Петр Межурицкий

ФРИДРИХ И ЗМЕИНОЕ СЧАСТЬЕ

О том, что в этом городе существует учебное заведение АКИВА знали, конечно, все израильтяне, хотя никакой АКИВы в этом городе не было и быть не могло. Официально ее студенты обучались на гуманитарно-вычислительном факультете местного университета, по окончании коего получали дипломы со скромной записью: «Гуманитарий-вычислитель. Учитель местного языка и литературы».

Естественно, дух Фридриха замирал, когда он впервые переступил порог университета в качестве студента. Но ничуть не менее трепетала его плоть. Мысли о будущих сокурсницах благополучно отвлекали от дум о будущем знании. Сокурсниц оказалось всего две, зато обе стоили того, чтобы и впрямь иногда забывать об академической успеваемости. Не успели новоиспеченные студенты прийти в себя от первых впечатлений произведенных друг на друга, как в аудиторию вошел генерал Бляхов, настоящий профессор. В наступившей тишине он спросил:

— Какой главный вопрос истории?

— Еврейский, — осмелился вслух предположить Фридрих и удостоился заинтересованного взгляда Оли, хотя за взгляд Лены заплатил бы и подороже.

— Дурак, — отрезал профессор. — Это уже второй вопрос. Если не третий. Хотя, все-таки, скорее всего второй, отчего и можешь считать, что тебе повезло, потому что окажись он третьим, я бы мог расценить твою гипотезу, как дерзость, а мне лучше не дерзить. Но поскольку, скорее всего, еврейский вопрос действительно второй, у меня есть основания заподозрить в твоем ответе искреннее стремление приблизиться к истине, за что я не всегда караю, смотря какая истина, и кто к ней стремиться приблизиться. Запомните это хорошенько. А первый вопрос — это вопрос о власти.

— Но вы же спросили, какой вопрос главный, а не какой первый или второй, — заметила Оля.

Так, — сказал профессор. — Еще одно слово, девочка, и ты не поедешь волонтеркой в кибуц. Знаете, что это такое в кибуц не поехать?

Знали или не знали, но в кибуц мечтали поехать все. И на другой день поехали. Но другой день еще не наступил, и профессор Бляхов продолжил:

— Первый вопрос — это вопрос о власти! Вернее, источнике всякой власти. Поэтому большинство из вас до сорока лет не доживет, меньшинство будет всю жизнь мучатся, да еще как, на периферии, и лишь один дорвется до настоящей власти, и то вряд ли. Вы этого сами хотели. А мы вам поможем. Вот кто мне ответит на вопрос, отчего я, профессор и генерал, но даже в нашем городе, даже в нашем университете далеко не я самый главный, а вот, скажем, кто-нибудь другой — и не генерал, и не профессор, а возглавляет целый город, а то и округ? Молчите? Итак, сегодня же вечером отправляемся в кибуц под видом сбора винограда, но искать будем источник власти. Вопросы есть? Нет? Тогда отвечу: виноград собирать все равно придется, причем в этом смысле мы ровным счетом ничем не отличаемся от рядовых кибуцников и кибуцниц, которые тоже собирают виноград, но ищут при этом что-то совершенно другое, но, скорее всего, то же, что и мы, потому что ничего другого люди, как правило, и не ищут. Ребятам взять в дорогу вилы, ножи, топоры, охотничьи ружья, газовые баллончики и полу гвардейские четверть минометы, в общем, все, что дома плохо лежит и может пригодиться для нанесения тяжких телесных повреждений, ибо нет ничего хуже братоубийственной гражданской войны, но гражданского мира история человечества вообще никогда не знала, в чем вам скоро и предстоит убедиться. Если будут спрашивать, есть ли среди вас религиозные евреи, а спрашивать будут обязательно, отвечайте правду, одну только правду и ничего, кроме правды, каждый по своему разумению.

Оля подняла руку. Бляхов выдержал долгую паузу, но и Оля ее выдержала, рука не опустилась. Наконец, генерал-профессор снял пенсне и кивнул.

— А девочкам тоже брать в дорогу вилы, ножи, топоры, охотничьи ружья?

— И вату, главное, не забудь, — целиком сосредоточившись на вытирании стеклышка платочком, удовлетворил ее любопытство наставник.

Кибуц оказался каким-то чересчур дальним, добирались в те края всю ночь поездом, в убитом жизнью вагоне, степень комфортабельности которого не покоробила бы и спартанцев. К Лене, а ничего более сексуально привлекательного, чем она, Фридрих не мог себе вообразить, было, естественно, не пробиться. Юноши превосходили сами себя, стараясь сразить избранницу курса еще только своим интеллектом, а она, не оказывая никому явного предпочтения, была самым благодарным зрителем, какого может пожелать себе исполнитель. Ни одна, даже самая жалкая из реприз, не оказалась обойдена ее поощрительной реакцией. Мало-помалу, первая часть турнира — соревнование на поприще искусств и эрудиции — подошла к концу, однако Лена ничуть не торопилась с оглашением вердикта — каждый волен был считать себя либо лидером гонки, либо, по крайней мере, не безнадежно отставшим.

Плавно перешли к молодецким забавам. Молодой человек, пять минут назад вполне сносно исполнивший под гитару и стук колес арию Ангела Божьего из «Летучего голландца», вынужден был, снедаемый ревностью, наблюдать, как один из соперников прежде ничем, кроме мгновенного умножения в уме трехзначных чисел не отметившийся, теперь запросто покуривает, стоя на одной руке. Словно включившись в испытание удали, вагон пуще прежнего затрясся, заскрежетал и заскрипел всем, чем мог, но акробат и не думал уступать завоеванных позиций.

— А ты чего вместе со всем народом на руках не стоишь? — к Фридриху подсел сам староста группы, вчера назначенный на эту должность высшим руководством.

— А ты чего?

— А я и так уже староста. Как думаешь, кого раньше трахнут, Лену или Олю?

Фридриху стало совсем неуютно, что ничуть не огорчило старшего товарища:

— Конечно, Олю, — объяснил он. — Потому что она тихоня. Вот, где она? Ты ее видишь? И я не вижу. Может быть, ее уже трахают, а она об этом и не догадывается. Знаешь, где я служил?

По старосте было заметно, что отслужить он успел.

— Отслужил я ратником при монастыре Святого угодника Стефана в Нижнем Египте, охранял фрагмент траверзы внутреннего киля Ковчега Завета. Слыхал про такой?

— Я в килях и траверзах ничего не понимаю.

— И я в них ничего не понимаю, иначе бы подался в политехнический, а не в гуманитарии попер, стыдно в мошаве сказать, спрашивают, кем же ты будешь, а я, что ответить не знаю, ведь не объяснишь же, что филологом — засмеют. А то и заплюют. Народ, знаешь, какой. Люто социал демократов ненавидит. Но власти социал- демократической предан, потому что она, он и есть.

В общем, не поймешь, кого бить будут, когда время придет, но филологов точно всех вырежут, сильно на них народ осерчал. А инженеров, может, кого и оставят. Однако его преподобие отец Калистрат, младший хранитель траверзы внутреннего киля, человек строгий и незлобивый, большой любитель нильской сельди и один из крупнейших специалистов в области трансцендентальной археологии, благословил меня на филологическое служение и лично рекомендацию написал раввину-настоятелю. Значит, ничего о ратниках Траверзы Завета так-таки и не слыхал?

— Ничего, — признался Фридрих. — Может быть это военная тайна?

— Нет у меня от тебя никаких военных тайн. Ну, разве что парочка. Ну, что, по сто грамм шнапса? Рейхсминистерского? Или песаховки? Наркомовской?

До сих пор Фридриху не доводилось пить ничего крепче шабатней настойки, но вот, время пришло подняться на новую ступень познания бытия, и он сумел оценить метафизический смысл происходящего. В такие мгновения непостижимым образом решается судьба, если не на всю оставшуюся жизнь, то, по крайней мере, до следующего такого мгновения. Не хотелось Фридриху начинать свою взрослую жизнь со шнапса. Видимо, гены запротестовали. Все-таки, он был русский еврей, а не какой-нибудь иностранный.

— Мне бы водки, — твердо заявил он.

— Хозяин — барин, — развел руками староста. — Но смотри, шнапс, в отличие от водки, в этой стране всегда настоящий. А водка — что водка? Никогда не знаешь, а настоящая ли она.

— Это и есть настоящая водка, — уверенно произнес Фридрих.

— Тоже правильно, — согласился староста. — И откуда только знаешь. И поэтому закусывать будем  продуктом повышенной кошерности, попросту говоря  — трефным, чтоб не отравиться.

Он принялся доставать из рюкзака баночки из разряда тех, что не дай Бог не по праздникам в качестве чего-то ни в малейшей степени не стоящего гастрономического внимания приносила домой мама Фридриха.

— А где, в самом деле, Оля? — после того, как были приняты первые в жизни двести грамм галутного национального напитка, делая некоторые усилия, чтобы как ни в чем не бывало владеть своим речевым аппаратом, поинтересовался Фридрих и тут же добавил. — Да, я жид. А что ты против жидов имеешь?

Староста примирительно высказался насчет того, что есть, мол, жиды, а есть евреи, но потушить вспыхнувший пожар словами было уже невозможно. Фридрих всерьез вышел из-под контроля и прямиком направился в гущу событий, где как раз начались танцы, в которых только Лена не принимала участия.

Она оставалась все еще благодарной, но уже весьма встревоженной зрительницей, в то время как юноши, сбросив рубахи, упоенно, каждый на свой лад, исполняли перед ней что-то вроде танца живота. Кое-кто уже успел снять брюки и отплясывал, оставаясь только в трусах. Фридрих решительно подсел к Лене, привлек ее к себе и, не встретив малейшего сопротивления, поцеловал. Покончив с поцелуем, он в наступившем затишье, в котором ничего, кроме стука колес, не осталось, спросил проникновенно:

— Ты тоже считаешь, что северо-американский глобализм стремится навязать всему миру свою волю?

— Нашел дуру! — крайне удивилась девушка. — Материализм, эмпириокритицизм, абстрактный сионизм, да я даже слов таких не знаю.

Однако юношей слова Фридриха явно зацепили. Забыв о Лене, они почти мгновенно привели себя в относительный порядок, то есть оделись, застегнулись на все змейки-пуговицы-крючочки, а некоторые даже успели умыться и причесаться.

В следующие пару часов на импровизированном форуме в различных вариациях успели прозвучать такие основные мнения: американцы прежде всего за самих себя и сдадут Израиль при первом удобном случае. Ленин был еврей, а Троцкий православный. Иисус из Назарета никогда в Назарете не был. До Армагедона всегда рукой подать. Друзей бояться в фейсбук не ходить.

— Нам еще всем будет стыдно перед ортодоксальными раввинами! — успев перед этим уже дважды заснуть, в очередной раз проснулся Фридрих. — А вот им перед нами точно никогда стыдно не будет. И в этом, возможно, главное несчастье нашего народа.

— Мне не будет стыдно ни перед какими раввинами, — уверенно пообещала Лена, но до Фридриха ее слова не дошли.

— Пить надо уметь! — услышал он Голос, от звучания которого мгновенно протрезвел.

Однажды этот Голос уже побеседовал с ним, о чем Фридрих старался не вспоминать, дабы не считать себя человеком слышащим голоса.

Будучи первоклассником не самого примерного, но в целом конвенционального поведения, наверняка будущим отличником боевой и политической подготовки, но уже и теперь успевающим по всем предметам школьником, он возвращался домой после уроков. Стояли первые дни окончательной победы весны над всем, чему она мешала. Горожане, особенно те из них, кто впервые в жизни начал совершать прогулки без сопровождения родителей, наслаждались возможностью проводить время на улице в практически национальной одежде: киббуцных сандалиях, шортах и футболках.

По дороге домой Фридриху надо было пересечь две дороги, одна их которой была железной. Мальчик остановился перед железнодорожным переездом и увидел приближающийся локомотив. Ах, что это был за локомотив! Не какой-то там обыденный, но с настоящим подъемным краном на платформе и задней площадкой, открытой всем ветрам.

Фридрих обомлел. Ничего подобного в непосредственной близости от себя он еще никогда не встречал. Дивная игрушка, игрушка его мечты, словно вырвавшись на свет Божий со страниц волшебной книги, мчалась, гремела, явно существовала в природе во всей своей совершенно немыслимой красе. Нет, если все это происходит во сне, то оно не может длиться бесконечно. А если наяву, так тем более. Еще мгновение и чудо исчезнет за поворотом. И останется только вспоминать и жалеть о том, что бездарно так и простоял с открытым ртом, наблюдая, как само счастье проносится мимо.

Не помня себя, Фридрих размахнулся и бросил на заднюю площадку портфель. Тот влетел точно в дверной проем. Поразившись тому, что с такой легкостью удалось, казалось, совершенно невероятное, Фридрих разбежался, вцепился в поручни, подпрыгнул, и сам оказался на площадке. Все в одночасье переменилось до степени полной невозможности. Теперь Фридрих стоял на площадке чудесного чудо-локомотива, а перед его глазами проносился обычный мир, все мыслимые запреты которого он нарушил.

И тут пришел великий ужас. Ясно было только одно: надо немедленно возвращаться, и способ есть только один. Понимая, что все кончено, Фридрих бросил портфель на обочину дороги и рыбкой прыгнул за ним. Летел он достаточно долго. Достаточно долго для того, чтобы это свое существование между двумя мирами запомнить навсегда.

Потом была смерть под колесами и Голос, четко произнесший: «Выбирай», после чего Фридрих увидел всю свою будущую жизнь вплоть до ныне переживаемой поездки и неотвратимо приближающегося смертельного укуса змеи.

И Фридрих выбрал то, до чего и дожил.

Правда, о том, что вновь появится Голос речи не было.

— А теперь ты увидишь то, чего с тобой уже не будет.

— А зачем, — подумал Фридрих.

— Как зачем? — удивился Голос. — Чтобы не жалеть о том, чего не будет.

И Фридрих увидел Лену в Телестудии в качестве участницы ток шоу, гостьи из Израиля, являвшей типичный образец измученной сионистами стопроцентной еврейки, заступницы всех, кого когда-либо угнетали, а главное продолжают угнетать иудеи.

Под, казалось бы, занавес передачи мулла, раввин, епископ Лиона и настоятель греческого монастыря спели попурри из «Марсельезы», «Хава нагилы» и арии Салах ибн Рашида из оперы «Курд и китаец», поставленной на сцене Рижского мюзик холла при клубе сетевых операторов. Большинство гостей студии, воочию убедившихся, что мировая гармония в отдельно взятой Европе уже практически достигнута, были растроганы до слез и на ура приняли проект резолюции о клеймлении израильской продукции, бойкоте Израиля как такового и об обязательном ношении туристами из этой страны желтого семи свечника на одежде и запрете им сидеть на скамейках общего пользования в парках и на остановках, не говоря уж о запрете посещать музеи и кафе.

— Особенно, чтоб в музеи Холокоста свои длинные еврейские носы не совали, — выкрикнул с места популярный рокер, автор и исполнитель коллективных покаяний и обличений, депутат Европарламента Эдвин Брус-Никин.

— Друзья, — сосредоточив на себе всеобщее внимание, продолжил он, — кто сам прошел путь от марихуаны до героина, а потом опростился, того сказками про избранный народ не возьмешь! Когда я узнал о судьбе Елены, вот какие слова на мою музыку зазвучали в моей душе:

Где он личный Лев Толстой?

Две нервные кошки играют листвой,

три дня без перерыва любил я Джеки,

и снег четвертые сутки кружит, как муслимы в Мекке.

— Мне кажется, разговор о Боге и Толстом, как никогда более уместен, — развил заявленную тему ведущий. — Да, Европа благоденствует, но наши души не могут быть спокойны. И вот представим себе, если бы не было Израиля, то и раздражения в мире было бы гораздо меньше. Однако не все с этим согласны. Поэтому я приглашаю на сцену известного экстремиста, чтобы вы на него посмотрели. Прошу вас, полюбуйтесь на этот, пока еще не изжитый нами, кошмар.

Кошмар, как ему и положено, не стал утомлять публику излишним академизмом.

— Если кто заметил, — начал он, — Израиля две тысячи лет не было, а войны все равно были. Значит дело не в Израиле, а в евреях, и стирать с карты нужно не Израиль, а самих евреев. Я понимаю, со мной не все и сразу согласятся, потому что мои идеи слишком новы и неожиданны для ваших насквозь прокисших мозгов.

— Однако мысль не так уж и нова! — капризно возразил с места какой-то с виду книжный червь. — Три тысячи лет назад ее высказал Амалек, две тысячи лет назад Цицерон, тысячу лет назад Готфрид Византийский и не далее как вчера профессор Абу Райяд на ученом совете нашего университета.

— Ненавижу книжных червей! — искренне поделился с публикой своими соображениями на этот счет Кошмар. — Вечно они со своей эрудицией под прикрытием научной достоверности объективно льют воду на мельницу сионизма.

— Господа, господа, — вмешался ведущий. — Давайте не будем слишком опережать события. Пока существует государство Израиль, ставить вопрос об уничтожении евреев в Европе преждевременно и неэтично, что понимает любой школяр. Предлагаю объявить многострадальной Елене благодарность с занесением в анналы истории и предоставить ей вид на жительство в любом арабском квартале Европы. А в заключение нашей передачи попрошу всех встать.

На студийном экране появился текст «Оды к радости» со слов:

«Радость двигает колеса

Вечных мировых часов,

Свет рождает из хаоса,

Плод рождает из цветов».

— Попса, однако, — не удержался от принципиальной оценки текста рокер Эдвин Брус-Никин, однако вместе со всеми запел:

«С ней мудрец читает сферы,

Пишет правды письмена,

На крутых высотах веры

Страстотерпца ждет она».

На этом эфир закончился. Народ разошелся, сразу же позабыв, что он спел, и только Брус-Никин еще целую неделю чертыхался и бубнил себе под нос: «„Страстотерпца ждет она“, это ж надо, тьфу ты, гадость какая».

И будучи высоким профессионалом, он так и не угомонился, пока не набросал несколько строк первой в своей жизни попсовой баллады:

«Кто ты, дива из блокбастера,

Шоу бизнеса жена,

Дайте, что ли, ей секс-мастера –

Страстотерпца ждет она».

Перечитав строфы своего сочинения на другой день, он понял, что кончился как творческая личность и уже со спокойной душой написал нечто восходящее и вовсе к замшелой библейской традиции:

«Ты из ребра,

Тушите свет,

Любовь — игра,

Которой нет».

Стоит ли говорить, что после этого он проделал обратный покаянный путь от опрощения к марихуане.

А вот европейская карьера Лены сложилась куда удачнее. Несмотря на сильнейшее искушение принять православие, она нашла в себе силы стать католичкой и, оставаясь дамой мирской, преподает иврит на курсах духовной лингвистики Тристиниатского аббатства. Мать аббатиса ее очень ценит и лично исповедует, что, конечно, большая честь для новообращенной.

Они общаются и неформально. Лена иногда рассказывает духовной матери о школе для особо одаренных детей в городе Пардес-Ольге, где она когда-то, после окончания АКИВы служила младшей надзирательницей. Аббатиса выслушивает эти истории всегда с большим вниманием и, что особенно интересно, всячески поощряет переписку Елены с учителем Фридрихом из Израиля.

В последнем письме, например, Елена сообщила своему старому знакомому, что аббатство изредка чем-то неуловимо напоминает ей кибуц на горе Кармель близ Хайфы, в котором она начинала свой жизненный светский путь, как ни крути, а в итоге приведший ее к Богу в Европу.

В ответ Фридрих пишет, что кибуцы и ему чем-то напоминают монастыри, но он никогда и ни с кем не делился этим наблюдением, поскольку считал это чисто своей личной заморочкой. «Как всегда оказывается, что в сущности ничего личного нет и ни одной, даже самой потаенной мысли не спрячешь, потому что всех посещают те же мысли и фантазии — от сексуальных до политических — что и тебя самого, — размышляет он в письме. — Выходит, инквизитору заведомо известны все мысли самого потаенного еретика, ибо абсолютно той же крамолой набита и его собственная голова — просто не может быть не набита. Следовательно, все решает воля, потому что в голове у меня полный набор самых праведных и самых нечестивых идей, всех истин и всех заблуждений, включая сексуальные и общественно-политические фантазии. Вопрос в том, что я сочту верным или, что я сочту необходимым сделать вид, что счел верным. Ты понимаешь?».

«А как же! — восклицает Елена. — Как бывшая еврейка, а ныне христианка я это очень даже хорошо понимаю. Израилю все равно кранты — не сегодня так завтра — да и ничуть его не жаль, по совести говоря. Разве он сделался страной для Бога или хотя бы для людей? А если нет, зачем он вообще тогда нужен, тебе в частности?».

«А зачем тогда вообще Россия нужна? Или Португалия? Или Эфиопия? — спрашивает Фридрих. — Почему именно Израиль не нужен?».

«Дурак ты, Фридрих! — поясняет свою мысль Елена. — Чуть что, так сразу инквизицией нас попрекаешь. Ты на себя посмотри. Ну, какой толк человеку в евреях маяться, тем более, что люди все равно найдут кого евреем назначить?».

«Этого не может быть», — подумал Фридрих.

— Может или не может, ты этого все равно не увидишь! — твердо пообещал Голос, и уже через три дня палестинский подросток из ближайшего к кибуцу арабского села бросил в Фридриха ядовитую змею.

Несчастное с точки зрения израильтян животное, успев укусить Фридриха в шею, было убито на месте старостой курса, и еще до того, как Фридрих скончался от паралича дыхания, сообщение об этом происшествии в далеком кибуце успело облететь мировые СМИ, которые наперебой восхищались мужеством палестинского подростка и возмущались израильтянами, которые сами виноваты в том, что их змеи кусают.

Что касается собственно данной конкретной ядовитой змеи, то ее судьбой мало кто вообще в мире заинтересовался, чтобы не сказать вообще никто, кроме генерала Бляхова.

— Вот что происходит со змеей, когда она кусает сиониста не по своему выбору, но будучи слепым орудием мести в руках палестинского подростка, — начал генерал свою первую лекцию после возвращения курса с сельхоз работ. — Выясняется, что практически никому она не интересна и не нужна.

Генерал пристально взглянул в окно, словно за ним прозревал будущее и продолжил:

— Впрочем, в нашем университетском музее чучело именно этой змеи уже установлено. Пройдут века и перед человечеством неизбежно встанет вопрос о подлинности этого чучела, но пусть сначала они пройдут. Конечно же, будут бесчисленные подделки, а за честь обнаружить подлинное чучело Змеи Фридриха будут сражаться лучшие спец службы и тайные организации мира сего, но мы сейчас не об этом. Мы сейчас о том, что было бы, если бы израильский студент, — генерал сделал паузу, выразительно поглядел на Леночку, после чего продолжил, — или студентка бросил или бросила ядовитую змею в палестинского подростка. Вот об этом каждый из вас сейчас и напишет.

Когда каждый из студентов независимо друг от друга предположил, что общества защиты животных всего мира, включая израильское, немедленно встанут на защиту данной конкретной змеи, которую помимо ее воли использовали как инструмент в политической борьбе, генерал подытожил:

— Так в чем же заключается очевидность? Очевидность заключается в том, что сами исследуемые нами змеи ровным счетом ничего не выбирали, использованы были абсолютно аналогичным способом, казалось бы и судьбы их сложилась в точности вплоть до мелочей одинаково, и смерть их постигла идентичная, однако какая глобальна разница в оценке их жизненного пути со стороны человечества. И сегодня, и через сотни лет, когда на эту историю будут смотреть совсем другими глазами.

Не забывайте об этом.

Content

Петр Межурицкий
ФРИДРИХ И ЗМЕИНОЕ СЧАСТЬЕ