые высокие здания в городе были из серого бетона, с выкрашенными в белый или розовый цвет балконами; они насчитывали максимум шесть этажей. Рекламы не было. Стены или оставались голыми, или на них вывешивали надписи в честь нашего руководителя Ким Чен Ира. В доме, где я жила, было всего четыре этажа и стены все в трещинах. «Этот дом в конце концов развалится», — говорили соседи.

Несмотря ни на что, в начале 1990-х годов я чувствовала себя вполне счастливой. Ничто меня так не радовало, как встречи с папой после школы. В иные дни он, раздобыв билеты при помощи связей на работе, вел меня в кино. Он был рабочим на военном заводе имени 20-го января, названном так в память о посещении этого места президентом Ким Ир Сеном, основателем нашего государства. В Северной Корее большая часть государственных зданий названа в честь дат их посещения руководителем. Эта странная традиция — признак учрежденного нашими правителями культа личности, но я это пойму только много времени спустя.

Каждый раз папа назначал мне встречу возле кинотеатра, ближе к вечеру. Я приходила совсем одна, как большая. Но иметь билет в кармане недостаточно: самое трудное — получить сидячее место, так как у входа в зрительный зал возникала давка. Тогда папа меня поднимал, я верхом усаживалась ему на спину, и мы рассекали толпу. Я обожала этот момент! Мы смотрели приключенческие фильмы, в которых герои боролись против злых японских колонизаторов. Возле экрана в кинотеатре огромные плакаты провозглашали: «Объединимся с генералом Ким Чен Иром!»

Иногда папа вел меня на рынок, чтобы купить холодной лапши, это особенное пхеньянское блюдо. Мы несли ведро, он гордо предъявлял женщине за прилавком четыре государственных пищевых талона, и мы отправлялись домой смаковать нашу еду. Я никогда не ела ничего вкуснее! Даже если пищи не хватало, чтобы удовлетворить наш аппетит…

Мои родители происходили из «хороших» семей и представить не могли, что однажды будут умирать от голода. Это значит, что у них были хорошие связи в армии и Трудовой партии, которые руководят страной. Подтверждение: в молодости мои родители жили в Пхеньяне, а жить в столице — привилегия. Мой дед был военным в невысоком чине и лелеял большие надежды относительно дочери. Он мечтал отправить ее в престижный университет Ким Ир Сена, лучший в стране, где учился сам Ким Чен Ир. Дедушка даже подкупил учителей, сделав новую игровую площадку в школе, чтобы дочь наверняка получила хорошие оценки на вступительном экзамене. К несчастью, моя мать была парнем в юбке и не интересовалась учебой. Она хотела стать шофером! И в день экзамена она опоздала… В один миг дедушкины мечты рухнули.

Тогда мама впервые проявила стальной характер, который позднее, без сомнения, спас мне жизнь. Мама всем заправляла в доме. Роста она невысокого, зато женщина умная и решительная. Когда она болела, ее лицо оставалось свежим и не изменяло обычного выражения. Я похожа на маму; когда я была маленькой, это меня приводило в отчаяние: ведь, когда я чувствовала себя больной, мне не верили и все равно отправляли в школу. Возможно, эта сила позволила мне выжить там, где не выдерживали другие.

В Ындоке моя мать работала в рудничном госпитале и благодаря этому кормила всю семью. Она приносила нам остатки еды из столовой и так несколько лет спасала нас от голода. Мама часто жаловалась на отсутствие практичности у отца; она считала его и слишком наивным, и недостаточно сильным физически. На свадебной фотографии папа довольно красив, но я помню, что на самом деле у него было тщедушное телосложение. Однажды мать отправила его воровать кукурузные зерна в поле, чтобы нас накормить. Он вернулся с пустыми руками… и без пальто: отца поймали крестьяне, грозили выдать, и пальто пришлось отдать. Мама была в ярости! В Корее мужчина должен быть сильным, если хочет от жены уважения. Брак родителей устроила моя бабушка с материнской стороны в то время, когда мама переехала из Пхеньяна в Чхонджин, крупный порт на востоке.

У папы не было делового чутья, зато имелась одна страсть: письмо. На заводе он всегда охотно брался составлять отчеты, а также плакаты и агитационные статьи. Но прежде всего он был человеком добрым, и мне, маленькой девочке, этого хватало.

В трудную минуту я также могла положиться на старшую сестру. Если ко мне приставали мальчишки, она бросалась на них и без колебаний встревала в драку. Кымсун на меня не похожа, но все-таки однажды нас приняли за близнецов. Она на два года старше, но ниже ростом; у нее матовая кожа и глаза больше, чем у меня; зато у нас одинаковые носы, и между нами есть определенное семейное сходство. Особенно проклятый характер! Она уверена в себе, очень хорошо умеет находить доводы и убеждать в своей правоте. В Ындоке друзья родителей за серьезный вид прозвали Кымсун «взрослым ребенком».

Я очень любила школу и была хорошей ученицей. Каждодневный ритуал: мама будила нас затемно, я умывала лицо холодной водой (зимой вода часто ледяная). Потом, пока мама готовила завтрак, я бережно гладила школьную форму. Синяя юбка, белая рубашка и красивый красный галстук, знак принадлежности к Союзу детей. Я пока не имела права на значок с изображением Ким Ир Сена, который каждый гражданин Северной Кореи постоянно носит на груди с того момента, как подростком вступает в Союз молодежи. В рассветных сумерках я шла на большую площадь в центре города, где встречала школьных товарищей. Ровно в 7 часов мы размеренным шагом шли в школу, рядами, класс за классом, и пели песни в честь наших вождей. «Даже если мы малы, наш дух велик! Мы всегда будем готовы служить генералу Ким Чен Иру!» Одна из моих любимых песен называлась «Тысяча ли». Она рассказывала о путешествии молодого Ким Ир Сена через деревни и горы Китая в то время, когда он боролся против японцев.

После десятиминутного военного марша мы, как один человек, останавливались перед школой; учителя осматривали нашу школьную форму. Наконец, мы собирались в классной комнате, где всегда начинали день с чтения в тишине. Обычно мы читали рассказы о юности Ким Чен Ира: следовало почерпнуть из них примеры хорошего поведения. Например, вот история о том, как мать Ким Чен Ира собирала зерна с земли на глазах у изумленного сына. «Почему ты так поступаешь, мама, ведь у тебя всего вдоволь?» — спросил будущий великий вождь. «Потому что никакими запасами пренебрегать не следует», — благоразумно ответила мать.

Я не всегда понимала смысл этих историй, но пыталась выгравировать их в памяти, как того требовала учительница.

Я часто украдкой рассматривала классную комнату: дощатый пол, ряды парт и 40 учеников. Передо мной, на помосте, стоял большой деревянный письменный стол учительницы; выше на стене висела черная доска, и на самом верху — портрет Ким Чен Ира, который внимательно смотрит на нас. В глубине помещения — печь, на ней мы зимой разогревали котелки с обедами.

Затем приходила учительница и назначала одному из нас громко прочесть открытую страницу. Изучение жизнеописаний наших лидеров считалось одним из самых важных предметов, наряду с математикой, корейским языком и коммунистической этикой. Во время занятий нужно было соблюдать тишину, любая выходка наказывалась публичным унижением: перед всем классом учительница била провинившегося большой палкой, которая служила и указкой. Тогда я находила нормальным подобное наказание за озорство. Надо сказать, что мне всегда удавалось его избежать благодаря статусу отличницы.

Однако я не могла избежать ежедневных сеансов самокритики, обязательных для всех жителей страны как на заводе, так и в школе. В конце дня мы все должны были по очереди признавать свои ошибки перед классом. Я помню, как однажды рассердилась на тяжелую работу в огороде учительницы (одна из неприятных обязанностей, которые предписывалось исполнять хорошим ученицам):

— Зачем собирать кукурузу, мы же все равно не сможем потом ее съесть!

Одноклассница донесла на меня; после этого учительница отозвала меня в сторону и строго сказала:

— Подобное индивидуалистское поведение неприемлемо в социалистическом обществе Северной Кореи!

На следующий день мне пришлось униженно выступить с публичной самокритикой, но потом я перешла в контратаку и, в свою очередь, донесла о капризном поведении одноклассницы, которая меня продала. По правде говоря, я отомстила со злорадством, поскольку завидовала той девочке: ее отец работал на том же заводе, что и мой, но занимал более высокую должность и получал куда лучшее продовольствие.

В школе надо было уважать иерархию. В начале каждого года мы «выбирали» старосту класса и ответственных за выполнение важных заданий. Официально выборы свободные, но кандидат всего один! Теперь я понимаю, что это был маскарад по образцу диктатуры, и сегодня царящей в стране.

Вот как это происходило: как-то накануне выборов учительница незаметно отозвала меня в сторонку — конечно, потому, что я была отличницей. Назавтра, в день выборов, учительница обратилась к классу:

— У вас есть кандидат?

Тишина в рядах. Тогда я робко подняла палец и пробормотала: «Ким Сонку», следуя полученным накануне указаниям.

— Кто согласен? — спросила учительница.

Весь класс одобрил без всяких колебаний, и вот так был избран мой одноклассник Ким Сонку. На самом деле мы подозревали, что его отец, плотник, поставляет учительнице деревянные указки. В Северной Корее нет лучшего способа обеспечить успех ребенку, чем подарки учителям. Это еще одна вещь, которой мои родители не понимали, они никогда не ходили на родительские собрания.

Однажды выборы все же меня удивили. Учительница просила учеников выбрать ответственного за ежедневную уборку класса после уроков. Неблагодарное занятие, но оно все же позволяло занять определенное место в школьной иерархии. И вот мальчик встал и назвал мое имя. Тогда я была застенчива с мальчиками, не разговаривала с ними; того мальчика я раньше не особенно замечала, но с тех пор стала тайком на него засматриваться. Он носил нашивку с двумя полосками и тремя звездочками, это считалось престижным. У меня было всего две звездочки. Эти значки отмечали иерархию в классе, лучше всего было иметь три звездочки и три полоски. Учительница присуждала эти украшения в награду лучшим ученикам: самым умным или тем, кто добровольно выполнял внешкольные задания. Часто учительница награждала детей тех родителей, которые проявляли щедрость по отношению к ней или к школе. Например, когда разбилось стекло, родители предложили оплатить ремонт. И — оп! — их сын получил продвижение. Так заведено в Северной Корее. Но мои родители, к несчастью для Кымсун и для меня, никогда этой системы не понимали.

Я тогда спрашивала себя, самостоятельно ли заметил меня тот мальчик или учительница дала ему такое распоряжение? И сейчас это для меня тайна. Я не знаю, кем он стал, и, без сомнения, никогда этого не узнаю.

Глава 3. В царстве Ким

Я всегда буду помнить тот июльский день 1994 года…

Мне вскоре исполнялось восемь лет. Дождь лил как из ведра. Мы в ту пору жили в маленьком доме, и потоки тепловатой воды так сильно барабанили по крыше, что с потолка просачивались большие капли. Я вместе с папой бегала по комнате, расставляя ведра, чтобы избежать потопа. Внезапно со стороны входной двери донесся глухой шум. На пороге появился промокший человек. Мы были изумлены: пришел глава нашего квартала, его называют иминбан. Страшный человек: в его обязанности входит наблюдать и доносить властям обо всем, что происходит в нашей кучке домов.

Вся страна разделена на участки наблюдения этих пугающих персонажей, которые и сейчас обеспечивают контроль государства над жизнью каждого человека среди 22 миллионов жителей Северной Кореи.

— Сегодня вечером посмотрите телевизионные новости, — торопливо приказал он. — Сообщат важное известие.

Потом, не задерживаясь, он исчез в потоках воды. Мы впервые получили приказ такого рода.

В указанный час я устроилась перед телевизором рядом с Кымсун и отцом. Мы были взволнованы от любопытства, немного нервничали. Должно было произойти нечто экстра ординарное. Как всегда, на фоне Пхеньяна и реки Тэдонган появилась ведущая, затянутая в традиционный костюм. Но тем вечером у нее был расстроенный вид, казалось, она готова была заплакать.

— Президент Ким Ир Сен умер, — сказала она вдруг. Мой отец окаменел: только что небеса обрушились на землю. Мы с сестрой посмотрели на папу с тревогой. Нас гипнотизировали сменяющие друг друга на экране картины. Я не все понимала, но знала: случилось невообразимое.

Потом с работы пришла мать. Она плакала — я никогда не видела ее в таком состоянии. В больнице она узнала новость вместе с коллегами; от шока у одного из них случился сердечный приступ. В этот день от потрясения умерло много людей по всей стране. Моя мать была глубоко опечалена, так как она искренне любила нашего президента. Будучи ребенком, в Пхеньяне она ходила в школу неподалеку от Мангендэ — места, где в деревенском доме со стенами из соломы и глины родился Ким Ир Сен. Эта ферма стала местом национального паломничества; меня тоже туда приносили, когда я была совсем маленькой. Мать рассказывала мне, как однажды сам Ким Ир Сен, из плоти и крови, приехал к ним в школу. Она стояла всего в метре от него! Он был очень высокий, с красивой улыбкой, как она говорила. На портретах, которые висели повсюду (например, над входом в вокзал в Ындоке), Ким Ир Сен выглядел приятным и теплым человеком.

Для нас он был богом, и мысль о его смерти казалась невообразимой. Можно ли жить без бога? Без отца? Этот человек освободил нас от японского ига, он основатель государственного строя, наш всеобщий отец. Когда было объявлено о его смерти, до грандиозных похорон во всей стране остановилась жизнь. Через несколько дней прямую трансляцию похорон показали по телевизору. Во всех уголках Северной Кореи разворачивались сцены коллективной истерии: в слезах катались по земле солдаты, выли от горя женщины. И не прекращался дождь. По телевизору ведущая объяснила: «Даже небо оплакивает смерть нашего великого вождя».

Сейчас, в сердце Южной Кореи, эта формула отдается у меня в ушах, ведь она — символ промывания мозгов, которому мы подверглись и которое поныне применяется в Северной Корее. Тогда, будучи маленькой девочкой, я действительно думала, что 8 июля 1994 года небо плакало от отчаяния. Позже я узнала: попросту наступил месяц муссонов, в это время года в Корее всегда много дождей. Но я была отравлена, верила всему, что мне рассказывали в школе и дома, и у меня не было никакой возможности услышать другую версию толкования событий. Даже у взрослых не было возможности сравнивать.

Изгнание позволило мне постепенно избавиться от влияния пропаганды и взглянуть в лицо действительности: моя страна в руках кровавой диктатуры. Ким — не отцы и защитники, но тираны.

Однако у подавляющего большинства моих соотечественников нет никакой возможности увидеть правду. Мой народ остается полностью изолированным и живет в закрытом мире. Народу Северной Кореи не нужно стремиться к прозрению, если он смиряется, поскольку у людей нет никакой возможности мыслить критически и они не сознают всей величины своего несчастья. Население не может по-настоящему измерить тяжесть диктатуры. Интернета не существует ни для кого, за исключением самых высокопоставленных ответственных партийных работников. Запрещен доступ к иностранному телевидению; телефонные звонки и почта из-за рубежа могут привести в трудовой лагерь.

Тем не менее, все больше информации по крупицам проскальзывает через китайскую границу благодаря нелегальным торговцам, но ее влияние не достигает внутренних провинций. На южной границе, самой охраняемой в мире, сторожевые вышки и мины создают непреодолимый заслон: ни одно послание не достигает Северной Кореи, за исключением единичных переброшенных через колючую проволоку листовок, изобличающих преступления Ким. Семьи, разделенные со времени окончания войны в 1953 году, не имеют никаких известий о родственниках, живущих по ту сторону ДМЗ[2]. Так называется граница с колючей проволокой, которая все еще разделяет надвое Корейский полуостров. Меж двух обществ установилось забвение.

На следующий день после смерти Ким Ир Сена я, как и все, не сдержала слез. Мать рано утром отправила меня и Кымсун в горы собирать цветы. Это обязанность, которую мы, как и другие дети, исполняли в каждый день рождения наших руководителей. И худо бы нам пришлось, если бы мы вернулись с пустыми руками или, еще хуже, с желтыми цветами, тогда мы стали бы всеобщим посмешищем и понесли наказание от учителей: желтый цвет считается цветом наших американских врагов. Ведь мы верили, что все американцы — блондины!

Вечером 9 июля 1994 года, после набега детей, в округе не осталось ни одного растущего цветка.

Что касается меня, то после сбора цветов я вернулась, чтобы присутствовать на церемонии оплакивания в центре города, и посреди этой рыдающей толпы я, в свою очередь, тоже начала плакать. Я точно не знала, почему плачу, но чувствовала, что так нужно. Я была захвачена атмосферой. Помню, что стоявшая рядом со мной подруга не смогла дойти до этого состояния. «Она притворяется», — подумала я, глядя на одну-единственную жалкую слезку, выступившую на уголке ее века. Но выбора у девочки не было. Если бы ее глаза остались сухими, о ней могли плохо подумать.

Однако наша боль была искренней, мы любили Ким Ир Сена всем сердцем, так же, как и его преемника, Ким Чен Ира. Для нас они были как для других детей — Дед Мороз! Дни их рождения, 15 апреля и 16 февраля, для детей были волшебными. От наших руководителей мы получали килограмм сладостей. Уже накануне я была как на иголках, не могла уснуть. Утром, одетая в идеальную школьную форму, я гордо принесу домой свой подарок: большой прозрачный пластиковый пакет с надписью: «В этом мире нам больше нечего желать». Как я полагаю, таким способом нам давали понять, что нет никого счастливее нас… В пакете лежали жвачки, карамель, соевый мармелад в сахаре и печенье. Мечта! На обратном пути я прижимала к себе сокровище, завернутое в кусок ткани, который мне давала мать из осторожности, чтобы избежать лишней зависти.

Даже после приезда в Южную Корею мне потребовалось время, чтобы осознать правду. Я не хотела верить в то, что Ким Чен Ир был беспощадным диктатором. В Сеуле я прочла книгу японского повара, бежавшего в Токио после того, как он долгие годы готовил для Ким Чен Ира суши. Кендзи Фуджимото в деталях рассказал о жестокости и оргиях нашего руководителя. Это так далеко от образа святого защитника, который мне демонстрировали в школе, что поначалу я не могла поверить написанному.

Каждое утро в школе мы изучали один случай из примерной жизни Ким Чен Ира. Нам объясняли, что в день, когда он родился, звезда появилась над горой Пэкду, громадным вулканом, возле которого тысячелетиями селился наш народ. Это походило на волшебную сказку. Пели о добродетелях нашего освободителя Ким Ир Сена. Когда я, еще будучи ребенком, побывала в Пхеньяне, папа мне показал в парке, расположенном у реки Тэндонг, величественное дерево: на него, будучи маленьким мальчиком, забрался Ким Ир Сен, чтобы попытаться схватить радугу. Мне говорили, что именно в тот момент у него появилась идея устроить социалистическую революцию.

Сегодня весь этот обман испарился, и я со страхом смотрю в лицо истине. Теперь я знаю ужас трудовых лагерей в моей родной стране, где по меньшей мере 150 тысяч узников каждый день медленно умирают в то самое время, когда вы читаете эти строки. Я не знала о существовании лагерей, пока жила в Северной Корее; знала только, что люди исчезают. В Сеуле, слушая таких же, как и я, «перебежчиков», я поняла, что на самом деле наша страна — обширная тюрьма, в которой заключенные не сознают величины своего несчастья, так как прежде всего должны бороться за выживание.

Все эти вопросы вновь пришли мне на ум в ноябре 2010-го, когда Северная Корея внезапно подвергла бомбардировке южный остров в Желтом море. Всего в 70 километрах от Сеула от артиллерийских снарядов погибли четыре человека. Мы с сестрой сначала подумали о войне.

— Они сошли с ума! — сказала мне Кымсун.

Я, со своей стороны, не думаю, что случится большая война; равно я уверена в том, что правительство никогда не откажется ни от власти, ни от созданного втайне атомного оружия. И я спрашиваю себя, придется ли мне однажды вернуться в Северную Корею, освобожденную от тирании, нищеты и голода…

Глава 4. «Скоро мы все умрем»

Тело у меня стало плотным, словно древесный сучок, но мне казалось, будто я вешу тонну. Я бессознательно тонула в замерзшей земле. Меня неотвратимо настигала ледяная темнота в квартире. У вялого ума больше не осталось сил бороться, а сердце лишилось мужества. Все было кончено, я больше не вздрагивала, услышав шаги на лестничной площадке. Декабрьским вечером 1997 года, в возрасте 11 лет, мое существование прекратится…

Внезапно по барабанным перепонкам ударил глухой шум. Сон? Кошмар? Я машинально приоткрыла глаза. Надо мной темнел силуэт, тень разрасталась. В испуге я проснулась. И внезапно увидела родные черты! Это мама! И Кымсун, прямо за ней.

Всплеск адреналина придал мне энергии, страх тут же испарился. Огромная радость! Я никогда не думала, что могу быть так счастлива, как в то мгновение.

Несколько часов назад я составляла завещание. И вот они! Это чудо… Я вдруг немного устыдилась своего крика отчаяния, раздавшегося в то время, когда мать и сестра уже возвращались домой. Не слишком отважно. Кроме того, я написала маме слишком суровые вещи. Она нашла мою записку, оставленную на низком столике. Я затаила дыхание. Мама читала молча. Ее лицо не выдавало никаких эмоций, я никогда не узнаю, что она чувство вала. Моя радость поблекла…

…И полностью рассеялась, когда я поняла, что, вопреки всем ожиданиям, мать и сестра вернулись с пустыми руками. Поход в Раджин-Сонбон потерпел фиаско. Мне не могли дать никакой еды, а я была так голодна! Во рту у меня ничего не было после того безвкусного бульона, с тех пор прошло два дня. Я не осмеливалась показать, что ужасно разочарована.

У мамы после долгого бесполезного путешествия был измученный и растерянный вид. Чтение моего завещания ничего не исправило. Поскольку есть было нечего, мама налила себе стакан воды.

Ее взгляд блуждал по контурам темной пустой комнаты.

— Нам теперь остается только умереть здесь, — устало проронила она. — Мы все умрем.

В молчании она упала на залатанный тюфяк, лежавший вдоль кухонной перегородки, под окошком для передачи тарелок. Там в квартире меньше всего чувствовался холод. Мы с сестрой скорчились рядом с мамой. Нас обволакивала темнота. Я погрузилась в сон, последнее наше убежище. Нас измучил голод, надежды не осталось, но, по крайней мере, я теперь была не одна.

Утром до нас донеслись крики с улицы, но мы не двигались. Мама еще несколько часов неподвижно лежала на полу, словно уснула навеки. Груз на ее плечах стал невыносимым. Мама знала, что она — последняя наша защита от голода, заразной болезни, обрушившейся на страну три года назад и с каждым днем становившейся все тяжелее. С 1995 года члены моей семьи умирали как мухи, один за другим, и мы оказались следующими в списке. За два года мама потеряла сначала свою мать, потом отца. И месяц назад не стало нашего папы: его тоже унес голод. С закрытыми глазами мама, должно быть, видела этот бесконечный похоронный фильм.

Я год не ела лапши. Однако до 1994 года я никогда не чувствовала нехватки еды, поскольку моя мать, как я уже говорила, приносила домой остатки пищи из больничной столовой. Благодаря этому мы регулярно ели рис с кимчхи, нашим национальным блюдом из квашеной капусты и специй. Кимчхи — красное, острое и придает вкус! Однажды привыкнув, потом невозможно без него обходиться. Но с тех пор, как мне исполнилось девять лет, рис у нас был не каждый день: в больнице становилось все меньше продуктов. Вместо риса мама давала нам жидкую кукурузную кашу, я ее вовсе не любила. Я хныкала:

— Не хочу это есть!

Впрочем, я знала, что ничего другого нет.

С того времени государственный магазин около нашего дома стал почти бесполезен. Маленькое бетонное строение с железными решетками на двух окнах больше походило на тюрьму, чем на магазин. Все снабжение города официально должно было проходить через это мрачное место, поскольку, согласно социалистической догме, в Северной Корее все принадлежит государству. В принципе, в магазине можно было найти и школьную форму, и рис, и масло. Но часто — ничего. В течение двух лет магазин почти всегда был закрыт из-за отсутствия снабжения. Понемногу пайки на заводе стали нерегулярными, а потом их вовсе перестали выдавать. И каждый, чтобы выйти из затруднения, покупал и продавал, что мог, на «черном» рынке, янгмаданге (рынке, который власти терпели), или прямо на улице. На порогах домов выставляли вещи на продажу, чтобы на вырученные деньги купить еду. Цены на продукты взлетели.

Со времени побега из Северной Кореи я узнала, что мы стали жертвами «великого голода», опустошавшего страну в середине 1990-х годов. Еще и сегодня ни один эксперт не знает точно, сколько людей погибло в результате этой трагедии, которую отрицает правительство: по меньшей мере 500 тысяч. По данным некоторых неправительственных организаций — возможно, больше миллиона. В Сеуле я выяснила, что моя провинция, Северная Хамген, более всего пострадала от катастрофы.

Причины голода сложны и многочисленны. Прежде всего, распад Советского Союза в 1991 году дестабилизировал экономику, зависимую от помощи большого коммунистического брата. Из-за недостатка электричества постепенно прекратили работу заводы, в полях не стало удобрений, пайки сокращались, как шагреневая кожа. А потом, с 1994 года, наводнения добивали агонизирующее сельское хозяйство моей провинции. Немногочисленные запасы были отданы военным и элите, пока остальное население понемногу вымирало. Сначала дети, потом пожилые люди и женщины. Со времени моего рождения в середине 1980-х годов качество пайков все время ухудшалось, но с 1994 года резко уменьшилось их количество, поставки периодически отменялись. Официально работники магазина говорили о простой задержке. Между тем иногда мы по шесть месяцев ничего не получали.

Первой, в 1995 году, скончалась моя бабушка в Чхонджине. На следующий год пришел черед моего дедушки, отставного военного. Он не перенес лишений, его хрупкое здоровье не выдержало, когда прекратили выдавать государственные пайки. Моя мать узнала о трагедии из письма. Оно пришло много времени спустя после похорон. Вот так она не смогла попрощаться с отцом из-за медленной доставки почты. Закрывая глаза, мама, должно быть, думала обо всем этом.

Парадоксальным образом моя семья дорого заплатила за свой «привилегированный» статус и слепое доверие к системе: никто из нас не мог вообразить, что государство бросит нас погибать от голода. Наше питание полностью зависело от государственных пайков, и семья внезапно стала редеть быстрее остальных — тех, кто вынужден был научиться выживать иначе. Только те, кто наладил торговлю на «черном» рынке, чтобы заработать денег, имели достаточно средств, чтобы покупать еду на рынке. Руководители высшего звена и военные высокого ранга имели доступ к особому снабжению. Наконец, офицеры в средних чинах (как мой дед) больше всего пострадали от прекращения поставок пайков. Мамин отец никогда не обладал деловым чутьем и не смог ничего предпринять, чтобы выжить.

Летом 1997 года голод поразил папу. У него было слабое телосложение, и он худел на глазах с тех пор, как на заводе перестали выдавать пайки. Я еще помню его лицо, помню, как его щеки все сильнее западали. Однажды вечером отец принес уголь для отопления; он был сломлен усталостью и отчаянием, и на глазах у мамы его тщедушное тело рухнуло на пол.

«Перед тем, как уйти, умирающие делают глупости», гласит наша поговорка. В последние дни отец потерял голову от голода. Он совершал нелепые действия, которые сводили маму с ума. Однажды, вернувшись с работы, мама нашла квартиру совершенно пустой. Обезумев, она стала кричать про ограбление. На самом деле, соседи убедили моего отца доверить им все наши вещи, чтобы продать их на рынке. Рассерженная мама нашла на янгмаданге свои самые ценные вещи, например, красивые перины, подаренные на свадьбу. Слишком поздно, они уже были проданы!

Потом наступил день, когда папа окончательно сдал. У нас даже не было денег, чтобы заплатить за погребение. На могиле, вырытой в грязи, мы могли оставить только деревянную табличку с именем, чтобы его не забыли слишком быстро. Через несколько недель табличку украли: конечно, пустили на дрова. Каждый был готов на все, чтобы выжить.

С тех пор, как папы не стало, наше существование превратилось в ад; на горизонте осталась одна только борьба за выживание. Даже в больнице больше не могли кормить больных, продуктов теперь не получал никто. Как я уже говорила, мы перестали ходить в школу, поскольку больше не могли появляться на людях. Самое же главное, что у нас не было времени, наши дни были полностью посвящены поискам еды.

Мы трое жили как заключенные в квартире, скрывавшей нас от посторонних взглядов. Каждый день мы украдкой ходили в поля, крали там рис и кукурузу, прячась от военных патрулей. На скорую руку мы рвали охапки растений, потом отходили подальше в горы, и там, в стороне от чужих глаз, отделяли зерна. Мы также искали грибы и корни; иногда рубили деревья, все более редкие, чтобы продать дрова и накопить на пропитание. Мама из последних сил работала топором, а мы с Кымсун ломали самые тонкие ветки и делали из них маленькие вязанки. Это было так тяжело! К счастью, нас ни разу не поймали на месте преступления.

Неподвижная, с полузакрытыми глазами, мама, должно быть, по замкнутому кругу проходила через все эти картины. Поход в Раджин-Сонбон был ее последней надеждой. Она думала, что в порту могла бы найти способ заработать денег или раздобыть еду и спасти нас. Но эта последняя попытка провалилась.

Наша мать не двигалась, но странным образом я чувствовала, что в тишине она обдумывает план.

Снаружи солнце было уже высоко. Внезапно мама поднялась, глаза у нее загорелись. Она решила перейти к действию. Ее инстинкт выживания еще не угас.

Глава 5. Бегство

В тот день мама прошла точку невозврата. Я снова вижу перед собой ту комнату и маму с новой решимостью во взгляде, контрастирующей со вчерашним отчаянием. На моих глазах она сейчас сделает то, что я никогда бы не могла счесть возможным.

В один шаг она оказалась у стены, сняла портреты Ким Ир Сена и Ким Чен Ира. Это были цветные фотографии под стеклом, заключенные в деревянную золоченую рамку. С самого раннего моего детства руководители день и ночь наблюдали за нами, как смотрят они сейчас на каждую семью в стране. Их портреты повсюду, в каждом здании, даже в вагонах пхеньянского метро. Это священные предметы нашей новой тоталитарной религии, изобретенной Ким Ир Сеном.

Но моей матери теперь было все равно. Она осторожно вытянула фотографии наших высокочтимых руководителей. После этого она схватила рамки и разломала на мелкие кусочки. Это последнее, что мы могли продать. Она только что совершила преступление, подлежащее наказанию смертной казнью. Главное, чтобы никто не узнал, откуда щепки. И если бы соседи нашли фотографии без рамок, на нас могли донести за оскорбление наших руководителей. Поэтому из предосторожности мама решила сжечь фотографии.

С щепками она отправилась на рынок, и, выручив немного денег, наконец купила нам еду. Было так хорошо! Казалось, к маме частично вернулась энергия, может быть, от отчаяния. Мама решила продать платяной шкаф, последнюю оставшуюся у нас мебель, за исключением того низкого столика, на котором я написала свое завещание. Но на янгмаданге соседи нам возразили: шкаф в слишком плохом состоянии, покупатель на него не найдется. Единственный выход — разбить шкаф топором, чтобы сделать маленькие дощечки. И на это жить несколько дней.

Но дальше — неизвестность. Как выжить? Суровая зима не давала моей матери никакой передышки: в довершение всего, она заболела. Мать больше не могла кормить нас, так что она отправила меня жить к подруге. Я покидала дом, не зная, вернусь ли когда-нибудь назад. Кымсун села на поезд и поехала к нашей тете в Чхонджин. Маме было необходимо восстановить силы. Соседи беспокоились о ее пошатнувшемся здоровье, в то время на улице стояли морозы ниже 15 градусов. Говорили, что призрак моего отца бродит и пытается забрать ее. Призраков надо опасаться. Их много, я всегда очень их боялась, когда была маленькой.

В течение нескольких недель в конце зимы 1997–1998 годов моя судьба резко изменилась. Мать, выбившись из сил, постепенно решилась на немыслимое дело: побег. Бежать из Северной Кореи в неизвестность, чтобы спасти дочерей. Когда мы встретились в начале февраля, я поняла, что мама приняла страшное решение: отправиться в Китай.

Ындок всего в часе пути от границы, но никогда мы не думали о том, чтобы пойти на такой риск. Нелегально пересечь границу, охраняемую вооруженными людьми в форме, казалось планом сумасшедшего. Друзья, которые в первый раз тайно заговорили с нами об этой идее, доказали нам ее обоснованность. Они сказали, что у нас нет никаких шансов выжить здесь. Соседи рассказывали, будто некоторые их родственники благополучно ушли в Китай. Поначалу моя мать не думала об этом, поскольку в годы ее молодости наша страна была богаче Китая. В то время голодные китайцы мечтали приехать в Северную Корею, чтобы поесть досыта. Мир меняется так быстро! И нужно напомнить, что у населения Северной Кореи нет никакой информации обо всем остальном мире, за исключением той, что отсеивает пропаганда, всегда подчеркивая, что лучше жить у нас, чем в хаосе капиталистического мира. Мы росли в постоянном обмане, но в то время я не знала этого.

В конце концов, за неимением лучшего, мама дала себя убедить. Когда же ей в голову приходит какая-то мысль, переубедить маму невозможно. Ничего никому не говоря, она занялась приготовлениями. Нам предстояло сделаться перебежчиками, предателями родины. Между тем наши соображения тогда были далеки от политических. Нами руководил инстинкт выживания, а не идея восстания против режима. Цель была найти пропитание, чтобы не умереть. Я была не в состоянии критиковать диктатуру Ким Чен Ира, я только хотела есть досыта. Только позже, когда течение нашего ужасного бегства принесло нас в Сеул, только тогда у меня открылись глаза на кабалу, и я осознала весь ужас бесчеловечного режима. Сегодня я могу изобличить его преступления, поскольку нахожусь в безопасности в Южной Корее. И мой желудок сыт.

Прошло 15 лет, но я в подробностях помню тот день в конце зимы, когда началось наше существование в качестве беглецов. Я не знала, что оно продлится девять лет.

В Ындоке наступила ночь. Весна была не за горами, но я дрожала, поскольку температура в городе упала, когда стемнело. В сумерках Кымсун, мама и я выскользнули на улицу. Моя мать навсегда закрыла дверь нашей квартиры. Я несла маленький рюкзак с самыми драгоценными памятными вещами: фотографиями; особенно я дорожила той фотографией отца, где он в шапке перед статуей Ким Ир Сена в Пхеньяне. Она моя любимая. Прохожие, которых мы встречали на улице, не подозревали, что больше нас не увидят. Мама уже зашла к другу, чтобы занять топор и пилу: она притворилась, будто хочет заготовить немного дров. Она не осмелилась сказать, что мы забираем инструменты насовсем. Они должны были подстраховать нас на случай голода во время путешествия в неизвестность. Мама думала, что если нам понадобится еда, будет достаточно нарубить дров и продать их. Моя мать всегда была преисполнена практичности.

Уже наступила ночь, когда мы, после целого часа тряского пути в кузове грузовика, достигли приграничной деревни. Пользуясь темнотой, мы удалились от деревни и двинулись через поле, прячась в кустах. Внезапно мои глаза, привыкшие к темноте, различили в ночи пятно. Река Туманган. За нею — Китай. Я надеялась, что свобода и рис ждут нас на том берегу. Этой ночью мы должны были там оказаться.

Место было мне знакомо, поскольку несколько недель назад мы уже сделали первую попытку. Тогда было начало марта. Следуя полученным советам, мы рассчитывали перейти замерзшую реку. Но нам пришлось признать очевидное: оказалось слишком поздно. Льдины уже плыли по течению реки. Начался ледоход, следовало ждать следующей зимы. Вечность! Ночью мы бесславно вернулись в Ындок. Мама, однако, никогда не признавала себя побежденной и решила: весной мы вернемся, чтобы перейти Туманган, но в этот раз по воде, так как река считалась неглубокой.

И вот ночью мы вернулись. Крадучись мы приблизились к берегу Тумангана. В нескольких метрах от реки я прижалась к песку. Отсюда можно было незаметно наблюдать за перемещением пограничных патрулей вдоль берега. Несколько часов мы оставались неподвижными в тишине. Мама вычисляла длительность и частоту обходов военных.

Около полуночи, после того, как прошел патруль, она подала знак, двинулась вперед и за руки потянула нас за собой. Внезапно мои ноги коснулись воды. Она была ледяная! Мы не умели плавать, но мама крепко держала нас. Очень быстро вода достигла колен, пояса, потом шеи. Я чувствовала, что вот-вот окажусь под водой. Мне было страшно. Мы с Кымсун пытались удержать маму, все такую же решительную.

Наконец она поняла, что река для нас слишком глубокая, и тогда отступила к дюнам. Какое облегчение для меня!

Но мама упрямая. Она велела нам благоразумно оставаться на месте и ждать: она одна попробует найти для нас проход. Медленно ее фигура погружалась в черную, как нефть, воду, становилась все меньше. Я промокла, зубы стучали, и я видела, как моя мать погружается в темноту. Вдруг она сейчас утонет, и мы ее больше никогда не увидим? И потом, если она сможет перейти на другую сторону, что будет со мной и Кымсун? Когда моя мать исчезла из виду, сердце заколотилось.

После долгих минут ее силуэт вдруг снова материализовался на берегу. С нее стекала вода. Она дрожала всем телом, едва могла идти. Я боялась, что она упадет в обморок. Ледяная вода изнурила ее. В трех метрах от противоположного берега дно внезапно понизилось, и она потеряла его. Потерпеть неудачу в трех метрах от Китая! Я растерялась. В черной ночи две маленькие девочки оказались одни, пытаясь поддержать больную и промокшую мать. Что делать?

— Что ж, сдадимся пограничникам, — решила она, уступая.

Глава 6. Бездомные: стыд

Перед маленьким пограничным постом нас пристально рассматривал его начальник. Моя мать объяснила, что мы шли за дровами, надеясь продать их в Раджин-Сонбоне, нелегально проникнув в соседний уезд по реке. Я чувствовала, что он ни на секунду не поверил нашей лжи. После минутного колебания он указал нам угол строения. Мы устали до предела и продрогли. Офицер принес нам кукурузные лепешки и сухое молоко и разрешил спать на полу. Мое тело согрелось от ондоль, системы подогрева пола, которую используют в Корее. Я провалилась в сон без сновидений.

Утром я поняла, что нам повезло. Человек в форме позволил нам уйти, ничего больше у нас не потребовал. Во время всего нашего путешествия иногда, на наше счастье, попадались щедрые люди, способные испытывать сострадание. Я не знаю их имен, но без них, возможно, меня сейчас не было бы в живых. Я хочу здесь поблагодарить их от всего сердца.

Несмотря на нежданное освобождение, наше положение оставалось катастрофическим. Мать решила, что о возвращении в Ындок на этот раз не может быть и речи. Но куда идти? Мама решила направиться в Раджин-Сонбон, большой город, надеясь, что в порту мы найдем возможность как-то прожить. Мы продали топор и пилу, чтобы собрать немного денег, и пустились в путь.

Это путешествие я помню как одно из самых гнетущих в моей жизни. Дождь лил как из ведра, мы не знали, где сможем заночевать, мы были в отчаянии. И самое главное, я навсегда потеряла изображение моего отца. Моя любимая фотография папы, та, где он в шапке, не выдержала воды Тумангана. Чернила растворились, и постепенно его лицо помутнело и исчезло навсегда. И сейчас мне не хватает этой фотографии. В новой жизни я вынуждена цепляться за детские воспоминания, чтобы не забыть черты отца. Я снова думаю о том волшебном путешествии в Пхеньян с ним и Кымсун, когда мне было девять лет. Мы ездили на метро и ходили смотреть на большую статую Ким Ир Сена и на его гигантский мавзолей. Папа хотел показать нам самые красивые вещи в столице. И главное, впервые в жизни он купил мне игрушку в магазине. Пластмассовую игрушку в форме звезды, которую я потом везде брала с собой. Я так гордилась перед одноклассницами. Воспоминания, потерянные навсегда…

Мы оказались в порту Раджин, где рыбаки выгружают улов крабов. Лапки, самая вкусная (и самая дорогая) часть, шли китайским торговцам. Нам доставались панцири, которые можно было купить за умеренную цену. В первый вечер нашей новой жизни без постоянного дома мама купила нам несколько, чтобы поднять настроение. Мы пировали втроем, не думая о будущем и все еще не зная, куда отправимся на ночлег.

В Раджине нам никто не мог помочь, тогда мы отправились умолять о помощи мамину семью в Чхонджине. Нужно было провести два дня в битком набитом поезде, тащившемся со скоростью улитки, чтобы добраться до этого порта в сотне километров к югу. Мы обошли вокзал, поскольку денег на билет у нас не было, и тайком проскользнули в поезд сзади. Когда состав тронулся, я съежилась в углу, поджидая контролеров. Когда они подошли, мы протолкнулись через плотную толпу и скрылись в туалетах. Суметь втроем разместиться в этом закутке — это был подвиг, мы оказались прижаты, как сардины в банке! В вагоне стоял невыносимый запах мочи, поскольку многие путешественники, не имея возможности попасть в туалет, отправляли естественные потребности в коробки. Кроме того, следовало опасаться воров, которые свирепствовали в вагоне, особенно когда поезд шел в туннеле. Мы спали, держа в руках обувь, чтобы у нас ее не украли во время сна.

Какой контраст по сравнению с комфортабельным поездом, на котором мы ездили в Пхеньян с папой! Мягкие скамейки, большие окна, чтобы любоваться пейзажем, изысканная атмосфера… Красивые женщины в нарядной униформе проверяли билеты. В дороге они развлекали нас, играли на аккордеоне в центральном проходе. Часто пассажиры просили сыграть песню, и они исполняли просьбу, в свою очередь, прося того или иного пассажира спеть. И был даже вагон-ресторан!

Всю свою жизнь я буду тосковать по этому путешествию. Об этом мираже, предназначенном для аппарата наших диктаторов, так как уже тогда во всей стране начали чувствоваться трудности со снабжением. Но мне было все равно: я была еще убаюкана детской беспечностью.

Через два дня изнурительного пути мы постучали в дверь дома моей тети, младшей сестры моей матери… Она лишилась дара речи, увидев нашу оборванную одежду. Долгое время она не получала вестей о нас, но никогда не подозревала о подобном.

И очень быстро мы поняли, что нам не рады. Тетя хотела нам помочь, но ее муж был другого мнения. А ведь в Корее принимает решения мужчина. Через два дня нас попросили съехать! Во время голода каждый сам за себя.

Для моей матери это стало ударом, она столько помогала сестре в прошлом. Когда мама работала в больнице, то посылала сестре рисовые пирожки и другую провизию: почта тогда работала почти исправно. И теперь нас выставили за дверь без малейшей помощи.

Растерявшись, мама отправилась в последний раз собраться с мыслями на могилу отца. Она не осмелилась побеспокоить свою самую младшую и любимую сестру, которая тоже жила в Чхонджине. Мы, раздосадованные, вернулись на вокзал и снова сели в переполненный поезд, отправлявшийся на север, к отчаянию Раджин-Сонбона. Одна за другой, все двери закрывались перед нами. Наш план бежать в Китай через замерзшую реку Туманган откладывался по меньшей мере до следующей зимы. Тогда, к нашему стыду, мы начали жить как бездомные нищие. Мы покинули свое жалкое жилище в Ындоке, чтобы пасть еще ниже.

Ясно помню болезненный эпизод, который швырнул мне в лицо все мое падение. Я шла по улице Раджина. Вдруг за мной внезапно появился маленький мальчик: «Кожеби! Ты кожеби!» Он зло насмехался, глядя мне прямо в глаза. Гнев затопил меня. Бросив все на тротуар, я в ярости бросилась за ним. Я изо всех сил орала: «Я не кожеби!» После безумного бега мальчик исчез в лабиринте улиц. Дрожа, я ни с чем вернулась к сестре. Меня поглотила огромная грусть. «Кожеби» — слово русского происхождения, у нас оно означает беспризорного ребенка-хулигана. В Ындоке я их видела все чаще, и родители всегда говорили мне, что их надо опасаться. Эти сироты появились из-за великого голода. С 1990-х годов у многих детей родители умерли от голода. Эти дети вынуждены были научиться выживать самостоятельно. На улице. И при полном безразличии государства, бросившего народ на растерзание нищете и голоду, одновременно продолжая раздавать международную помощь армии и привилегированным высокопоставленным чиновникам. Еще и сегодня эти дети объединяются в банды и крадут все, что им попадается. Это темная сторона Северной Кореи, которую пропаганда остерегается показывать.

Я никогда не выносила подобного оскорбления. Но худшую боль мне причинило то, что я вдруг поняла — это правда. Я стала кожеби, уличным ребенком.

Итак, начиная с весны мы все трое жили как нищие, неделями не имея возможности помыться. Наши головы кишели вшами, и мы с сестрой, как обезьяны, искали их друг у друга. Каждый вечер следовало искать новое укрытие на ночлег, чтобы спрятаться от дождей влажного лета. Когда наступала ночь, мы проскальзывали под навес, который ставили у входа на рынок. Но часто приходил ответственный за порядок и выгонял нас.

Тогда приходилось довольствоваться лестничными площадками в окрестных домах. Запах туалетов на лестничных площадках досаждал, но, по крайней мере, это было убежище. До тех пор, пока охранники зданий, в свою очередь, не попросили нас уйти. Последняя возможность, когда нас выгнали отовсюду: спать под мостом.

Когда дождь прекращался, моя мать вела нас в лес, ночевать под звездами. Это было лучше и потому, что вдали от презрительных взглядов. Главное, мы могли помыться в горных речках, избавиться от толстого слоя грязи. И потом, так мы выигрывали время, поскольку находились прямо на рабочем месте! В самом деле, заготовка дров стала нашим основным источником средств к существованию. Каждое утро мы снова принимались за эту работу, которую я всегда ненавидела. У нас не было инструментов, так что мы ломали ветки голыми руками, изо всех сил гнули деревья. Это изнурительно, а результат ничтожен, поскольку в рыночном ряду наши вязанки бледнели рядом с гладко обрезанными пилой вязанками конкурентов. Мы редко получали больше 10 или 15 вон. Чтобы увеличить выручку, мама придумала хитрость. Она ставила меня, самую младшую в семье, за прилавок. Моя хрупкая фигурка и жалкий вид вызывал жалость у покупателей: они не осмеливались слишком торговаться с бедной маленькой девочкой!

Каждый день следовало спуститься на рынок, потом снова подняться на гору, часто с пустым желудком. Однажды днем я не выдержала. От тяжелой вязанки у меня болело плечо, я выбилась из сил и отказалась идти дальше.

— Мы должны продать эти дрова до вечера! — требовала мать.

Я не двинулась с места.

— Ну, тебе же хуже, оставайся здесь. Мы пойдем дальше! — объявила измученная мама.

Я смотрела, как они удаляются в заросли, потом упала на землю. Решено, я проведу ночь здесь, одна в горах. Мне едва исполнилось 12 лет.

Внезапно меня окутала тьма, немедленно заставив пожалеть о моем решении. Меня приводил в ужас шум ветра в листьях. Мерещилось, что кто-то приближается или что за деревьями движутся тени. Чтобы продержаться, я заткнула уши и закрыла глаза.

Невозможно так спать. Тогда я снова открыла глаза и сосредоточила внимание на небе. Свет великолепной луны освещал ночь, пронизывая облака. Чтобы избежать лесных тревог, я погрузила взгляд в эти ватные формы. Понемногу я стала замечать странные формы. Смотри-ка, дракон! О, а там старичок… Я восхищалась и понемногу забывала о страхе. Никогда я больше не видела такого красивого неба! Потом я заснула, как младенец. Утром я проснулась все еще одна, со мной все было хорошо. Потом я услышала вдали шаги. В зарослях появились мама и Кымсун. Какая радость! И самое главное, они вернулись не с пустыми руками. Они купили ттеок, рисовые пирожки. Мое тайное желание сбылось: сейчас меня угостят, и я великолепно провела ночь!

В Раджине погода определяла наш распорядок дня. В зависимости от погоды моя мать выбирала род деятельности, чтобы обеспечить наше выживание. На следующий день после шторма на море мы шли на пляж собирать длинные водоросли, выброшенные на берег. Из них мы варили вкусный суп, который продавали на рынке. В порту я подбирала рыбу, выброшенную рыбаками. После полудня около пакгауза запах яблок затопил мои ноздри. Заглянув туда, я обнаружила целый ящик частично подгнивших яблок, брошенный китайскими торговцами. Я выбрала хорошие яблоки, и в тот день у нас было пиршество.

Но такая жизнь утомляла нас. Лето подходило к концу, густые сырые туманы заняли место просторного синего неба, населенного громадными облаками. У нас говорят, что в сентябре небо растет. Я отметила свой двенадцатый день рождения на улице, и у нас по-прежнему не было надежды на будущее.

Однажды я познакомилась с мальчиком-кожеби. Мы болтали, сидя на тротуаре, и он поделился своими хитростями.

— Мы крадем! Это много приносит. Особенно капуста. Иногда мы зарабатываем сразу пятьсот вон!

Я тут же поняла, что нам стоит сменить род деятельности. Наши бесконечные походы на гору и обратно, наши смехотворные усилия, чтобы добыть несколько веток, наша торговля щепками оставляла нас без сил напрасно. Или не ради крупной прибыли. И горе нравственности: если мы хотим выйти из этого положения, нам нужно немного денег.

Вот так мы, в свою очередь, начали воровать. Овощи, капусту, кукурузу, которые мы тайком перепродавали на рынке. Это нам позволило сделать некоторые сбережения. Но дело рискованное. Однажды утром, когда мы выкапывали в поле картошку, появились крестьяне. Нас поймали на месте преступления. Моя мать умоляла этих людей пощадить нас. Они не стали ничего слушать и сильно избили ее на наших глазах. Мы с Кымсун в ужасе ждали своей очереди. К счастью, нас тронуть они не посмели. На вид мы были такими хилыми… Они даже не сдали нас в полицию. Короче говоря, мы легко отделались.

После этого злоключения моя мать ломала голову, чтобы найти менее рискованное средство для выживания. Она мечтала завести маленькое предприятие вместе со своей самой младшей сестрой. Итак, осенью она отправила меня с поручением в Чхонджин с 500 вон в кармане. Состояние века! На эти деньги можно купить два килограмма кукурузы. Я должна была убедить тетю приехать и присоединиться к нам. И если она откажется, мама велела мне оставаться в Чхонджине, поскольку она не могла больше прокормить меня в Раджине.

Я села на поезд совсем одна. Я больше не боялась, привыкла. Тетя встретила меня с распростертыми объятиями, и благодаря моим пяти сотням вон мы могли покупать хорошую еду. Потом я стала понемногу рассказывать о нашем плане. Сначала мамина любимая сестра испугалась, но потом стала задумываться. У нее были плохие отношения с мужем, они то и дело ссорились…

Через два дня мы обе стояли на платформе на вокзале и ждали поезда в Раджин-Сонбон, достаточно спокойные, так как о побеге моей тети никто не знал. Но вдруг в толпе на вокзале мы заметили ее мужа, он прибежал ее искать. Мы быстро спрятались, сердце заколотилось. Лицо тети выдавало ее тревогу. Когда нужно было садиться в поезд, моя тетя сделала шаг назад.

— Ты знаешь, здесь у меня, по крайней мере, есть муж и двое детей. Я действительно не могу оставить их одних.

Я никак не могла ее удержать, она сделала выбор. Я удовольствовалась тем, что сказала на прощание:

— Если вы измените свое мнение, приезжайте к маме в Раджин. Встретимся у вокзала! Мы всегда бродим поблизости…

Поезд тронулся, я уехала одна. И сейчас меня преследует эта сцена. Я никогда больше не получала новостей о тете, так же как и обо всех остальных родственниках. Живет ли она еще в Чхонджине или умерла от голода? Кроме того, меня преследует ужасное сомнение. Сказав тете, что она всегда может приехать к нам в Раджин, я сделала ей неявное обещание: она могла рассчитывать на нас. Что, если тетя приехала повидать нас, да так и не нашла у вокзала? Я никогда не узнаю этого, поскольку через месяц мы навсегда покинули Раджин.

Когда я вернулась, перед моей матерью в самом деле возник прежний вопрос: у нас не было будущего в нашей собственной стране. В городе начались первые заморозки, скоро будет слишком холодно жить на улице. Но мороз давал нам последний шанс: река Туманган замерзнет и станет твердой, как камень.

Глава 7. Изгнание

В ледяной ночи слабый свет дрожал на деревьях. Едва заметный столб серого дыма на вершине холма терялся во тьме. Подойдем же, нам любой ценой надо согреться! Мы карабкались по лесу к этому таинственному алеющему огню. Стоял чудовищный холод, и февральский ветер хлестал меня по лицу. У маленького костра вырисовывались две скорчившиеся фигуры: мужчина и совсем маленькая девочка. Увидев их жалкие пожитки, я подумала, что они, возможно, беглецы, как и мы. Моя мать начала разговор, и человек подтвердил мою мысль: сегодня ночью он со своей дочерью, которая еще младше меня, решил рискнуть всем.

— Лед достаточно прочный. Я видел, как люди по нему переходят, — обронил он.

Наконец-то хорошая новость.

— Но лучше подождать предутреннего времени, — посоветовал мужчина. — Я заметил, что в это время пограничных патрулей нет.

Мы были почти на вершине холма, возвышающегося над рекой Туманган. Идеальное место для наблюдения за передвижением пограничников. Вдали, прямо перед нами, Китай. Наша последняя надежда. При условии, что мы пересечем эту реку, охраняемую вооруженными людьми. Проходили часы, во мне поднималась тревога. Я вспоминала нашу предыдущую неудачу. А если в этот раз солдаты внизу будут стрелять в нас?

5 часов, замогильный покой царил на берегах реки. Значит, пора идти. Мы все пятеро в молчании спустились через лес до Тумангана. Ни один патруль все еще не появился. Мужчина попробовал ногой плотный с виду, покрытый тонкой пленкой снега лед. Из осторожности мы шли гуськом, в нескольких метрах друг от друга, чтобы распределить вес по льду. Моя мать открывала процессию, за ней последовала Кымсун. Потом шли мужчина и его маленькая дочка. Я в конце. Я шла последняя и не осмеливалась оглянуться. За моей спиной была чернильная ночь, казалось, будто она хочет меня схватить. Каждую секунду я представляла, что вот-вот появится пограничник и возьмет меня на прицел. Нам надо было пробежать всего сотню метров, но переход казался вечностью. А что произойдет, если одна я не достигну китайского берега? Сердце у меня билось с перебоями, я пошла быстрее, но вдруг потеряла равновесие на этом катке. Несколько раз я падала на скользкую ледяную поверхность. Теперь мы двигались вперед осторожным черепашьим шагом, куда медленнее, чем раньше. И уже стали появляться первые проблески рассвета. Когда остальные достигли берега, небо робко посветлело. Время! Еще несколько метров — и все, я наверстаю упущенное, я думала, что мы спасены.

На самом деле мы застряли на островке. Оставалось еще пересечь второй рукав реки шириной в несколько метров, где лед казался тоньше.

Теперь мы изменили порядок в колонне. Первой, впереди меня, шла самая легкая, маленькая девочка. Она робко двинулась к противоположному берегу. Внезапно нас испугал громкий треск.

Девочка проваливалась под лед прямо на наших глазах! Паника, мы все отступили назад. Ее нога ушла под лед до колена. Она начала плакать.

— Ты чувствуешь дно? — крикнул ее отец.

— Да, — испугано ответила она.

На морозе все хуже; мы, в свою очередь, вошли в ледяную воду, обжигающую кожу. И шли вперед… Еще несколько шагов, и я ступила на китайскую землю. Наконец-то! Мы добились успеха. Я перевела дыхание. Но моя мокрая одежда уже стала жесткой от льда.

Несколько мгновений передышки и облегчения, и нас снова охватил страх. Следовало быстро удаляться от реки: если нас найдет китайская полиция, нас вернут в Северную Корею. И я не хочу даже воображать, какие ужасные кары нас ждут. Нельзя терять ни минуты. Перед нами расстилались огромные кукурузные поля, солнце начинало освещать их. Надо было пересечь поля ускоренным шагом, чтобы добраться до лесистых холмов впереди. Но у меня нога скована холодом, я не могу бежать. Изо всех сил я тащусь вперед, пытаясь следовать маминому ритму. Холмы кажутся такими далекими! Наконец, через десять минут, я оказалась там. Я пробиралась среди деревьев. День начался: мое первое утро за пределами родной страны. Рассвет моей новой жизни.

Как китайцы обойдутся с нами? Я ничего не знала об этой стране. Спрятавшись среди деревьев, я разглядывала пейзаж. На дороге, змеившейся внизу, я заметила мужчин и женщин на велосипедах. Конечно, они ехали на работу. Мои первые китайцы! С другой стороны дороги я разглядела маленькие домики с садами. Кажется, это подтверждало слова наших соседей: Китай — богатая страна. В Северной Корее редко у кого есть дом, все живут в многоквартирных домах. Зачарованная, я открывала чужой мир. Я никогда не представляла, что однажды покину родину.

Внезапно перед нами появился мужчина на велосипеде. Он указал на нас пальцем и сказал несколько слов на непонятном языке. Я была в панике. Он нас выдаст? Мы немедленно ушли и продолжили наше бесцельное движение по лесу. Единственная наша цель — отойти как можно дальше от границы. После долгого бега наступила тишина, мы далеко ушли. Промерзшая одежда леденила тело. Итак, остановка. Мужчина развел огонь. Я упала возле костра. Тепло, это так хорошо! Какое счастье — поспать после этой сумасшедшей ночи!

После полудня мы пошли дальше, все еще не зная, куда направиться. Прежде всего, надо было найти еду, потому что нас мучил голод. Когда наступила ночь, у нас все еще не было ни крошки. Мы пришли в Китай, чтобы найти пищу, и вот, снова умираем от голода…

Отчаявшись, моя мать постучала в дверь дома на краю деревни. О чудо, женщина открыла и предложила нам попить… на корейском языке! На самом деле, в этом приграничном районе многие жители — корейцы по происхождению. Мы попали к сельскому старосте, он встретил нас настоящим пиром: рисом, супом из пельменей и, самое главное, вкусным сухим тофу — едой, оставшейся после празднования китайского нового года. Мужчина радушен, но нас он предостерег.

— Съешьте, сколько сможете, и потом возвращайтесь в Северную Корею! Здесь небезопасно для таких людей, как вы. Вас скоро арестуют.

Мы его не слушали. Мы зашли слишком далеко, о возвращении назад не может быть и речи. Мы провели ночь на строительном дворе.

Рано утром я проснулась из-за сильного шума вокруг. Папа маленькой девочки объяснил, что жители соседней деревни только что нашли мою мать. Они сейчас о чем-то шумно с ней спорили. Я понимала: происходит что-то странное. Внезапно мама повернулась ко мне и посмотрела мне прямо в глаза.

— Они знают пару, которая хочет усыновить ребенка, — произнесла она.

Я не понимала.

— Если хочешь, можешь пойти туда, — добавила она ломким голосом.

У меня закружилась голова. Мама пыталась меня убедить.

— Тебе, без сомнения, будет лучше жить с ними, чем со мной. Я не в силах прокормить тебя.

Услышав эти слова, я едва не упала в обморок. Я послушаюсь маму, если нужно будет, но мне было так грустно видеть, что она готова меня бросить.

К счастью, жители деревни выяснили, что мне уже 12 лет, хотя с виду я и похожа на маленькую девочку. Я для них слишком большая… Уф! Я осталась с Кымсун и мамой.

Между тем, надо было признать очевидное: наше положение было такое же жалкое, как в Раджин-Сонбоне. Мужчина с маленькой девочкой нас покинули, отправились к родственникам. Мы были уверены, что стоит нам пересечь границу, как все уладится. На самом деле, оказалось еще хуже, чем дома, поскольку мы нелегально находились в стране и нас в любой момент могла арестовать полиция.

Действительно, Пекин подписал со своим союзником, Ким Чен Иром, соглашение, по условиям которого Китай обязывался возвращать назад тех, кто пытался бежать из страны. Десятки тысяч людей из Северной Кореи так и живут незаконно на китайской территории, ежеминутно ожидая вторжения полиции. Еще и сегодня китайские власти притворяются глухими к просьбам Южной Кореи и ООН.

И вот мы оказались без крыши над головой и без еды; кроме того, мы прячемся от местных жителей из страха, чтобы нас не выдали.

Сколько времени это может продлиться? Я спрашивала себя об этом во время дневного отдыха, вытянувшись неподалеку от рисового поля. Внезапно я почувствовала чье-то присутствие и открыла глаза. Прямо надо мной стоял мужчина. Я подскочила, как на пружине, и удрала. Кымсун и мама побежали за мной. И вот нас стала догонять женщина на велосипеде.

— Не бойтесь, я могу вам помочь, — говорила она по-корейски.

Точно загнанные животные, мы бежали от нее, чтобы спрятаться на заброшенной ферме. Но женщина снова нас нашла.

— Я вам помогу, уверяю вас! Подойдите ко мне!

В конце концов, у нее доброжелательный вид. Мы в растерянности последовали за ней. У нее дома праздновали восьмидесятилетие ее свекрови. Нам стало стыдно нашей нищенской одежды, и мы спрятались в углу. Женщина нашла нам новую подходящую одежду, потом без объяснений посадила в такси, которое отвезло нас в неизвестный маленький город.

Мы трепетали всю дорогу. Но когда приехали на место, в маленький дом, благодаря нашему ангелу-хранителю нас разместили и кормили в течение трех дней. Я набиралась сил. Не слишком долго, но как хорошо оказаться в тепле! Дом — маленькая ферма, одинокая среди многоквартирных домов. Я узнала, что мы в центре Хуньчуня, одного из важных поселков в приграничном с Северной Кореей районе, недалеко от реки Туманган. Перед домом не сад, а свинарник, где несколько свиней хрюкают и барахтаются в грязи. Внутри фермы всего две комнаты. Самая маленькая — для двоих детей нашей покровительницы, она заботливо опекает их. В большой комнате мы все пятеро спим на земле, на матрасах: Кымсун, мама, я, а также женщина и ее муж.

Нам повезло, хозяйка казалась такой щедрой! Благодаря ей ко мне вернулось присутствие духа. Я беспокоилась о нашем будущем, цеплялась за покровительницу, ища спасения для нас. Всего за несколько дней я поняла, что жизнь в Китае опасна для нелегалов вроде нас. Без нашей хозяйки мы боялись худших опасностей, особенно ареста. Впрочем, я не могла выходить за пределы стен, окружавших маленький двор рядом со свинарником. За ними улица, полная опасностей, где нас могли обнаружить. Итак, мы с облегчением укрылись за оборонительными стенами. Но очень скоро я обнаружила, что время тянется долго и идет по кругу, поскольку делать было нечего, и даже играть не во что. В итоге мое единственное развлечение заключалось в том, чтобы смотреть на свиней, невозмутимо жующих в грязи. По крайней мере, им были чужды наши заботы!

Женщина понемногу завоевала наше доверие и подружилась с моей матерью. Они много говорили друг с другом в большой комнате. Я тихонько слушала.

— Я знаю, как обеспечить твое будущее, — однажды утром сказала маме женщина. — Ты сможешь жить в безопасности, отправить девочек в школу… и даже получить гуку.

Гуку! Китайский вид на жительство, мечта, которая положила бы конец нашему существованию за рамками закона.

Я прислушалась.

— Выходи замуж за китайца, — продолжила наша хозяйка. — Ты знаешь, они неказистые, зато у них есть деньги, и муж будет с тобой хорошо обращаться.

Мама промолчала. Я была потрясена, я слушала еще внимательнее. По мере беседы казалось, что мама размышляет. Наша хозяйка советовала ей не спешить с решением, и на несколько мгновений оставила нас одних.

Немного смущенная, мама сообщила мне о своих раздумьях и прагматично объяснила ситуацию. Чтобы выжить в этой стране, ей надо было найти работу. А как найти работу без документов? На черном рынке? Рискованно. И потом она думала, что вдвоем лучше можно будет обеспечить образование двух девочек. Надо сказать еще, что в Китае, и в Корее тоже, косо смотрят на мать, которая живет одна и одна воспитывает детей. Кроме того, выйдя замуж, она получила бы вид на жительство… Итак, да, найти хорошего мужа кажется самым надежным способом обеспечить наше будущее.

Поначалу это рассуждение меня потрясло. Но я решила слушаться и во что бы то ни стало доверять маме. Это мой дочерний долг, она лучше меня знала, что для нас лучше. И постепенно я, в свою очередь, убеждалась, что ее брак — лучшее средство решить все наши проблемы.

Сегодня, спустя время, я думаю, что трудно понять то, как легко мы приняли это, но мы были в отчаянии. Мы любой ценой искали безопасности. В Китае нам каждую минуту казалось, что нас вот-вот затравят. Мы не говорили по-китайски, у нас не было друзей. Как мы могли выжить в этой стране без защитника? Решение, которое предлагала наша «спасительница», быстро показалось мне единственной возможностью. Брак или арест: такой мне тогда представлялась альтернатива! И потом, эта женщина выглядела такой доброй… Самое главное, что она обещала нам мужчину доброго и внимательного. Итак, что нам было терять?

Едва получив мамино согласие, наш ангел-хранитель немедленно принялся за работу.

На наших глазах она начала совершать многочисленные звонки по мобильному телефону. Иногда она говорила по-корейски, я пыталась понять, о чем разговор. Чаще она объяснялась по-китайски, и я не понимала. Везде она о чем-то осведомлялась с неистощимой энергией. Слушая, как она говорит по телефону, я задавалась вопросом: «В самом ли деле так можно найти мужа?» Я думала, что она обратится к друзьям и надежным соседям, пойдет к ним, чтобы рассказать о нашем случае. Но нет. Казалось, у нее большой опыт посредницы и что-то вроде сети контактов. Неужели столько китайцев ищут жен из Северной Кореи?

Тем утром она искала клиентов почти повсюду, и вот, через несколько часов, ее мобильный телефон зазвонил. Потом еще… Кажется, дело продвигалось быстрее, чем мы думали. Но наша благодетельница не сообщала нам подробности переговоров.

На утро третьего дня двое обветренных мужчин с бандитскими лицами вошли в комнату, где я находилась. У одного из них на виске был след от огромного ожога. На этой стороне головы не росли волосы. «Какие уроды!» — подумала я, глядя, как они направляются прямо к нашей защитнице, в угол кухни. Я снова прислушалась. Напрасно: они говорили по-китайски, я ничего не понимала.

В какой-то момент самый безобразный из двоих достал пачку грязных купюр. 20 купюр по 100 юаней.

Женщина уже пришла за мной и за моей сестрой, попросила нас собрать наши вещи и следовать за ней.

— Этот человек хочет ребенка, — уточнила она для моей матери.

Я еще не поняла, что нас троих только что продали за две тысячи юаней.

Глава 8. Проданные

Никогда нам не следовало появляться в Китае! Уже три часа мы шли по темной сельской местности, разыскивая остановку автобуса. Бежать… Навсегда покинуть мужлана и дикаря, который держит нас в плену. Мать приняла это решение вечером, после нового спора с «китайским мужем».

«Я хочу от нее ребенка», — потребовал он у той, что нас продала. И месяцами он приставал к моей матери с этой целью.

Тем вечером моя мать спорила в маленькой комнате, где мы спали все вместе.

— Я не смогу больше забеременеть, дай нам уйти! — умоляла она.

— Я тебя купил за две тысячи юаней, верни их мне! — отвечал он неумолимо.

Я возненавидела этого человека с первого дня. Ему было за 40, но я, маленькая девочка, была уже образованнее его. Он не мог написать даже свое имя! Он подписывался крестиком.

Я помню еще этот первый день, наш отъезд с ним неизвестно куда. Прежде всего, нам требовалось немного времени, чтобы понять, что именно он — новый «мужчина нашей жизни», мой новый «отец»: наша «благодетельница» не потратила времени даже на то, чтобы указать, который из двух молодчиков купил нас у нее на кухне. Затягивать прощание она не стала.

Я помню, как мы вышли из ее дома вслед за двумя мужчинами. Они шли впереди, не говоря нам ни слова. Только когда мы трое оказались с одним из двух китайцев в автобусе, уходившем в неизвестном направлении, мы определились. Его спутник был всего лишь другом, который пришел помочь во время сделки.

Новый «муж» моей матери был не слишком высокого роста, точно ниже метра шестидесяти пяти, со слегка выдающимся над тощими ногами пузом. Лицо у него было квадратное, широкое и плоское. Никакого обаяния. Я тут же почувствовала в нем недостаток уверенности в себе или что-то вроде робости. Он сначала хотел сказать мне что-то, потом передумал, точно неспособный к общению. Надо сказать, что мы не говорили по-китайски.

Автобус тронулся, потом мы в молчании ехали по сельской местности до какого-то поселка. Мы вышли там. На автовокзале мужчина указал на другой автобус, и мы снова ехали, все еще не зная, куда. В общей сложности путь занял около четырех часов. В конце концов, мы сошли в Сухин-Чжине, другом поселке в провинции Гирин.

Там нас ожидал сюрприз. Шаткая повозка, запряженная тощим и грязным быком, стояла у остановки. Я с беспокойством поняла, что мы уезжаем в деревенскую глушь. Между тем, женщина обещала нам комфортабельную жизнь с мужчиной, занимающим хорошее положение.

Забравшись в жалкое транспортное средство, мы черепашьим шагом двигались по грязной проселочной дороге, пока не достигли жалкой деревни под названием Ян Чан Чон. Понуро сидя на убогой повозке, мы поднимались по главной улице под любопытными взглядами деревенских жителей. Мы прибыли к месту назначения. Я с беспокойством оглядывала этот новый пейзаж, дома, которые должны были стать моим повседневным окружением.

На выходе из деревни дорога карабкалась на холм, и в наступающих сумерках мы наконец вышли к маленькой бедной ферме: несомненно, это и было наше новое жилище. Соломенная крыша, потрескавшиеся стены — из глины и булыжников. Уже стемнело, погода в тот день стояла пасмурная, и моя тоска при виде подобного зрелища усилилась. Я слышала в Северной Корее, что Китай — земля обетованная! И снова обнаружила, что приговорена жить в лачуге. Даже наша маленькая квартира в Ындоке была лучше этого.

С первого вечера мы поняли, что в этой семье мы нежеланные гости, и жизнь предстоит тяжелая, далекая от наших наивных мечтаний о безопасности и комфорте. Мы обнаружили, что крестьянин жил вместе со своими престарелыми родителями; они, согласно конфуцианскому закону, продолжали управлять фермой. Тот мужчина был третьим сыном в крестьянской семье с шестью детьми. Четыре брата и сестра уехали жить в город. Он всегда жил на ферме. Он был женат, но жена его сбежала. Я никогда не спрашивала, почему, но полагаю, что причины ее бегства угадала позже, судя по тому, как он с нами обращался.

Приехав на ферму, помимо престарелых отца и матери семейства, мы нашли там племянника и племянницу моего нового «отца». Дети носили грязную и убогую одежду, мальчик хромал, что добавляло картине еще больше неприглядных теней.

Старуха особенно плохо отнеслась к приезду новой невестки-иностранки. Она тут же дала нам почувствовать, что нас на ферме будут в лучшем случае терпеть и что мы должны ходить по струнке. В первый вечер она отправила нас спать в хлев, пристроенный к домику. Перед сном мы получили право вместе с семьей поесть жирной китайской еды. В молчании и сумраке, при слабом электрическом свете, я заставляла себя скрывать отвращение, неохотно поедая эту тяжелую неудобоваримую пищу. Ах, как мне не хватало хорошего корейского блюда с кимчхи! Жизнь здесь обещала быть настоящим мучением.

На следующий день наши страхи подтвердились: мы — всего лишь три пары рабочих рук для барщины, и нам предназначалось вкалывать в полях весь день под надзором старухи. Утром первого дня на ферме мы уже были на работе, пололи сорняки или сажали рис, картошку и фасоль.

В течение первых недель мы пытались действовать по правилам, стараться. Мы были разочарованы тем, что осели в таком непривлекательном месте, но выбора не было. Это было наше единственное средство улучшить условия жизни, выбраться из нищеты и избежать ареста на дороге. Итак, мы пытались влиться в семью, достичь согласия с тем человеком. Поначалу он тоже участвовал в этом. Он пытался немного защитить нас перед своей бранчливой матерью. Мы смогли переселиться на маленькую ферму и все вчетвером спали в одной из трех комнат, тогда как пожилые родители занимали самое дальнее помещение. Но когда приезжали братья крестьянина, нас просили вернуться в хлев. Преимущество членов семьи, частью которой мы, очевидно, не являлись.

Дом был грязный и обветшалый. В полу была система отопления, ондоль, но она работала на дровах, как в прошлые века. Для этого нужно было поддерживать огонь на кухне, где был единственный источник тепла в доме. И поскольку в саманных стенах зияли дыры, сквозь которые проходили потоки воздуха, зимой в доме царил ледяной холод: зима так же сурова в этой северной области Китая, как и в Северной Корее. Снегопады случались нечасто, но когда снег выпадал, он оставался лежать на земле долгие недели.

Старая мать семейства стала нам настоящим врагом: она часто делала грубые замечания, предписывала выполнять задания или терпеть ограничения, зачастую смехотворные. В ее глазах мы были всего лишь рабами, для которых слишком много чести даже в том, чтобы просто жить с ней под одной крышей. Так, однажды она заставила нас нарисовать на полу возле входа линию, которую мы, «кореянки», не имели права пересекать. Нелепое правило деспотичной старухи вынуждало нас делать большой круг, обходить дом, когда мы хотели выйти на улицу. Такой был способ заставить нас почувствовать наше низкое положение.

Ее сын тоже быстро забыл старания первых недель и постепенно устанавливал все больше запретов. Например, вечером, после дня тяжелой работы в поле, он не разрешал нам включать старый телевизор, чтобы посмотреть передачу: якобы из-за этого вырастет счет за электричество. Часто после ужина мы снова пробовали включить допотопный телевизор. Это был единственный момент передышки и развлечения за долгий трудовой день. Тогда крестьянин вставал и выключал телевизор перед нами. «Прибор испортится, если вы будете слишком много его смотреть!» — говорил он без малейшей иронии.

В течение прошедших месяцев мы выучили основы китайского языка. Постепенное овладение языком позволило нам отвечать в том же духе. Но тогда вспыхивали ежедневные шумные ссоры, и атмосфера становилась невыносимой.

К счастью, племянник и племянница моего «отчима» хорошо вели себя со мной и Кымсун. Очень быстро мы стали товарищами по играм, несмотря на малое количество слов для общения. Поначалу мы играли в прятки на площадке перед фермой. Потом я открыла новую для себя, потрясающую китайскую игру с маленьким воланчиком для бадминтона, укрепленным на пружине и украшенном перьями; мы учились подкидывать его ногами, как футболисты. С площадки перед фермой можно было разглядеть ручеек внизу, а подальше — деревню. Я часами играла на этой грязной площадке со своими приятелями, когда не должна была работать в поле.

Мы находились на мысу в конце дороги, и ферма представляла собой прекрасный наблюдательный пункт. Если полицейская машина приближалась к Ян Чан Чону, мы могли заметить ее издалека, и у соседей тоже было время нас предупредить. В деревне на самом деле все знали, откуда мы, и все были солидарны, когда мы нуждались в защите. Если поступало предупреждение от соседа, иногда по телефону, мы быстро уходили за ферму и шли прятаться в лес. Часто мы одну или две ночи проводили в шалаше и возвращались на ферму, когда восстанавливалось спокойствие.

Мы по-прежнему находились в стране незаконно, и в этом заключалось наше самое большое несчастье.

Постепенно мы должны были признать очевидное: «благодетельница» все время нас обманывала. Впрочем, эта столь «добрая» и «доброжелательная» женщина больше не объявилась, и, однажды положив в карман две тысячи юаней, ни разу не побеспокоилась о нашей судьбе. Она не только заработала на нас, продав как обыкновенный товар, но и не сдержала своего главного обещания.

Она обещала официальное бракосочетание, которое позволило бы нам получить китайские документы. Благодаря оформлению брачных отношений мы с сестрой могли бы пользоваться защитой закона и пойти в школу, что было очень важно в нашем возрасте, ведь после смерти отца мы не учились. На самом деле бедный фермер нелегально купил нас и не имел ни малейшего намерения узаконить это положение.

Не случайно: ведь если бы он заявил о нас, то нас бы опознали как жительниц Северной Кореи, немедленно арестовали и отправили в нашу страну по соглашению между Пекином и пхеньянским правительством. Кроме того, у крестьянина было средство шантажировать нас, чтобы держать в неволе. Если бы мы сбежали, мы бы тут же подверглись опасности ареста. Если бы у нас были документы, мы могли бы удрать и оставить его без того, что он хотел получить любой ценой: ребенка!

С первых недель он приставал с этим к моей матери. Мама была оскорблена. Ей уже исполнилось 40 лет, она с самого начала пыталась сказать новому «мужу», что больше не может забеременеть. Но, столкнувшись с его решимостью, она решила попытаться ради благополучия дочерей. Она вспоминала условие, упомянутое посредницей: «Этот человек хочет ребенка». Поскольку выбора не было, мама говорила, что если она родит ребенка, то семья нас наконец примет полностью, улучшится наше материальное положение, и, возможно, брак даже будет узаконен. Я не знала, что думать.

Крестьянин, со своей стороны, заманивал мою мать всеми выгодами, которые сулило материнство. Желание иметь ребенка у того человека было не из области чувств, но отвечало вполне реальным обстоятельствам. Бедный, замкнутый, застрявший на ферме и брошенный предыдущей женой, он придумал, как с блеском взять реванш у своих братьев. Если бы у крестьянина был сын, он мог бы надеяться увести все отцовское наследство из-под носа у старших братьев. В действительности, по китайскому обычаю наследство переходит преимущественно к старшему сыну. Тот человек был всего лишь третьим сыном в семье, но только у его младшего брата был мальчик, да и то хромой. Если бы крестьянин сумел заполучить сына от моей матери, он мог надеяться убедить отца завещать ему семейное достояние, а именно ферму. «Если у нас будет сын, все может измениться», — говорил он моей матери.

Итак, в течение всего года в той маленькой комнате он всеми способами тщетно пытался сделать сына. И чем больше проходило времени, тем агрессивнее он становился, сердился на маму и на нас. И его старая мать тоже встревала: «Как это получается, что кореянка не может забеременеть?» — мимоходом бросала она моей матери. Самолюбие моей мамы было ранено. Тот человек публично унижал нас целыми днями.

Например, я завела много друзей в деревне, и они иногда приходили играть в дом. Чаще всего это были мальчики, поскольку в Ян Чан Чоне очень мало девочек. Ведь для того, чтобы избежать перенаселенности, в Китае введена политика «одна семья — один ребенок». Жители страны более или менее следовали предписанию, но большая часть предпочитала мальчиков, и многие матери прерывали беременность, если вынашивали девочку. Дело в том, что девушка, достигнув брачного возраста, уходит в семью мужа и о родителях некому позаботиться в старости. Вот и в Ян Чан Чоне, как и во многих других китайских деревнях, девочек было мало.

Итак, у меня было много друзей, и среди них я имела успех. Сестра держалась более сдержанно и оставалась возле матери. Мы хорошо проводили время, веселились; играли, среди прочего, в мяч, сделанный из набитого кукурузой мешка. Однажды «отчим», красный от гнева, бросил моим товарищам: «Не играйте с ней никогда. Ее мать очень плохо себя ведет!» Это для меня был публичный позор. И тот человек, который купил нас, обвинял мою мать в дурном поведении!

Изоляция тем была мучительнее, что деревенские друзья были моей единственной отдушиной в том суровом мире. Когда я вспоминаю жизнь в Китае, единственные хорошие воспоминания — о времени, проведенном с деревенскими друзьями.

Потом положение еще ухудшилось, становилось все больше ссор на китайском с тем человеком и нашей приемной бабкой. Каждый день все орали и плакали. Тогда мой «отчим» стал применять силу. Он регулярно бил нас — маму, Кымсун и меня. Кошмар казался бесконечным.

В такие моменты, видя мужчину, который принуждал мою мать зачать ребенка, я не могла не вспоминать моего настоящего отца. Того, чей хрупкий силуэт истаял от голода. Когда на ферме все шло не так, я смотрела в китайское небо и видела, как там вырисовывается папино лицо. Он был добрый, великодушный, образованный человек, особенно по сравнению с грубым и жестоким китайским крестьянином! Папа никогда не кричал на нас, и невозможно себе представить, чтобы он нас ударил.

Люди в подобном положении гнут спину, подчиняются, но однажды наступает предел: все что угодно, лишь бы не терпеть мучения дальше.

Вот так и мама внезапно сломалась. После вечерней ссоры с мужем она решила уйти. Это случилось почти через год после нашего приезда на ферму.

И вот мы все трое продолжали идти в темноте, поначалу не отдавая себе отчета во всей бесполезности нашего безумного предприятия. У нас не было вида на жительство: ведь брак все еще не был зарегистрирован властями. Итак, мы по-прежнему оставались нелегальными иммигрантами и брели по дороге среди ночи. Если бы мы наткнулись на полицейский патруль, нас бы задержали и отправили в Северную Корею.

Моя мать вскоре поняла, что хотя она поддалась совершенно справедливому раздражению, мы рисковали. Мы шли в темноте, без цели, в сомнениях и страхе перед арестом. У меня в голове толпились мысли. Как нам поступить?

Странным образом я внезапно испытала легкую жалость к нашему тюремщику с фермы. Неотесанный, жестокий, часто злой человек; но и он тоже жертва. Это жалкий человек без гроша за душой; его бросила жена, и он мечтал о сыне, чтобы снова обрести достоинство, взять реванш. Чувство жалости может показаться противоречивым после всего, что нам пришлось перенести. У нас, корейцев, есть специальное слово для обозначения стойкой связи между людьми, по ту сторону любви и ненависти. Мы называем это чеонг: таинственная связь, возникающая между двумя людьми на всю жизнь; ее никогда нельзя разорвать, несмотря на ссоры и различия.

Постепенно утверждается и побеждает намерение вернуться назад. В конце концов, посреди ночи, мама решается. Незадолго до рассвета мы возвращаемся на ферму.

Перед дверью нас с видом победителя ждал крестьянин. Он, очевидно, понял, что мы выскользнули наружу через окно. Вместо того, чтобы устроить скандал, он смаковал победу, напустив на себя великодушный вид. По лицу я могла прочесть его мысли:

«Вы же видите, что вам отсюда некуда идти. Вы проиграли».

Поначалу казалось, что жизнь пошла по-прежнему, словно ничего не произошло, но гроза разразилась через несколько дней. Сильная ссора раздирала дом, оскорбления и удары лились потоками. Казалось, теперь тот человек решил выплеснуть весь гнев, накопившийся после нашего побега. Он бил мою мать, потом хотел надеть ей на шею цепь, чтобы она снова не сбежала. Как цепной собаке. Мы кричали на этого варвара. Но его брат, оказавшийся на ферме проездом, пришел на помощь, дабы защитить честь семьи. Он стал бить метлой нас троих. Пришлось смириться.

Вправду, не надо было нам возвращаться той ночью, несмотря на риск ареста: после побега жизнь на ферме, и до того тяжелая, превратилась в постоянный ад. Семья не доверяла нам больше ни в чем и подозревала, что мы в любой момент можем сбежать. К ссорам первых месяцев прибавилась открытая враждебность. И мой китайский «отчим» по-прежнему добивался от мамы ребенка. В течение последующих недель мы обдумывали поражение и сожалели о решении вернуться на ферму. И мы уже строили другие планы бегства, поскольку положение становилось невыносимым.

Через два месяца раздался гром средь ясного неба. Однажды утром ко мне подошла мама, она выглядела встревоженной.

— Мне кажется, я беременна, — прошептала она мне на ухо.

Новость застала меня врасплох. Мать со своим «мужем» поехала в ближайшую больницу на осмотр. Когда она вернулась в конце дня, приговор стал ясен.

— Я и в самом деле беременна…

Наша судьба была решена, теперь мы не могли бежать с фермы. Мы оказались навеки привязанными к дикарю и деревенщине.

Глава 9. Мой младший брат

Я чувствовала, что мать в растерянности. Впервые она мне доверяла свои переживания. Мне было 13 лет, она думала, что я смогу понять. С одной стороны, ей становилось легче, поскольку ребенок обеспечивал наше будущее. Благодаря ему успокоится муж, а его семья наконец нас примет. Она надеется, что однажды, может быть, мы даже получим вид на жительство. Но, с другой стороны, она грустила, поскольку никогда не желала этого ребенка. И все же он родится, она уверена. Она доверила мне секрет:

— Давно, когда ты еще не родилась, я ходила к предсказателю судьбы. Он предсказал, что у меня будет две дочери и потом сын…

Я хранила молчание. Беременность матери — поворотный пункт в нашей судьбе, и все же в тот момент я не могла оценить масштаб события.

Это может показаться удивительным, но в то мгновение я не чувствовала ничего особенного, никакого сопротивления. Я холодно анализировала в уме единственное, что стоило тогда принимать в расчет: наше выживание. Мы были так уязвимы, что я не придавала большого значения наблюдению за своими чувствами. Я не задавалась вопросом, хорошо или плохо, что тот жестокий человек получит ребенка от моей матери. Прежде всего, я думала о рисках беременности для нее и для нас. Моя мать уже пересекла черту сорокалетия, а значит, существовала вероятность, что все пройдет плохо и она даже умрет. А как в случае осложнений найти медицинскую помощь в этой заброшенной дыре? Что будет с Кымсун и со мной, если мама умрет во время родов? Вот какие мысли крутились в моей голове. А сердце оставалось каменным.

Другая опасность казалась мне еще более неизбежной. Если нагрянет полиция, моя мать не сможет бежать, чтобы, по обыкновению, спрятаться в лесу. Тогда ее арестуют, и мы с Кымсун останемся на милость крестьянина. Вот о чем я думала в тот день, когда узнала, что у меня будет младший брат или сестра. Это может показаться эгоистичным, но трудно выказывать щедрость и великодушие, когда приходится бороться за выживание.

Прорицатель оказался прав. Родился мальчик. Я всегда буду помнить его рождение. Мы были на ферме, мама, китаец, моя сестра и я. Начались схватки.

Мужчина хотел отвезти мою мать в ту больницу, где ее осматривали. Никаких трудностей у мамы не возникло, хотя она и находилась в стране незаконно: в деревенской больнице не спрашивали документов, если за консультацию платили. Но в день родов мама отказалась покидать ферму. Путь до больницы был слишком длинный. И потом, она сказала нам, что может сама разрешиться от бремени. Она работала в больнице в Ындоке и часто помогала своим акушеркам принимать роды. Наконец, она сама дважды рожала. Она думала, что сумеет справиться.

Мы с Кымсун были не так уверены в ее решении, поскольку нам предстояло приняться за дело!

Моя мать нам объяснила, что нужно делать. И когда у нее отошли воды, началось настоящее сражение. Я была в ужасе. Мы простерилизовали ножницы в кипящей воде в котелке над кухонным очагом (это был единственный источник тепла в доме). Потом, вместе с Кымсун и «отчимом», мы давили маме на живот. Ребенок не выходил, мать кричала. Я остолбенела от страха, я думала, что она сейчас умрет.

Во время последнего осмотра в больнице врачи высказали опасение, что ребенок находится в неправильном положении. Но моя мать, как всегда уверенная в себе и упрямая, уверяла, что все идет хорошо. И в конце концов ребенок появился на свет. У него была огромная голова, вся в морщинах. Мама взяла ножницы и без колебаний перерезала пуповину. Она выполнила свою миссию.

Мужчина гордо взял младенца на руки. Наконец он достиг цели, у него было потомство. Потом, по китайскому обычаю, он гордо вывесил красное одеяло на дверях дома, чтобы объявить о рождении ребенка соседям. Следуя другой традиции, в течение 100 дней мать и ребенок не появлялись на открытом воздухе, чтобы защититься от злых духов и болезней. Только члены семьи имеют право видеть новорожденного в этот промежуток времени.

Рождение моего младшего брата в холодном январе 2001 года моментально разрядило атмосферу на маленькой ферме.

До того дня я ни разу не видела грудного младенца. Сначала он мне показался уродливым, но потом я привязалась к малышу. Его китайское имя, Чанг Цзян, означает «свет».

В первые дни его отец был вне себя от счастья и гордости за сына. Даже бабка нашла мальчика славным и стала почти любезной с мамой, все еще не встававшей с постели. Мы с Кымсун снова стали надеяться. Вот оно, теперь мы наконец-то войдем в семью. Будущее представлялось не таким уж плохим.

Вскоре я оказалась ближе всех к ребенку: с наступлением весны мама вместе с Кымсун вернулась к работе в поле. Меня, самую младшую и еще слабую, обязали следить за ребенком в течение дня и готовить еду для работников в поле. Все утро я его ласкала, кормила, пыталась успокоить, когда он плакал.

Это сложное задание, но я была счастлива его выполнять.

Естественно, я сидела дома, пока мои товарищи играли снаружи, на площадке перед фермой, и я часто разрывалась между желанием развлечься и долгом няньки. Но я хорошо держалась. И если чудом ребенок переставал кричать и, в конце концов, засыпал, я могла на несколько минут сбежать к друзьям. Ненадолго, поскольку после полудня я должна была приготовить обед на всю семью, в то же время поддерживая огонь и присматривая за ребенком. Иногда я была завалена работой, но это меня не расстраивало, поскольку я любила малыша. Неважно, что он нам достался от человека, которого я часто ненавидела.

Увы, семейное счастье продлилось недолго, и мы вновь пережили разочарование. Постепенно ссоры возобновились, как и до рождения ребенка. «Отчим» снова приходил в дурное расположение духа и вымещал злость на маме и на нас. Однако не мы вызывали его ярость. На самом деле, причина была в его родителях. Он надеялся, что рождение сына все решит и он получит семейное достояние. Но младший брат крестьянина не дал себя обмануть. После рождения нашего маленького Чанг Цзяна он тотчас же вернулся из города и обосновался на ферме, в соседней с нашей комнате. Его цель была — противостоять возвышению моего «отчима» в глазах родителей. Младший сын учуял опасность: ребенок угрожал его части наследства. Итак, он решил вернуться и заботиться о родителях, выказать им «сыновнее почтение». Очевидно, что и у него на уме было только наследство. Жалкое, но все же наследство.

Как я понимаю, и правда, в этой семье эгоизм царил безраздельно. Каждый, от бабки до сыновей, не думал ни о чем, кроме собственной материальной выгоды. Там не было никакого единства, никакого настоящего чувства.

Как бы там ни было, мой китайский «отчим» быстро стал уступать: его престарелых родителей не умилостивила симпатичная рожица моего младшего брата. Конечно, бабка испытывала слабость к внуку, но это ничего не меняло в намерениях патриарха относительно наследства.

У мужа моей матери, однако, еще оставалась смелость и большие надежды. Вскоре после рождения ребенка он попросил у своей матери денег, помощи в оплате издержек на образование.

Он преподнес это как надежду на часть наследства. Однако мать тут же его одернула:

— Почему это я должна платить за учебу твоего сына? — сурово ответила она. — Твой ребенок, твоя ответственность!

Он был раздосадован, в конце концов разразился гневом и холодно объявил:

— Раз ты его не признаешь своим внуком, тогда он мне не сын. Мне нет до него дела!

И под нашими испуганными взглядами он взял мальчика, вышел из дома и небрежно положил ребенка в повозку на улице! Стояла зима, собачий холод. Сцена вызвала у меня отвращение. Как тот человек мог обращаться со своим сыном подобным образом? Этот эпизод напомнил мне о грубой сущности этого типа. Он думал только о себе и хотел ребенка только затем, чтобы урвать наследство. Он не любил сына.

С того дня я каждый день беспокоилась о судьбе младшего брата. Какое воспитание он получит с таким отцом? Я хотела защитить братишку, чувствовала, что в этом состоит мой долг старшей сестры. Я никогда его не забуду.

Проходили месяцы, атмосфера продолжала ухудшаться на фоне ссор между тем человеком и его родителями. Мама, Кымсун и я расплачивались за чужие грехи. Мы подчинялись. У нас не оставалось другого выхода. Не могло быть и речи о том, чтобы сбежать теперь, с младенцем. Мама не хотела ребенка, но она сделала выбор и полагала, что теперь нужно идти до конца, пытаться влиться в семью, выпутаться из тяжелой ситуации хотя бы на время.

Кроме того, здесь у нас была пища. Бедность в Китае, по крайней мере, лучше голода в Северной Корее. Крестьянская семья бедна, но у нее есть пропитание на каждый день. Когда в повседневной жизни установилось шаткое равновесие, мы ограничивались тем, что пытались закрывать глаза на ежедневные обиды. По вечерам мы теснились в маленькой общей комнате, смотрели передачи по старому телевизору. Я стала хорошо разбирать по-китайски. Вместе мы собирались, успокаивались, а после я засыпала в деревенской тишине.

Сейчас я понимаю: нам все-таки повезло. Среди тысяч женщин из Северной Кореи, нелегально пересекающих китайскую границу каждый год, 70 %, по несчастью, попадают в руки торговцев людьми, как и мы. Но мы избежали худшего. Многих других женщин из Северной Кореи и их детей ждет судьба куда страшнее: их принуждают к проституции в борделях и караоке-барах, включая и девочек с самого юного возраста. Эти женщины, истерзанные жизнью, скрывают постыдное прошлое и молчат о нем даже после того, как снова обретают свободу в Южной Корее.

Однажды ночью, в конце зимы 2002 года, мой сон грубо прервали. Мы смотрели телевизор, потом я заснула. Внезапно в дверь громко, грубо постучали. Я тут же поняла, что происходит. Я поднялась и поспешила к заднему окну, чтобы сбежать. Слишком поздно: меня ослепили белые прожекторы. Нас окружили.

У мужа моей матери был испуганный вид. Он открыл дверь. Появился человек в штатском. Он обратился к моей матери, Кымсун и ко мне.

— Возьмите вещи и следуйте за нами.

Снаружи нас ждала машина. Китайская полиция. Забрали нас троих. У меня отчаянно билось сердце. Мне было так страшно, что на мгновение я забыла даже о младшем брате, которого, возможно, не увижу больше. Я старалась сосредоточиться, не понимала, что происходит. Крестьянин держал на руках сына и ничего не говорил полицейским. Он смирился, поскольку знал, что совершил незаконное деяние. У него нет права ни жениться на нелегальной иммигрантке из Северной Кореи, ни дать ей убежище в своем доме. Крестьянину тоже угрожал арест. Тогда, в тот критический момент, каждый был сам за себя. Конечно, кто-то нас выдал, так что полиция удачно провела облаву. Обычно ведь жители деревни всегда заранее предупреждали нас о приезде подозрительной машины. Но в этот раз полицейские приехали среди ночи, с выключенными фарами, в обычной машине. Даже собаки не залаяли.

Вскоре мы оказались в поселке, в маленьком отделении полиции. Там мы пытались разжалобить полицейских.

— У меня здесь ребенок. Я замужем за китайцем, — объясняла моя мать.

Ее не слушали, и нас троих заперли в туалете, поскольку в деревенском участке нет даже камеры.

Маленькое зарешеченное окошко в туалете выходило на улицу. Мы тут же стали обдумывать побег через него. Решетки с виду непрочно зафиксированы в стене, за несколько часов мы могли бы их расшатать и вытащить. И мы такие худые, что потом легко сможем выскользнуть наружу, в темноту, и никто нас не увидит и не узнает. Но моя мать предпочла отказаться от этого рискованного плана: он мог принести нам еще больше неприятностей, если бы нас снова поймали.

На самом деле, она надеялась на то, что муж подкупит полицейских, заплатит за наше освобождение, по местному обыкновению. Она ошибалась. Этот ужасный человек и пальцем не пошевелил, чтобы вытащить нас. Больше двух лет мы работали в поле, как скотина, моя мать по его желанию родила ребенка, с которым он плохо обращался, но все же оставил.

Конечно же, для того, чтобы обеспечить старость! Я не знаю, что душило меня сильнее: гнев или горе.

На следующий день нас посадили в машину и увезли неизвестно куда.

И пока мы ехали, я стала понимать, куда мы направляемся…

Машина остановилась перед зданием, окруженным людьми в форме. Нас бросили в камеру, где было полно женщин, все из Северной Кореи. Как и мы, они ждали отправки в свою страну. Ходили дурные слухи. Рассказывали, что бежавших в Китай возвращают в Северную Корею с железным кольцом в носу! Будут ли нас пытать? Охрана безжалостна. Женщину, которая пыталась подкупить охранников деньгами, жестоко ударили по лицу. С заключенными запрещено разговаривать. Через решетки я слышала крики из мужской камеры. Ненависть к китайцам захватила меня. Мне было страшно и больно, я думала о младшем брате. Сердце разрывалось. И я думала, что мы совершили ужасную ошибку, не сбежав из туалета в полицейском участке. Слишком поздно…

Через четыре кошмарных часа охранники надели на нас наручники, сковали руки за спиной, потом затолкали в автобус, обдирая запястья. За задернутыми занавесками я различали обрывки пейзажа. Вскоре появились горы. Сияло зеркало реки. Мы ехали по мосту. Я тут же узнала местность. Это река Туманган, граница. 31 марта 2002 года мы вернулись в Северную Корею.

Глава 10. Возвращение в ад

— Раздевайтесь!

При слабом свете я снимала свои жалкие лохмотья.

— Нагнуться! — взревел офицер.

Я стояла в чем мать родила и подчинялась унизительному приказу, как и все мои товарищи по несчастью. Я сгибала колени, нагибалась, потом выпрямлялась с такой скоростью, что не успевала вздохнуть. Ничто не должно оставаться скрытым, даже в самых интимных складках. Лавируя среди стада голых женщин, человек в униформе грубо меня хватает. Он направляет электрический фонарик мне в уши и рот. Он осматривает мои зубы и запускает пальцы за десны. Его рука спускается вдоль моей груди. Я дрожу. Рука достигает низа живота, потом ниже и шарит в моих внутренностях.

Я сжимаю челюсти. Надо вынуть все, даже гигиенические салфетки.

Мама и Кымсун прошли через тот же непристойный ритуал: он ожидает всех, кто сбежал из Северной Кореи и был возвращен в царство Ким Чен Ира. Я вернулась домой.

— Когда ты предала страну, мерзавка? С кем? Куда ты отправилась, шлюха? — орал офицер.

И грубый, оскорбительный допрос продолжался. Я не отвечала. Это еще больше вывело его из себя…

Потом меня бросили в камеру, где, как в вагоне для перевозки скота, теснилось десятков шесть женщин. Крошечное пространство, настоящий ад. Решетки с одной стороны и простая дыра для отправления естественных нужд на глазах у всех. Недостаточно места, чтобы вытянуться. По ночам мы ложились, вытянув ноги и устроив голову на груди у соседки. Однако спать долго я не могла. Внезапно среди ночи мне приснился ужасный кошмар про младшего брата. Он кричал в котле с кипящим маслом.

Ему только исполнился год и два месяца, когда я его оставила. Что с ним будет в руках у бесчеловечного отца?

Той ночью я впервые испытала гнев на свою страну. До тех пор у меня не было ненависти. Мы ушли в Китай, чтобы выжить, у нас не было еды. Мы ничего не имели против Ким Чен Ира или против системы, у нас не было политического сознания. Но там, в той тюрьме, у меня открылись глаза, и я испытала ярость.

Однажды у меня уже промелькнуло сомнение. Как-то утром в начальной школе учительница сказала нам, что мы будем присутствовать на событии, важном для нашего воспитания: казни человека, виновного в «крупных преступлениях». Двор немедленно охватило оживление. «Я знаю, кого убьют. Твоего отца!» — зло насмешничали некоторые мальчишки. Я молчала и была встревожена…

Перед обедом учителя рядами повели нас в центр города. Толпа собралась перед свободной площадкой в стороне от опор моста через реку. Мы были маленького роста, так что нас разместили на мосту, чтобы мы могли разглядеть сцену сверху. Настоящая привилегия… Самое главное — ничего не упустить в этом спектакле высокой педагогической ценности.

Подъехала машина с закрашенными стеклами. Полицейские вытащили оттуда несколько человек с платками на головах. Толпа затрепетала. Последовал символический допрос, на котором виновные жалко признали свою вину. Тогда их привязали к столбам, врытым вдоль реки. Я не понимала, отчего их лица оставались безучастными, когда им предстояло умереть…

Внезапно ужасающий грохот разорвал небо, я подскочила. Залпы длились целую вечность, потом снова настала тишина. Среди рассеивающегося дыма я постепенно различила громадные лужи крови, смешивающейся с кусками плоти в беловатую жидкость. И тогда я узнала, что такое сострадание. Огромное чувство жалости затопило меня, волна родственного чувства по отношению к людям, убитым с таким остервенением.

Я задавалась вопросом о том, что же произойдет с их печальными останками, с кусками тел, оставшимися на земле, когда внезапно человек странного вида вышел из толпы и принялся обнюхивать растерзанные тела. Словно голодное животное, он подбирал скользкие и студенистые куски и благоговейно разглядывал их, прежде чем жадно сожрать их на глазах у всех. Я была в ужасе. Этот сумасшедший считал, что вылечится от своей болезни, если съест человеческий мозг, — спокойно объяснили нам.

Я окаменела на быстро опустевшей дороге: толпа расходилась на обед.

После того крещения огнем я привыкла к рутине публичных казней. Но каждый раз у меня в голове мелькало сомнение. Я помню человека, которого казнили за «оскорбление нашего великого руководителя» Ким Ир Сена. В чем заключалось его преступление? Он оторвал бронзовые буквы официальной надписи с упоминанием нашего великого вождя. Преступник хотел, конечно, заработать немного денег и избежать голода, продав металл китайцам. Это деяние каралось смертью. Когда прогремели выстрелы, я почувствовала несправедливость. «Это всего лишь бронза! Несправедливо умирать за кусок бронзы!», — думала я. Я впервые воспротивилась, но все эти мысли держала при себе, инстинктивно чувствуя, что сострадание к преступникам будет плохо воспринято моими товарищами и учителями.

В Северной Корее каждый наблюдает за соседом и против человека может обернуться любое утверждение, даже высказанное другу. С самого раннего детства я замечала, что родители часто на людях говорят не то, что дома. Однажды группу людей казнили за то, что они крали рис с армейских складов. После казни мои родители признали смелость этого поступка, но дома, за плотно закрытой дверью.

* * *

Все эти воспоминания возвращались ко мне и обретали смысл; я перебирала их в голове, пока нас вскоре не вытащили на последний допрос.

Приговор не заставил себя ждать: мы предали Ким Чен Ира и его социалистические заповеди и теперь должны подвергнуться «перевоспитанию», а потом отправиться в тюрьму.

И вот однажды утром, скованные наручниками и под охраной, мы пешком отправились по сельской местности в исправительный лагерь. В лагере нас наконец освободили от наручников, но облегчение продлилось недолго.

Мы находились на огромной площади, окруженной частоколом, с большим бараком посередине, куда всем предстояло поместиться ночью. Мужчины ложились вдоль одной стены, женщины — у противоположной. Но и речи не могло быть о длительном сне. Мы оказались в лагере затем, чтобы работать на государство: это «социалистическое перевоспитание» трудом. Неизбежный этап перед тем, как отправиться в тюрьму нашего родного уезда, в Ындок.

От рассвета до заката Кымсун и мама возились в поле. Я, как все дети и подростки в лагере, чистила бараки, перебирала зерна кукурузы и отгоняла рыскающих крыс. Позже, по вечерам, у нас было право на ежевечерний сеанс промывания мозгов. Мы садились в кружок и вслух читали тексты Ким Ир Сена и Ким Чен Ира. Так мы хором бормотали часами, до одури. В течение 25 дней повторялся один и тот же ритуал, особенно утомительный на пустой желудок. Нас едва кормили. Голод вернулся…

Однажды утром охранники снова погнали нас, как скот, в сторону Чхонджина. Там нас через какое-то время должны были направить в тюрьму Ындока. Возвращение к началу. Какое унижение — нас проведут по городу, где жили дедушка и бабушка, словно преступников! И что нам уготовано в тюрьме? Почти через четыре года после нашего ухода мы возвращались домой, но как отщепенки, виновные в «крупных преступлениях», и мы знали, какое наказание ждет подобных преступников. Итак, хотя это и может показаться сумасшествием, учитывая все, что нам пришлось пережить в Китае, у мамы одно было на уме: отсюда надо выбираться.

Увы, казалось, что теперь наши шансы сбежать ничтожны.

* * *

И вот здесь, когда мы меньше всего ждали, судьба нам немного помогла. В Чхонджин приехал человек, который должен был сопровождать в Ындок других заключенных, уроженцев того же уезда. В последнюю минуту администрация выяснила, что мы тоже оттуда, и решила нас добавить к маленькому отряду. Человек хмурился, но ему дали понять, что выбора нет. Власти в Чхонджине спешили избавиться от заключенных, за которыми надо следить и чей ежедневный рацион из каши — дополнительная забота. Ситуация с продуктами была до того плохая, что даже полицейские и низшие военные чины в первую очередь думали о выживании.

Наш конвоир не больше других хотел делиться с нами и без того ограниченным запасом провизии. И вот, едва отправившись в путь, мы извлекли выгоду из ситуации. Мама предложила конвоиру сделку: мы добираемся в Ындок сами, а ему не придется тратиться на транспорт и питание для нас. Поскольку нас добавили к отряду в последний момент, ни один документ не обязывал конвоира передать нас властям, и он ничем не рисковал. Через несколько минут переговоров дело было сделано, мы оказались на свободе! Это было чудо.

Но что делать с этой смехотворной свободой? Что-то навсегда сломалось в отношениях между нами и нашей родиной. У нас не было денег, в глазах закона мы считались преступниками, да еще и беглыми.

Ни секунды мы не задумывались о том, куда идти. Невозможно быть изгнанниками в собственной стране. У нас оставалась единственная цель — снова бежать в Китай, несмотря на все опасности.

Глава 11. В бегах

За стеклами пробегал сельский пейзаж. Мама молча сидела в такси, настроение у нее было скверное. Денег у нас ни гроша, но мы сказали водителю, что заплатим, когда приедем. По мере того, как пейзаж становился узнаваемым, мама казалась все более напряженной. Мы сошли с ума? Через несколько минут мы вернемся к человеку, которого ненавидим. Мы бросались в пасть волку, но выбора не было.

Кымсун возражала против опасного возвращения. По правде говоря, мать сомневалась, это я ее убедила, желая снова увидеть братишку любой ценой. Я так скучала по нему, он даже мне снился. Я беспокоилась о будущем, ведь он остался в руках бессовестного мужлана!

И правда, из нас троих я была ближе всех для брата. Пока мама и Кымсун работали в полях на ферме, я, как слишком слабая для тяжелой крестьянской работы, опекала ребенка и заботилась о нем. Я любила младшего брата; приближалось мрачное будущее, но я утешалась тем, что скоро увижу малыша.

* * *

Надо сказать, что мы не знали, куда идти. После нашего случайного побега в Чхонджине мы несколько недель провели в бегах. Силы оказались на исходе. Освободившись, мы снова тайком отправились прямо на север, к китайской границе. У нас по-прежнему была одна лишь мысль, только одна: бежать из родной страны навсегда. В Северной Корее была такая нищета, что наша скромная китайская одежда стоила маленькое состояние. Мы продали вещи и на эти деньги три дня кормились. Потом мы опять начали упорно, с энергией отчаяния осаждать границу.

Ощупью мы нашли брод на реке Туманган, такой уже знакомой. Но в этот раз удача от нас отвернулась.

Когда мы готовились перейти через реку, появился патруль. Нас отвели в барак пограничного поста на первый допрос; потом, на следующий день, перевели на военную базу поблизости. Допрос тяжелый.

— Ты направлялась в Китай? — бросает солдат.

— Нет, я пришла к реке по своим делам, это все.

Я лгу: он мне ни секунды не верит.

— Деньги у тебя есть? Откуда ты? — настаивает человек в форме.

Я не отвечала. Я уже привыкла к допросам и хорошо держалась. Допрос был жесткий, но солдат оставался вежливым, а это важно.

Приговор вынесен: мы будем интернированы в трудовой лагерь, где уже побывали несколько недель назад, после первого ареста. Все сначала!

Новый удар привел нас в отчаяние. Когда пришло время покидать базу, мама и Кымсун, плача, упали на землю и отказались двигаться с места.

Я немного растерялась, так как чувствовала, что они пытаются пробудить у офицера жалость, и не думала, что в этом можно преуспеть.

Однако сработало! Человек в форме испытывал сострадание, но чувствовалось, что он не знал, как с нами поступить. Наконец, после долгих колебаний, он дал нам понять, что мы можем идти. Видя, какие мы тощие, в нищенской одежде, военный, должно быть, решил, что у нас никогда не хватит сил, чтобы добраться до Китая. Тут он ошибся…

В тот же вечер мы снова испытывали судьбу на Тумангане. И снова посреди ночи нас настиг патруль. Потеряв голову, я бежала со всех ног и спряталась в соседнем свинарнике. Полиция меня нашла. Сценарий повторился: ночь на пограничном пункте, назавтра перевозка на военную базу, где мы опять столкнулись с тем же офицером. Он не питал никаких иллюзий и даже не пытался нас допрашивать. Он протянул нам две конфеты и позволил сбежать, посоветовав быть как можно осторожнее.

Конечно, этот человек доказал свое сострадание. В самом деле, со времени нашего первого побега, четыре года назад, число желающих спастись бегством возросло. Из-за этого правительство усилило патрулирование границы, но военные не знают, что делать со всеми этими жалкими арестантами.

В 23 часа той же самой ночи мы шли по холодной воде Тумангана. И в этот раз ни один патруль не потревожил тьму. Мы пересекли реку без затруднений и через несколько минут снова оказались в Китае. Мы немедленно углубились в поля, стараясь как можно дальше отойти от границы. Но по первым контактам с местным населением я поняла, что атмосфера сильно изменилась со времени нашего первого похода. Тогда крестьяне предлагали нам еду, давали советы. Теперь появилась опаска, мы находили двери закрытыми. Дело в том, что беглецов из Северной Кореи все больше, они лишены средств к существованию и воруют на фермах, что раздражает жителей приграничных областей.

После трех дней блужданий мы снова оказались без гроша и с пустыми животами. И вот тут мысль отправиться на ферму к маминому «мужу», по крайней мере временно, показалась крайним средством. Перспектива снова увидеть этого жуткого человека вызывала у нас отвращение, но тогда это была единственная возможность выжить. После колебаний и сомнений мы сели в деревенское такси.

И через несколько часов мы ехали по главной улице деревни, из которой уехали меньше двух месяцев назад. Через стекло я видела знакомые дома, потом такси стало взбираться по склону к ферме. Меня разрывали противоречивые чувства.

С одной стороны, я боялась снова оказаться перед тем человеком и семьей, презирающей нас. Но с другой стороны, мое сердце очень сильно билось при мысли о том, что я снова увижу братика. В каком он будет состоянии? Я опасалась худшего…

Когда мы наконец достигли площадки перед фермой, мои китайские «кузены», племянник и племянница крестьянина, первые заметили машину. Они кричали от радости, заметив нас сквозь стекла. С виду они были рады снова видеть товарищей по играм, Кымсун и меня! Это согревало сердце.

Встревоженный детскими криками, тот человек появился на пороге дома. Увидев нас, он остолбенел, а потом на его лице появилась широкая улыбка. У меня сложилось впечатление, что он не думал увидеть нас когда-нибудь. Хоть однажды он выразил свою радость. Мы договорились, что заплатим за поездку 80 юаней, но он отдал водителю 100! Я подумала, что ему нас не хватало, что он был искренне счастлив. Но я не питала иллюзий. Для крестьянина наше возвращение — новая победа. Он получил три пары рабочих рук, да и всегда лучше для одинокого мужчины иметь рядом женщину.

Эти размышления недолго меня занимали. Единственное, что было важно для меня — пойти и обнять обожаемого младшего брата. Я нашла его на ферме. И, какое облегчение, он отлично выглядел! Я заплакала, увидев его. У брата округлились щеки и живот, он выглядел здоровым и сытым. Кожа у него загорела; мы, корейцы, этого не любим, поскольку считаем белизну признаком красоты. Но это было не серьезно, поскольку мальчик улыбался.

Мы вернулись в дом, но невозможно жить по-прежнему, словно ничего не случилось. Мы стали догадываться: надо безусловно изменить стратегию выживания в Китае. Конечно, причиной нашего ареста стал донос. Полиция нас знала с тех пор и могла устроить новую облаву, если выяснится, что мы вернулись. Ферма для нас теперь небезопасна. Но куда идти?

Моя сестра Кымсун, верная своему решительному характеру, сделала первый шаг. Она захотела уехать в город. Я по натуре осторожнее, и к тому же младше, мне не грозили те же опасности, что Кымсун. Ее решение, в сущности, отражало лишь простую склонность к городской жизни: ей только исполнилось 18 лет, и она открывала для себя трудности взрослой жизни. В деревне считалось, что она достигла обычного возраста для замужества. Очень быстро соседи приняли во внимание ее положение и задались целью найти ей мужа. Они хотели заставить ее встречаться с женихами. Они устраивали для Кымсун свидания, «blind dates»[3], как говорят теперь в Сеуле. Поначалу Кымсун отказывалась. Но, по настоянию друзей и соседей, она, в конце концов, согласилась пойти на одно такое свидание.

Мужчина ей совсем не понравился, и, самое главное, у нее не было тогда ни малейшего намерения выходить замуж. 18 лет, она слишком молода! Кымсун хотела сначала устроить свою жизнь.

Итак, чтобы избежать давления в деревне, она стала на полную занятость работать няней в Сукхин-Джине, деревне на расстоянии часа пути от фермы. Для Кымсун началась новая независимая жизнь. Она зарабатывала собственные деньги. Иногда по выходным она приезжала на ферму и привозила маленькие подарки, сигареты для семьи… Потом она отправилась на работу в другой маленький город, Енгиль. Там она стала официант кой в ресторане. Хозяин пользовался ее незаконным положением. Но все же в городе опасности меньше, чем в деревне, так как проще смешаться с местным населением. И, главное, было предусмотрительно разделиться теперь, когда мы с Кымсун становились взрослыми. По крайней мере, в случае полицейской облавы не схватят нас всех.

Что до меня, то на полгода я вернулась к жизни на ферме, продолжала заниматься братом и хозяйством. Но я тоже понемногу начинала зарабатывать деньги.

Я часто ходила в лес за грибами и лекарственными травами, которые продавала потом в деревне приезжавшим из города скупщикам. Эти травы используются в традиционной китайской медицине и часто очень дорого стоят. Иногда я ходила с приятелями на реку, ловить рыбу на продажу. Научиться этому было очень весело и интересно. Я так и не ходила в школу, но все равно узнала множество вещей. Надо держать себя в руках, если хочешь выжить. В Китае, имея решительность и деловой ум, можно выйти из трудного положения и заработать денег.

Через шесть месяцев после отъезда, зимой 2002 года, Кымсун предложила мне присоединиться к ней. Она нашла мне мелкую работу в булочной, в Вон Чине, городе неподалеку от того, где она сама жила. Мне было 16 лет, я немного боялась впервые оставить маму и броситься в неизвестность, но я должна была сама встать на ноги. Итак, я тоже уехала.

Я узнала тяжелые законы работы в коммерческом предприятии. Я спала не более пяти часов в сутки в маленькой спальне на четвертом этаже, над пекарней. С самого раннего утра я участвовала в приготовлении пирогов. Пекарня открывалась в 8 часов, я работала с 5 часов утра каждый день, со всей командой. Моя основная обязанность заключалась в том, чтобы разбивать яйца и отделять белки от желтков. И присматривать за приготовлением теста. После закрытия надо было чистить цех до позднего вечера. В этом цеху я не видела солнечного света и ослабела от недостатка сна. Несколько раз я падала от усталости у стола, забывала пироги в печи, и они сгорали. Потом я стала ставить будильник на стол, чтобы проснуться до того, как пироги будут готовы, и избежать катастрофы.

Мне было нелегко, тем более что я оказалась далеко от мамы, но я старалась. И я ела много пирогов! Я вдруг поправилась, стала пышкой. Мой вес достиг 53 килограммов! Это для меня рекорд, я ведь когда-то могла умереть от голода! Но мне не нравилось, я не чувствовала себя красивой, мне было неуютно в собственном теле. Мы, кореянки, полагаем, что красивая женщина должна быть стройной.

В пекарне никто не знал, что я нелегальная иммигрантка из Северной Кореи.

Я растворилась среди работников благодаря тому, что тогда уже достаточно хорошо владела китайским языком. Хозяин, возможно, в чем-то сомневался, но не говорил ничего и каждый месяц без задержки платил мне наличными. Он не спрашивал у меня документы. За первый месяц я заработала 300 юаней (около 25 евро). Скромный заработок, но у меня наконец появилась настоящая работа. Я тогда была так горда! Потом, в следующие месяцы, у меня появилось право на повышение в 50 юаней. К концу полугодия мне платили 600 юаней в месяц (примерно 50 евро). Только хозяин каждый месяц вычитал из зарплаты 50 юаней, которые, как он утверждал, хранил для нас и которые он обещал отдать только через год. Он не хотел, чтобы работники, выучившись у него, перешли к конкурентам, как это часто случается в Китае.

Тем временем моя мать жила на ферме в постоянном страхе перед арестом. Она часто ночевала на крыше или в горах из страха перед доносом. Отношения с «приемной семьей» снова ожесточились, пошли ссоры. «Муж» подозревал, что моя мать хочет сбежать и забрать ребенка, по этому все время следил за ней. Когда я приезжала на ферму навестить маму, «отчим» запрещал нам спать в одной с ним комнате. Но моя мать все равно цеплялась за жизнь на ферме, она хотела остаться рядом с маленьким сыном, несмотря на обиды и страх перед арестом.

Постепенно, с течением месяцев, я освоилась в булочной. Но в начале лета 2003 года новая превратность нарушила течение маленькой жизни, которую я пыталась построить. Однажды меня попросили подойти к стойке: мне звонили по телефону. Я сразу встревожилась…

На другом конце провода мама. Она была не на ферме и звонила мне из другой деревни.

— Я не выдержала, я сбежала с фермы. Я не могу больше так жить, — сказала она мне чуть виновато.

Ей пришлось оставить маленького сына. Она не могла больше выносить полицейские облавы: их в последние несколько месяцев становилось все больше. Каждый раз ей приходилось бежать со всех ног в холмы. Она проводила ночи в одиночестве, прячась на крыше, где ее пожирали насекомые! Мама объясняла мне, что ее спина вся покраснела от укусов насекомых. Итак, однажды она сбежала, ничего никому не сказав. Она шла, шла, потом села на автобус. С тех пор она работала на ферме как прислуга и делала всю работу по дому. Она готовила, участвовала в полевых работах. Ей не платили, но в обмен крестьянская семья дала ей крышу над головой; обращались с ней куда лучше, чем в доме китайского «мужа».

Я была удивлена ее звонком и не могла не думать о младшем брате, который остался один, в руках грубого отца. Но я жалела мать и понимала ее решение.

Последствия ее побега не заставили себя ждать. Через несколько дней после маминого телефонного звонка хозяин пекарни пришел за мной в цех.

— К тебе пришли. Отчим тебя ищет, он у прилавка.

Я остолбенела. Пытаясь сохранить хладнокровие, я попросила хозяина сказать тому человеку, что меня сегодня нет в пекарне. Хозяин согласился, не задавая вопросов.

Но через три или четыре дня крестьянин вернулся. Он, конечно, хотел любыми средствами отыскать след моей матери. Я снова скрылась, но поняла, что «отчим» больше не даст мне расслабиться и готов на все, чтобы привести меня к покорности. Я злилась. Наконец, совсем одна, я решилась: я не могла больше здесь оставаться, требовалось сменить место. Не вдаваясь в подробности, я сообщила о своем уходе хозяину. Я работала в пекарне меньше года, так что не имела права получить удержанные в счет моего обучения 50 юаней за каждый месяц. Что делать, выбора у меня нет. К счастью, хозяин разрешил мне ночевать в пекарне, пока я не найду другого решения.

Время действовать наступило, поскольку фермер незамедлительно принялся за старое. В конце сентября я получила безумный звонок от сестры Кымсун. Она мне объяснила, что «отчим» насильно держал ее в заложниках, пока она не сбежала ночью. 21 сентября, в день рождения мамы, Кымсун бросилась волку в пасть, сама того не зная. Она все еще работала официанткой в Енгиле, но из-за отсутствия телефона не знала о бегстве нашей матери. Кымсун решила сделать маме сюрприз и приехать отмечать ее день рождения на ферму. Когда Кымсун приехала, тот человек немедленно увидел возможность ее шантажировать или найти след моей матери и незаконно лишил сестру свободы. Она должна была ждать ночи, чтобы убежать.

Моя сестра была шокирована, она больше не хотела возвращаться на работу в Енгиль. Цель была как можно быстрее удалиться от проклятого крестьянина, покинуть эту местность и приграничный район, кишащий полицией, разыскивающей беглецов из Северной Кореи.

— Поедем в Далянь, это большой город, у нас будет больше возможностей найти работу и меньше риска ареста, — уверяла Кымсун.

Я возобновила контакт с мамой, и мы убедили ее отправиться вместе с нами на юг, в Далянь. Это крупнейший мегаполис поблизости, нас там ждут перемены вселенского масштаба. Я надеюсь, что к лучшему.

В конце сентября, наконец, мы все трое встретились в Енгиле и сели на автобус в Далянь, где живет шесть миллионов человек. Мы никого там не знаем.

Приехав, мы два дня провели в маленькой и убогой гостинице у вокзала. Потом мы нашли центр приема безработных, где нас приютили и вскоре поставили на учет для поиска работы.

За четыре месяца я сменила несколько мелких работ: раздача листовок, ведение хозяйства, кухня. Кымсун получила работу официантки в корейском ресторане. Маму наняла пожилая пара, лежачие больные. Старый господин прикован к постели, о нем постоянно надо было заботиться, мыть его и помогать справлять нужду. Но это постоянная работа на полный рабочий день. Все это позволило нам сделать кое-какие сбережения. В начале 2004 года я заработала три тысячи юаней (примерно 250 евро). Мы чувствовали, что у нас хорошая работа, появилась некоторая уверенность. Мы могли снова начать думать о будущем.

Мысли Кымсун были ясны, как всегда, и она мыслила широко. Она предложила отправиться теперь в Шанхай, экономическую столицу страны. Кымсун скучала в своем ресторане и думала, что в Даляне у нее нет перспектив. Она амбициозна и хотела попытать счастья в огромном, быстро развивающемся мегаполисе.

И уж если Кымсун вбила себе что-то в голову, невозможно заставить ее изменить мнение… Моя мать не готова была оставить Далянь. Тогда Кымсун, будучи не робкого десятка, решила ехать одна. Я оставалась с мамой, так как не чувствовала себя готовой к подобному шагу. Я дала сестре 180 юаней — помогла ей деньгами на путешествие, и мы отправили ее в Шанхай одну. Возможно, позже мы к ней присоединимся.

* * *

На самом деле, моя мать не хотела уезжать далеко, поскольку надеялась увидеть сына. Приближался китайский Новый год, и она мечтала вернуться на ферму и неожиданно навестить мальчика. Работая в Даляне, мы скопили кое-какие деньги: больше трех тысяч юаней. Для нас это много. Успех придавал нам смелости, и мы решили отпраздновать Новый год «по-семейному». Сумасшедшая идея, возможно, но я так хотела увидеть братика! С деньгами мы могли купить съестного и даже частично поправить дом, думала мама. Для меня все сводилось к тому, чтобы провести в деревне несколько дней и побаловать младшего брата.

Эта благородная идея оказалась одной из самых крупных ошибок моей матери за все время наших долгих странствий. Сердце говорит быстрее ума. Слишком быстро.

За два дня до китайского Нового года мы неожиданно приехали на ферму: сделали сюрприз. Мы откровенно говорили перед собравшейся семьей, что мы заработали денег и приехали отметить Новый год. Мы были искренни: несмотря на ссоры и драмы, эта ферма — единственная семья в Китае, с которой мы хоть как-то связаны. И самое главное, ведь есть ребенок, соединивший нас навсегда.

Но именно младшего брата я не вижу в главной комнате, где собралось семейство. Он, конечно, в дальней комнате…

Крестьянин удивился, увидев нас, не знал, что сказать: кажется, он терялся между гневом и облегчением. Он, однако, нас не выгнал. Но все испортил человек рядом с ним — его самый младший брат, преступник, которого мы на ферме видели редко. Этот мелкий хулиган часто имел дело с полицией из-за краж. И вот он немедленно увидел возможность поживиться. Он взял руководство на себя и дал нам понять, что мы не увидим ребенка, если не отдадим сначала деньги. Несносный шантаж.

Мы спустились с небес на землю. Мы пришли с добрыми намерениями, желая разделить хороший момент, подтвердить примирение! Но уступать мы не собирались. В первый вечер мы старались сохранить спокойствие, надеялись, что атмосфера улучшится со временем. Мы спали в большой комнате. На следующее утро мама вернулась к разговору и прямо спросила у «мужа» о причине шантажа. Крестьянин вяло защищался. И когда он, кажется, был готов уступить, возник его младший брат и проявил непреклонность.

Время шло, мой братик все не показывался, мы начали сердиться. Мы чувствовали себя преданными…

И гнев прорвался. Мы кричали, моя мать решила, что это слишком. Лучше немедленно уйти. Тем хуже для ребенка! Внезапно мать поднялась и потащила меня к входной двери. На улице уже стемнело. Мы шли по площадке в полной темноте и не оборачивались. Тут нас догнал «дядя» и попытался преградить нам путь. В это время крестьянин схватил наши рюкзаки, оставшиеся в комнате. Они хотели наших денег, это все, что их интересует! Мы отбивались, и у нас получилось скрыться в темноте. Крестьянин не преследовал нас. Он вообразил, что получил наши сбережения, захватив сумки, и думал, что мы за ними вернемся. Он не знал, что мама спрятала деньги на животе, за поясом. Возвращаться назад мы не собирались.

Словно шальные, мы бежали по маленькой дорожке, которая спускалась к деревне. Дорога была скользкая от заледеневшего снега. Стоял январь, было ужасно холодно, а на полях лежало толстое белое покрывало. Тем хуже, нельзя было терять ни минуты. За нами бросятся в погоню, как только поймут, что рюкзаки наши пусты. Надо было сойти с дороги, запутать следы. И вот мы пошли через поле в чернильной тьме. Снег доходил мне до колен, и я все равно бежала, задыхаясь. Я так быстро ушла из дома, что не было времени надеть обувь. На ногах у меня домашние носки. Но колебаться и раздумывать нечего. Надо, чтобы между нами и этой проклятой фермой расстояние стало как можно больше. Мы быстро шли до самого рассвета.

Вот так мы отметили китайский Новый год в 2004-м. Какой кошмар! В тот момент я еще не знала, что в последний раз посетила ферму.

Ранним утром, после безумной пробежки через заснеженные поля, мы наконец нашли остановку автобуса на шоссе. Мы уехали и нашли убежище в городке, где я раньше работала в пекарне. Там я купила обувь и теплую одежду. Мы остановились в грязной гостинице (пять юаней за ночь — меньше одного евро), чтобы собраться с силами.

Это был худший Новый год в моей жизни.

Глава 12. Мечта о Южной Корее…

Я была подавлена как никогда. Вокруг нас, по китайской традиции, взрывались фейерверки. В праздничном городе мы были одиноки и потеряны. Прошло шесть с половиной лет с тех пор, как я бросила школу; у меня не было ни дома, ни перспектив. А главное, что мы оставили моего младшего брата — навсегда, конечно. Я думала о нем, мне так его не хватало. В эти мгновения я чувствовала беспредельную ненависть к «отчиму». Мне временами хотелось убить его собственными руками.

Назавтра мы на автобусе уехали в Далянь. Мы вернулись в центр трудоустройства, и мама немедленно вернулась к работе у стариков. Они в ней нуждались, пожилому господину становилось все хуже. Итак, мама без задержки принялась за работу. Но с меня уже хватило этого города, я хотела уехать далеко, я задыхалась там. Кымсун оставила нам номер мобильного телефона. Я позвонила ей из телефонной будки.

— Я хочу поехать в Шанхай. Я больше не могу.

Через неделю после возвращения в Далянь я отправилась на юг. Маму я оставила в Даляне. Я надеялась, что передо мной в Шанхае, таинственном и незнакомом мегаполисе, откроется новая, более благоприятная глава.

Выйдя на вокзале в Шанхае, я последовала указаниям Кымсун, чтобы добраться к ней на работу. Город совсем не похож на Далянь: он казался мне огромным, улицы были широкие, многолюдные, грязные и запутанные, как лабиринт. В конце концов, я оказалась перед корейским супермаркетом. Именно там Кымсун заполучила работу кассира. Она много трудится, даже не смогла приехать меня встречать. Но какое счастье снова увидеться! После первых мгновений встречи и разговора я поняла, что она удачно устроилась. Она делит комнату с еще одной работницей из супермаркета.

Позже, уже в спокойной обстановке, Кымсун мне призналась, что поначалу ей пришлось помучиться, ведь она приехала в Шанхай одна, не имея связей. У нее было недостаточно денег, чтобы выжить без работы. Она была вынуждена, за неимением лучшего, несколько ночей провести на вокзале, точно нищая. Но здесь есть работа, если ее искать. Она подсказала, как и мне устроиться на работу. В первую очередь надо было обязательно раздобыть фальшивые документы. К моему большому удивлению, оказалось, что в этом городе ничего нет проще. Повсюду валяются листовки, предлагающие фальшивые документы за скромную сумму в 100 юаней (меньше 10 евро). Достаточно позвонить по указанному номеру, принести фотографию (и деньги) — и оп, все готово. В ту пору идентификационные карточки были примитивны, и, как я понимаю, их было очень легко подделать.

Благодаря этому магическому средству я быстро получила место официантки в южнокорейском ресторане. Условия были куда лучше, чем в пекарне, люди симпатичные. Благодаря сестре я понемногу встала на ноги.

Однажды, через четыре месяца после моего приезда, Кымсун сообщила мне с радостью и сожалением:

— Мне позвонила мама. Она еще раз пыталась вернуться на ферму, повидать Чанг Цзяна… Все плохо обернулось. Маме плохо, она хочет приехать к нам.

Вот так мы снова собрались вместе. Моя мать, в свою очередь, обзавелась фальшивыми документами, и мы все трое поселились в одной комнате.

В Шанхае, городе в полном экономическом расцвете, мы начали новую жизнь. Кымсун первая адаптировалась и встала на ноги. И влюбилась в китайского парня! Я привыкала медленнее, зато в ресторане познакомилась с южнокорейской культурой. Это был мой первый контакт с нашими братьями-«врагами», и он прошел скорее удачно. Они говорили на нашем языке с другим акцентом, но ели то же, что и мы. Можно понять. В школе я учила, что Южная Корея — «прислуга американских империалистов», что она в любой момент может на нас напасть. В Шанхае я впервые могла составить собственное мнение. Я начала смотреть южнокорейские телепередачи, поскольку там было меньше рекламы, чем на китайских каналах. Я впитывала информацию, которой мне до сих пор не давали. И постепенно я стала фанаткой корейских передач, открыла К-Рор и музыкальные группы, ставшие звездами в Китае. Я всегда буду помнить мой первый музыкальный CD!

Главное, что улучшилось наше материальное положение. Моя мать то же нашла себе работу. Она стала дом работницей у двоих южнокорейских бизнесменов, которые работали в Китае и делили большой дом. Это были люди щедрые, и они очень обрадовались, когда нашли в Шанхае работницу, говорившую на их языке. Мама зарабатывала 800 юаней в месяц (примерно 160 евро тогда), что неплохо. Когда хозяева уезжали на родину в отпуск, они оставляли нам ключи от дома, чтобы мы могли там жить. Какой комфорт после трущоб, в которых мы жили семь лет… Однажды накануне Соллеаля, корейского нового года, они даже оставили нам стодолларовую купюру, прежде чем улететь в Сеул. Это был праздник!

* * *

Понемногу мечта уехать в Южную Корею стала вертеться у меня в голове. В Шанхае, благодаря выходцам из Южной Кореи, которые так мило с нами обходились, я обретала свои истоки, родной язык и более правильный взгляд на вещи. Но я не могла ни учиться, ни надеяться на хорошую работу, ни на получение когда-либо официального статуса. Я не хотела оставаться беспаспортной или жить по фальшивым бумагам всю жизнь. Здесь все-таки мы жили в вечном страхе перед арестом. В Южной Корее я смогла бы наконец выйти из тени. Возможно, даже вернуться к учебе. В самом деле, я узнала, что там правительство предоставляет южнокорейское гражданство беженцам из Северной Кореи. Если будет доказано, что они не шпионы!

Проблема в том, чтобы добраться до Сеула. Ведь китайская полиция ведет наблюдение за южнокорейским посольством и консульством. Этим путем пройти невозможно. Единственный выход — отправиться в нашу «землю обетованную» через другую страну. Только как это сделать? Паспортов у нас нет.

Путем расспросов мы узнали, что есть нелегальные пути в Южную Корею. Но надо платить, и дорого! И к кому обращаться?

Подруга с работы украдкой дала нам номер телефона «проводника». В 2006 году, набравшись храбрости, я позвонила по загадочному номеру. Мне ответил резкий мужской голос. Он объявил мне условия сделки: 20 тысяч юаней (почти две тысячи евро) наличными за каждого в Китае, потом такая же сумма кредитной картой, когда мы доберемся до пункта назначения, Сеула. Колоссальная сумма для нас! Я спросила о деталях.

— Откуда мы отправимся? Это опасно? Мы точно доберемся благополучно?

Вопросы сыпались с моих губ один за другим. Но мужчина был не слишком разговорчив и не расположен беседовать. Он, очевидно, не хотел задерживаться у телефона. Его ответы были неопределенны. Единственное, в чем он уверен — цена! Он, впрочем, добавил, что через несколько дней отправляется группа, и если мы хотим к ней присоединиться, надо быстро решать. Очень быстро.

Предложение можно принять или отвергнуть, результат не гарантирован. И все риски на нас.

В течение трех дней мы колебались. Готовы ли мы все поставить на карту? Снова пуститься в путь и бросить тот небольшой уют, который мы смогли обрести за два года в Шанхае? Есть ли у нас еще смелость рискнуть арестом на границе и последующей отправкой в ад Северной Кореи? Кроме того, вид у проводника немного подозрительный. Когда мы снова говорили по телефону, он пытался вымогать у нас еще больше денег.

Кымсун приняла решение: она останется в Китае. Она не захотела расставаться со своим сердечным другом.

* * *

В этот раз я проявила твердость. Я решила уехать. Столкнувшись с моей решительностью, мама дала себя убедить и согласилась последовать за мной. Возможно, она не хотела, чтобы я одна подвергалась опасности. 2006 год, уже скоро девять лет, как мы во всех смыслах блуждаем. Мы не хотели провести остаток жизни, трепеща при мысли об аресте, грубом обращении и новой отправке в страну, где нам не будут рады.

Мы хотели, чтобы у нас было настоящее будущее. Итак, мы собираем свои сбережения и даем согласие проводнику. Я объявила своему начальнику, что должна оставить работу официантки, не вдаваясь в подробности, которых он у меня, впрочем, и не требовал. Думаю, он понял…

По телефону проводник дал мне тайные указания: встречаемся на монгольской границе.

Последний этап перед раем — или снова адом.

Глава 13. Переход через пустыню

Выйдя из автобуса, я позвонила проводнику, как было договорено, чтобы дать ему знать о нашем приезде. В толкотне вокзала Эренхота мы тревожно ждали нашего подозрительного освободителя. Я чувствовала себя прескверно. Мы находились в маленьком приграничном городке китайской провинции Внутренняя Монголия. У меня было такое впечатление, словно мы затеряны на краю света. Эта провинция граничит с Монголией, независимой страной, веками боровшейся против Китая; через Монголию мы должны бежать, судя по общим объяснениям, которые мне удалось вытянуть по телефону. Мы зависели от всех: пограничников, полицейских, и даже от этого проводника, который все еще не внушал мне доверия.

Мы с мамой только что пересекли половину Китая со сбережениями, спрятанными в одежде, и со страхом в душе. Мы сначала сели на поезд до Пекина, потом направились автобусом на северо-запад, прямо к монгольской границе.

Эренхот — последний китайский город на пути к Улан-Батору, монгольской столице. Но для того, чтобы попасть в Улан-Батор, надо сначала пересечь огромные пустыни. Приближался час истины. О дальнейшем сценарии побега мы знали только то, что получим свободу только в том случае, если китайских пограничников получится в вести в заблуждение. В случае провала мы рисковали отправиться в Северную Корею.

Внезапно ко мне подошли двое мужчин бандитского вида: проводники. Как только был установлен контакт, они спешно потащили нас к своей машине. Но в автомобиле все осложнилось. Вместо того чтобы успокоить нас и рассказать о плане, они сразу заговорили о деньгах. Двое китайцев корейского происхождения были подозрительны и требовали, чтобы мы немедленно отдали деньги за переход. Моя мать не поверила и стремительно вытащила меня из машины.

— Это ловушка, — сказала она мне. — Эти люди хотят только выманить у нас деньги. Мы не можем доверить свою судьбу этим бандитам!

В растерянности мы укрылись в общественной бане незнакомого города. Мы чувствовали себя потерянными, идти было некуда. Но неужели мы приехали, чтобы отступить в последний момент? Один из проводников позвонил нам по мобильному телефону и настаивал… После долгой беседы мы согласились продолжать переговоры у него.

По лабиринту маленьких пустых улочек мы пришли к ветхому домику на окраине Эренхота. Двое мужчин впустили нас в комнату, очень грязную, с единственной кроватью. Казалось, что в доме не живут постоянно, он скорее служил временным убежищем для преступников. В стене напротив открывалась дверь в другую комнату. Там мы нашли трех женщин из Северной Кореи. Они тоже хотели уйти из страны. Они не потратили ни одного юаня, поскольку их приютила христианская церковь, которая и должна была оплатить их путь к свободе. С виду женщины очень верующие. Это нас немного успокоило.

Потом я узнала, что американские миссионеры-протестанты играют главную роль в тайной отправке северокорейских беженцев в Сеул. У миссионеров есть деньги, пути, связи, и они часто берут на себя издержки, переправляя в Южную Корею желающих уехать нелегалов. Щедрость не вполне бескорыстна: цель этих церквей, иногда разделенных на секты, состоит в пополнении рядов общины верующих в Сеуле. Но это небольшое требование в обмен на свободу.

Встреча с теми женщинами немного успокоила нас, можно было поговорить. В конце концов, может быть, эти проводники правда знают, что делают? Не имея ни аргументов, ни альтернативы, мы в итоге решили смириться со своей участью. Мы достали деньги, чтобы оплатить переход. Проводники так и бросились на них. Мы протянули 20 тысяч юаней мужчинам. Нас обманут?

* * *

Отправление назначено на завтра, но надо было дождаться ночи, чтобы уменьшить риск ареста. День ожидания, проведенный между тревогой и нетерпеливым желанием решить свою судьбу, тянулся бесконечно. Мы ведь все еще не знали подробностей того, что нам вскоре предстоит и каким образом мы достигнем далекого Сеула. Проводники были все так же неразговорчивы.

Наконец в Эренхоте наступил вечер, стемнело быстро. Начался обратный отсчет. Около 10 часов мужчины с суровыми лицами сделали нам знак: пора отправляться. Перед домом нас ждала старая разбитая машина. Нас было семеро, и мы все должны были втиснуться в конструкцию, рассчитанную максимум на пятерых человек! Двое мужчин сели впереди, а мы, женщины, впятером забрались на заднее сиденье, стиснутые, точно сельди в банке. Я, самая маленькая, сидела на коленях у попутчиц. Машина дернулась, тронулась с места и покатила по безлюдным улочкам.

Потом мы выехали на главные улицы города, освещенные большими фонарями. Но примерно через четверть часа последние огни исчезли, нас окружила темнота.

Очевидно, мы окончательно оставили позади город и цивилизацию. В беловатом свете фар я различала все более чахлую растительность. Редкие деревья исчезли понемногу, уступив место каменистому пейзажу; время от времени попадались кусты. Казалось, мы углубляемся в пустыню.

Через какое-то время мы съехали с битумной дороги на неровный проселок. Меня трясло, я едва удерживала равновесие, сидя на коленях у подруг по несчастью. Атмосфера в машине была напряженная. Мужчины впереди хранили молчание, и каждая из нас терялась в собственных догадках, воображая опасности, которые ожидали нас в ближайшие часы. Мы прошли точку невозврата, но не знали, чем кончится дело.

Внезапно впереди темноту прорезал белый свет фар. Наш водитель немедленно выключил все огни, снизил скорость и потихоньку двигался вперед в темноте. Найдя подходящее место на обочине, он съехал в сторону и выключил зажигание. Фары приближались. Напряжение в машине выросло до предела.

Только бы убедиться, что это не полиция и не пограничная служба! Здесь патрули появлялись регулярно. Загадочная машина продолжала приближаться, не снижая скорости. На наших глазах она выросла и, наконец, проехала мимо, подняв облако пыли. Уф, обычная машина, людей в форме нет на горизонте! Потом красные точки задних фонарей исчезли позади. Снаружи, в полной темноте, нас окружала тишина пустыни. Водитель повернул ключ зажигания, включил фары, выехал из укрытия и вернулся на тряский проселок.

Сцена повторилась лишь дважды за несколько часов пути. Пустыня не слишком многолюдна. Оба раза, увидев вдали фары, мы задерживали дыхание. Водитель с напряженным лицом немедленно прятался на обочине и выключал все огни. К счастью, встречные машины не принадлежали ни полиции, ни пограничникам, и мы с частичным облегчением возобновляли тайное ночное путешествие, хотя и чувствовали, как долго тянется время. Я предполагала, что мы ехали вдоль границы с Монголией к благоприятному для перехода месту.

На исходе третьего часа пути, глухой ночью, проводники стали поразговорчивее. Они чуть подробнее объяснили, что нас ожидало. Я поняла: мы приближались к нужному месту. Желудок у меня сжался. Впервые один из проводников обратился к нам более дружелюбно.

— Слушайте меня как следует. Мы совсем рядом с монгольской границей. Когда приедем в известное нам место, вы выйдете из машины и будете следовать моим указаниям. Не беспокойтесь, мы доберемся. Мы выбрали очень тихое место, где редко кто ходит. Там будет довольно высокая решетка, по которой вам надо будет залезть… Это китайская граница, ее периодически патрулируют. Мы вам поможем… Когда вы будете на той стороне, вам надо только идти все время прямо, как можно быстрее. Тогда вы достигнете следующего заграждения, оно отмечает монгольскую территорию. После того, как вы преодолеете вторую решетку, будете спасены! Китайские пограничники не смогут вас задержать. Это же просто, да?

— А что дальше? Что с нами будет? — робко спросила одна из наших попутчиц.

Мужчина, обернувшись к нам со своего места впереди, уверенно ответил:

— Когда окажетесь на той стороне, вам останется только сдаться монгольской армии. Военные передадут вас в посольство Южной Кореи в Улан-Баторе. А там уже южнокорейские дипломаты займутся вашим перемещением в Сеул. Вы там ничем не рискуете. Монголия и Южная Корея заключили соглашение о репатриации беглецов из Северной Кореи вроде вас. Все будет хорошо!

Я понимала: человек хотел нас успокоить перед решающим моментом. Еще не хватало, чтобы мы запаниковали в последнюю минуту, посреди пустыни, в пределах досягаемости патруля. Но я боялась, несмотря на то, что сама хотела объяснений от проводника.

Тревога в салоне стала осязаемой. Мы хорошо знали, что как только преодолеем первое заграждение, наши проводники растворятся в темноте с нашими деньгами. Выпутываться придется самим! Если нас задержат китайские пограничники, нам же хуже! Проводники провернули удачное дельце, и через несколько недель попробуют опять, с новыми желающими покинуть страну нелегально. Проводники не вызывали у меня доверия, и это чувство было сильнее меня.

Казалось, что ими движет только стремление к наживе. Итак, у нас не было права на ошибку.

Через пять часов пути водитель снизил скорость, оглядел окрестности, потом, в полной темноте, заглушил мотор. 3 часа утра.

— Здесь… — сказал он и сделал нам знак выходить из машины и не шуметь.

Снаружи температура упала. Был май, но ночи еще холодные. В темноте я различила каменистую почву, землю, а потом вдруг увидела столб. Перед нами была решетка в три метра высотой. Это «зеленая» линия (такого цвета столбы), она идет вдоль всей границы Китая и Монголии. Проводники объяснили нам, что они выбрали это место, поскольку здесь редко бывают патрули. Нельзя было терять ни минуты. Мужчины подсадили нас и помогли по одной перелезть через заграждение. Оно достаточно высокое, но я легкая, мне было некогда бояться, и, хватаясь за железные прутья, я вскарабкалась по решетке, как обезьяна. Сердце у меня колотилось.

Наверху я перевела дыхание и перевалилась на другую сторону, так же цепляясь за ячейки решетки.

Когда я поставила ногу на землю, у меня не было времени это осознать. Я так боялась, что вот-вот может появиться патруль! Тем более что сквозь решетку я видела нервозность наших проводников. Они не хотели вечно торчать на месте и дожидаться ареста. Я самая младшая, и пришлось ждать не столь ловких и легких спутниц, которым одолеть преграду было немного труднее. Текли минуты, долгие, как вечность. Быстро! Надо было торопиться, ведь оставалось самое трудное: любой ценой добраться до монгольской линии заграждения.

— Теперь бегите все время прямо! Как можно быстрее бегите отсюда, — пробормотал сквозь решетку один из проводников. Затем он исчез в темноте.

* * *

Потом началась бешеная гонка. Мы, все пятеро, без оглядки бросились в черную ночь, словно за нами гнался невидимый враг. Я не видела неровностей почвы, земля то уходила из-под ног, то поднималась, я ударялась о камни и проваливалась в песок. Это была настоящая армейская полоса препятствий. Бежать, все время бежать и не оборачиваться! Решалась наша судьба. Надо было как можно быстрее пересечь нейтральную полосу и достичь монгольских заграждений в нескольких километрах отсюда. Пока мы оставались на нейтральной полосе, китайский патруль мог схватить нас в любой момент.

Целый час мы неслись, едва переводя дух. В голове у меня было пусто, дыхание коротко, я полностью сосредоточилась на цели. Никто не разговаривал. Постепенно глаза привыкли к темноте, я различала очертания скал и холмов. Мы находились посреди пустыни, я больше нигде не видела такого бесплодного и унылого пейзажа. Казалось, за спиной у нас стало светать. Господи, время уходит, и все еще ничего не видно! Мы заблудились? Я цеплялась за то, что нам сказали проводники: «Все время прямо!» В любом случае, в этой пустыне дорог нет.

Выбившись из сил, мы продолжали идти как можно быстрее, но бежать не могли. И тут наконец я что-то увидела впереди. Нечто рукотворное! Это щит, установленный на бетонном основании. С нашей стороны надпись иероглифами гласит: «Шонго». Это означает «Китай». С другой стороны я вижу надпись на незнакомом языке. Я пытаюсь разгадать шараду и угадываю слово; оно отзывается огромным облегчением: «Монгол». Я не уверена, но, наверное, это значило «Монголия». Мы были на правильном пути. Какое облегчение! Я переводила дыхание, дожидаясь отставших. Я молода и могу идти быстро, но для мамы и остальных это не так легко.

Я показала им свое открытие. Но мы еще не спасены: мы под властью китайцев, пока не достигли Монголии. Продолжалась наша безумная гонка под медленно светлеющим небом. Сколько еще времени он продлится? Проводники нас обманули?

И вот наконец я наткнулась на долгожданное препятствие. Передо мной была решетка, ветхая и намного ниже предыдущей. Это совпадало с описанием проводника. Мы не сомневались, что перед нами — граница Монголии! Мы достигли цели.

Заграждение ниже, чем китайское. Мы торопливо цеплялись за ячейки, точно пауки. Я забралась наверх и перелезла на другую сторону старой решетки.

Я испытала громадное облегчение. Я дышала, расслаблялась и восстанавливала дыхание. Какой камень упал с груди!

Через несколько минут остальные ко мне присоединились, мы снова вместе. Могучее чувство солидарности объединяло нас в то мгновение. Очень сильное переживание! Наши попутчицы, очень набожные, тут же захотели вознести благодарственные молитвы Богу. Они спонтанно взяли нас за руки, чтобы получился круг, и громко вознесли хвалу Иисусу. Я тогда молилась впервые в жизни. Я не знала, как надо действовать. Мы, затерянные в огромной пустыне люди, создали свой маленький кружок — ничтожный, но все же приносящий утешение. Поскольку я неверующая, я молчала, но внутри молилась о том, чтобы все закончилось хорошо. В экстремальных ситуациях возникает необходимость за что-то держаться.

Тем временем начался день, и я увидела величественные пустынные пространства. 5 часов утра. Солнце так сильно освещало песок и желтые камни, что слепило глаза. Горизонт в разрыве между каменистых холмов оставался унылым и пустынным. Пейзаж одновременно грандиозный и тревожный.

Позднее, в Сеуле, я нашла в Интернете: мы были в глубине пустыни Гоби, одной из самых бесплодных в мире. Но в то время я об этом не знала и не имела никакого представления о географии. Нашей единственной целью было идти прямо и сдаться монгольской армии. Нам объяснили, что так нас передадут в посольство Южной Кореи, подписавшей с Монголией соглашение о передаче «перебежчиков» с Севера в Сеул. Только бы это оказалось правдой.

* * *

Тогда прежде всего надо было выжить в пустыне, ведь у нас не было почти никакой провизии. Проводники дали с собой каждой из нас всего по бутылке воды и по одной сосиске! Как они говорили, это чтобы не нагружать нас во время бега; и потом, нас очень быстро встретят радушные монголы. Я теперь сомневалась в этом. Куда идти теперь? К счастью, рядом с решеткой мы быстро нашли дорогу. Цивилизация! Нам достаточно пойти по дороге, чтобы выйти к деревне и найти людей, это точно!

Но за четыре часа ходьбы под палящим солнцем мы не встретили ни единой живой души, и нас взяло сомнение. На правильной ли мы дороге? Я убеждала, что да, но некоторые женщины сомневались и хотели вернуться назад. В это мгновение инстинкт подсказал мне дальше идти вперед. Тогда я предложила пойти на разведку.

Я шла впереди группы и вскоре в слепящем свете различила хижину в этом унылом пейзаже. Наконец-то! Я побежала предупредить остальных о своем открытии, когда внезапно появились двое всадников в военной форме. Увидев лошадей, я больше не сомневалась, что мы в Монголии. Я немногое знала об этой загадочной стране, но слышала, что это страна степей и конных воинов, которые давным-давно завоевали Китай, повинуясь великому вождю Чингисхану. Даже китайцы боялись этих ужасных всадников и склонялись перед ними. В Китае я никогда не видела пограничника на лошади, так что теперь я точно находилась в Монголии. Огромные всадники, ехавшие через пустыню верхом, представляли необычное зрелище. Их лошади были столь же малы, сколь наездники огромны. Они скакали галопом, крутились, и, казалось, им все нипочем, от тридцатиградусной жары в пустыне до зимней степи.

Военные, должно быть, издалека меня заметили. Они пустили лошадей в галоп, быстро догнали нас и собрали нашу группу.

Это действительно оказались монгольские солдаты. По логике, исходя из того, что мне раньше говорили, они не должны были оказаться враждебными. Тем не менее, встреча обернулась дурно. Каждую из нас бесцеремонно обыскали. Очевидно, разыскивали деньги. Когда ничего не нашли, хмурый солдат перешел к угрозам.

— Давайте наличные, или мы вас сдадим китайским пограничникам, — угрожал он.

Я встревожилась, хотя и не поверила в серьезность шантажа. Я чувствовала, что солдаты решили попытать счастья, изобразить суровость и заработать на нас. Но по их виду непохоже было, что они готовы пойти до конца. Кроме того, они ничего не выигрывали, если бы в течение нескольких часов сопровождали нас до китайской границы. На самом деле между Монголией и Китаем нет соглашения о возвращении на родину северокорейских нелегалов, нам об этом сказали проводники. И, конечно, пограничникам на китайской границе делать больше нечего, кроме как заниматься пятью несчастными кореянками, сумевшими ускользнуть из сети. Военным и так надо следить за «зеленой линией», мы бы стали дополнительной обузой. Короче, монгольские солдаты блефовали. Я не растерялась, но, в конце концов, попутчицы неожиданно помогли нам выпутаться из затруднительного положения.

Наши три подруги сумели задобрить этих часовых пустыни с помощью запасов… косметики! Как настоящие кореянки, они захватили с собой кремы и лосьоны, которые теперь стали расхваливать беднягам с грязными и мозолистыми руками. В Корее состояние кожи считается главным атрибутом женской красоты.

Когда в Китае у нас в карманах завелась кое-какая мелочь, мы тоже стали покупать тубы и баночки с косметикой для красоты и защиты кожи. Но нам и в голову не пришло нести все это с собой через пустыню. Наши спутницы, хотя и весьма благочестивые, не забывали о кокетстве, даже пустившись в опасный путь.

Всадники, удовлетворенные новым приобретением, на всякий случай закрыли нас в бараке, где мы до вечера ждали решения своей судьбы. Вечером на горизонте появилась военная машина; длинный пыльный след поднимался за ней к огромному небу. Очевидно, этот грузовик прислали за нами. Наши монгольские надзиратели передали нас солдатам. Машина доставила нас на военную базу в пустыне.

Там солдаты без малейшего объяснения заставили нас спуститься в подвал изолированного здания.

* * *

В этой дыре я обнаружила женщин, детей, стариков. Всего нас было 18 человек из Северной Кореи, за последние дни попытавших счастья и сбежавших через пустыню. Мы больше не одиноки: теперь мы становимся частью все растущей группы соотечественников-нелегалов, ищущих свободы. Даже в плену быть частью группы спокойнее.

В течение двух недель мы оставались там, питаясь единственно вонючим супом и кислым молоком — горьким питьем, от которого монголы без ума и которое быстро внушило мне отвращение. Мне не хватало кимчхи как никогда в жизни! Ни один кореец не проведет и нескольких дней без этой китайской капусты; она готовится в рассоле с красными специями несколько недель. Иностранцы с трудом привыкают к пахучему блюду, от которого весь рот в огне. Но корейцам рис, говядина или овощи кажутся пресными без нескольких листочков кимчхи, это настоящий наркотик… Посреди неизвестной пустыни мне бессознательно хотелось вернуться к корням. Как любительница поесть, я зациклилась на нашем национальном блюде. Я ведь пережила голод и бывала в местах похуже, но именно в той затерянной стране, в неведении относительно собственного будущего, я страдала от отсутствия кимчхи!

И вот однажды, когда мы уже не надеялись ни на какое чудо, нас разыскали в этой пещере; выйдя из нее, мы сели в военную машину, которая повезла нас по степи в столицу, Улан-Батор. По пути мы встречали караваны верблюдов, я тогда впервые живьем увидела этих странных животных. Мы определенно находились на краю света, и никто не знал, сможем ли мы оттуда выбраться. К счастью, на дороге среди пустынного пейзажа машин прибавлялось. Я снова начала надеяться, я говорила себе, что мы едем к цивилизации, а это уже лучше степи. За несколько лет в Китае, после нищеты на ферме, я почувствовала вкус к городской жизни и стала городской девушкой.

Когда мы достигли Улан-Батора, я не поверила глазам: тротуары разбиты, дома ветхие, ни одного небоскреба. Все серое, грязное и, кажется, того гляди развалится. Эта жуткая деревня не могла быть столицей! Я после Китая спустилась с небес на землю. И все-таки мы должны найти спасение в этом городе облупившейся советской постройки. Если нет…

Нас к тому же не освободили, а отправили на огромную военную базу, где содержались уже 62 корейца. Сколько времени придется здесь провести?

Но все же — первый приятный сюрприз: есть рис и кимчхи! Какое счастье встретиться с будущими спасителями! Столовую снабжало южнокорейское посольство. Мы оставались в плену, но появилась надежда. Мы уже не совсем брошенные, кажется, соотечественники заботятся о нашей судьбе. Да, возможно, и безопаснее оставаться запертыми за высокими стенами, поскольку у Северной Кореи тоже есть посольство в Улан-Баторе и оно вполне может заняться нашей судьбой. Снаружи мы рисковали попасть в руки северокорейских агентов. Я не знаю, был ли обоснован этот страх, но после всех перенесенных злоключений ожидала чего угодно.

* * *

После трехдневного ожидания меня отвели на первый допрос к южнокорейскому официальному представителю. Я нервничала, но со мной была мама. Я старательно отвечала на все вопросы. Они хотели знать все: откуда я, как сюда попала, мои родственные связи с сопровождающей особой: в самом ли деле это моя мать? Вопросы оправданны: Южная Корея старалась выявить возможных шпионов с Севера, пытающихся проникнуть в страну. Две страны официально все еще находятся в состоянии войны. Дипломаты также подозревали в нас нелегальных иммигрантов. Случается, что китайцы корейского происхождения пытаются выдать себя за северокорейских «перебежчиков», чтобы получить визу в богатую Южную Корею.

В течение месяца следовали все более напряженные и подробные допросы.

За это время я познакомилась с другими беглецами из Северной Кореи и поняла, что большая часть из них прошла через те же страдания, что и мы, и нам даже повезло. Так, мы подружились с человеком, который до такой степени страдал от жажды в пустыне, что был вынужден пить собственную мочу. Две его попутчицы, не выдержав борьбы с голодом и жаждой, сгинули в необъятных песках…

Я помню еще господина лет 50-ти, с пошатнувшимся здоровьем; он уже несколько раз пытался бежать. Его отправили в Северную Корею, где жестоко пытали. На исходе сил, страдая от диабета, он сумел сбежать в Монголию, где, как он думал, наконец-то достиг цели. И все же мы видели, как он, источенный страданиями, медленно умирает…

Однажды солнечным днем он впал в транс в нескольких шагах от меня. Он трясся, у него изо рта текла слюна, и я очень испугалась. Мы немедленно уложили больного в помещении и позвали на помощь. Но врача не оказалось на месте. Через полчаса человек умер, не сумев перенести всех испытаний, которые в итоге спровоцировали эпилептический припадок. Настроение в нашей маленькой группе упало до нулевой отметки. Напрасно мы умоляли дипломатов сделать так, чтобы тело несчастного похоронили в корейской земле, у нас на родине. Теперь он спит вечным сном в Монголии, один, так близко от земли обетованной…

* * *

К концу месяца допросы прекратились, и нас перевели в лагерь в окрестностях города. Следовало терпеливо переносить трудности, но, к счастью, стояло лето, и нам не пришлось выживать ужасной монгольской зимой. Условия были комфортабельные, в комнате жило не больше четырех человек. Снаружи расстилалась степь, и мы могли играть в мяч, чтобы убить время.

В лагере мы поняли, что достигли последнего этапа нашего долгого путешествия перед аэропортом и отъездом к новой жизни. Начался обратный отсчет: мы могли высчитать дату вылета, потому что каждую неделю машина увозила группу «перебежчиков» в порядке поступления.

Но все же наша очередь задержалась: на несколько недель отъезды прекратились. Мы тут же начали бояться, что в последнюю минуту возникнут препятствия. Но нам объяснили: это просто из-за официального визита южнокорейского президента Моохуна в Монголию. Я так и не поняла, как это событие помешало нам уехать, но политика часто бывает непонятной для непосвященных. Возможно, южнокорейские дипломаты были тогда слишком загружены, чтобы заниматься нами?

Когда прошло примерно два месяца, наконец пришла наша очередь, и мы в солнечном настроении отправились в аэропорт Чингисхана, на расстоянии 20 километров от города. С меня хватило Монголии, ее изменчивого и уже холодного климата, ведь лето уже заканчивалось. Проводники обещали, что мы будем в Сеуле через 40 дней после того, как отправимся в поход. Вышло же так, что мы застряли и прожили в незнакомой стране четыре месяца.

Но и это был еще не конец! В аэропорту пришлось жить в спортзале поблизости и без всяких объяснений ждать еще две недели. Наконец, однажды утром официальные лица вручили мне маленькую книжку с моей фотографией, именем и печатью на одной из страниц. Я только потом поняла, что это паспорт. Я тогда не знала даже, что это такое!

Потом нас отвезли в аэропорт и посадили в большой самолет, посоветовав молчать во время перелета.

Когда заработали двигатели, я вцепилась в кресло. Я никогда в жизни не летала на самолете, но решила, что после всех перенесенных испытаний справлюсь и теперь. И когда самолет взлетел, я увидела в иллюминатор, как аэропорт уменьшается, становится совсем крошечным и исчезает. И вот только в тот момент я почувствовала, что мы спасены. Меня затопило громадное чувство облегчения. Пока мы находились в Монголии, я все еще боялась, как бы не случилось что-нибудь плохое. Но теперь мы были на пути в Южную Корею, в руках южнокорейских властей. Нас никто больше не мог арестовать. Невероятно, но факт: мы достигли цели!

Самолет не был заполнен, три часа полета прошли спокойно. Нам даже подали обед. Маленькая группа беглецов из Северной Кореи, растворилась среди других пассажиров, которые не догадывались, кто мы и что пережили, чтобы оказаться здесь.

Потом самолет начал снижаться, у меня заложило уши. Капитан объявил, что скоро мы приземлимся в Инчхоне, международном аэропорту Сеула. Я смотрела в иллюминатор на море и пляжи, обрамлявшие синюю воду. Стоял сентябрь, освещение было великолепное. Я подумала: «Это рай».

Глава 14. Последнее испытание

Корпус завибрировал, самолет коснулся земли, взревел и затормозил, снижая скорость. Мои мысли путались. Капитан пожелал нам приятного пребывания в Южной Корее.

Мне с тех пор многие беглецы рассказывали, какую огромную радость испытывали в тот самый момент. Но пока самолет рулил по взлетной полосе, я испытывала смешанные чувства. С одной стороны — облегчение, ведь мы достигли успеха после долгих лет усилий и страданий. Китайская полиция больше не сможет отправить нас в северокорейскую тюрьму. Но, с другой стороны, меня терзало беспокойство. Мы понятия не имели о том, какое будущее ждет нас на этой неведомой земле. Как мы выживем, не имея средств, в стране, где у нас нет ни друзей, ни родственников?

Когда самолет остановился перед внушительным зданием аэропорта, пассажиры поднялись, чтобы выйти в переднюю дверь. Наша маленькая группа осталась сидеть, следуя полученным указаниям. Когда салон опустел, нас выпустили через заднюю дверь. У трапа на взлетной полосе ждал автобус. Двери закрылись, автобус тронулся и пересек нескончаемое поле, потом преодолел ворота и выехал на автодорогу. Я в Южной Корее, и даже аэропорт внутри не видела!

* * *

Вытаращив глаза, я смотрела в окно на свою новую родину. Меня тут же поразило качество дороги. Понемногу все чаще стали попадаться ограды зданий, дорог становилось все больше. Я не сразу поняла, что мы подъезжаем к Сеулу. В Китае я привыкла к виду гигантских городов, подобных Шанхаю. Настоящий городской шок я испытала, приехав в Далянь из сельской глуши.

Меня тогда ошеломили громадные улицы, и пешеходы казались бодрыми по сравнению с нами, отощалыми деревенскими жителями. Особенно запомнился наш первый визит в торговый центр. За час я увидела больше товаров, чем за всю жизнь! Мы провели там полдня и, как зачарованные, разглядывали каждую витрину и отдел. Через несколько часов мы вышли из гипермаркета с простой бутылкой воды в руках — единственной вещью, на которую у нас хватило денег. В Даляне наша магазинная тележка всегда была почти пустой, и мать говорила, что ее мечта — однажды суметь наполнить тележку доверху…

Автобус остановился перед строением, окруженным бетонным забором с колючей проволокой. Вот и все, все выходят. Человек в форме нас обыскал, проверил документы и провел быстрый допрос. Потом каждый получил сверток с одеждой, зубную щетку и зубную пасту. Я оказалась в одной комнате с пятью женщинами. Здесь все так удобно, добротно и тепло по сравнению с Монголией! Комфорт меня успокаивал. Шесть дней я ждала главного экзамена.

Если я его пройду, я смогу стать гражданкой Южной Кореи. Я была уверена в себе, но сосредоточена.

* * *

И этот день пришел… Когда наступила моя очередь, охранники отделили меня от мамы и закрыли в камере тюремного вида. Я была отрезана от мира во время всего допроса. В комнате было маленькое подслеповатое окошко, и через него можно было получить немного солнца. Только луч света просачивался с улицы. Чтобы отвлечься, я прижималась к стеклу и без конца смотрела на прохожих, мечтая оказаться снаружи, на свободе, как они! Я чувствовала себя пленницей. Потом я спала, чтобы забыть об одиночестве.

А потом начались бесконечные ежедневные допросы. Их проводили люди из Национального агентства разведки, опытные профессионалы. Цель у них была все та же: выявить шпионов с Севера, пытающихся проникнуть в Южную Корею: две страны все еще официально находились в состоянии войны.

Я каждый день должна была повторять в подробностях свою историю, рассказывать о жизни в Ындоке и перипетиях нашего побега. Надо было называть позабытые даты, адреса, имена. И начинать сначала снова и снова… Иногда я терялась во всех этих уточнениях. Спрашивали вежливо, но меня проверяли.

— Вы говорите так, но ваша мать нам дала другую версию…

Маму допрашивали параллельно, но я не могла с ней встретиться.

— Она на самом деле ваша биологическая мать?

Я сдержалась.

— Вы предлагали сексуальные услуги мужчинам в Китае, как ваша подруга Х?

У меня сжалось горло.

До того, как нас разделили, мы с мамой решили молчать про младшего брата. Ее эта тема очень смущала. Но на второй день допрашивающий застал меня врасплох: он утверждал, что знает все о моем брате. Моя мать, должно быть, проговорилась где-то. Оказавшись в тупике, я, в свою очередь, рассказала все.

Поразмыслив, я поняла, что это признание не имело катастрофического значения для нашего дела. Наша ситуация оказалась бы более компрометирующей, если бы мы, например, были членами Трудовой партии. Нас тогда подозревали бы в том, что мы шпионы, высланные правительством собирать информацию в Сеул и притворившиеся беженцами.

Еще одна тревога меня терзала и мешала спать: Кымсун. После отъезда из Китая мы никак не могли подать весточку сестре, оставшейся в Шанхае. Мы же ей сказали, что через 40 дней будем в Сеуле, как обещал проводник, и позвоним ей на мобильный телефон, когда приедем. Но прошло уже больше четырех месяцев, мы были то в пути, то в заключении, и никто не давал нам возможности позвонить. Мы пытались в Монголии, но напрасно. Кымсун, должно быть, умерла от беспокойства! Итак, с первого допроса я упрашивала серьезных людей передо мной разрешить один раз позвонить в Китай. Но агенты разведки были непреклонны: я не имела права ни на какие контакты с внешним миром в течение периода допросов. Я была в отчаянии, я настаивала, умоляла их по крайней мере позвонить Кымсун от моего имени и успокоить ее, сказать, что мы живы. Напрасно. В конце концов, измучившись наблюдать, как я выпрашиваю это разрешение, они мне позволили сделать короткий звонок. Три минуты и ни секундой больше.

Держа в руках телефонную трубку и набирая номер, я дрожала. На том конце раздались телефонные гудки, я затаила дыхание. Несмотря на помехи, я узнала голос Кымсун.

— Старшая сестра! Это ты? Это Ынсун. Мы живы, я в Сеуле с мамой…

Здесь я сломалась. Дожидаясь ответа, я не могла сдержать слез и всхлипывала от радости, сжимая телефонную трубку. Как всегда, Кымсун оказалась сильнее. Я слышала по голосу, что она сохранила спокойствие. Она сильная, Кымсун. Я задыхалась, стремилась как можно быстрее закончить разговор, видя, как под взглядами офицеров утекают секунды. Быстро, надо передать ей самое важное.

— Я не могу долго говорить с тобой сейчас, меня допрашивают представители властей, но успокойся, все хорошо. У мамы тоже все хорошо. Когда выйдем отсюда, позвоним тебе и расскажем.

Когда я закончила разговор, мое тело казалось легче перышка. Какое облегчение! Я была заперта в камере с людьми, которые меня допрашивали, но теперь это меня не беспокоило. Я только что избавилась от огромной тревоги.

Бесконечные педантичные вопросы продолжались, но в целом мой допрос прошел хорошо: потом я узнала, что некоторым пришлось пройти через детектор лжи.

После недели допросов на три дня все приостановилось на время праздника в стране. Я свернулась клубочком в своей комнате. Потом ритуал возобновился. Все это казалось мне надоевшим, нескончаемым, изнурительным. Надо нам было так рисковать жизнью и вынести столько страданий, если бы мы были шпионками? Моя гордость была ранена. Я не выношу, когда подвергают сомнению мои добрые намерения.

* * *

Однажды все-таки допросы прекратились, я вернулась в общую спальню и встретилась с мамой! Мы наконец-то могли поговорить! Я постепенно осознала, что прошла последнюю проверку. Настроение улучшилось. Тем более что у нас было право выходить на улицу. Нас водили на пикник на вершине самого высокого небоскреба в Корее Юксам Билдинг. Это башня из светло-розового стекла, отражающего солнечные лучи. Сверху открывается великолепный вид на реку у подножия и горы вдали. Мы все еще были окружены полицией. Нас сопровождали и в торговый центр, чтобы купить одежду. За нас платят сотрудники полиции, но у них совершенно нет вкуса! Нам же хуже: придется носить то, что для нас выберут. Нам дали крышу над головой — в каком-то смысле — накормили и одели; у нас не было права жаловаться.

К концу месяца мне объявили, что теперь нас переведут в специальный центр, где обучают правилам жизни в Южной Корее. Все беженцы с Севера должны пройти через этот закрытый центр под названием Ханавон, где в течение десяти недель проводят курс обучения капитализму. Жизнь в этом месте, отрезанном от остального мира, показалась мне такой же утомительной, как и время допросов. Я вновь оказалась взаперти, и часто с людьми грубыми, малообразованными. В комнатах то и дело случались ссоры. В течение дня мы проходили теоретический курс, где объясняли основы истории Кореи, капиталистической системы и функционирования южнокорейского общества. Все это абстрактно и скучно. Время от времени мы имели право выйти наружу для «практической работы». Например, это посещение почтового отделения, где нам показывают, как отправлять посылки. Потом нас отвели в банк и объяснили, как работает банкомат. Я была зачарована и совершенно потеряна. Я ничего не понимала в объяснениях, я из другого мира и понятия не имею о финансовых потоках, о которых мне пытаются рассказать.

Чтобы ликвидировать недостаток образования, я выбрала занятия с подростками. Они проходили раньше, чем у взрослых, по средам и четвергам. После Ындока я впервые вернулась в школу. Это был шок. Я заново учила математику, литературу, историю после девятилетнего перерыва. Учила основы английского языка.

В Ханавоне я впервые печатала по-корейски на клавиатуре компьютера. В Китае один или два раза я была в интернет-кафе, но, поскольку ничего не знала об информатике, мне это никак не помогло. Здесь мне объясняли… Я была поражена, когда узнала, что Южная Корея — одна из самых передовых стран в технологическом плане. Но как же тяжело далось возвращение к учебе! Я не помню, чтобы когда-нибудь школа требовала столько усилий. Я все забыла. И я, отличница из Ындока, сомневалась в своих способностях среди подростков, схватывавших знания быстрее меня.

К счастью, время шло и приближался момент нашего освобождения. Однажды нам объявили, что мы будем фотографироваться на идентификационную карту. Я была очень взволнована. Великий момент! Мне казалось, что я, наконец, по-настоящему стану гражданкой. Утром мы с мамой старались навести красоту подручными средствами. Я нашла немного косметики и изо всех сил старалась быть красивой. Эта фотография так важна для меня! Я вспомнила, как однажды мы с папой фотографировались в маленьком фотоателье в Ындоке. Это было так давно, в другой жизни…

Когда сработала вспышка фотоаппарата, я изо всех сил сосредоточилась на том, чтобы выглядеть красиво. Но я была разочарована, когда увидела результат. На фото я выглядела не так хорошо, как мне бы хотелось. Я наивно думала, что фотографию могут улучшить, но быстро поняла: делать им больше нечего! Но эта фотография, даже если она мне и не нравилась, — важный этап. Она означала, что мы на стадии получения документов, удостоверяющих личность. И самое главное, это говорит о том, что скоро мы будем снаружи, на свободе, как настоящие гражданки Южной Кореи. По крайней мере, я на это надеялась. Каждую неделю группа из семи или восьми «перебежчиков» уезжает на свободу из Ханавона. Теперь мы могли считать дни до отъезда. Наша очередь приближалась.

* * *

На исходе трех месяцев часто скучной учебы наступил великий день. Я всегда буду в подробностях помнить его — 28 декабря 2006 года. Накануне мы упаковали кое-какие вещи в картонки. Утром мы получили разрешение на выход у людей, которые нас привезли в Ханавон, и сели в автобус, окончательно распрощавшись с прошлой жизнью беженцев.

В сопровождении семи других «перебежчиков» мы молча ехали в Сеул, к новой жизни. По дороге мы останавливались, чтобы выполнить последние административные действия, необходимые в начале южнокорейского существования. Сначала мы остановились перед административным центром округа, где нам предстояло жить. Впервые за девять лет я — законная гражданка страны! Это огромное облегчение, даже если я тогда не вполне понимала, что это означает.

Наконец нас привели в банк, чтобы открыть счет. В Ханавоне мы с изумлением узнали, что правительство деньгами помогает «перебежчикам» обосноваться в Южной Корее. Гостеприимство страны оказалось большой неожиданностью. Финансовая помощь оказалась большим подспорьем, которого я не ожидала после того, как с 11 лет всеми силами боролась за выживание в нищете. Да, я более чем когда-либо уверилась, что мы хорошо сделали, когда решились оставить полулегальную жизнь в Шанхае и приехать в Южную Корею.

Я получила 8 миллионов вон (примерно 5 тысяч евро), а мама 20 миллионов (примерно 14 тысяч евро). Но плата за жилье в Сеуле так высока, что 15 миллионов пришлось сразу же перевести за аренду квартиры. Когда мы приехали в банк, деньги уже были переведены собственнику жилья.

Нам дали координаты нашего счета, номера банковской карты. Мы были готовы к приключениям. Обычные кореянки с юга, можно сказать. Нам оставалось только, в завершение этого необыкновенного дня, увидеть новый дом.

* * *

Когда автобус высадил нас у окончательного пункта назначения, уже вечерело. Я вышла и распрощалась с тремя переходными месяцами, которые казались мне такими долгими. Распрощалась без сожаления: теперь, наконец, начиналась новая жизнь; однако, выходя из автобуса, я чувствовала себя обессиленной: день был утомительный…

Перед нами был огромный многоквартирный комплекс, каких в Южной Корее тысячи. Это вытянутые в длину 15-этажные здания. Выглядят они устаревшими, им не менее 20 лет.

Я не ждала ничего грандиозного, но была немного удивлена. После всего, что мы видели в течение года скитаний, это роскошь. После стольких лет усилий, впервые после Ындока у меня будет собственный дом. Это был день счастья, которое трудно описать. Мы с мамой, совсем крошечные, затерявшиеся в незнакомом городе, подошли к зданию.

Последний этап: следуя указаниям, полученным в автобусе, мы направились в маленький офис домоуправления. Там нас должна была ждать женщина с ключами от квартиры.

Мы робко вошли в комнату на первом этаже. Нас и в самом деле ждала некая женщина. Она нас приняла без теплоты, проверила имена, выполнила свои обязанности без единого приветственного слова в наш адрес.

— Я сделала уборку. Вот ключи, вы в доме 805, квартира 804. Она на восьмом этаже. Отсюда через двор…

И она предоставила нам отправиться навстречу судьбе. Мы со своими маленькими сумками в руках перешли двор огромного комплекса и направились к дому 805.

Мы сели в лифт и поднялись на восьмой этаж. Вот мы и на месте! Ключ повернулся в замке двери нашего дома. Я зажгла свет. По корейскому обычаю мы сняли обувь и сразу пошли на кухню. Слева дверь вела в маленькую комнату. Прямо — большая комната. Я зашла туда; на полу оказалась засохшая грязь и большой след от ноги. Слева мы нашли вторую комнату, а перед ней — маленькую веранду. Три комнаты для нас двоих! Какой дворец! У нас просторно.

Но квартира пустая и грязная. Никакой мебели, даже газ не работает. И главное, все покрыто пылью: бывшие жильцы оставили помещение в плачевном состоянии. Консьержка сказала, что убиралась, но, очевидно, солгала.

Мы сразу принялись за уборку, чтобы наконец-то почувствовать себя как дома; возможно, еще и для того, чтобы не испытывать головокружения: ведь мы переживали момент необыкновенный, но выбивающий почву из-под ног. В то мгновение нашей жизни столкнулись мечта и реальность.

После целого часа ожесточенной уборки мы открыли четыре картонные коробки, дожидавшиеся в большой комнате. Их доставили днем, до нашего приезда. В них все наше имущество: вещи, выданные в Ханавоне. Одежда, четыре одеяла, рисоварка… Вещи уже были в употреблении; как мне объяснили, их нам отдали из милосердия прихожане церкви. Еще один маленький жест помощи в начальный период. На сердце стало теплее.

В Сеуле наступила ночь. Городские огни такие яркие, по сравнению с северокорейскими… Мегаполис казался безграничным…

Мы с мамой в легкой растерянности слонялись по нашему новому жилищу. В пустой квартире мы внезапно снова почувствовали одиночество. Я осознала, что впервые с начала нашего бегства из Китая мы в самом деле одни в мире.

Вдвоем, без Кымсун. Никто не ждал нас, мы не знали ни одного человека ни в доме, ни в окружавшем нас городе, ни во всей этой стране, Южной Корее, которая с сегодняшнего утра стала нашей новой родиной.

Поразительно, но вдруг, после стольких надежд, достигнув цели, получив наконец документы, которых мы уж и не рассчитывали когда-нибудь добиться, после радостного дня, когда мы окончательно перестали быть беженцами, когда нас приняли и дали жилье в дружественной стране, — вдруг меня охватила ужасная грусть. Словно все эти девять лет испытаний внезапно свалились на плечи и лишили меня сил. Будущее внезапно представилось неизвестной землей, подлежащей завоеванию; и мама, должно быть, чувствовала то же смятение перед ожидающим нас испытанием.

Итак, после уборки, несмотря на усталость и голод, мы инстинктивно предпочли найти убежище во сне. У нас, помимо прочего, не было еды на ужин, и мы не испытывали ни храбрости, ни желания спуститься в город и купить что-нибудь.

Итак, я развернула наши четыре одеяла, разложила их посреди комнаты, одно рядом с другим, и мы с мамой вытянулись на полу. Я прижалась к ней. Мы погасили свет. Греясь друг о друга, мы постепенно забылись во сне, нашли в нем убежище. Подумаем завтра…

Глава 15. Моя новая жизнь

С первых дней в Сеуле мы принялись за работу, чтобы устроить новую жизнь. Приоритет был тот же, что и всегда: найти деньги на еду. Пособие от государства позволило бы нам продержаться не дольше нескольких месяцев в стране, где уровень жизни куда выше, чем в Китае, не говоря уже о Северной Корее.

Цель была намечена. Мама должна устроиться работу, в то время как я вернусь в школу. Наконец-то! Надо было наверстать девять лет отставания, пока еще не слишком поздно. Не могло быть и речи о том, чтобы почивать на лаврах и изображать из себя туристов в Южной Корее!

Очень быстро мать нашла работу няни в семье на полную занятость. Это занятие востребовано в стране, поскольку детских яслей мало и матери, желающие продолжать работать по профессии, вынуждены полагаться на нянь в том, что касается заботы о детях. Итак, мама отправилась жить в семью, чей дом располагался далеко от нас. Она возвращалась домой только один раз в две недели.

Я же в течение года должна была жить одна в большой квартире. Я была приписана к школе, которая большей частью занимает мои дни, поскольку в Южной Корее учатся без остановки до позднего вечера.

Жить одной — новое испытание, закаляющее характер. Я училась справляться с повседневными заботами, находить правильное равновесие в затратах времени. Поначалу я действовала немного нерешительно. Я никогда не готовила и ела вне дома, наподобие многих жительниц Южной Кореи, так как у меня почти не было свободного времени. Вокруг столько заманчивых ресторанов, и рынок хороший! Утром я не завтракала, только выпивала чашку молока. На самом деле, сначала даже не одну чашку… Через несколько недель у меня появились боли в животе, и мне потребовалась уйма времени, чтобы понять: произошло это из-за избыточного употребления молока. Надо сказать, что я никогда в жизни его в таком большом количестве не пила. Какая ирония: пережив голод, я пострадала от избыточного питания!

После печали и одиночества в первое время я быстро обзавелась друзьями благодаря школе. Я была на пять лет старше одноклассников. Поначалу я скрывала свой возраст и не говорила, кто я, поскольку боялась плохого отношения. Но потом понемногу я ответила на вопросы, рассказала свою историю. Я узнавала радости свободной жизни в Сеуле. Здесь трепещет жизнь, забавная, иногда и суровая тоже, но никогда не скучная. И на улице столько искушений! После уроков новые подружки из класса повели меня есть любимое блюдо школьников, топпоки — маленькие рисовые пирожки в красном пряном соусе. Потом мы все вместе ходили петь в караоке. Мне была нужна жизнь в коллективе, солидарность, которая была у нас в Северной Корее и которой мне не хватает; здешнее общество мне иногда кажется эгоистичным.

* * *

Постепенно я находила ориентиры в новом мире. Возможно, это потому, что я молода, мне легче адаптироваться, чем поколению моей матери. Я достаточно быстро привыкла и стала расхваливать Южную Корею сестре, оставшейся в Шанхае. Я мечтала о том, чтобы она приехала к нам.

У нас появилась привычка регулярно общаться по телефону, и мы рассказывали друг другу о своей жизни. Кымсун была счастлива в Китае, но, по правде говоря, не из-за страны. На самом деле, она все еще была влюблена, и ее друг, китайский военный, оказался хорошим парнем.

В середине 2007 года она мне призналась:

— Я беременна… Только маме ничего не говори.

Я держала язык за зубами, но шли месяцы, и Кымсун пришлось объявить большую новость. Она ждала девочку. В конце 2007 года Кымсун вышла замуж за своего китайского друга, чтобы «узаконить» свое положение. Свадьба гражданская, без церемонии. Но Кымсун и так прекрасно устроилась. Она, нелегалка с фальшивыми документами, сумела официально выйти замуж за солдата Национальной освободительной армии! Этому фокусу Кымсун была обязана свекру — тот ее обожал. Фальшивых документов Кымсун хватало для того, чтобы получить мелкую работу, но не для официального замужества. Тогда ее свекор нашел радикальное решение: купил документы и удостоверение личности недавно умершей молодой женщины! В Китае с деньгами все возможно… И вот Кымсун вышла замуж под чужим именем, но с настоящими документами. Я была поражена такой изобретательностью.

Надо сказать, что Кымсун повезло, что семья мужа оказалась такой великодушной. Родители мужа ее очень любят, обращаются с ней как с принцессой и балуют внучку. Кымсун с радостью переехала к ним, в окрестности Ханчжоу, недалеко от Шанхая, пока муж оставался в казармах. Она даже не занималась ни приготовлением еды, ни уборкой, рассказывала Кымсун по телефону. Редко такое бывает! Трудно мне теперь было уговорить ее приехать к нам в Сеул.

В январе 2008-го исполнился год с тех пор, как мы обосновались в Южной Корее. Мама сумела отложить кое-какие средства, и наступили школьные каникулы. Решено: мы отправляемся в Китай навестить мою старшую сестру и отпраздновать рождение ее дочери. Это возможно: мы теперь гражданки Южной Кореи! Мы ничем не рисковали. Втайне у нас было намерение уговорить Кымсун уехать в Сеул с нами.

Мы добрались до Шанхая на самолете, а потом поехали в Ханчжоу. Встреча после разлуки великолепна! Вот только у Кымсун не было никакого желания ехать в Южную Корею, настолько ей хорошо в семье мужа. Кроме того, у нее есть маленькая очаровательная дочка. Мы вернулись в Сеул одни.

Тем не менее, постепенно, от одного телефонного звонка к другому, нам удается заронить сомнение. Мне так не хватает Кымсун, что я нахожу все новые аргументы, желая убедить ее.

— Однажды твою уловку с подложными документами могут раскрыть, и ты подвергнешься большому риску. Тебе стоило бы приехать сюда, получить южнокорейское гражданство, заработать денег, а потом ты можешь вернуться в Китай без всяких опасений.

Южная Корея действительно намного лучше развита, чем Китай, и тот, кто готов много работать, может заработать здесь куда больше денег.

Шли недели, и, в конце концов, Кымсун позволила себя уговорить. Она согласилась приехать к нам хотя бы на время. Какая радость!

Но перед сестрой, как и перед нами до этого, вставала проблема выезда из страны. Конечно, у Кымсун были «настоящие» фальшивые документы, но не было паспорта, необходимого для выезда из страны. Если бы она попробовала получить паспорт, власти ее разоблачили бы. Единственное решение — организовать ее нелегальный переезд. Так мы и поступили.

Я быстро нашла телефонный номер проводников, которые вызывали у нас такую тревогу в 2006 году. Они и теперь отвечали так же неприветливо. Но теперь мы относились к ним с уважением, они сдержали слово и заслужили доверие.

Желая преодолеть неуверенность Кымсун, мы пообещали ей сокращенный VIP-вариант, без перехода через Монголию. С тех пор, как мы поселились в Сеуле, мы выяснили, что удобнее организовать проход перебежчика из Северной Кореи в Южную, не пользуясь дорогой через пустыню. Проводники могли снабдить беглеца фальшивым южнокорейским паспортом, который позволял вылететь из китайского аэропорта в Южную Корею. Приземлившись в аэропорту Инчхон, достаточно было сдаться властям, — и дело сделано. Нет нужды рисковать жизнью у заграждений «зеленой линии» или в пустыне Гоби. Все возможно, если есть деньги!

Проводники установили плату: десять миллионов вон (примерно семь тысяч евро) — в три с лишним раза выше суммы, уплаченной нами за переход через Монголию. Мама просила о скидке для дочери, напоминала, что мы «хорошие клиенты». Она хорошо торговалась, и в результате получила отличную скидку. Мы должны были заплатить всего семь с половиной миллионов вон.

В мае 2008 года Кымсун с фальшивым паспортом в кармане выехала из Китая в Южную Корею. Она временно оставила в Китае мужа и маленькую дочь, которую доверила родителям мужа. И вновь ее муж и его семья проявили щедрость и великодушие. Они поняли ее выбор и доверились ей. Они знали, что Кымсун вернется, когда заработает денег и получит южнокорейский паспорт. Эта семья в самом деле поразила меня, и я думаю, что моей сестре с ними очень повезло.

Но переезд Кымсун находился под вопросом до последней минуты. Проводник обещал ей билет на самолет, но в последний момент маршрут по таинственной причине изменился. В конце концов, она села на корабль, который за несколько часов пересек Желтое море, и Кымсун сошла на берег в Южной Корее; там, в точности следуя инструкциям, она сдалась сотрудникам таможенной службы как перебежчица.

Как и мы, Кымсун была задержана и исчезла. Ее допрашивали сотрудники службы контрразведки. Почти через месяц она объявилась, ее допросы прошли удачно. И после допроса она избежала трех скучных месяцев интернирования в Ханавоне! По правде говоря, тогда центр был забит — число перебежчиков возросло. Больше 2800 северокорейских беженцев, как и мы, проделавших долгий и опасный путь, стучались в двери Южной Кореи в 2008 году. Кымсун освободили от обучения, потому что у нее уже были родственники в стране, а Ханавон оказался переполненным.

Кымсун приехала к нам жить, и мы встретились, словно впервые. Так хорошо чувствовать себя семьей и поддерживать друг друга! Кымсун адаптировалась к новой жизни быстро, как всегда, но полностью сохранила независимый образ мыслей. И ее сердце осталось в Китае, с мужем и семьей. Она постоянно общается с ними. Каждый день она общается с супругом через Интернет. Эта пара неразлучна, словно пальцы одной руки.

Мне кажется, что в особенности у ее мужа такой вид, словно он по-настоящему влюблен. Кымсун иногда изображает далекую принцессу, неожиданно прерывает связь под предлогом, что слишком занята. Но я знаю: под личиной сильной женщины, в глубине души, она страдает от того, что ее муж далеко. Она скрывает боль, обуздывает ее. Однажды я подобрала с пола пустую бутылку соджу, корейского алкогольного напитка. Должно быть, у Кымсун случился приступ тоски. Но она слишком сдержанна, чтобы говорить об этом.

К счастью, два раза в год Кымсун на месяц уезжает в Китай, к семье, где ее принимают с распростертыми объятиями. Когда у мужа истечет срок контрактной службы в армии, Кымсун навсегда вернется в его страну. В ожидании этого дня родители ее мужа радуются, занимаясь воспитанием внучки.

* * *

Что касается меня, то я тем временем шла своей дорогой в Сеуле. В 22 года я наконец закончила школьный курс обучения и сделала окончательный выбор: во что бы то ни стало продолжать учебу, чтобы поступить в университет, а не вязнуть в мелких подработках. Я долго сомневалась, так как учеба иногда казалась мне скучной, трудной и неблагодарной. В Китае я научилась самостоятельно справляться с трудностями, зарабатывать на жизнь, учиться в процессе работы наравне со взрослыми работниками старше меня. А в Сеуле я вернулась в школу и оказалась самой старшей в классе, среди зеленых подростков, которые часто были подкованы куда лучше меня. Это было тяжело для моей гордости, и мне надо было по-настоящему стараться, чтобы нагнать отставание.

В итоге чаша весов склонилась в пользу университета. Я отдавала себе отчет в том, что если хочу однажды получить хорошую работу в Южной Корее, высшее образование потребуется безусловно. Здесь такой уровень конкуренции в обществе, что образование — это основа!

Только для меня это было непросто. В Южной Корее многие родители начинают готовить своих отпрысков к поступлению в лучшие университеты едва ли не с детского сада. С самого раннего возраста детям нанимают частных учителей английского языка. Позднее ученики подросткового возраста после школы посещают частные курсы, зубрят до позднего вечера. Поскольку я девять лет пропускала школу, с самого начала меня ждали серьезные трудности.

К счастью, католический университет Соган, один из самых престижных в стране, предлагал льготные условия поступления для студентов северокорейского происхождения вроде меня. В противоположность южнокорейским учащимся, при поступлении мы не сдавали экзамен, а проходили простое собеседование. И мы освобождены от платы за обучение. Это большая удача, и я решила не упускать шанс. В университете Соган десятка четыре студентов из Северной Кореи. Без этой программы для таких студентов, как я, в этой стране было бы почти невозможно сделать хорошую карьеру. Я должна поблагодарить тех, кто создал этот вид поддержки.

Мое вступительное собеседование в университете Соган прошло удачно, и, чтобы использовать все шансы, я записалась на «Китайскую литературу и цивилизацию». Нужно пользоваться своими сильными сторонами, чтобы уравновесить недостатки! Ведь благодаря жизни в Китае я хорошо говорю по-китайски, что мне сильно помогает в учебе. Это большая удача, поскольку в других предметах все не так блестяще. Но я упрямо стараюсь!

Добиться успеха — мой долг, поскольку на меня надеются члены моей семьи, работающие в супермаркете. Мама и Кымсун в самом деле нашли работу в кафетерии супермаркета «Хоумплейс» неподалеку от новой квартиры, где мы живем все вместе. Мама и сестра спят в большой комнате, гостиной, и оставляют комнату в моем распоряжении, чтобы я могла учиться допоздна и лучше отдыхала ночью. И я не смогла навсегда утратить интерес к школе и учебе!

Когда я занимаюсь вечером, утром мне зачастую больше хочется остаться в постели, чем отправляться на занятия. К счастью, учителя помогли мне заполнить пробелы и сохранить присутствие духа. Я особенно думаю о господине Но Джехуне, учителе английского языка, который приходил в школу очень рано утром, чтобы дать мне дополнительный урок. Он всегда ободрял меня. Многие люди в Южной Корее протягивали мне руку помощи в последние годы. Я хочу поблагодарить их от всего сердца.

Есть и равнодушные люди, которые всегда держат меня на расстоянии из страха перед северянами, врагами — не следует забывать, что официально две Кореи с 1950 года и по сей день находятся в состоянии войны. Есть и те, кому не нравится, что перебежчики получают материальную помощь от государства. Однако у меня южнокорейский паспорт, у меня есть право голосовать, я здесь такая же гражданка, как и остальные. Но некоторые люди, старые и молодые, не считают меня равной. Они обращаются со мной так же, как с иммигрантами из Юго-Восточной Азии, из Камбоджи или с Филиппин — представителями презираемых ими «бедных» народов.

Когда мы дискутируем в университете, студенты объясняют, что они против объединения Кореи, поскольку не хотят, чтобы их налоги тратили на выплаты «бедным» жителям Северной Кореи. Чтение газет тоже меня шокировало, так как они часто не видят разницы между тоталитарным режимом Ким Ир Сена и северокорейским народом, который, между тем, является первой жертвой этого режима. Южная Корея, «земля обетованная», не всегда рай, но она приняла нас, и мы всегда будем признательны ей за это. Лишь корней нам не хватает, и иногда мы поддаемся ностальгии. Это не неблагодарность, это нормально.

Когда нас охватывает сплин, мы все трое — мама, Кымсун и я — вечером собираемся в нашей квартире, садимся в кружок и выключаем свет. В таинственной темноте мы рассказываем истории о прошлом и хором поем северокорейские песни до самой ночи; они звучат, как тихий плач. Но речи быть не может о том, чтобы жалеть о режиме Ким Чен Ира!

Меня поддерживают и многочисленные друзья из Северной Кореи, такие же беглецы, как я. Можно начать с моего друга, который бежал из трудового лагеря. Когда мы встретились в Сеуле, он был журналистом-стажером «Донга-Илбо», крупного ежедневного издания. Он брал у меня интервью для статьи о студентах-беженцах из Северной Кореи. И вот так двое корейцев с севера влюбились друг в друга по ту сторону железного занавеса.

Мой возлюбленный всеми силами ненавидит сталинистский режим, продолжающий существовать в Северной Корее. Рядом с ним развилось и мое политическое сознание, я поняла всю глубину ужаса диктатуры. Мой друг считает, однако, что я еще недостаточно критично отношусь к этому режиму. Мой друг захвачен политической борьбой, он сражается за то, чтобы разрушить систему, в то в время как большинство перебежчиков в Южной Корее опускают руки и предпочитают концентрироваться на собственных усилиях и обосноваться в южнокорейском обществе. Я понимаю увлеченность моего друга, но меня воодушевляет иное.

Больше, чем свержения диктатуры, я хотела бы, чтобы мой забытый всеми народ в Северной Корее обрел голос.

Вместе с другими северными корейцами я состою в походном клубе, меня это морально поддерживает. Иногда по выходным мы взбираемся на крутые горы в окрестностях Сеула. В клубе люди помогают друг другу и развлекаются, что мне приятно. В течение года я также посещаю протестантскую церковь, где служит священник из Северной Кореи. Моя вера не слишком крепка, но, по крайней мере, у меня есть чувство, что я — часть большой семьи.

Мне иногда не хватает этого в стране, где экономика развивается так динамично, но где каждый идет своей дорогой, не обращая внимания на других. Это сильнее меня, и хотя я успешно освоилась в Южной Корее, есть вещи, в которых я по-прежнему отличаюсь и чувствую себя ближе к соотечественникам из Северной Кореи. Вечная ностальгия эмигрантов нисколько не умаляет благодарности по отношению к приютившей их стране…

* * *

Сейчас мне 25 лет, и у меня есть планы. Я могу мечтать о вещах, о существовании которых даже не подозревала в прежней жизни. Я открываю мир, в прошлом году я даже побывала в России. Я отправилась в Сибирь благодаря выигрышу нашей команды в дискуссионном клубе. Мы были лучшими на конкурсе, и первым призом было недельное путешествие в Россию.

Садясь в самолет, я так волновалась! Я впервые ехала в путешествие для отдыха и удовольствия. И мы гордились выигрышем! Всего несколько лет назад, прозябая в нищете в Чхонджине, как я могла бы подумать о таком?

Однако в России меня ждал сюрприз… Однажды в центре Владивостока мы встретили рабочих с верфи. Наш местный гид нам объяснил, что они из Северной Кореи; правительство прислало их за границу работать и доставлять стране иностранную валюту. У меня загорелись глаза. Гид объяснил, что пока рабочие трудятся здесь, их жены и дети остаются заложниками в Северной Корее, чтобы эти люди не бежали, как мы, из основанного Ким Ир Сеном «социалистического рая».

Тут у меня сжалось сердце. Я чувствовала естественное влечение к тем людям. Я горела желанием поговорить с ними. Но, без сомнения, это было бы неосторожно. Что, если неподалеку есть северокорейские чиновники? У меня в голове мелькали картины перенесенных на границе допросов после ареста в Китае. Речи не могло быть о том, чтобы пойти на риск. Я с печалью ушла от несчастных соотечественников.

* * *

В Сеуле я сумела построить свой мир, я чувствовала себя свободно. У меня есть любимое место неподалеку от дома — небольшое кафе «Доктор Робин». Я часто устраиваюсь там со своим белым ноутбуком, чтобы поучиться или помечтать. Мне там хорошо. Я люблю тихие места и терпеть не могу шум.

Жизнь в Южной Корее сделала мне еще один бесценный подарок: чувство, что если я верю во что-то, я могу этого достичь. Эта надежда не имеет цены. Моя первая цель — получить университетский диплом, а потом учиться в магистратуре. Я не знаю пока, в какой именно. Но перед поступлением я хочу взять годичный отпуск, чтобы подумать, улучшить английский язык и, может быть, по ехать в путешествие, посмотреть мир. Еще я стараюсь накопить денег, чтобы поехать учиться в Соединенные Штаты. Это была бы необыкновенная удача. Я скрещиваю пальцы.

Позднее я хотела бы работать в профессии, которая позволила бы мне дать надежду другим. Я подумываю о том, чтобы стать детским психологом. Находясь в Китае, я видела так много детей, оставшихся без матерей, столько предоставленных самим себе мальчиков и девочек, что я осознала, как важен период детства в становлении личности. Может быть, это потому, что меня лишили части моего собственного детства. Может быть, еще потому, что я думаю о младшем брате, чья судьба непрестанно беспокоит меня…

Ему сейчас 11 лет, и прошлым летом мы все трое ездили в Китай, навестить его во время каникул. Я не раз говорила ему, что отныне, с южнокорейскими паспортами, мы ничем не рискуем.

* * *

Мы по телефону договорились о встрече в Янцзи, городе на севере, где сильная корейская община. Мы пообещали крестьянину и его сыну путешествие по югу Китая, чтобы показать им их страну. Все за наш счет.

После ночи на корабле в Желтом море и долгого путешествия на поезде мы подошли к назначенному месту встречи у дверей огромного торгового центра. У меня отчаянно билось сердце. Я вот-вот увижу младшего брата! Я рассталась с ним восемь лет назад. Узнает ли он меня? В воздухе витали опасения, особенно за маму. Впервые после бегства в Шанхай мы снова встретимся с человеком, который иногда причинял нам столько страданий.

На тротуарах в центре города сновали толпы народа, и я сомневалась, сможем ли мы узнать отца и сына… Без сомнения, они сильно изменились… На самом деле, заметить их не составило никакого труда. Мужчину и мальчика перед дверью легко было отличить: среди всех этих горожан они выглядели как нищие в жалкой и засаленной одежде. Это причинило мне боль, сразу стало жаль их. Наши взгляды встретились, и мы стали проталкиваться через толпу. Встреча прошла хорошо. Крестьянин улыбался и с виду был искренне счастлив нас видеть, что оказалось приятным сюрпризом. Он постарел, волосы у него побелели, а кожа стала еще смуглее, чем прежде.

Младший брат едва обратил на меня внимание, он вел себя как наглый и грубый мальчишка. Я вскоре была шокирована его дурными манерами и невежеством. В ресторане он вел себя как избалованный и дурно воспитанный ребенок, капризничал. Я пыталась поговорить с ним, но единственная вещь, которая интересовала его — игра с моим айфоном. Я тут же решила пойти купить им новую одежду, чтобы у них был пристойный вид. Все же мама каждый месяц посылала крестьянину семь тысяч вон (70 евро) для сына. В Южной Корее это небольшие деньги, но для китайской деревни сумма не маленькая. Увы, по всей видимости, крестьянин приберегал деньги для себя. Иногда мы присылали почтой одежду для мальчика. Когда мы спросили крестьянина, что он сделал с этими подарками, он с улыбкой признался, что продал их. Я испытала отвращение.

Потом мы отправились в туристическую поездку в Шанхай. Мы хотели доставить им удовольствие, но чем дальше, тем сильнее поднимался во мне гнев. Моя мать оплатила все путешествие из собственных денег, заработанных тяжким трудом, тогда как мой младший брат и этот мужлан, его отец, вели себя как обыкновенные вымогатели. В Шанхае мы пошли в парк аттракционов, даже побывали в 3D кино театре (билеты стоили целое состояние), — мой брат требовал все больше и больше. И отец ему позволял!

Я говорила себе, что не может так продолжаться, нельзя оставить ребенка в таком состоянии, в руках грубого крестьянина. Я любой ценой хотела увезти мальчика в Южную Корею.

Посреди путешествия у нас с мамой случилась ссора по этому поводу. Она не соглашалась и считала, что не надо форсировать события. На самом деле, мама всегда неуютно чувствовала себя с нежеланным сыном. Она совсем немного говорит по-китайски, поэтому ей тяжело с ним общаться, что дополнительно усложняет их отношения.

Кроме того, моя мать — реалистка и знает, как трудно будет привезти Чанг Цзяна в Южную Корею. Поначалу, когда мы приехали в Сеул и снова связались с крестьянином по телефону, он сказал, что позволит сыну приехать к нам. Теперь он отвечает уклончиво: «Когда-нибудь…» — говорит он и не уточняет, когда именно. Он боится потерять единственного сына. Без сомнения, он опасается и того, что как только ребенок приедет к нам, из Кореи перестанут поступать деньги.

Моя мать также знала, что приезд сына окажется тяжелым финансовым бременем. Мой младший брат, будучи китайцем, не может быть признан южнокорейскими властями как перебежчик. Маме нужно было бы сначала заплатить огромную сумму проводникам за перевозку ребенка, а потом ей нужно было бы усыновить его — единственная юридическая уловка, которая позволила бы ему остаться. И, конечно, он не имеет права ни на какую помощь от государства, которая обычно положена беженцам из Северной Кореи.

В довершение всего, представлялось крайне проблематичной адаптация маленького китайского крестьянина, ни слова не знающего по-корейски, в сеульском обществе с крайне высокой конкуренцией. Особенно трудно со школьным обучением, — продолжала мама. Но я все же сохраняла надежду, я возражала, что надо это сделать ради его будущего. Она не слушала меня, но я была готова посвятить себя помощи брату, чтобы он нагнал отставание в школе и на учился себя вести. Этот ребенок беспокоил меня.

Во время путешествия я пыталась поговорить с ним. Если это единственное средство, я должна уговорить его поехать в Южную Корею по собственному желанию. Иначе его отец мог бы нас обвинить в «похищении ребенка» и преследовать в юридическом порядке.

Но найти момент и спокойно поговорить об этом деликатном предмете было сложно, так как отец мальчика подозревал что-то. Он понимал, что нечто затевается, и все путешествие следовал по пятам за сыном. Он запретил нам жить в одной с ним комнате. В тех редких случаях, когда я находила возможность поговорить с братом наедине, тот надувал губы и менял тему разговора. У меня сложилось впечатление, что отец уже сильно отругал его. Единственное, о чем брат просил меня, — о новых подарках: купить ему то и это, все больше и больше.

К концу каникул я должна была признать себя побежденной. Я вернулась в Южную Корею с тяжелым сердцем. Когда я вновь увижу брата? Каким он будет? Но я отказываюсь терять мужество. Может быть, он изменится, когда подрастет. Может быть, он отдалится от отца… Раз в месяц я звоню ему из Сеула. Ради этого свидания на расстоянии он добирается в телефонный центр в деревне неподалеку от фермы. Я стараюсь поддерживать связь, я хочу сохранить надежду на то, что помогу ему построить его будущее любой ценой. Я дала себе слово.

Эпилог. Мечты, которые предстоит воплотить в жизнь

Когда я закончила писать эту книгу, в понедельник 19 декабря 2011 года, ровно в 12 часов 9 минут, я получила текстовое сообщение от подруги; как и я, она бежала из Северной Кореи и нашла пристанище в Сеуле. «Ким Чен Ир умер!» Я сначала подумала, что это дурная шутка, эти слухи часто здесь возникают. Но подруга подтвердила невероятную сенсацию. Ведущая северокорейского телеканала, плача, объявила о смерти «дорогого лидера». Все-таки правда! Это была та же женщина, что сообщила нам об уходе Ким Ир Сена в 1994, когда я еще маленькой девочкой смотрела выпуск новостей с папой в тот день, когда случился потоп. Я немедленно позвонила своему другу, который был заключенным в лагере и который столько выстрадал при этой диктатуре… Потом я позвонила маме (она лишилась дара речи), а после — Кымсун, чтобы поделиться великой новостью. Этот человек причинил столько зла!

«Я счастлив», — сказал мой друг. Но я не испытывала никакой радости, никакого чувства реванша. Только надежда немедленно появилась: «Неужели это наконец-то начало объединения Кореи?». За несколько дней реальность разочаровала меня. Смерть Ким Чен Ира не означала конца северокорейской диктатуры. Ему на смену уже пришел Ким Чен Ын, третий сын и наследник. Невиданное дело в стране, которая считает себя коммунистической!

Новый диктатор Ким Чен Ын всего на три или четыре года старше меня, и он будет решать судьбу моей страны. Когда я впервые увидела его, я сочла его, с этим толстощеким лицом, до странности неприятным. Но все же его молодость позволяет мне питать искорку надежды. Возможно, он сумеет изменить систему? Ведь он получил образование за границей, в Швейцарии. Он знает, как устроен мир. Может быть, это окажет на него хорошее влияние? Многие эксперты сомневаются в этом, но будущее покажет.

В любом случае, у него нет ни права на ошибку, ни оправдания. Все больше людей в Северной Корее устает от режима. Многие теперь знают, что жизнь за пределами страны лучше и что Северная Корея далека от превращения в обещанный «социалистический рай».

15 апреля 2012 года северокорейский режим торжественно отметил столетие со дня рождения его основателя Ким Ир Сена, «вечного президента». По этому случаю пропаганда обещала народу, что Северная Корея наконец станет «могучей и процветающей» страной. Читая это в газетах, я невольно улыбалась, испытывая смешанное чувство грусти и гнева. Когда я еще была маленькой, а Ким Ир Сен был жив, нам уже обещали «рис и мясной суп» ежедневно. И вот, через 20 лет эта простая цель так и не достигнута. Мое положение позволяет мне хорошо понять ситуацию, потому что мой отец, бабушка и дедушка умерли от голода. Итак, обещать народу «могущество и процветание» значит обманывать, несмотря на размах празднеств, организованных режимом.

На самом деле все, чего желает Ким Чен Ир и его семья — как можно дольше сохранить абсолютную власть. Горе тем 22 миллионам жителей Северной Кореи, которые по большей части существуют в нищете.

И все же теперь у меня есть убеждение, что тоталитарная диктатура не продлится долго. Официально никто ничего не может сказать, но информация от торговцев, которые работают у китайской границы, показывает, что население потеряло веру. Когда я слушаю перебежчиков, недавно бежавших с Севера, их рассказы свидетельствуют о нарастающем недовольстве. Я думаю, что, возможно, скоро семья Ким окажется перед лицом повстанцев, как случалось недавно в арабских странах.

И однажды, рано или поздно, когда этого меньше всего будут ждать, диктатура рухнет. Я в этом уверена.

И тогда я наконец смогу навестить свой родной Ындок. Я вернусь, чтобы посмотреть на дом, где прошло мое детство, и я особенно надеюсь встретить школьных товарищей. В Сеуле я иногда мечтаю об этих встречах. Мне так не хватает старых друзей! В Южной Корее принято регулярно встречаться с друзьями из начальной школы, это то социальное окружение, которое всю жизнь сопровождает человека и поддерживает во время испытаний.

Когда я вижу, как мои южнокорейские приятели отправляются на встречу с друзьями детства, я им тайно завидую. Именно в эти минуты я понимаю, что северокорейский режим украл у меня детство.

Но не может быть и речи о том, чтобы сдаться. Здесь, в Южной Корее, у меня есть будущее, я наметила себе путь и я хочу дать надежду другим. Многие соотечественники из Северной Кореи плохо адаптируются к этому обществу со сверхвысокой конкуренцией. Они подавлены, поскольку пытаются делать все правильно, но не могут. Они чувствуют себя людьми низшего разряда и стараются подражать коренным жителям Южной Кореи, а те смотрят на них свысока. Часто они впадают в злость и уныние. Я хочу исполнить свои мечты, чтобы и у них была надежда. Я хотела бы показать своим соотечественникам, обосновавшимся в принявшей их стране, что здесь можно быть счастливым и преуспеть. Я знаю, это может показаться претенциозным, но я откровенна. Позитивный образ мысли заложен у меня в крови. Я получила его от матери и, конечно, именно благодаря ему пережила все трудности.

* * *

В тот момент, когда я пишу последние строки этой книги, приходит воспоминание. Я помню, когда я была девочкой, в Ындоке, на первом этаже нашего дома жила молодая мать. По мере того, как наступал голод, для ребенка все сложнее было найти пищу. В конце концов, она могла только поить его водой. Однажды истощенный ребенок умер. Это глубоко запрятанное воспоминание позволяет измерить мою удачу и дает мне силы смотреть вперед и идти к исполнению желаний.

Одно свое желание я никогда, конечно, не смогу исполнить в одиночку. Это мечта увидеть мой народ в Северной Корее свободным от диктатуры, которая десятилетиями держала его в рабстве и нищете, отрезала его от окружающего мира. Чтобы эта мечта сбылась, надо, чтобы вся планета увидела ужасающее положение северокорейского населения. Династия Ким настолько преуспела в изоляции своего царства, что весь мир, кажется, забыл о судьбе моих раздавленных соотечественников. Если это мое свидетельство может способствовать всеобщему осознанию нашей беды и обоснованно привлечет внимание остального мира к беззаконию и трагическому анахронизму северокорейского режима, — значит, оно было написано не зря.

Примечания

1

Кит. Тумэньцзян, рус. Туманная. — Примеч. пер.

2

Демилитаризованная зона. — Примеч. пер.

3

Свидание вслепую (англ.). — Примеч. пер.

Content

Ынсун Ким, Себастьен Фаллетти
Побег из Северной Кореи. На пути к свободе

Декабрь 1997 года. Смерть в одиннадцать лет

Глава 1. Написать, чтобы сохранилось свидетельство

Глава 2. Я была хорошей ученицей…

Глава 3. В царстве Ким

Глава 4. «Скоро мы все умрем»

Глава 5. Бегство

Глава 6. Бездомные: стыд

Глава 7. Изгнание

Глава 8. Проданные

Глава 9. Мой младший брат

Глава 10. Возвращение в ад

Глава 11. В бегах

Глава 12. Мечта о Южной Корее…

Глава 13. Переход через пустыню

Глава 14. Последнее испытание

Глава 15. Моя новая жизнь

Эпилог. Мечты, которые предстоит воплотить в жизнь

Примечания